Лана Ланитова

Анастасия

Я умер. Яворы и ставни

горячий теребил Эол

вдоль пыльной улицы.

Я шел,

и фавны шли, и в каждом фавне

я мнил, что Пана узнаю:

«Добро, я, кажется, в раю».

От солнца заслонясь, сверкая

подмышкой рыжею, в дверях

вдруг встала девочка нагая

с речною лилией в кудрях,

стройна, как женщина, и нежно

цвели сосцы – и вспомнил я

весну земного бытия,

когда из-за ольхи прибрежной

я близко-близко видеть мог,

как дочка мельника меньшая

шла из воды, вся золотая,

с бородкой мокрой между ног.

И вот теперь, в том самом фраке,

в котором был вчера убит,

с усмешкой хищною гуляки

я подошел к моей Лилит.

Через плечо зеленым глазом

она взглянула – и на мне

одежды вспыхнули и разом

испепелились.

В глубине

был греческий диван мохнатый,

вино на столике, гранаты,

и в вольной росписи стена.

Двумя холодными перстами

по-детски взяв меня за пламя:

«Сюда», – промолвила она.

Без принужденья, без усилья,

лишь с медленностью озорной,

она раздвинула, как крылья,

свои коленки предо мной.

И обольстителен и весел

был запрокинувшийся лик,

и яростным ударом чресел

я в незабытую проник.

Змея в змее, сосуд в сосуде,

к ней пригнанный, я в ней скользил,

уже восторг в растущем зуде

неописуемый сквозил, —

как вдруг она легко рванулась,

отпрянула и, ноги сжав,

вуаль какую-то подняв,

в нее по бедра завернулась,

и, полон сил, на полпути

к блаженству, я ни с чем остался

и ринулся и зашатался

от ветра странного. «Впусти», —

я крикнул, с ужасом заметя,

что вновь на улице стою

и мерзко блеющие дети

глядят на булаву мою.

«Впусти», – и козлоногий, рыжий

народ все множился. «Впусти же,

иначе я с ума сойду!»

Молчала дверь. И перед всеми

мучительно я пролил семя

и понял вдруг, что я в аду.

Владимир Набоков, 1928 г. Берлин.

Глава 1

Москва, 1901 г.[1]

Тапёр фальшивил. Та музыка, от которой он еще недавно хотел пуститься в пляс, теперь казалась ему безумной какофонией. От ее вихлястых и распутно высоких звуков, переходящих во влажно-интимные низы, его стало мутить. Глаза слепли от множества сверкающих газовых ламп. Тугой воротник новой сорочки немилосердно сжимал горло. Хотелось пить. Дрожащие руки нащупали на столике бутылку «Вдовы Клико». Он тут же обмочил пальцы и кромку накрахмаленного манжета. Чёрт, фужер вновь едва не выскользнул из рук. Он не знал, как ловчее удержать хрупкое стекло. Несколькими минутами ранее он сжал бокал, и тот раскололся, порезав ему ладонь. Он перевязал кисть салфеткой, но боли не почувствовал. Тело будто одеревенело. Ему казалось, что его засунули в чей-то чужой гипсовый и негнущийся футляр. Пара жадных глотков шампанского не принесла никакого облегчения. Всё так же хотелось пить.

– Джордж, порошок не запивают шампанским, – услышал он тихий голос Мити Кортнева. – Ты испачкал кровью новый смокинг. Может, ну их? Пойдём отсюда?

– Нет, ты же понимаешь, что мы не можем, вот так, просто уйти! – крикнул он другу в самое ухо, притянув его за тёплую шею.

Перед глазами мелькнули светлые Митькины ресницы и нелепая русая чёлка.

– Не ори… – Митя глупо улыбался, шмыгая носом.

– Митька, расчеши волосы на пробор. С этой чёлкой ты похож на дешевого лакея.

– Ну и чёрт с ним, – зрачки голубых Митиных глаз казались огромными и остекленевшими.

Пальцы друга совершали какие-то странные пассы возле вазы с фруктами. Казалось, что он хотел сорвать виноградину, но всё время промахивался и подносил ко рту пустую ладонь.

– Митька, ты слышишь меня?

– Да, – Кортнев бесстрастно кивал.

Ему чудилось, что музыка играла так громко, что Митя не может его слышать.

– Хочешь, я зарежу тапёра?

– Неа… – странным голосом хрюкнул Митя.

– Ты же видел, это она, – он произносил слова, стараясь как можно явственнее артикулировать каждый звук.

– Видел. Но, может, это всё же другая девушка? Просто похожа на неё.

– Нет, это Настя! Это её профиль. Профиль Клео де Мерод. Ни у одной гимназистки в Москве нет такого божественного профиля. Ты же помнишь, я всегда говорил тебе, что она похожа на ту самую Клео. С той только разницей, что Клео брюнетка, а эта – рыжая.

– Да…

– Митька, да, очнись же!

– Нет, это не Настя. Это просто очередная красивая кокотка. Очень красивая рыжая кокотка… Рыжая стерва из «Марципана».

– Замолчи!

Он плюхнулся на стул и уставился на безумный, алый, словно кровь, бархат. Зачем они завалили его красными розами, думал он. Их ведь совсем не видно. Красное на красном – это моветон. Видны одни стебли. А вот белые розы… Это другое дело. На алом фоне они смотрелись вызывающе роскошно. В стиле гобеленов эпохи рококо. Слишком помпезно… На его вкус – в этой дикой палитре не хватало только золота. Хотя и золото здесь присутствовало. Золотыми были её роскошные волосы.

«Господи, как же всё пошло, – думал он. – Пошло и безумно. Но и божественно прекрасно».

Чертовски невинно смотрелись её узкие, маленькие, почти невесомые ступни с блестящими карминовыми ноготками. И снова это сочетание – белого и красного. Зачем? Господи, что это? Что здесь происходит? Что это, чёрт возьми?

Из соседних лож послышались пьяные возгласы и улюлюканье.

– Хороша!

– Шарман!

– Belle!

– Пусть откинет назад волосы! – раздался чей-то гадкий голос. – Ведьма!

И это, последнее слово, вдруг подхватил весь зал, и с каждого будуара послышалось:

– Ведьма! Она ведьма! Рыжая ведьма!

– La vraie sorciere![2]

Огненно рыжие распущенные волосы доходили ей до самых колен. Они казались столь густыми, что вся её вызывающе прекрасная нагота была прикрыта ими полностью, словно сердцевина белоснежного цветка бархатом дрожащих на ветру лепестков.

– Неужели она откинет их назад и предстанет совсем нагая? – прошептал Митя.

– Да нет же, нет. Это же будет слишком дурно. Это же нельзя, – в запале отвечал он. – Митя, это же будет дурно… Как она могла?

– Да, перестань же! Это не Анастасия. Это не графиня Ланская. Ты понимаешь, что это бред! Она не может оказаться здесь.

– Но ты же видел, как её вели за руку на этот постамент. И усадили на красный диван. Я сразу узнал её белую пелерину и кружевные манжеты.

– Они все одинаковые, эти манжеты.

– Да, нет же. Я запомнил её барочек[3]. Ты же знаешь, что я рисую. У меня почти фотографическая память на узоры. Такой был только на её гимназическом платье.

– Но сам подумай, Джордж, зачем ей это?

– Я не знаю. Попроси у халдея простой воды, у меня пересохло горло.

Он сорвал черную бабочку и крепко дернул ворот. На пол с треском полетели пуговицы.

В зале постепенно стихла музыка, и раздалась барабанная дробь.

– А сейчас, господа, мадемуазель Кора предстанет перед нами во всей своей природной красоте! – торжественно объявил ведущий. – Похлопаем, господа. Кора еще совсем юная девушка. И ей нужна ваша поддержка. Кора, смелее! И вы, смелее, господа! Как мы и обещали, в конце нашего представления пройдет аукцион на один «тет-а-тет» с нашей новой звездой.

– Какой ещё «тет-а-тет»? – развязано крикнул высокий и грузный господин. – Я пришёл в бордель и желаю получить эту девку! И я заплачу столько, сколько вы потребуете.

– И я! – крикнули из другого будуара.

– И я!

Поднялся шум. Всюду слышались скабрезности, и звучала грязная брань.

– Господа, вы знаете условия. Речь идёт лишь о коротком свидании, без телесного контакта. Мадемуазель Кора еще девственница и учится в гимназии, – старался перекричать всех ушлый конферансье.

Он смотрел на золото её длинных волос. Губы беззвучно шептали какие-то всплывшие в памяти стихи.

Умеешь ты сердца тревожить,

Толпу очей остановить,

Улыбкой гордой уничтожить,

Улыбкой нежной оживить…[4]

– Эту кокотку зовут Корой… – настойчиво прошептал Митя. – Это не Настя, слышишь. Нет! Это не она…

– Митька, это не кокотка. Это Настя! Но, зачем же она, Митька? Она же не бедна. Зачем? При её положении?

– Может, мы чего-то не знаем? Может, их семейство в долгах? Ты помнишь, Журавский говорил, что её отец разорился? А может, Мадлен заставила её? Ей, верно, чудовищно стыдно. Она, наверное, роняет от стыда слёзы.

– Силь ву пле, господа! – вновь раздалась барабанная дробь.

И, наконец, она пошевелилась. Она сделала шаг вперёд, изящно ступив прекрасными босыми ножками по красному бархату. Подняла голову и качнулась так, что водопад густых рыжих волос взметнулся небольшим вихрем. Это выглядело немного странно, ибо в помещении не было ветра. Это чудо длилось лишь несколько мгновений – золотистые волосы взвились по сторонам, подобно крыльям пронизанного солнцем ангела. Они вспыхнули, словно поток огненных протуберанцев. А после опали у неё за узкой белоснежной спиной и мерцающими молочными плечами.

В зале все ахнули. Все будто ослепли и онемели от её совершенной красоты. Зал, переполненный мужчинами, походил ныне на тот самый, знаменитый Ареопаг, перед которым когда-то разделась Фрина. Каждый из этих мужчин глубинно знал, что ему посчастливилось увидеть самое совершенное божье творение. Женщину немыслимой красоты. Линии её обнаженной фигуры были настолько идеальны, что даже у самых строгих критиков не нашлось бы ни единого слова, могущего усомниться в совершенстве её природы.

Он ахнул вместе со всеми, а после широко распахнул глаза, стараясь втянуть в себя её божественный образ, навсегда запомнить его, чтобы потом много раз его рисовать.

По памяти…

В ней было то, что художники и поэты именуют «воплощенной женственностью».

Он внимательно смотрел ей в лицо. Он ожидал увидеть робость или девичий стыд, но тщетно. Вместо этого он увидал её победную, самую прекрасную в мире, обворожительную улыбку и шалые зеленые очи, которые с вызовом и бесстыжим сладострастием смотрели ему прямо в душу.

Париж, Монмартр. Октябрь 1928 г.

– Это и есть твой «Национальный торт»? – чуть запыхавшись, спросил я, преодолев последнюю ступеньку перед смотровой площадкой базилики Сакре-Кёр (Basilique du Sacre-C?ur).

– Именно! – с радостью отозвался Алекс, потирая уставшие ноги. – Всё-таки нам нужно было ехать на метро и начать экскурсию от Бланш (Blanche).

– Ничего, зато хоть немного размялись. Вот уже два дня, как я только и делаю, что фланирую от одной своей французской тётушки к другой и поглощаю несметное количество пирожных и круассанов. Если я задержусь в Париже на целый месяц, то мне придётся перешивать все свои штаны.

– Ох, уж об этом ты не переживай. Здесь какой-то иной воздух. Я редко встречаю в Париже полных людей, хотя французы поглощают много хлеба и багетов, пьют вино и вообще не дураки в плане всяческих кулинарных изысков. Каждый второй парижанин является матерым чревоугодником. Я бы всех их обязал исповедоваться именно в этом грехе, – хохотал Алекс, обнажая полоску белоснежных зубов.

На смотровой площадке Сакре-Кёр, словно на ладони, простирался весь Париж. По- летнему голубое небо со стайкой ватных облаков, светлые дома одинаковой высоты – город казался белым, по-настоящему белым, с изысканными фасадами зданий, роскошными мансардами и тонкой вязью чёрных ажурных оград. Холм утопал в зеленых и золочёных кронах платанов, вязов, резных каштанов и клёнов. Вдалеке, меж улочками, виднелась оранжевая и даже багровая листва. И всё вместе делало этот вечный город похожим на яркую открытку, испещренную солнечными бликами.

– Ты знаешь, теперь я понимаю, почему Импрессионизм зародился именно во Франции, – выдохнул я.

– Почему? – Алекс неизменно улыбался, глядя на меня голубыми, как парижское небо глазами.

– Алекс, твои любовницы часто говорят тебе комплименты о глазах?

– Я тебя умоляю, Борис. Давай ты не станешь спрашивать меня о моих любовницах.

– И всё-таки.

– Полина сказала, что глазами я похож на Есенина.

– И ты наверняка обиделся? Или наоборот?

– Нет, с чего мне обижаться? Я не настолько тщеславен.

– Ну-ну… Тебя, графа по происхождению, сравнили с пиитом из простолюдинов?

– Не юродствуй, Борис. Есенин был гением, самородком из крестьян, – с лёгкой улыбкой отвечал мне друг. – Если бы ты знал, как я грущу по России, читая именно есенинские строки.

Выражение его глаз изменилось. Я присмотрелся к Алексею. За те пять лет, что мы не виделись, он сильно возмужал. Передо мной теперь стоял вовсе не златокудрый юноша, тот юноша, каким я помнил его со времени нашей последней встречи. Он был одет в великолепный твидовый костюм, пошитый по последней французской моде. Его приятные и мягкие черты оттенял фетр дорогой шляпы от капитана Молино[5]. Тонкие пальцы, унизанные двумя изящными перстными, сжимали костяной набалдашник длинного черного зонта.

– Как же я раньше не замечал этого, Алекс? Ты и вправду похож чем-то на Есенина.

– Да, вольно тебе дурачиться. Куда нам до ваших Мефистофельских профилей. Кстати, здесь, на берегах Сены, полно златокудрых молодых людей. Но ты отвлекся. Что ты там сказал об импрессионизме?

– Я сказал, что вполне себе понимаю Моне и Мане, Ренуара, Дега, Писсарро, Сислея, Ван Гога, Гогена и иже с ними. Если бы я от рождения был наделён художественным талантом и жил во Франции, то наверняка стал бы одним из них. Я смотрю на Париж сквозь веки прищуренных глаз и вижу этот город, как и они. Он весь в искрах, бликах, тонах, полутонах и валёрах. Здесь невозможно писать иначе.

– Я отведу тебя на площадь этих сумасшедших, вглубь Монмартра, – улыбался Алекс. – И ты увидишь там не только импрессионистов. Там иногда встречаются и иные техники художественного письма.

В ответ я кивнул.

– И потом это лукавство, говорить, что ты не художник.

– С чего это?

– А с того, что настоящий писатель обязан быть в душе художником. Иначе он вовсе не писатель.

– Вот тут я с тобой полностью согласен. Надо уметь рисовать словами, как это делали великие классики.

– Возьми нашего Бунина. Чем он не великий художник?

– Мне нечем тебе возразить.

– А Гоголь, а Лев Толстой, а Чехов, наконец?

– Мда…

Вдоволь налюбовавшись прекрасным видом на «город влюбленных», я обернулся на базилику Сакре-Кёр.

– А всё-таки, вы, французы, удивительно неблагодарный народ. И чем вам не угодил этот великолепный собор, что вы его окрестили «национальным тортом»?

– О, его еще называют «Белым слоном», а Эмиль Золя незадолго до смерти обозвал сие творение «всеподавляющей каменной массой, доминирующей над городом».

– Да уж…

– Он и многие его современники считали, что сей храм построен в псевдовизантийском стиле, чуждом традиционному облику Парижа и идеалам Великой французской революции.

– Я плохо разбираюсь в архитектурных стилях, друг мой Алексей, но могу сказать одно, что мне этот белый исполин вполне себе по душе.

– Да и мне тоже, – хохотнул Алекс. – Борис Анатольевич, ты не против, если я, хоть пять минут, побуду в роли заумного гида и сообщу тебе о том, что по древнему преданию именно на этом месте язычники обезглавили первого епископа Парижа Сен-Дени, проповедавшего христианство до последней капли крови. Легенда гласит, что после казни Дени взял в руки собственную голову и шёл так, прямо с ней, а голова во время всего пути читала молитву Всевышнему, ровно до тех пор, пока Дени не упал замертво.

– Да уж, впечатляет, – отвечал я, рассматривая резные стены и купола Сакре-Кёр. – Да и вообще этот белый камень на фоне голубого неба – зрелище, сражающее наповал. По контрасту напоминает Тадж-Махал.

– Кстати, ты обещал мне рассказать о своем путешествии в Ост-Индию.

– Конечно, расскажу чуть позже. Путешествие было весьма занятным, если бы не моя внезапная болезнь. Я заболел там, Лёшка, банальной, но неожиданно чудовищной для меня лихорадкой. И чуть не отправился из-за неё к праотцам. Но об этом после.

– И как же тебя, Борька, угораздило? – с сочувствием проговорил Алекс.

Мы стояли напротив входа в базилику.

– Зайдем внутрь?

– Тебе хочется? Там сейчас, наверное, идёт служба.

– Давай чуть позже. Или в другой раз. Мне не терпится поскорее попасть на Тертр (Place du Tertre).

– Bien sur, mon ami[6], – кивнул Алекс.

Прямо на ступенях возле собора сидела довольно разномастная и праздная публика. Вскользь я заметил двух милых парижанок в соломенных шляпках-клош, надвинутых на самые глаза. Из-под клошей виднелись коротко остриженные выбеленные волосы. Выщипанные в ниточку брови, круглые подведенные глаза и розовеющие от прохлады носики делали их похожими на жалких клоунесс.

Они помахали нам руками.

– О, как тут у вас всё просто.

– Oui, c'est vrai[7]. Мы можем познакомиться с ними на обратном пути. Хотя, ты знаешь, я был бы осторожнее с местными знакомствами. Всё-таки недалеко отсюда находится квартал Красных фонарей и знаменитое кабаре Мулен Руж. И частенько эти легкие, словно мотыльки, жрицы любви курсируют по всему Монмартру в поисках богатеньких клиентов.

– Я отлично помню об этом, – улыбнулся я. – Скажи, мой французский Есенин, наверняка ты сам частенько бываешь в этих злачных местечках и воображаешь себя эдаким новым Тулуз-Лотреком? Признайся, это так?

В ответ Алекс только фыркнул.

– Ах, прости, mon ami. Для Тулуз-Лотрека ты слишком хорош внешне. И местные проститутки не признали бы в тебе друга. Разве что, если бы ты принёс им ящик абсента.

– Кстати, если ты снова не сбежишь от меня так быстро в свой Новый Свет, мы обязательно навестим с тобой и Мулен Руж. Там всё так же потрясающе танцуют канкан самые лучшие парижские танцовщицы. И всё так же, как и во времена Лотрека, они умело и шаловливо демонстрируют свои стройные ножки, облаченные в кружевные панталоны. А еще на Монмартре полно русских заведений с казаками, черкесами, цыганами и даже медведями. В1921 они все выросли, словно грибы. Буквально вчера я обедал в одном из таких ресторанчиков, и мне подавали селёдку на черном хлебе, икру и украинский борщ. А из патефона басил наш Шаляпин и знаменитая Плевицкая. Знаешь, все местные ле рюсы[8] буквально боготворят Плевицкую. Здесь поголовно все больны «плевицкоманией». Воображаешь, я просыпаюсь и слышу почти каждое утро её песню «Ухарь-купец» в исполнении моей матушки.

– Да, вообразил. А как же новомодный джаз?

– Джаз – это для молодых. А матушка пьёт по утрам их знаменитый горячий шоколад и напевает себе под нос «Ухаря».

– «Плевицкомания» и борщи, говоришь? О, значит, мне не видать знаменитого лукового супа и «удавленной руанской утки»?

– Что ты! Уж этого добра я обещаю тебе в избытке – и луковый суп, и руанскую утку, и рубец по-лионски, и устриц, и даже прованский буйабес, – возразил Алекс. – А запивать все эти изыски ты станешь самыми лучшими Анжуйскими винами.

– Прекрати меня соблазнять, Лешка. Как же я по тебе скучал… – я обнял Алексея совсем как раньше, в те далекие годы нашей гимназической и студенческой юности. – Кстати, мы еще не опаздываем?

– Нет, он приходит на Тертр (Place du Tertre) обычно после полудня, – Алекс достал из кармана увесистый кругляш золотых швейцарских часов и внимательно посмотрел на циферблат. – Ещё нет и одиннадцати. И, если его не будет на месте, тогда нам придется пойти к нему прямо домой. Он живет недалеко, в десяти минутах ходьбы, на улице де-Соль (Rue des Saules).

– А это прилично?

– Я полагаю, что неприличнее будет не передать ему твою посылку. Кстати, а что там?

– Я не знаю, право. Видимо, там лежит что-то более увесистое, нежели одно письмо. Может, это стопка писем или какие-то важные бумаги. А может, и фото.

– А откуда ты знаешь мадам Гурьеву?

– Я плохо с ней знаком. С ней общается моя мать. Они почти подруги. И когда Александра Николаевна узнала, что я еду в Париж, то попросила разыскать её бывшего супруга и отдать ему этот пакет.

– Она снова замужем?

– Да, около пяти лет, как она повторно вышла замуж. Он тоже русский, но живет в Нью-Йорке давно. Почти с самого рождения. Он работает инженером в пароходной компании.

– Понятно.

– А ты, Алекс, откуда знаешь этого Гурьева?

– Так мы все в эмигрантских кругах хотя бы немного знаем друг друга, либо знают наши знакомые. У меня неплохие связи в местной русской диаспоре. Я часто бываю в эмигрантском приходе собора Александра Невского на улице Дарю (Rue Daru), – с гордостью сообщил Алекс. – Там, кстати, венчались русская балерина Хохлова и Пабло Пикассо, а также Бунин со своей Верой Муромцевой. В этой же церкви отпевали Тургенева. При храме работает наша воскресная русская школа.

– Вот как? И этот Гурьев там часто, говоришь, бывает?

– Почти каждую субботу. Но, помимо этого, я знаком с графом и лично. Мы познакомились на одной художественной выставке. Георгий Павлович посещает почти все местные вернисажи. И сам рисует довольно прилично. Два года тому назад он даже устроил собственную выставку работ. О ней писали в «Последних новостях».[9]

– Он тоже импрессионист?

– Нет, он рисует пейзажи почти в реалистической манере. Эдакий а-ля Левитан. Сам потом посмотришь. У него много картин с русскими пейзажами, хотя есть и чисто французские сюжеты. Он иногда ездит в Прованс или в Булонский лес и там пишет с натуры.

– Он продает свои работы?

– Возможно. Но мне кажется, что это его увлечение живописью никак не связано с деньгами. Иногда он просто дарит свои картины знакомым и приятелям.

– А на что же он живёт?

– При внешней скромности граф Гурьев довольно состоятельный человек.

– Вот как?

– Да. В отличие от многих беспечных соотечественников, его отец и дядя вывезли свои капиталы в Америку и Швейцарию еще сразу после 1905 года.

– Недурно.

– Да, этот человек никогда не бедствовал и не побирался в Париже, как многие наши эмигранты. И на бирже труда он никогда не стоял. Он приехал сюда с семьей в 1919, и с тех пор сменил несколько роскошных квартир и домов. Я знаю, что он жил с семьёй в двухэтажном особняке в районе Пасси. После развода он перебрался поближе к Монмартру.

– Что-то мы заболтались, – я прервал разговор о Гурьеве. – Куда мы теперь?

– Ну, погоди, дай же мне еще немного насладиться мимолетной ролью твоего гида. Подними же голову, mon ami. Ты видишь наверху базилики двух медных всадников?

– Вижу, – кивнул я, удерживая рукой шляпу.

– A propos, в центре располагается статуя Иисуса, а прямо над портиком возвышаются конные статуи Людовика Святого и Орлеанской девы, – важно жестикулируя длинным зонтом, торжественно провозгласил Алекс.

– Отменные статуи, – согласился я.

Медленным шагом мы обошли базилику слева.

– Обрати внимание, какие здесь странные водостоки. Они сделаны в виде голов средневековых химер, – пояснял мне Алекс. – А вот и чудная колокольня. Говорят, что в ней находится какой-то неимоверно тяжелый колокол. Кстати, мы можем спуститься в крипту.

– Но не сейчас.

Постепенно мы свернули на неширокую мощеную улочку, ведущую вглубь Монмартра. Справа и слева от нас потянулись небольшие художественные лавчонки и магазинчики с витринами, заполненными акварелями и живописью маслом.

– Вот мы и входим с тобой во святая святых, в то самое царство-государство, где ещё в прошлом веке зародился импрессионизм, – шутовски торжественно произнёс Алексей, сделав замысловатый реверанс с помощью зонта. – Вот здесь жили, кутили и творили те самые impressionnistes. Да, что там, многие из них и сейчас здесь живут. Правда, среди них больше уже постимпрессионистов, либо всевозможных подражателей. Хотя встречаются и откровенные прохвосты, готовые впарить легковерным туристам полотна самого Ван Гога, Модильяни и даже Ренуара.

В ответ я кивнул, а Алекс продолжал играть роль моего экскурсовода. Я бегло осматривал название лавок и магазинчиков. Слева красовался небольшой магазин, окрашенный синей краской, который назывался «Le Chat Noir».

– Гляди, еще одна «Чёрная кошка», – пояснял Алекс. – Символ Монмартра. Названо точно так, как и знаменитое кабаре, когда-то открытое Салисом. В нём, кстати, собиралась вся местная богема – Пикассо, Мопассан, Поль Верлен, Клод Дебюсси, Леон Блуа, Жан Мореас и прочие знаменитости.

– Мне кажется, Лёшка, что эта каменная мостовая должна светиться от гордости из-за того, сколько талантливых ног по ней прошагало, – улыбнулся я.

– О да! А ты разве не знал, она итак светится по ночам, – вдохновенно врал Алекс.

Мимо нас сновали многочисленные прохожие. Я вновь заметил в толпе парочку довольно симпатичных женских образов в коротких, словно обрезанных платьях и модных шляпках а-ля клош.

– Ох, если бы я умел рисовать, хотя бы так же, как ты, дорогой мой Красинский, – обратился я к Алексу, – то помимо всяких там пейзажей и натюрмортов, я писал бы этих милых субтильных парижанок.

– Мой дорогой писака, ты, как всегда, зришь в самый корень. Вся эта мода на исхудавших флэпперов превратила многих хорошеньких дам в нечто похожее на «святые мощи». Воображаешь, я тут на днях встретил мадемуазель Воронцову. Помнишь такую?

– Смутно, – признался я.

– Да, сестру Никиты Воронцова.

– А, да. Что-то припоминаю. Так, она что, разве до сих пор мадемуазель?

– Увы, но это так, – хмыкнул Алекс.

– Подожди, ей должно быть уже около сорока.

– И что?

– Ну, продолжай…

– Ты помнишь, когда мы еще до семнадцатого бывали у Никиты, то знали его Варвару, как знойную и пышногрудую брюнетку?

– Конечно… И что же с ней случилось?

– О, Борька… Я испытал чудовищное уныние, увидев её в ресторане «Петроград».

– Что, так всё плохо?

– Не то слово. Наша мамзель из Рубенсовского типажа превратилась в крашеную платиновую блондинку с выщипанными в ниточку бровями.

– О, ужас! Варвара?

– Да! Но мало того, из статной и сдобной южанки эта фемина трансформировалась в бесполое существо болезненного вида и крайней худобы. Мне кажется, что от её былой телесности убыло не менее двух пудов.

– Ну? – я недоверчиво покачал головой. – Так, может, она и вправду заболела? Чахотка?

– Нет, мой дорогой. Кажется, она вполне здорова. Но я никогда не узнал бы её, если бы она сама не подошла ко мне в вестибюле и не назвалась по имени.

– И чем же она здесь занимается?

– Попробуй, угадай.

Я пожал плечами.

– Ну же… Ну? – он хитро и выжидающе смотрел на меня. – У нашей Варвары открылся дар к сочинительству. По приезду в славный град Париж, она вдруг стала писать весьма странные стихи. Невероятно длинные и нескладные оды на средневековую тематику. О прекрасных дамах и храбрых рыцарях.

– О, боже…

– Угу, она ходит даже к Гиппиус и Мережковскому на заседания «Зеленой лампы» и вообще всё время торчит в литературных и поэтических кругах.

– Ну, какое уж тут замужество, – понимающе кивнул я. – Пиши пропало. А на что же она живёт?

– Её кормит Никита. Он, кстати, работает шофером. У нас многие русские до сих пор работают таксистами.

– Погоди, насколько я помню, он же устраивался инженером на Рено?

– Устраивался. Но там что-то не заладилось. Ты же помнишь его неуживчивый характер. И он уже втянулся в работу таксиста. Говорят, что собрался даже жениться на француженке.

– Да, – вздохнул я. – Он молодец. А Вареньку откровенно жаль.

– Ну, почему жаль? Может, она вполне себе счастлива. Там, на заседаниях, у них бывает иногда чета Буниных, Алданов, Тэффи, Ремизов, Ходасевич.

– Ну-ну, всё избранная публика.

– Сливки интеллектуальной элиты русского Парижа, – с хитрой улыбкой согласился Алекс. – Оставайся, Борька, в Париже. Я сведу тебя со многими литераторами. Будешь и ты потихонечку писать.

– Не-е, Лешка, писательством себя не прокормить. Я давно это понял. Еще в 1924, когда издательство обмануло меня с гонораром. И если бы не родители, то мне тогда пришлось бы весьма туго. Я целый год писал свой роман, а в результате… Нет, чёрт, не хочу себя даже расстраивать.

– Погоди, но ты же с тех пор удачно издавался. И твой сборник был весьма популярен среди русской диаспоры.

– Издавался, но тиражи весьма скромные. Поверь, что русские писатели по-настоящему нужны только самой России. Ни старушке Европе, ни в Новом свете – мы никому особо не интересны. Об этом еще твой любимый Есенин говорил, после поездки в Америку.

– Да, я помню…

– Если бы я мог ещё писать легко и аутентично по-английски или по-французски. Или делать приличные переводы, как, например, Набоков, тогда другое дело. Он, кстати, весьма недурно перевёл Ромена Роллана.

– А где он сейчас?

– Говорят, в Берлине. Женился, вроде, на какой-то еврейке из Петербурга. Даёт уроки, печатает стихи и рассказы. Роман какой-то, вроде, написал… Но на русском.

– Может, и тебе есть смысл делать переводы?

– Может. Но знаешь, вот не люблю я работать с плодами чужих творений. Боюсь перевести так, что полезет галимая отсебятина. Художественные переводы – вещь тонкая и неблагодарная.

– Да, Борис Анатольевич, всё-то у тебя не слава богу.

– Я, Лёшка, настолько утоп во всём русском, что никакая Америка не вышибла из меня русского духа и желания писать только на родном языке. Если бы ты знал, насколько это для меня всё чертовски важно. Ведь для того, чтобы писать глубокую прозу на английском или немецком, это же, наверное, надо и мыслить на этих языках? Так ведь?

– Не знаю, – с грустью отозвался Алекс.

– Зато я знаю, что это так. Как же я по-английски о русской деревне напишу?

– А ты не пиши о деревне. Пусть о ней Бунин пишет…

– Да, не в деревне дело. Я вообще не представляю, как мне, сыну русского офицера, служившему при дворе императора, и внуку русского священника, можно писать не по-русски?

– Никак…

– В том-то и суть. И ничего уже с этим не поделать.

Оба помолчали.

– Веришь, я иногда думаю, что позвали бы меня назад в Россию, я бы босиком побежал.

– Угу, в Совдепию.

– Да пусть и в Совдепию, только бы Москву снова увидеть, Санкт-Петербург, в деревню нашу съездить. Воздухом родным подышать.

– Очнись, нет давно твоей деревни. Там сейчас колхоз имени Ильича. Или какого-нибудь другого большевистского вожака. И выкинь ты все эти ностальгические идеи из своей забубенной головушки. Не вернуться нам. Уже никогда. И точка! Не с нашим происхождением. Арестуют ещё на вокзале и расстреляют за двадцать четыре часа.

Не успел Алекс произнести последнюю фразу, как мимо нас, цокая копытами по булыжной мостовой, промчался старинный фиакр, запряженный вороной лошадью. На подножке фиакра сидел черноволосый молодой человек, одетый в белую рубаху, штаны и высокие сапоги. Но поясе мужчины красовался ярко-красный кушак.

– А вот и знаменитый апаш[10]. Экий колоритный малый.

– Что, настоящий апаш? – я удивленно поднял брови.

– Конечно, нет. Это всего лишь актер. Их часто приглашают в местные ресторанчики для придания особого, авантюрного антуража.

– А… – понимающе протянул я.

По-мужски чеканя шаг, мимо нас продефилировала довольно странная и жутко худая особа, одетая в пыльный мужской фрак. Это была блондинка, лет сорока, остриженная на манер гарсона. А следом за ней проплыл толстяк, одетый в женское платье и лиловые чулки.

– Не удивляйся, мой милый, здесь полным-полно фриков разных мастей. Многие вот только-только выбрались на улицу, проспавшись после ночных попоек.

Впереди прогудел сигнал клаксона, и на узкую дорожку выкатился черный роллс-ройс, а следом за ним красный блестящий родстер с откидным верхом, в котором сидели три подвыпившие дамочки в серебристых коктейльных платьях и бандо с перьями на нечесаных с вечера волосах.

– Вот такая у нас публика, дорогой мой Боренька, – развел руками Алекс. – Тут тебе и парижский шик и парижский порок. Всё в одном флаконе.

– Да уж, за этими дамочками струится такое абсентовое амбре, что попав в его облако, можно сразу же захмелеть.

– Ну, а как ты думал, что от них должно пахнуть «Chanel № 5» или «Mitsouko»?

– Мне казалось, что да! – почти хохотал я.

– Нет, мой друг Игнатьев, от них довольно часто пахнет абсентом, виски, бурбоном, шампанским или шабли. И я тебе скажу, что это еще полбеды. Гораздо хуже, если от них с утра воняет чесночными гренками и ветчиной.

– Вот она вся правда жизни. И куда только доведет этих нежных созданий современная индустрия и эмансипация!

– Да, Игнатьев, среди этих фемин ты вряд ли встретишь образ Блоковской незнакомки.

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

Алекс прочёл Блоковское четверостишье и посмотрел вослед ускользающим авто.

Довольно быстро мы оказались на улочке Мон-Сени (Rue du Mont-Cenis), и всезнающий Алекс мне тут же пояснил, что, если идти прямо, то можно повторить путь того самого, святого епископа Сен-Дени.

– Кстати, давай же, наконец, купим жареных каштанов. Чувствуешь, как тут ими пахнет?

– Чувствую, – улыбнулся я. – Говорят, что это вечный аромат Парижа. Париж, как и прежде, пахнет каштанами и свежими фиалками.

– О, да…

Возле одного из зданий на Мон-Сени располагалось несколько маленьких кафе, а меж ними чужеродной магрибской росписью в сине-белых узорах выделялась довольно странная лавчонка. Когда я пригляделся лучше, то увидел, что эта чужеродность шла от керамических изразцов, которыми была украшена стена с небольшой стеклянной витриной, в которой красовались расписные глиняные тажины, большие блюда с горой сухофруктов, а так же зеленоватый медный кальян. Возле витрины находилась низенькая деревянная дверь. А перед лавкой, словно исполинский баобаб, возвышался смуглый марокканец в национальном халате и красной феске на голове. А перед ним, пыхая дымом и треща раскаленными углями, стояла жаровня с решеткой, на которой готовились вожделенные каштаны. Марокканец с важным видом орудовал металлической лопаткой, ворочая каштаны на огне, и диковато поглядывал на прохожих. Мутным взглядом карих глаз он посмотрел и в мою сторону и крикнул:

– Messieurs, s'il vous plait, chataignes![11]

А после он помолчал несколько мгновений и веско добавил:

– Marrons, marrons glaces![12]

Я, словно завороженный, смотрел на его ловкие руки с потными светлыми ладонями. Зола настолько въелась в кривые линии его судьбы, что их угольный рисунок казался мне ничем иным, как древним макабрическим узором. Да и сам торговец выглядел весьма зловеще.

– Кстати, этот марокканец торгует отменными каштанами, – легко сообщил мне Алекс.

И не успел я что-либо возразить, как Алексей достал из кармана несколько франков и купил у мрачного мурина два бумажных кулька с каштанами.

– Ух, с этого исполина можно написать портрет, – смеялся я, когда мы удалялись от лавки. – Уж больно он яркий.

– Это только кажется, – надкусывая каштан, отмахнулся Красинский. – Кстати, мы идём с тобой к церкви Сен-Пьер-де-Монмартр (Saint-Pierre de Montmartre).

Слева, за чугунным забором, показались очертания упомянутой Алексом церкви, построенной в легком романском стиле.

– Эта церковь была построена еще в XII веке, – с набитым ртом, сообщил Алекс. – При ней есть даже старинное кладбище. Забыл сказать, говорят, что на улице Мон-Сени жил сам Гектор Берлиоз. Помнишь его? Отец рассказывал, что он подолгу гостил в России. Его очень почитал Римский-Корсаков.

Я чуть замедлил шаги:

– Лешка, тебе еще не наскучило быть моим экскурсоводом?

– Нет, да мы уже почти пришли. Вот она та самая, знаменитая площадь дю Тертр.

Через неширокий проход меж улицами Норван и Рю де Мон-Сени мы с Алексеем очутились на площади всех парижских художников. Это было сердце импрессионистов. На удивление площадь дю Тертр показалась мне совсем небольшой, почти камерной по русским меркам. Утопая в желто-зеленых кронах старых платанов, вязов и кленов, сверкая яркими мольбертами и разноцветными зонтами, гудя подобно рою пчел, пред нами предстала знаменитая дю Тертр. От обилия красок и гулких, словно эхо звуков у меня немного закружилась голова.

– Ты знаешь, Лешка, я что-то устал. Ноги, словно ватные. Может, выпьем кофе или легкого винца?

– О, это всенепременно. Оглянись, Игнатьев, по всему периметру этой площади находится уйма разных кафе. Здесь подают вина, шампанское, пиво, шартрезы, ликеры, кофе с коньяком и прочие прелестные напитки. Посмотри направо. Видишь, ту красную крышу? Это и есть тот самый знаменитый кабачок мамаши Катрин. Его еще называют первым в Париже Бистро. Ты, верно, слышал легенду о русских казаках, которые бесцеремонно вваливались в парижские харчевни и трактиры и требовали по-русски: «Быстро!» Французы говорят мягче. И так появилось слово «бистро».

– По-моему, это выдумки для легковерных туристов, – оглядываясь по сторонам, сообщил я и тут же почувствовал, как чья-то рука потянула меня за рукав пиджака.

Я оглянулся и увидел подле себя сухонького старичка с длинной седой бородкой в черной еврейской шляпе.

– Молодой человек, – скрипучим голосом произнес старик. – Простите, я услышал по речи, что ви таки русский.

– Да, и что с того?

– Я хотел показать вам пару замечательных работ Модильяни. Уверяю вас, что это подлинники. Я продам их совсем недорого. Старик Соломон имеет с вас совсем небольшой гешефт. Только на бутылочку бурбона.

Старик яростно жестикулировал. Его смуглые пальцы изобразили в воздухе нечто маленькое, не больше дюйма, при этом черные выпуклые глаза смотрели с мольбой и по-детски невинно.

– Благодарю вас, – чуть насмешливо отвечал за меня Алекс.

– Но если вам не нравится Модильяни, – картавя, невозмутимо продолжал старик, то у меня есть еще работы Сезана, Гогена и Ренуара. Но за ними надо будет сходить ко мне домой. Я живу недалеко, на улице Абрёвуар (Rue de l'Abreuvoir). Пойдемте прямо сейчас. Мы легко сторгуемся.

– Извините месье, но у нас с другом были совсем иные планы, – отстранялся от назойливого старика Алекс.

– Да, погодите же, господа. Если вас таки не интересует живопись великих мастеров, то мы можем предложить нарисовать ваш портрет. Совсем недорого. Лучший в Париже портрет! За двадцать франков мой товарищ Арон нарисует вам настоящий шедевр. И вы повесите его в своей гостиной и станете на него любоваться, а ваши гости будут удивляться тому, насколько славный портрет вам нарисовали на Монмартре.

Еврей показал рукавом вглубь художественных рядов, и оттуда почти сразу материализовалось другое улыбчивое лицо пожилого рыжего господина в черном котелке. Он выразительно тыкал себя в грудь, поясняя нам, что речь идёт именно о нём. И что именно он готов написать любой портрет для русских господ.

– Пойдем отсюда быстрее, не то они не отстанут, – шепнул мне на ухо Алекс, и мы отошли от назойливых продавцов в сторону. – Поверь, здесь есть на что посмотреть. И есть, что купить. Но это всё позже. Я познакомлю тебя с хорошими художниками, и ты купишь себе несколько отличных работ. А пока будь готов, что тебе начнут впаривать работы всех великих импрессионистов. Причем, одни лишь подлинники.

Мы с Алексом посмотрели друг на друга и от души рассмеялись.

Как я уже сказал, эта площадь поражала буйной пестротой красок, всевозможных багетов и натянутых холстов. У некоторых мастеров были устроены многоярусные стеллажи с картинами. Целые мини-вернисажи, освещенные щедрым парижским солнцем. Я шел меж рядами и не мог оторвать любопытных глаз от некоторых полотен.

– Смотри, Алекс, эти цветы похожи на знаменитые «подсолнухи» Ван Гога.

– А ты глянь вон туда. На тот ряд. Он весь состоит из подсолнухов, – хмыкнул Алекс. – И всё было бы неплохо, если бы их уже не написал когда-то сам Винсент. Он в основном применял для своих работ технику – импасто. А все здешние подсолнухи выполнены чаще простой акварелью или тонким слоем масла.

– Да, ну тебя. Не придирайся, – отвечал ему я, очарованный золотом полотен. – И как удачно светит солнце. Все эти скользящие блики от листвы. Нет, честное слово, неплохо. И эта картина тоже хороша, – показывал я новую находку.

– Хороша…

– А вон и копия «Звездной ночи».

– Вижу.

– А этот ряд полностью посвящен кубизму.

– Привет Сесанну, Делоне и Пикассо.

– Не передергивай. Наверняка здесь есть вполне оригинальные работы.

На части стеллажей местами присутствовала явная халтура, напоминающая знаменитую мазню легендарного ослика Лоло[13]. Но часть работ выглядела поистине прекрасно.

– Ну, что насчёт бокала вина? – задумчиво предложил я, чуть отойдя в сторону. – Право, Алекс, у меня от твоих подгоревших каштанов дерёт горло, а от всей этой мазни слезятся глаза.

– Погоди немного. Вон, я уже вижу графа. Он сидит на своем обычном месте, на углу. Пойдем к нему, я вас познакомлю, и ты передашь ему свой пакет. Если Гурьев будет в настроении и расположен к общению, то мы можем вместе посидеть в каком-нибудь кафе или кабачке.

– Хорошо, – кивнул я.

Граф Гурьев Георгий Павлович расположился на углу площади Тертр, возле высокого клёна. Именно тогда я впервые увидел этого человека. Граф сидел на низеньком складном стуле, при этом его плечо и правая рука касалась шершавого ствола старого клёна. Задумчивый взгляд серых глаз был устремлен куда-то вдаль и полностью отрешен. Со стороны могло показаться, что он смотрит на противоположное здание, в котором находилось летнее кафе с выносными парусиновыми стульями и легкими столами. Но, как я понял позднее, Гурьев в этот момент не видел ничего вокруг, его взгляд был устремлён в некое незримое пространство. Он почти не присутствовал в реальности шумной и пёстрой площади Тертр. Он плавал в каком-то своём мире – зыбком и тревожном. В мире собственных грёз и воспоминаний. По опыту, проведенному в эмиграции, я знал, что такие рассеянные взгляды присущи только русским интеллигентам, тем русским, которые, оторвавшись от родной земли, так и не обрели покоя и счастья на чужбине.

Это был взгляд одинокого странника и взгляд нежного, обиженного судьбой сироты. В этом взгляде, казалось, тлела вечная изнуряющая душу печаль. Даже когда он смеялся, эта печаль не покидала его серых глаз. Это, то качество, которое французы называют загадочной «ame slave»[14]. Та самая русская душа, которая напрочь лишена всякого западного рационализма. Душа, способная плакать под русские песни, а полюбив однажды, любить до самой смерти.

Гурьев понравился мне сразу. Иногда ты встречаешь какого-то человека и начинаешь тут же вспоминать о том, где же ты мог его раньше видеть. То же самое произошло и со мной. С первых же мгновений нашего знакомства мне показалось, что я знал Гурьева всю свою жизнь.

На вид ему было около сорока, сорока пяти лет. Но как я выяснил позднее, на момент нашего знакомства ему уже исполнилось ровно пятьдесят. У него была внешность типично русского аристократа. Тонкие черты узкого лица поражали своей неброской красотой и особой породистостью. Длинный и изящный нос не портила, а скорее украшала небольшая горбинка. Когда он иронично улыбался, то вокруг серых глаз пролегали лучики первых морщин. Он был всегда тщательно выбрит и не носил усов. Роста он был чуть выше среднего, худощав и подтянут. Волосы русые. Я тогда сразу подумал о том, что Гурьев очень обаятелен и должно быть, нравится дамам всех возрастов. Он курил трубку из средиземноморского бриара. Но делал это в основном дома, не на людях.

Одет граф был в повседневный, но весьма дорогой и добротный шерстяной пиджак и темные брюки. Мелкую голову покрывала элегантная шляпа. Перед ногами Гурьева располагался переносной мольберт с несколькими пейзажами. Я невольно залюбовался одной из его работ. На холсте, вправленном в тонкий багет, была изображена русская осень – березовый лес и синяя река. Я тут же понял, что Гурьев неплохой и весьма талантливый художник. От его картины веяло именно русской осенью и русской прозрачной прохладой, и солнечные блики трепетали на золоченой листве.

На других пейзажах зеленели русские поля и равнины. Глядя на них, у меня отчего-то сразу заныло сердце. Но это было чуть позже. А сначала Алекс представил нас друг другу, и я ощутил сильное рукопожатие сухой и теплой ладони графа.

С доброй, но тревожной улыбкой граф сразу же посмотрел мне в глаза, и я вновь почувствовал, что здесь, на парижском холме Монмартр, вдали от России, я неожиданно встретил еще одну родственную душу.

После короткого представления друг другу и рассказа Алекса о цели моего визита, я достал из внутреннего кармана пухлый конверт, адресованный графу. Тот бегло прочитал имя и, не распечатав, положил его в свой карман. Затем он поблагодарил меня и рассеянно улыбнулся.

– Моя бывшая супруга писала мне недавно о том, что собирается выслать кое-какие документы и фотографии сыновей. Я полагал, что всё это она пришлет по почте. А тут вот вы, как нельзя более кстати, поехали в Париж… Благодарю вас, Борис Анатольевич.

Потом повисла небольшая пауза, которую удачно прервал Алекс.

– Георгий Павлович, скажите, а какие у вас на сегодня планы? Вы долго пробудете на Тертре?

– Я? Право, господа, у меня на сегодня не было каких-то особенных планов. Я и на Тертр-то пришел лишь более от скуки, – граф развел рукам.

– Если так, то может, мы все вместе пойдем и выпьем где-нибудь пару стаканчиков вина?

– В такой милой компании, да с превеликим удовольствием, – улыбнулся граф. – Погодите, я только соберу свои работы.

– А можно я их посмотрю? – смущенно попросил я.

– Конечно. Но здесь, со мной, их сегодня немного. Всего пять.

– Они все с русскими пейзажами?

– Все, – кивнул Гурьев.

– Я хочу их купить. Это возможно?

– Почему бы и нет, – отозвался Гурьев. – Только я охотнее вам их просто подарю.

– Нет, что вы, – смутился я.

– Молодой человек, вот ваш друг Алексей давно уже меня знает, и знает, что к счастью, я вовсе не бедный человек, а потому чаще всего я просто дарю свою мазню всем своим знакомым. Я ведь нигде не учился на художника и считаю свои работы сплошным дилетантством.

– Для дилетанта вы слишком талантливы, – твёрдо возразил я.

– Знаете что, – примирительно произнес Гурьев. – Я, наверное, приглашу вас к себе, и вы выберете то, что будет вам по вкусу. Идёт?

– Идёт, – с радостью согласился я.

– А сейчас я соберу все работы в свой ящик, а в ресторанчике, не торопясь, вы их посмотрите.

– Хорошо.

Гурьев сказал что-то по-французски своему тучному соседу, художнику с красным лицом и маленькой береткой на лысой голове. Тот кивнул, и мы подались в сторону проулка, ведущего с площади Тертр.

– Господа, вы не против, если я отведу вас в одно, довольно милое и ненавязчивое местечко? Я иногда там обедаю, либо просто сижу часами и пью вино. Там хорошо, особенно в дождливую погоду.

– Конечно, – тут же согласились мы с Алексом, тем более что на синем парижском небе невесть откуда набежали тучи, и скрылось солнце, сделав Тертр уже не таким ярким, как прежде. Подул прохладный ветер. Моё живое воображение тут же подкинуло мне мысль о том, что, как и у Корнея Чуковского, невидимый крокодил проглотил лучистое солнышко Монмартра вместе с пёстрой палитрой площади Тертр. Площадь вмиг осунулась, затихла и присмирела.

Граф поднял глаза к небу:

– Кажется, нам нужно поторопиться, как бы ни начался дождь.

Мы свернули на одну из знаменитых улочек старого Монмартра. Впереди замелькали яркие вывески местных кафе.

– Вы здесь впервые, Борис? – спросил меня Гурьев.

– В Париже я второй раз, но на Монмартр Алекс привёл меня впервые.

– О, тогда вам будет весьма интересно узнать, что согласно местным легендам, вот в этом кабачке, – граф указал на невысокое здание с витриной и яркой вывеской «Le Consulat», окрашенное в темно-бордовый цвет, – бывали такие знаменитости, как Пикассо, Сислей, Ван Гог, Тулуз-Лотрек и Мане. Неплохой, однако, списочек, – хмыкнул Гурьев. – Вы, Борис, можете посидеть за теми же столиками, что сидели эти гении.

В ответ я улыбнулся, ибо граф назвал мое имя по-европейски, с ударением на первый слог.

– Но сюда мы сегодня не пойдем. Это вы без меня как-нибудь здесь пообедаете. А вот ещё одно знаменитое кафе, – он указывал на здание зеленого цвета. – А здесь, знаете ли, согласно уверениям местных рестораторов, любили сидеть Диаз, Писсарро, тот же Сислей, Сезан, Тулуз-Лотрек, Ренуар и даже Золя. Но сюда мы тоже сегодня не пойдем. Я всё еще веду вас в свое местечко. Кстати, дальше по улице располагается милый кабачок «Проворный кролик» (Le Lapin Agile). Там тоже собирались известные художники. Но и туда мы сегодня не пойдем. Вы знаете, Борис, здесь решительно нет ни одного здания или переулка, с которыми бы не было связано чье-то известное имя. Пусть Алекс вам потом покажет и все местные «мельницы». Там тоже сейчас открыты рестораны. Я, кстати, иногда обедаю в «Мулен де ла Галет». Ну а в «Мулен Руж», я полагаю, Алекс вас уже сводил.

– Нет, мы еще только собирались, – живо отозвался Красинский. – Может, составите нам компанию?

– О нет, мальчики, тут я пас. Наверное, я стал стареть. В «Мулен Руж», по моему мнению, ходят либо юнцы безусые, либо старцы с воображением и полным багажом несбывшихся надежд, – граф иронично улыбнулся. – По крайней мере, я нахожусь в том довольно скверном и критическом возрасте, когда былое легкомыслие юности давно помахало мне рукой, а до старческого благодушия и маразмов я ещё не успел пока дожить.

Глядя на графа, Алекс глупо улыбался, пытаясь осмыслить его иронию.

– Ах, не смотрите так на меня, мои юные друзья. Здесь всё проще, чем может показаться на первый взгляд. Видимо, я слишком консервативен в области любовных отношений. И более всего ценю в женщинах скромность, ум и породу. И вот эти самые традиции развеселого канкана, когда женщина одним лишь взмахом ноги сбивает с мужчины шляпу или пенсне, приводят меня в некое замешательство и испанский стыд. И эти умопомрачительные панталоны с разрезами в шаге. О, нет… Я, конечно, далеко не ханжа. Но в таких вещах мне милее интимность, нежели публичность.

– Граф-граф… – отозвался Алекс. – Ну, о падении нравов еще римляне говорили: «O tempora, o mores!»

– Да, юноша, вы, несомненно, правы. Кстати, впервые я увидел канкан еще в России, в театре на Дмитровке. Я до сих пор вспоминаю это мероприятие с обжигающим чувством неловкости. По незнанию меня угораздило туда пойти с одной юной и весьма симпатичной дамой. Помню, что после спектакля я наговорил моей, ни в чем неповинной спутнице, каких-то дерзостей и быстро ретировался.

– А вот Тулуз-Лотрек с вами, Георгий Павлович, ни за что бы, не согласился, – возразил Алекс. – Я уже рассказывал Борису о любви этого гениального коротышки из графского рода к дамам лёгкого поведения. Тот был завсегдатаем дамских гримёрок из «Мулен Руж».

– Не смущайтесь, Борис Анатольевич, – Гурьев обратился ко мне. – Вам придется привыкать к легкомысленным нравам этих мест.

Он вёл нас по узким улочкам Монмартра.

Пока он показывал нам местные достопримечательности, на улице начался дождь. Редкие пухлые капли застучали по мостовой и крышам, покрывая всё пространство влажным глянцем. Мы прошли еще полквартала по какой-то незнакомой улице, пока граф не привел нас к русскому ресторану.

– Я знаком с его владельцем. Он бывший офицер одного из корпусов барона Врангеля, а ныне всерьез и довольно честно занялся ресторанным бизнесом. В основном это блюда из русской кухни. Хотя в его меню есть и чисто французские деликатесы. Проходите, господа.

У входа в ресторан стояло чучело бурого медведя с белым рушником и поварешкой в мертвых когтистых лапках. В конце небольшого зала играл патефон с танго Оскара Строка «Ах, эти черные глаза».

– Видите, здесь и музыка весьма приличная. Я, знаете ли, тоже люблю грешным делом послушать чудо современной техники – патефон. У хозяина есть много хороших пластинок. Есть Шаляпин, Плевицкая, джаз Парнаха. Есть какие-то народные исполнители и даже американский джаз. Я вот тоже себе недавно приобрел этот славный ящичек Пандоры, фирмы «Патэ». Этому дьявольскому механизму, как ни странно, удается довольно неплохо скрашивать мои одинокие вечера.

Теплый и бархатистый сумрак русского ресторанчика показался мне весьма уютным. Возле каждого стола висела лампа с вишневым абажуром. Но электрический свет лился мягко, делая обстановку по-домашнему милой. Аромат чудесной выпечки и жареного лука струился со стороны кухни. Мы присели за один из свободных столиков, возле окна.

– Вот здесь я обычно и обедаю, – пояснил Гурьев. – Располагайтесь, господа.

На улице уже вовсю шел дождь, заливая потоком воды рисованные на стекле яркие буквы: «Русский медведь».

Алекс взял в руки меню и пробежал глазами русские и французские названия блюд.

– Кстати, Борис, здесь есть вожделенная тобой утка по-руански.

– Спасибо, из-за твоего пакета каштанов у меня напрочь пропал аппетит. Но мне чертовски хочется пить.

Через минуту к нам подлетел молодой и розовощекий официант, одетый в красную шелковую рубаху и щегольские казацкие сапоги.

После небольшого диспута было принято решение, взять графин с лимонадом и бутылку Шабли. А еще, к небольшому разочарованию официанта, мы заказали к Шабли сыру и устриц.

– Конечно, какое же Шабли без устриц? Но, право, господа, я привёл вас сюда вовсе не для того, чтобы вкушать этих банальнейших моллюсков. Это же, в конце концов, русский ресторан. Я очень надеюсь, что спустя короткое время у вас всё же разыграется здоровый молодой аппетит, и мы дружно закажем пирогов, блинов с икрой или расстегайчиков с рыбой. Кстати, здесь пекут знатную кулебяку и варят неплохую уху из осетрины.

После этих слов он хитро улыбнулся:

– Так пусть же эти вульгарные устрицы и прекрасное вино будут лишь нашим аперитивом.

– А неплохо для аперитива, – согласился Алекс.

Пока Гурьев перечислял местные деликатесы, я жадно глотал прохладный лимонад. А потом вместе со всеми я пригубил бокал с бледно зеленым Шабли.

– Это вино из северной Бургундии. Его делают из сорта шардоне, – тоном знатока хороших вин произнес Гурьев. – Этот Шабли десятилетней выдержки.

Мы с Алексом дружно кивали, рассматривая вино сквозь свет вишневой лампы.

– Ну-с, господа, я полагаю, что сейчас самое время нам выпить за знакомство. Алексея я знаю уже давно, а с вами, Борис Анатольевич, был очень рад познакомиться сегодня.

– Я тоже рад, Георгий Павлович, – волнуясь, отвечал я.

Глухо звякнули бокалы, наполненные Шабли.

– Скажите, Борис, я правильно понял, что вы литератор?

– Как вам сказать, Георгий Павлович, литератором, строго говоря, я не могу себя сейчас назвать. Наверное, я нахожусь до сих пор в поиске. На перепутье, так сказать. Душой меня всё так же тянет к литературе, но мой разум подсказывает мне, что это – весьма глупый и тернистый путь для мужчины. Литература – это, то занятие, посвятив жизнь которому, очень сложно себя прокормить. Не говоря уже об обеспечении семьи.

– Я вас понимаю. И понимаю ваши поиски и метания, – отозвался граф.

– Если честно, то я уже нахожусь в том возрасте, когда стыдно и поздно метаться.

– А сколько же вам лет? – граф иронично приподнял брови.

– Мне уже тридцать. И в мои годы люди уже делают карьеру.

– Стало быть, вы ровесник Алекса?

– Да, мы вместе учились когда-то в гимназии, а потом и в одном университете, – ответил за меня Лешка.

– Чудно, – граф откинулся на спинку широкого стула.

Он сделал долгий глоток и вновь улыбнулся. В глубине зала кто-то сменил пластинку. Раздался характерный скрежет, и из репродуктора патефона потёк знакомый голос Вадима Козина. Граф с грустной улыбкой прислушался к песне, а после изрёк:

– Эх, мне бы сейчас, господа, ваши метания. Вы только не обижайтесь, но поверьте, что с высоты моих пятидесяти лет, мысль о том, что в тридцать уже поздно делать выбор – мне представляется весьма милой и даже забавной. Хорошие мои, да у вас еще вся жизнь впереди. И я скажу вам даже больше: нет ровно никаких возрастных границ для поиска и определения собственного пути. Вы можете и даже будете всю жизнь делать тот самый выбор. И если не в творчестве, то по многим другим жизненным аспектам. И поверьте, пока живешь, ничто не поздно. Хотя… Говорит вам всё это человек, могущий считать себя образцовым пессимистом. И даже более. Но речь сейчас не обо мне.

– Да, но… – я пожал плечами. – Я просто старался быть объективным.

– Борис, а у вас есть с собой какие-нибудь ваши рукописи?

– Да, у меня есть две, изданные в Америке книги. Правда, я ещё издавался, но не привез сюда все.

– Они на русском?

– Я, граф, не умею писать на другом языке, кроме родного.

Гурьев кивнул, тонкие пальцы опустились к карману.

– Чёрт, я все забываю о том, что не ношу с собою трубку, а так захотелось затянуться. И сигареты я дома оставил.

В эти мгновения мне показалось, что его глаза немного увлажнились. Он делано кашлянул, а после обернулся ко мне.

– А вам говорили, что внешне вы очень похожи на Феликса Юсупова?

– Говорили и ни раз, – отмахнулся я.

– Вы случайно не их родственник?

– Нет, конечно.

– Но у вас, видимо, тоже есть какие-то татарские корни?

– У кого из русских их нет?

– Да, всё так… Вы знаете, Борис, я хотел бы писать ваш портрет.

– Стоит ли? – смущенно отозвался я.

– Стоит, у вас очень интересное лицо. И, знаете, в России есть один актёр. Его фамилия Кторов. Я как-то видел комедию с его участием. Так вот, вы и на него сильно похожи. Тот же типаж.

– Не видел, – я покачал головой.

– А вы обязательно посмотрите. Он тоже похож на Юсупова. Ну, да бог с ними… А если серьезно, то мне бы хотелось что-то почитать из ваших сочинений. Это возможно?

– Конечно, я пробуду в Париже еще пару недель, и обязательно привезу вам свою книгу.

– Подпишите мне её?

– Непременно, – улыбнулся я.

Все трое замолчали. Казалось, что каждый при этом думал о чём-то своем.

– Борис, если вы не против, я хотел бы сделать небольшой набросок вашего будущего портрета. Этот вишневый абажур сейчас дает такой замечательный свет на ваш профиль, что с вас можно писать самого Мефистофеля.

Он потянулся к переносному мольберту и достал оттуда кожаную папку с этюдами. Граф вытянул белый лист. Но внезапно папка выскользнула из его рук, и по полу ресторана разлетелось несколько набросков, сделанных черным карандашом, и пара легких акварелей. Но главным было не это. Наши с Алексом взгляды приковал к себе странный рисунок. Это был тонкий и прекрасный профиль юной женщины. Но самым прекрасным в этом облике были её роскошные волосы. Они были ярко рыжие, полыхнувшие медным заревом. На небольшом рисунке их было целое облако. Они летели вокруг прекрасного девичьего лица. Этот портрет мне чем-то напомнил одну из иллюстраций Бакста. Он тоже был исполнен в восточной, почти сказочной, парящей манере.

Я наклонился и поднял с пола этот удивительно рисунок.

– Георгий Павлович, что это за работа? – невольно вырвалось у меня.

Я посмотрел на Гурьева. Он казался смущенным, лицо его чуточку побледнело.

– Это? Это просто моё баловство, – поспешно отвечал он.

– А кто эта незнакомка? – не унимался я.

Алекс тоже с восхищением рассматривал рисунок.

– Да, граф, рисунок просто замечательный.

Граф попытался быстро спрятать его в толстой папке.

– Он не окончен. Да, собственно, я и не собирался его заканчивать, ибо это всё тщетно.

Мы с Алексом переглянулись.

– Граф, ну что за мистификации? – с доброй насмешкой спросил Алекс. – Вы нас с Борисом порядком заинтриговали. Мы же теперь спать не сможем, пока не узнаем вашу тайну. Кто эта рыжая девушка? Это реальное лицо или мифическое?

Гурьев откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Прошла пара минут. А после он взглянул на нас каким-то отрешенным взглядом серых глаз. Он вновь сделал несколько глотков Шабли и, наконец, произнес:

– Вы спрашиваете, Алексей Фёдорович, реальное ли это лицо или мифическое? Самое смешное, что я и сам не могу дать исчерпывающего и чёткого ответа на ваш, казалось бы, простой вопрос.

– То есть как?

– А вот так…

– Но вы рисовали это с натуры или по памяти?

– Этот рисунок, как и многие другие с этим женским образом, сделаны мною по памяти. Но однажды я рисовал её с натуры. Удостоился, так сказать, такой чести.

– Стало быть, это была реальная женщина? – не унимался Алекс.

– Наверное, она была реальна. Хотя, я всё больше и больше склоняюсь к тому, что она была лишь плодом моего больного воображения. Я, господа, имею расстроенные нервы и немного болен рассудком. Это ведь только внешне я произвожу впечатление вполне здравомыслящего человека, а на самом деле… – граф горько усмехнулся.

– Ах, бросьте вы, Георгий Павлович, все бы были так больны рассудком, как вы. Из всей русской парижской диаспоры я редко встречал столь здравомыслящего и умного человека, каким являетесь вы, – парировал Алекс.

Я завидовал его такой способности говорить легко и панибратски с теми, кто был намного старше. И, как ни странно, подобная смелость и даже порой беспардонность всегда сходили ему с рук, обезоруживая собеседника изящной искренностью этого обаятельного блондина.

Вот и в этот раз натиск Алекса попал ровно в цель. Гурьев слабо улыбнулся и беспомощно развел руками.

– Возможно, я слишком склонен к мистификациям. И все же, господа, именно эта роковая встреча и превратила меня в человека, больного рассудком.

Глава 2

– А вот теперь мы точно от вас не отстанем, граф, пока вы не откроете нам тайну этой рыжей незнакомки.

– Ну, хорошо, воля ваша, – растерянно кивнул Гурьев. – В конце концов, я давно подумываю о том, что должен кому-то поведать всю эту странную историю. Тем более что, еще совсем недавно я полагал, что весь этот морок уже позади, но, как оказалось, я ошибался.

– Вот видите, – отозвался Алекс. – Вам непременно стоит посвятить нас в эту мистическую тайну. А вдруг наш свежий взгляд поможет вам увидеть всё иначе, совсем в ином свете?

– Вы полагаете? – задумчиво протянул он. – Увы, но любые добрые советы вряд ли будут мною услышаны. И на это есть весьма серьезные причины.

– В любом случае, мы с Борисом Анатольевичем всегда к вашим услугам. Правда, Борис?

В ответ я кивнул. Граф вновь стал что-то искать в карманах.

– Вот я растяпа, я же не взял с собою сигарет. А мне безумно хочется курить. Хотя, я уже говорил об этом, – беспомощный взгляд Гурьева скользнул по затемненным стенам ресторанчика. – Погодите, кажется, в прошлый раз я у кого-то из посетителей видел Мальборо.

– Я не курю, а Борис недавно бросил, – обескуражено развел руками Алекс.

– Бросили, Борис Анатольевич?

В ответ я кивнул:

– Пришлось. Мне врачи запретили после перенесенной лихорадки во время путешествия в Ост-Индию.

– А это правильно, курить весьма вредно. Однако я нестерпимо этого хочу…

Он крикнул официанта.

– Голубчик, я в прошлый раз видел здесь Мальборо или мне показалось?

– В меню у нас только местные папиросы, но, если господа желают, я принесу Мальборо. Есть еще Камел и Кент.

– Ладно, давай лучше Мальборо.

Официант убежал за сигаретами, а граф наклонился ближе.

– Philip Morris делает неплохие сигареты. А французы ведь не любят, когда торгуют чем-то иностранным. Но, что поделаешь, если американские сигареты вовсе не дурны, да и владелец ресторана далеко не француз.

Через пару минут официант принес на подносе пачку Мальборо и фирменный коробок спичек.

Гурьев закурил и с наслаждением затянулся. Я невольно залюбовался его длинными тонкими пальцами, которые изящно и в то же время небрежно держали сигарету. Он красиво сбрасывал пепел и красиво щурился. Пальцы левой руки вертели фирменный коробок.

С задумчивым видом он сделал несколько затяжек, и отбросил коробок в сторону.

– Что ж, мои юные друзья, вы убедили меня. Чёрт возьми, в любой день может случиться так, что меня не станет на этом свете, тогда об этой истории не узнает ни одна живая душа. Иногда мне кажется, что я должен кому-то обо всём рассказать. Быть может, моя история послужит для кого-то уроком, – произнес он. – А еще… Еще я только что подумал о том, что вас, Борис, возможно, мне послало само провидение, ибо, если вы пожелаете, то пусть мой рассказ ляжет в основу вашей будущей книги.

– Я благодарю вас, граф, только мое дальнейшее творчество сейчас, как никогда ранее, находится под большим вопросом.

– Ну тут, как говорится, на всё воля божья. Однако Господь вложил в вашу голову и сердце талант, а стало быть, я поведаю вам эту историю без особой надежды на то, что она когда-либо ляжет на бумагу. А там как Бог даст.

Гурьев откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Нам показалось даже, что он задремал. Потом он встрепенулся:

– Я пытаюсь вспомнить, в каком году это было…

Рассказ графа Гурьева Георгия Павловича.

– Эта история началась в 1900. Я жил тогда с родителями в Москве. Мне было ровно двадцать два года. И я недавно вернулся из Цюриха. Вы спросите меня о том, что я делал в Цюрихе? А я там учился. Родители у меня были довольно строгие, особенно отец. Кстати, они оба живы и после революции эмигрировали в этот самый Цюрих. Так вот, мои родители воспитывали меня в старых традициях нашего рода. С ранних лет со мною много занимались учителя и гувернеры, а после я благополучно поступил в Поливановскую гимназию, что находилась на Пречистенке. Это, если вы помните, была довольно престижная гимназия, в которой учились в основном дети дворян, хотя нас с ранних лет воспитывали в большой строгости и приучали к простоте. У нас, как я сейчас вспоминаю, были очень сильные и славные преподаватели. Помимо разных учебных дисциплин и нескольких языков, в нас развивали любовь к литературе, истории, живописи, драматургии и музыке. Сейчас бы я назвал это всё гуманитарным уклоном. Профессор Лопатин у нас преподавал логику, Покровский – латынь, Готье – историю, Бельский – словесность, а Шишкин – физику.

Граф с нежной улыбкой перечислял фамилии своих горячо любимых наставников.

– Именно тогда я стал впервые рисовать и получил даже несколько уроков у преподавателя из Художественного училища. Тот видел во мне большие способности к живописи. Но, речь не об этом. Надобно сказать, что на Пречистенке, совсем недалеко от мужской гимназии Поливанова, находилась женская гимназия С. А. Арсеньевой. Меж этими гимназиями всегда была весьма тесная связь. И если сыновей отдавали учиться в Поливановскую гимназию, то дочерей в Арсеньевскую, что располагалась в особняке Давыдова. И начиная с шестого класса, между нами вспыхивали нежные юношеские романы. На улице мы часто видели прекрасных гимназисток в милых передниках с пелеринками. Особенно они были хороши в дни праздников или торжественных мероприятий. Коричневые камлотовые формы были украшены белыми крыльями парадных ученических фартучков. Как часто я любовался их тугими косами с бантами и колечками вьющихся волос. А зимой эти небесные создания бегали в гимназию в прелестных шубках и меховых капорах. На ручках некоторых белели заячьи муфты.

Когда я был еще в младших классах, то всё свободное время я, как и прочие гимназисты, думал только о девочках, что учились в Арсеньевской гимназии. Во время учёбы я трижды был влюблен в какую-нибудь из них. И всякий раз мои чувства были настолько серьезные, что упаси бог, если бы кто-то усомнился в их силе или подлинности. Перед окончанием учебы я был серьезно влюблен в Грушеньку Золотову. Это была высокая черноглазая девица, смешливая и бойкая. Однажды я даже заикнулся родителям о том, что после окончания гимназии неплохо было бы жениться на этой самой Грушеньке, чем вызвал долгий смех у маман, а отец строго отчитал меня и посоветовал выбросить из головы все эти глупости.

Закончил учёбу я почти с отличием и был по совету дяди отправлен в Цюрихский университет на факультет Права. Накануне отъезда дядя навестил нашу семью и посоветовал мне учиться прилежно и достойно, ибо «только образованным людям открыты все возможности в Российском Отчестве», а «неучем быть позорно», и «жалок путь необразованного человека». Дядя пожелал мне выбросить из головы все свои художественные пристрастия, когда я, было, заикнулся о том, что хотел бы поступить в Московское училище живописи. На что мать, отец и дядя, все трое, разом пожелали «забыть о никчемном марании бумаги», ибо этим ремеслом себя не прокормить.

Дело в том, господа, что я родился в очень состоятельной семье. Мой отец и дядя владели приличным капиталом. Их можно было смело назвать миллионерами. С такими деньжищами они могли бы спокойно почивать на лаврах и ничегошеньки не делать. Но они оба трудились всю жизнь на высокой государственной службе и потому искренне считали, что, даже имея состояние, ты не должен позволять себе вести праздный образ жизни. А дань творческим пристрастиям можно отдавать лишь в свободное от службы время.

Признаюсь, что в последние годы я редко общаюсь с родителями именно по вышеуказанной причине. Мой отец до сих пор не одобряет моей жизни вольного художника. Он не любит Францию, и особенно Париж. Даже в свои семьдесят четыре он физически активен и занимается бизнесом. А дядя мой, увы, скончался несколько лет тому назад от сердечного приступа.

Итак, сразу же после гимназии и весьма быстрых сборов я был тут же отправлен на учебу в Цюрих. Параллельно с курсом правоведения мне пришлось еще проходить занятия по экономике, а потому во время учёбы у меня было очень мало времени на гульбу и развлечения. Если сказать вам, что я почти не поднимал головы от книг – это ничего не сказать. Помимо этого мне приходилось углубленно изучать несколько иностранных языков.

Причем денег мне посылали ровно столько, чтобы едва хватало на оплату преподавателям, жилье и питание. Я не получал сверх этого ровно ни одного франка. И за моими расходами строго следил дядя, который часто навещал меня. Он же помог мне снять приличную и недорогую квартиру у одной пожилой семейной пары. Там же меня и кормили весьма будничной и скромной едой.

Конечно, Швейцария – это не Россия. И за границей было гораздо больше соблазнов. И всё же – так вышло, что за все время учёбы я лишь пару раз бывал в одном из местных пабов и на студенческой вечеринке. Правда, на втором курсе я был недолго и пылко влюблен в продавщицу из магазина, где я покупал местные булочки и швейцарский сыр. Продавщица, как мне помнится, была весьма недурна собою и мило кокетничала, когда продавала мне по субботам местный Цопф и Граубюнден. Несмотря на загруженность, я долго вынашивал мысль о поэтапном соблазнении этой милой торговки. Но, как выяснилось позднее, она оказалась замужем и любезничала ровно со всеми своими покупателями.

В свободные от занятий часы, не смотря на протесты дяди и отца, я часто втайне бегал на набережную реки Лиммат и рисовал там средневековые здания, соборы и церкви, отражающиеся в воде. А так же белых лебедей. Их стаи царственно покачивались в тихих волнах реки. Иногда я уезжал за город и бродил там по маленьким швейцарским деревенькам с белеными домиками. Я бесконечно любовался местными монастырями, церквями и соборами. От пейзажей альпийских маковых лугов, нетронутых, словно хрустальных озер и верхушек заснеженных гор у меня захватывало дух. И, конечно, я всюду таскал с собой небольшой мольберт.

Я даже привёз на родину целую стопку собственных акварелей из славного края моей студенческой юности. Господа, я не стану слишком подробно описывать свой цюрихский период, ибо это не входит в тему моего рассказа. Скажу только одно, что вернулся я из Швейцарии ровно через пять лет, ибо мои родители, желающие впихнуть в меня как можно больше знаний, оплатили еще несколько спецкурсов у именитых профессоров.

Вы только не подумайте, друзья, что перед вами сидит человек, который до двадцати лет умудрился остаться девственником. Нет, это не так. Впервые я познал женщину в семнадцать. И ей оказалась одна…

* * *

Гурьев внезапно замолчал, будто очнувшись от тумана воспоминаний. Он вновь отхлебнул вина и закурил новую сигарету. Сделав несколько затяжек, он бегло глянул на Алекса, а потом более пристально посмотрел мне в глаза.

– Простите, мальчики, я вот тут подумал о том, в какой степени откровенности я могу продолжать свой рассказ? Я вполне себе представляю свободу современных нравов, и снятие многих моральных запретов у нынешней молодежи. Индустриальная и культурная революции, помимо всем нам известного октябрьского переворота, перевернули многое в головах людей и сняли табу с непечатных изданий и откровенных художественных произведений. Однако дело морали – это, согласитесь, вопрос весьма индивидуальный. И деликатный. Понимаете, моя история подразумевает собой такую степень искренности и отсутствие ханжества, которые бы многим чопорным господам и дамам пришлись бы не по вкусу. С Алексом мы уже общались, но вы Борис… После всех моих исповедей не сочтете ли меня старым сатиром, льющим в пуританские уши смесь из непристойностей?

– Вы серьезно? – я усмехнулся.

– Вполне, – кивнул Гурьев и сплюнул с языка крупинку табака.

– Граф, я не стану долго объясняться. Я скажу лишь пару слов в своё оправдание. Так вот, одно скромное американское издательство выпустило сборник моих эротических рассказов. Шквал критики обрушился на мою голову сразу же после выхода этой книги. Мои рассказы называли «порнографическими». Хотя это вопрос весьма спорный. И нет в литературе четкого критерия отличия «порно» от «эротики». Слишком тонка грань. Как по мне, так основное отличие эротики заключено как раз в наличии сюжета, а в жанре «порно» сюжет может и отсутствовать. Так вот, сколько бы меня не критиковали в тот год, ничто не смогло остановить продажу моего маленького сборника. Его переиздавали трижды. А мой издатель просит меня вновь написать нечто в том же духе. Как сказал кто-то из классиков: «Книги фривольного содержания никогда не пылятся на полке».

Гурьев с улыбкой качал головой.

– Я убедил вас, что никоем образом не могу являться ханжой?

– Я не читал вашего сборника, но думаю, что да. Хорошо, я продолжу.

Продолжение рассказа графа Гурьева Георгия Павловича

– Но я отвлекся. Как вы уже поняли, в моем воспитании самую важную роль играл дядя. Это был уникальный человек. Не по годам прагматичный. Он был старше меня ровно на десять лет. Иногда мне казалось, что он попал в наше время из будущего. Он был очень спортивен, подтянут и всегда модно и с лоском одет. Кстати, он не был красавцем, но держался весьма элегантно. Многие женщины сходили от него с ума, а он так и не женился, оставшись почти до конца жизни заядлым холостяком. Почти… Несмотря на явный успех у женщин, сам он был рассудочен в амурных вопросах. И к взаимоотношению полов подходил весьма утилитарно и приземлено. Он мог говорить о дамах ровно так, как говорил бы о лошадях или новых машинах. Кстати, машины были его главной страстью. После его смерти остался целый ангар новеньких дорогих авто. Так вот, сразу же после окончания гимназии он как-то забрал меня в свой английский клуб и там завёл разговор о женщинах.

– Мой дорогой племянник, – просто начал он. – Скажи, за время учёбы в гимназии ты не имел связи с женщиной?

– Нет, – я мотнул головой и покраснел, словно рак.

– Вопрос этот я задал тебе на всякий случай. Признаюсь, что я доплачивал твоим воспитателям, чтобы они не спускали с тебя глаз. Но, и на старуху бывает проруха. Вдруг ты согрешил с какой-нибудь гимназисткой или пепиньеркой из Арсеньевской гимназии тогда, когда твои воспитатели потеряли бдительность?

– Нет же, дядя, – почти закричал я.

– Ты не ори, а веди себя спокойнее. Спокойствие и хладнокровие отличает истинного мужчину от всех прочих. Я научу тебя смотреть на женский пол с той долей разумности, коего они заслуживают. Я хочу воспитать из тебя серьезного государственного деятеля, человека высокого достоинства и чести. А потому я сразу буду посвящать тебя во многие житейские и не только вопросы. У тебя сейчас тот возраст, когда в теле происходит бурление всех жизненных соков. С природой спорить глупо и бессмысленно, а порою и пагубно. Но даже в осознании сего факта должен наличествовать не сиюминутный эмоциональный порыв или не дай бог сентиментальность. В половых вопросах так же, как во всех прочих, должны присутствовать глубокая осведомленность, практичность и рационализм.

Я почти не понимал ни слова из того, о чём мне тогда говорил дядя. Я лишь смотрел на него широко раскрытыми глазами и ловил каждое слово, попутно проговаривая губами окончания его фраз.

– Запомни, ни один дамский угодник, ловелас или бонвиван – никогда не сделали сколько либо значимой и серьезной карьеры. Такого рода людишки – это человеческий мусор. Все романтические страсти, фантазии и грёзы – это удел меланхоличных барышень, вздыхающих возле окна в ожидании кавалеров. Мужчине такие страдания и мысли не к лицу. Скажу даже больше – все романтические настроения ядовиты и порочны в своей сути. Они ведут мужчину к позору и гибели. И мне бы хотелось, чтобы вся твоя дальнейшая жизнь была лишена этих амурных глупостей. Когда придёт время, я найду тебе достойную спутницу – здоровую, породистую, миловидную, со связями и капиталом, способную нарожать кучу детей. И тогда я женю тебя на ней, дабы ты смог впоследствии стать всеми уважаемым отцом семейства и продолжить графский род Гурьевых.

Забегая вперед, я должен с грустью поведать о том, что лишь много лет позднее я совершенно случайно узнал о том, что в ранней юности ему жестоко и хладнокровно разбила сердце одна великосветская красавица. Говорят, что он очень сильно и долго её любил. И после этого, отстрадав несколько лет, он вынужден был стать крепким и циничным. Всё его хладнокровие и рациональный подход к вопросам взаимоотношения полов появились в нём вовсе не от рождения. Мы становимся грубее и бескомпромисснее лишь после того, как сильно пострадаем от собственной безответной любви. Когда предательство и обиды опалят нам крылья и ранят в самое сердце. Мой несчастный дядя вынужден был заковать своё сердце толстым панцирем изо льда и камня, дабы больше не страдать, как уже страдал однажды. Но так, как он желал мне лишь самого лучшего, то пытался с юных лет оградить меня от того, чем был однажды так глубоко уязвлён лично.

Итак, мне было лишь семнадцать. Я смотрел на него во все глаза и слушал.

– Завтра я сам впервые отведу тебя к женщине. Это не случайная женщина. Она моя давняя знакомая. Я знаю ее около пяти лет. И все пять лет я ей исправно плачу только за то, чтобы она ни с кем не путалась и содержала свое здоровье и гигиену в полном порядке. Она неплохо воспитана и весьма добропорядочна. Я и сам иногда бываю у неё.

– Подожди, дядя, – вновь вспыхнул я. – Если эта женщина твоя любовница, то зачем же мне это знакомство?

Внутренне я негодовал от циничности всей этой ситуации.

– Я не пойду!

– Ну и будешь глупцом. Ты желаешь пойти в публичный дом?

– Да! – буркнул я, после долгого молчания. – Что такого, там многие мои товарищи бывали.

– И это будет самым твоим безрассудным поступком, могущим перечеркнуть всю твою дальнейшую жизнь. Сегодня ты брезгуешь переспать с той женщиной, с которой очень редко бывал лишь я один, зато не брезгуешь переспать с той, которая возможно имела сношения с сотней или даже тысячью мужчин разного достоинства. Очень может быть, еще вчера её пользовали сразу несколько матросов. Ты, мой юный друг, желаешь заполучить себе какую-нибудь совершенно редкую и зверскую форму сифилиса? Гонконгский сифилис или марокканский? Как ты думаешь, прилично ли русскому графу служить государю без носа?

– Конечно, нет, – мотнул головой я. – Что за нелепые и ужасные вещи ты говоришь?

– А как тогда?

– Вообще никуда не пойду… – я насупился.

– И будет глупо. Решено, завтра утром я заеду за тобой, и мы поедем к моей милой Каролине. Потом я оставлю тебя у неё на квартире часов на пять. Думаю, что для начала хватит, – он усмехнулся и быстрыми шагами покинул комнату.

А я долго смотрел ему вослед, любуясь на его худощавую и подтянутую фигуру, облаченную в строгий мундир, и думал о том, что дядя еще так молод и хорош собою. Отчего он сам не найдет себе здоровую и породистую аристократку и не продолжит графский род Гурьевых.

Наутро следующего дня я позавтракал, тщательно принял ванну и обрызгался отцовскими духами. На душе у меня было тревожно. Я испытывал чувство крайней неловкости перед дядей. Мне даже казалось, что родители тоже обо всём догадываются и понимающе косо поглядывают в мою сторону. Но это были лишь мои страхи и необыкновенная мнительность. Я не находил себе места от мыслей о том, что мне сегодня предстоит. Более того, я отчего-то решил, что могу совсем не понравиться мифической Каролине. А вдруг она посмеется надо мною, думал я. Похоже, я вовсе не хорош собою. Да, нет же… Я откровенно гадок, думал я.

Минуты тянулись бесконечно долго, а мое внутреннее состояние уже было близко к панике. Я готов был убежать на улицу. И в то же время меня одолевало жуткое любопытство и желание постичь ту самую, главную тайну. Интересно, разденется ли эта Каролина донага? А какая у неё грудь? А сколько же ей лет? Неужели я смогу потрогать ее? От этих мыслей меня бросало в пот и делалось тяжко в паху.

К счастью, дядя не заставил себя долго ждать. Едва я подошел в очередной раз к окну, как увидел, что от чугунных ворот нашего московского дома на Волхонке во двор въезжает его щегольская коляска, запряженная парой вороных.

Улыбаясь, он вошел в гостиную и сразу глянул на меня, оценив лишь глазами, что я уже одет в новенький сюртук и тщательно причесан. Отец, оторвавшись от газеты, поприветствовал брата, а после спросил:

– А куда это вы оба собрались?

– Я обещал Джорджу показать своих новых рысаков, потом мы съездим на ипподром и в мой клуб. Он еще нескоро появится в России, поэтому я хочу как можно больше показать ему перед учёбой и познакомить с несколькими, весьма полезными в будущем людьми.

В комнату вошла мать:

– Николя, ты позавтракаешь? Велеть накрыть стол? Или кофе?

– Благодарю, Ниночка. Я только из-за стола, – поклонился дядя.

Я слушал их обычный, ничем не примечательный диалог, и внутренне сходил с ума от острого напряжения. У меня кружилась голова, и сосало под ложечкой. Я безумно боялся, что дядя выдаст меня хоть единым намеком или неловким словом.

– Ну, ты готов? – весело обратился он ко мне.

– Готов, – хрипло отозвался я.

– Тогда едем…

Когда я оказался в его крытой коляске, он помахал перчатками возле своего носа.

– Фу, Джордж, на кой чёрт ты так надушился Imprial от Герлена? Нет, аромат старый и очень достойный, но тебе, как юноше, нужно душиться лишь чуточку и чем-то более свежим. Я потом куплю тебе в подарок флакон хороших мужских духов. Ладно, трогай, – махнул он рукой, и мы покатили к его таинственной Каролине.

Удивительно, но оказалось, что жила Каролина на Ильинке в большом доме с огромным парадным входом. Ехали до неё мы довольно долго. Когда добрались, мы позвонили в парадное. Нам открыл седой и важный швейцар, который, увидев дядю, сильно засуетился. Распахнув двери настежь, он с уважением пригласил нас войти. По широкой, украшенной цветами лестнице, мы поднялись на второй этаж и позвонили в квартиру. Сию минуту двери распахнулись, и перед нами оказалась довольно миленькая горничная в белом переднике. Она сделала книксен и приняла у нас шляпы и дядину трость.

– Проходите, господа, Каролина Михайловна ждёт вас.

Мы прошли в гостиную, обитую голубым шёлком. Обстановка в комнате была очень уютной. Дорогая мебель, обтянутая светло серым кретоном, ореховый изящный шкаф, круглый полированный стол, роскошный диван, белоснежная лепнина на потолке, свежие цветы в фарфоровых вазонах – всё это создавало какое-то сияющее великолепие и мягкий уют. Несмотря на то, что за окном стояло прекрасное летнее утро, в комнате горело несколько газовых ламп. Вся гостиная была заставлена милыми безделушками из белого гипса и горного хрусталя. А возле дивана возвышалась небольшая беломраморная статуэтка с летящим амуром. Но самое ошеломительное впечатление произвела на меня сама хозяйка этой необыкновенно приветливой квартиры.

Это была довольно стройная и миловидная брюнетка. Совсем юная девушка. Я с восхищением рассматривал черты ее красивого и нежного лица. Сначала я подумал о том, что она моя ровесница, или старше меня года на три. Как выяснилось позднее, Каролине было ровно двадцать пять. Она встала с дивана и, очаровательно улыбаясь, подошла к нам, подставив обе маленькие ручки для поцелуя дяде Николаю. Я стоял рядом и почувствовал необыкновенный аромат, идущий от её платья, волос и всей стройной фигурки. У нее были белые ровные зубки, чистые матовые щечки с ямочками, маленький, чуть вздернутый носик и огромные бархатистые карие глаза. Волосы этой красавицы были уложены в высокую прическу, спускаясь на молочные плечи несколькими завитыми локонами. Тонкие пальцы венчались парой дорогих перстней, а лилейную шейку огибала бархотка с изящной брошью в виде цветка. Таких красоток я видел раньше лишь на картинах времен Людовика XV. Ей не хватало только белого парика с буклями и платья на кринолине. Это был типаж почти кукольной красавицы эпохи рококо. Помимо этого у неё оказался девичий и очень нежный голос.

С той минуты, как я увидел её, я забыл обо всем на свете. Я забыл даже о цели своего визита в эту квартиру. Я смотрел на девушку во все глаза и даже не слышал того, о чём с ней разговаривал дядя. А тот, меж делом, чувствовал себя здесь полным хозяином. Он сам распорядился, чтобы горничная принесла кофе со сливками и свежих эклеров. Я пил кофе, словно пьяный. И не сводил своего ошеломленного взгляда с лица Каролины. Я любовался её мимикой и заливистым смехом. Она хохотала над остротами дяди, очаровательно кривя рот и блистая мелким жемчугом зубов.

Очнулся я только тогда, когда дядя засобирался уходить. Только тут к моему ужасу до меня дошло, что он намеривался оставить меня наедине с этой нереальной красавицей. Такой смелой и раскованной. Сначала я тоже было, вскочил с места и засобирался уйти вместе с дядей. Но тот взял меня крепко за плечо и усадил в кресло, шепнув:

– Не суетись. Через несколько часов я вернусь. Вспомни, для чего ты здесь. Смотри на Каролину проще. Она знает, для чего я ей плачу.

С этими словами он покинул нас. Я снова сел за стол и сделал вид, что рассматриваю узор на фарфоровой чашке. Каролина легко присела напротив.

– Милый Джорджик, не хотите ли еще эклеров и кофе?

– Нет, благодарю вас, – поспешно ответил я и вновь пуще прежнего уткнулся взором в пустую чашку.

В комнате повисла тягостная тишина. Только ходики на комоде отсчитывали медленный бег минут. Первой, как и ожидалось, нарушила паузу Каролина.

– Георгий, скажите, а вы любите живопись?

– Люблю, – отвечал я. – Я и сам иногда рисую.

– Правда? – удивилась она. – А вы сможете нарисовать мой портрет?

– Думаю, это вряд ли…

– А может, мы попробуем?

В ответ я лишь покраснел и пожал плечами.

– Ну, хорошо. Пойдемте в соседнюю комнату, я покажу вам несколько интересных картин, – проворковала она.

Я быстро соскочил со стула и пошел вслед за Каролиной. Соседняя комната оказалась не менее роскошной, чем гостиная. Здесь тоже была дорогая и великолепная мебель. Помимо большого дивана здесь располагалась довольно легкомысленная розовая софа-рекамье, а рядом с ней возвышалась кадка с пальмой. Правда, вдоль стен я заметил пару книжных стеллажей. Неужели эта девушка любит читать, тут же подумал я. Мой взор задержался и на нескольких пейзажах в золоченых рамах. Каролина взяла меня за руку и подвела к картинам. Она стала называть имена каких-то совсем неизвестных мне, современных художников, но я почти не слушал её. Я не мог её слушать. Мои ладони возгорались от ее нежных, словно кошачьих касаний. В голове стелился туман. Туманом же заволокло и мои глаза. Я видел лишь разрозненные части совсем иной, ошеломительной для меня картины – мочку чуть розоватого уха, отягощенную массивными золотыми сережками, нежный овал чистых бархатистых щек, эти безумно красивые, что-то говорящие губы, блеск карих глаз. Она говорила и говорила, а я делал вид, что внимательно слушаю её и кивал, словно глупый мерин. И вдруг она как-то по-особенному, лукаво посмотрела мне прямо в глаза и рассмеялась. А после совсем неожиданно обняла меня двумя мягкими и невесомыми руками и, чуточку прижав к себе, прошептала мне на ухо:

– Ну, до чего же ты красив, милый Джорджик. Ты так похож на Николя.

– На дядю? – переспросил я.

– Ну, конечно, – улыбнулась она. – Наверное, Коленька был так же хорош в юности.

– А вы полагаете, что я хорош? – продолжал упорствовать я.

– Ты необыкновенно красив, милый мальчик, – с легкой грустью отозвалась Каролина. – Дело в том, что я настолько люблю Николя, что не смогу не полюбить и тебя, мой ангел. Для меня свято всё, что связано с твоим дядей.

Она вновь прижала меня к себе и расцеловала в обе щеки, а потом глянула на меня чуть более решительно и прошептала:

– Так мы далеко не уйдём…

Её ладошки ухватили меня за голову. Она притянула меня к себе и поцеловала прямо в губы. Мне показалось, что мои ноги тут же оторвались от паркетного пола. Я летел над землей вместе с несносной Каролиной, и тысячи солнц вливались в мои глаза вместе с блеском газовых ламп. После того, как она закончила свой поцелуй, я почувствовал, что могу свалиться в обморок. Я сделал шаг и едва удержался на месте.

– Господи, – прошептала она, сияя потемневшим взором. – Да, какой же ты сладкий…

Вдохновленный такими откровениями, неожиданно для себя самого, я приблизился к девушке и неловко обнял её негнущимися руками. Мои губы коснулись её шеи, лица и маленькой груди. Я стал как попало осыпать её поцелуями с такой жадностью, что она пискнула и потянула меня в соседнюю комнату. Это была её спальня. А дальше все было, словно в тумане. Она довольно быстро скинула юбки и осталась в корсете и чулочках. Я невольно застыл, глядя на её стройные ножки, облаченные в белый ажурный шелк, батистовые панталончики с разрезом в шаге, на тонкую талию, затянутую в атлас английского корсета, на белоснежные и упругие шарики грудей, рвущиеся из крепких тисков китового уса.

– Ну, как я тебе? – она кокетливо повертела бедрами и повернулась ко мне выпуклой попкой.

– Я люблю вас, – невольно прошептал я.

– Что? Любишь? Ну, хорошо же. Хоть от тебя, милый мой мальчик, я услышу эти заветные слова. Иди ко мне. Нет, обожди, я сниму с себя всё. И ты раздевайся скорее, мой хороший. Не тушуйся. Я не сделаю тебе ничего плохого. Мы лишь чуточку полежим голенькими, и я тебя приласкаю.

* * *

– А дальше, господа, мне весьма неловко описывать детали моего первого грехопадения, – смутившись, произнес Гурьев. – Скажу только одно, что обнаженная Каролина была чертовски обворожительна, а я еще так молод и неопытен, что самый мой первый раз случился слишком быстро. И этот факт меня сильно оконфузил.

Перепачканная любовными соками, обнаженная Каролина походила на нимфу, соблазняющую неопытного фавна. Она вовсе не успокоилась после моего самого первого раза и продолжала нежно ласкать меня, покусывая острыми зубками мочку моего уха. Эта кокетка играла со мною, словно умудренная опытом жрица любви. Уже позднее я понял, что Каролине дядя недаром платил кучу денег и содержал её. Женское чутье, такт и нежность в ней были развиты сверх всякой меры. Она гладила и бесконечно целовала мой живот, руки, ноги и называла меня так ласково, как я не мог себе даже вообразить.

Спустя годы я понял, что вела она себя так скорее не из-за того, что я ей так уж понравился. Нет. Просто я сильно ей напоминал того, кого она страстно и безответно любила на протяжении многих лет. Женщины – это такие сложные и весьма коварные создания – они могут спать с одним, а представлять себе другого. И от самой этой мысли входить в такой неописуемый экстаз, что нелюбимый ими мужчина припишет эти восторги и страстный шепот лишь собственному совершенству. И бедному будет совсем невдомек, что в эти минуты она была вовсе не с ним…

Но тогда я этого всего не знал и плыл в потоках женских ласк, словно в струях божественного эфира.

Мой второй раз получился уже намного лучше. Я даже почувствовал себя в какой-то момент настоящим сугубым самцом. И я был ужасно горд от того, что Каролина вся извивалась от страсти и довольно громко стонала. Как мне показалось, она даже получила самое главное женское удовольствие. По крайней мере, она легла на бочок и прикрыла от наслаждения глазки.

Потом случился и третий раз. Не менее горячий и страстный. Каролина меняла позы. В этот раз я брал её сзади. О, как она выгибалась узкой талией. Возможно, был бы и четвертый раз, но сквозь пелену её шепота я услышал слабый стук в двери. Каролина вскочила с кровати и побежала узнать, кто ее беспокоит. За дверями маячила горничная. Она и доложила, что вернулся Николай Александрович. Это был мой дядя. Каролина накинула халатик и, обернувшись, сразу изменилась в лице. Черты её стали строже.

– Джордж, нам пора. Надо одеваться.

Мне показалось, что ею овладела какая-то печаль. По своей наивности я тогда подумал, что она просто не хочет со мною расставаться.

– Одевайся милый, и иди в гостиную, – вновь настойчиво повторила она. – Мы с тобой уже итак почти четыре часа…

– А когда мы снова увидимся? – пылко спросил я.

В ответ она лишь пожала плечами. Её лицо стремительно менялось. Мне даже почудилось, что она тут же чуточку постарела. Прямо на глазах.

– Иди, Джордж. Возможно, мы и увидимся. Это не мне решать.

– Ну, как же? – натягивая брюки, шептал я.

– Иди…

Я оделся и вышел в гостиную, где меня уже ждал дядя. Он сидел нога на ногу и попивал кофе.

Каролина больше не вышла к нам. Я вообще больше никогда не видел эту милую и такую обворожительную, мою первую женщину, чей образ оставил в моей памяти столько тепла и благодарности.

Когда мы с дядей возвращались домой, он всю дорогу молчал, делая вид, что ничего не произошло. Первым не выдержал я.

– Дядя, а когда…

Но я не успел задать ему этот вопрос.

Он тут же перебил меня короткой и весьма жестокой фразой:

– Никогда! – отчеканил он. – Забудь о ней. Она выполнила свою миссию. И не пытайся встретиться с ней без моего ведома. Тебя не примут. Даже дверей не откроют. Я плачу этой девушке довольно, чтобы она исполняла ровно то, что от неё требуется. Не думай о ней больше, чем она того заслуживает. Для этого и существуют дамы полусвета. Они и нужны нам именно для таких целей и не более. Через неделю ты уезжаешь в Цюрих. В Цюрихе ты будешь вести жизнь полную аскезы и затворничества. Увы. Но там тебе не стоит ни с кем связываться и заводить интимные знакомства. Я тоже прослежу за этим.

– Но!? Как так можно? – вскричал я в слезах. – Я ведь вам не марионетка. Я – живой человек.

Неожиданно он обнял меня.

– Не кричи, – он мягко похлопал меня по спине. – Я потому так забочусь о тебе, что безумно тебя люблю. Люблю, как сына. А своих детей у меня уж, видно, никогда не будет, – с грустью произнес он. – Пойми, в Европе всей этой заразы еще больше, чем у нас. Как ты можешь гарантировать чистоту любой женщины, если даже непорочные, на первый взгляд особы, бывают заражены этой гадкой болезнью. И одно лишь свидание может напрочь испортить тебе не только здоровье, но и саму жизнь. А потому крепись, мой милый. И я очень надеюсь на твое благоразумие. Пойми, что разумность истинных аристократов должна заключаться и в этих, сугубо интимных вещах. Особенно в этих. Знаешь, каких любовниц себе подбирали мой отец и дед?

– Каких же?

– Тех девиц, что выросли в их поместье. Специально отобранных сельскими знахарками. Но и этого мало. Потому что многие болезни передаются девочкам от рождения и с молоком матери. А далее их проверял на чистоту лекарь. Наши мудрые отцы и деды всегда сближались только с девственницами. Причем, здоровыми девственницами. И только такой, разумный подход в этой, очень важной стороне жизни даст тебе возможность прожить долго и быть здоровым человеком.

Меня растрогали заботливые слова дяди, но в тот же вечер дух бунтарства проснулся во мне с ещё большей силой. Я плакал от тоски по моей первой любовнице. Я до смерти желал её увидеть. Я не послушался дядю и на следующий же день поехал на Ильинку к дому Каролины. Когда я позвонил в двери, ко мне вышел швейцар и холодно сообщил о том, что Каролина Михайловна уехала. Я не поверил ему и долго стоял на улице, глядя на её окна. На миг мне показалось, что тяжелая портьера отогнулась, и я увидел образ моей мимолетной возлюбленной. Но может мне это только показалось.

Той весной и в начале лета мои родители часто гостили в деревне. Там у нас было огромное поместье. В тот же вечер я поехал туда. По дороге я тихо плакал, утирая украдкой горячие слезы. Меня не радовали ни по-летнему теплая погода, ни бурное цветение первых цветов. В поместье вкусно пахло скошенной травой и печеными пирогами. Сейчас я всё это вспоминаю с такой огромной грустью о безвозвратно минувших подмосковных вечерах в нашей усадьбе. А тогда, не смотря на теплоту июньского вечера, всё вокруг мне виделось мрачным и пустым. Я безумно тосковал по Каролине.

Увидев отца, я поинтересовался, приедет ли сегодня дядя? Тот пожал плечами. Мне непременно хотелось поругаться со своим вездесущим и жестоким, как мне тогда казалось, родственником. Но дядя, как назло, не посетил в этот вечер нашу усадьбу.

У родителей в эти дни гостили их приятели – чета врачей Пирожниковых. Сам Пирожников был земским доктором, а его миленькая супруга Нюта помогала ему в качестве медсестры. В ту ночь, когда я приехал на дачу, сам Пирожников убыл на сложную операцию, а Нюта осталась с маман.

Эту Нюту сложно было назвать красавицей. У неё были несколько тяжеловатые черты лица. Она почти не пользовалась белилами и косметикой. Но, в то же время в ней было нечто, что делало её весьма привлекательной для мужчин. Скорее всего, дело было в её пышногрудой фигуре.

От отчаяния, что я не смогу более увидится с Каролиной и от злости на дядю я немного нахамил матери и вёл себя за столом несдержанно. Я, пожалуй, слишком вызывающе посматривал в сторону Нюты. Как мне показалось, она пару раз смутилась и ответила мне коротким взглядом серых, чуть выпуклых глаз. При этом она улыбнулась. Я был в таком состоянии духа, что мне чудилось, что сам чёрт теперь не брат, и что все женщины мира должны падать предо мною ниц. А потому, совершенно обнаглев, прямо среди ночи я отправился в комнату к Нюте и тихонько постучался.

Дверь быстро отворилась, и на пороге со свечой в руках появилась простоволосая и растрепанная Нюта. В темноте она показалась мне моложе и ниже ростом.

– Георгий Павлович, это вы?

– А вы ждали кого-то другого? – вдруг развязано отвечал я.

– Я, собственно, вообще никого не ждала. Муж уехал на операцию. Вернётся только завтра, – недоумённо прошептала она.

– Вот и хорошо, – я бесцеремонно шагнул к ней в комнату.

Это сейчас я вспоминаю о том, насколько же я рисковал тогда. А если бы Нюта подняла крик? А если бы она устроила скандал? Но, к счастью для меня, всего этого не случилось.

– Проходите. Вы о чём-то хотели поговорить?

– Я хотел показать вам фурункул на ноге, – соврал я.

Я отчетливо помню, что выбор мною Нюты был не случаен. Я логически рассуждал, что она, как медик, просто обязана быть здоровой. И к тому же, она была замужем.

– Какой еще фурункул? – переспросила она.

Но я уже не стал её слушать. Я помню, что глупо хмыкнул, словно бульварный соблазнитель, и повалил ее на кровать. От неожиданности она даже особо и не сопротивлялась моему дерзкому натиску. Под тонкой сорочкой у Нюты не было никакого белья. Руки ощутили мягкость и округлость женских форм. Тугие, чуть прохладные груди поразили меня своей полнотой и тяжестью. Нюта оказалась полнее, чем Каролина. Но все оценочные суждения пришли ко мне намного позже. Недолго мешкая, я тут же овладел ею. Короткий урок, данный мне Каролиной, не прошел даром. Я нравился себе всё больше и больше. Я видел, что Нюта осталась довольна таким внезапным поворотом. Она вся обмякла и, обняв меня за плечи, отдалась любовному соитию. В конце она даже застонала от удовольствия, но я закрыл ей рот властным поцелуем. Я боялся, чтобы ее стоны не услышали мои родители. В ту же ночь я взял её еще два раза. Я долбил её всю ночь. Я помню, как она, опешив от такого натиска, пыталась хоть как-то поговорить со мной.

– Разве я вам нравлюсь, Георгий Павлович?

– Да, – кивал я в темноте. – Очень.

– А давно вы в меня влюблены?

– Давно, – врал я.

– Надо же, а я и не замечала, – словно девочка хохотала она, утыкаясь в мое плечо.

Под утро я ушел к себе.

За завтраком я увидел, что Нюта надела новое платье со множеством оборок, слегка нарумянилась и припудрила крупный нос. В этот день она просто порхала, напевая какую-то песенку. Временами она пристально посматривала на меня. Но чем больше она глядела в мою сторону, тем более гадко становилось у меня на душе. Не дожидаясь обеда и не сказав никому ни слова, я возвратился в тот же день в Москву. Через неделю я уже уехал в Цюрих.

* * *

– Ну, довольно. Всё это я рассказал лишь для того, чтобы ввести вас в курс моих нравственных ориентиров.

Граф вновь закурил сигарету и, сделав несколько затяжек, откинулся на спинку стула.

– Мне уже пятьдесят, но о многом я помню сейчас так, словно бы всё это случилось вчера. А есть череды лет, из которых я вообще не могу вспомнить ничего значимого.

Я начал свой рассказ издалека, так и не успев поведать о самом главном. О том, что до сих пор заставляет сжиматься моё сердце от стыда и боли. Я еще не рассказал вам о своем близком друге. О Мите Кортневе.

С младших классов гимназии я более всего был близок с одним мальчиком. Звали его Митей. А вернее сказать, Митрофаном Алексеевичем Кортневым. Митрофаном его назвал отец в честь деда, а мы, гимназисты, звали его много короче – просто Митей. Забегая вперед, сам Митя часто величал меня не Георгием, как это звучит по-русски, а на английский манер – Джорджем. Кстати, это он первый и стал меня называть именно так. И мне весьма нравилось и льстило именно такое, английское звучание моего имени.

По характеру Митя всегда был чуточку мягче меня и во многом мне уступал. По-правде говоря, господа, перед вами сидит человек с ужасным характером. Я не могу терпеть ровно никакое сопротивление. Это касается как женщин, так и мужчин. И если с женщинами все эти вещи были для меня более или менее органичными, то с мужчинами всё обстояло намного сложнее. Если я встречал на своём пути слишком уж твердые и упрямые нравы, то рано или поздно я бежал от таких отношений. Я понимаю, что в этом как раз и заключается моя собственная эгоистичность и твердолобость, но… я ровным счётом не могу ничего с этим поделать. Либо равенство взаимоотношений, либо полное подчинение. Третьего мне не дано.

Поэтому мне и удалось так долго дружить с Митей. В противоположность мне, это был довольно деликатный и уступчивый человек. Он всегда смотрел на меня как на человека более авторитетного, чем он сам. И вообще он был очень добрым малым. Как сейчас я живо помню его чуть полноватую фигуру, открытый, лучистый взгляд голубых глаз, светлые ресницы и его вечную, коротко стриженую чёлку.

Семейство Кортневых не было столь состоятельным, как наше. И потом Митрофан не имел дворянского происхождения. Он был выходцем из мещан. В Поливановскую гимназию мещане попадали нечасто. Но его отец служил священником в Николо-Хамовнической церкви, поэтому Митя учился наравне с дворянскими отпрысками.

После окончания гимназии Митя не поехал учиться заграницу. Не пошел он и по стопам отца. Его отправили в Инженерно-промышленное училище. И уже через три года он работал на железной дороге.

Перед тем, как мне отчалить на учёбу, я встретился с Митей. А так, как мы были с ним очень близки и доверяли друг другу все самые сокровенные тайны, я рассказал Кортневу о собственном интимном опыте, который так неожиданно подарил мне мой дядя. Митя был просто ошеломлен моим рассказом. Потрясён до глубины души. А так, как я излагал ему всё в наиболее выгодных для меня красках и подробностях, то мой несчастный друг смотрел на меня с нескрываемым восхищением. Я ловко приврал ему, что обе женщины – и Каролина и Нюта – теперь влюблены в меня до беспамятства и обе желают быть моими тайными любовницами, но что я вынужден ехать заграницу, а потому все мои связи я с легкостью обрываю.

– И тебе не жалко с ними расставаться? – дивился наивный Митя.

– К чему жалеть? Это всего лишь женщины. Их будет много на моем пути.

На самом же деле, как я сказал ранее, во время моего столь долгого пребывания в Цюрихе я не сблизился ни с одной женщиной. И если первые месяцы меня еще грели воспоминания о Каролине и Нюте, то уже через полгода я настолько втянулся в учёбу, что все женщины были отодвинуты за далекий и призрачный горизонт моей будущей жизни.

Итак…

Из Цюриха я вернулся в Россию поздней осенью 1900 года. Мне тогда исполнилось ровно двадцать два года. И случилось так, что сразу после моего возвращения, отец с матерью укатили по делам службы отца на полгода в Прагу. А дядя по делам дипломатической службы находился в это время в Лондоне.

Перед тем как покинуть Москву, отец договорился о моей стажировке в Московском Департаменте министерства финансов. Но моя практика должна была начаться только в январе. А на дворе стояли последние дни ноября. И в моем распоряжении оказалось целых полтора месяца законного отпуска.

После долгих приёмов, званых обедов и рассказов о Цюрихе я, наконец, остался без особых дел и с наслаждением ухнулся в водоворот московской жизни. Родители мои благополучно отбыли в Прагу, оставив мне кучу напутствий и пожеланий провести отдых спокойно и с умом. Но, какое там! Как только я проводил их на вокзал, уже в этот же вечер я был в ресторане «Эрмитаж». Пришел я туда один, а уехал назад с двумя новыми приятелями и двумя милыми юными стажерками из Малого театра. Ух, как я веселился и сорил деньгами, а стало быть, обрастал всё большими знакомствами и связями. Как известно, нет ничего лучше для привлечения новых друзей, как наличие свободных денег. И редкий друг останется с тобою тогда, когда, не дай бог, ты окажешься в нужде.

Итак, после «Эрмитажа» вся компания уже катила к Яру. А там вновь вино лилось рекой, пел цыганский хор, и обе наши юные актрисы танцевали наравне с настоящими цыганками. И не хуже последних. Мне в какой-то миг даже показалось, что я влюбился в одну из актрис. Её звали, кажется, Людочкой. Я помню, что это была кареглазая и черноволосая красавица с мадьярскими корнями. Под утро я обнаружил эту самую Людочку в собственной спальне. Как так вышло, что я на время позабыл все толковые наставления моего незабвенного дяди Николя, уму непостижимо. Виной всех наших бед так часто бывает вечно молодой и пьяный Бахус. Да, мои милые, напившись, как водится, я потерял всяческий контроль над собственной головой. Где уж там юные и чистые девственницы… Помню, я вёл себя с этой самой Людочкой, словно застоявшийся в стойле жеребец.

А утром мне было гадко от себя самого, когда я пытался осторожно выведать у актрисы, сколько любовников было у неё до меня. Почитательница Мельпомены была даже обижена и, быстро собрав вещи, покинула мой дом. Хотя позднее она довольно быстро забыла свою обиду и вновь пыталась искать со мною встречи.

Дядя Николай был чертовски прав, когда оберегал меня от пагубности неразборчивых интимных связей. Но он не учёл того, что эта самая разумность и здравый смысл приходят к мужчине гораздо позднее, нежели в юные годы. О, эта вечная тяга человека к любви и чувственности. Его основной инстинкт! Он, увы, бывает намного сильнее всех страхов и запретов. Но, к счастью, мне очень повезло. Актриса оказалась вполне себе здоровой. Как водится, я подождал лишь пару дней, а после с чистой совестью ухнулся в короткий, но страстный роман с этой самой кареглазой Людмилой. Чаще всего мы проводили с ней время в компании двух моих новых приятелей и её подруги. И снова был театр, застолья после спектакля, рестораны и кутежи. Мы часто бывали в Яру, в «Эрмитаже» или «Славянском базаре» на Никольской. Помимо алкогольных возлияний, мои новые друзья познакомили меня еще с одной, довольно пагубной страстью. Однажды они сводили меня в одно злачное местечко, где посетители нюхали кокаин и курили гашиш и опиум. К своему огромному счастью, познав лишь весьма поверхностные грани этих адских развлечений, я умудрился всё же не пристраститься фатально к этой чёрной пагубе. Я вовремя выскочил из-под неё. И случилось всё это благодаря весьма странным и очень трагическим обстоятельствам. Но он них чуть позднее.

Вторую актрису звали Галиной. И именно она впервые познакомила всю нашу компанию с теми людьми, которые всерьёз увлекались наркотиками. Как выяснилось позднее, сама Галина употребляла кокаин уже более двух лет. И в её пудренице находилась вовсе не пудра, а зловещий белый порошок – бич экзальтированной части московского бомонда. Неизменный декадентский антураж! В те годы мало кто всерьез задумывался о порочной опасности всей этой моды на наркотики. Помню, что кокаин, морфий и веронал можно было купить в любой московской аптеке. И многие врачи прописывали морфин даже при головной боли.

Однажды после посещения Яра, по предложению Галины, мы поехали в один из подпольных салонов, где собиралась богемная публика. Салон этот находился в Соболев переулке, между Трубной и Сретенкой. Галина тут же назвала нам несколько имён всем известных московских актеров, художников и поэтов, кто были завсегдатаями этого злачного местечка. Большую часть фамилий я сейчас не припомню. Зыбкие воспоминания ухватили лишь образ символиста Валерия Брюсова. Я и на самом деле встретил там его лишь однажды. У поэта было бледное лицо и рассеянный взгляд. Он шел навстречу нам, запахнувшись в серое пальто – отрешенный от всего мира.

Но суть не в этом. Когда мы пришли в это злополучное место, Галина провела нас по залу обычной кондитерской, из которой шёл потайной вход в большое заведение, расположенное в глубине заднего двора. Вход в это заведение караулил важного вида швейцар в новеньком блестящем фраке и цилиндре. Весь его вид показался мне весьма странным. Но это было лишь самое начало всех странностей, ожидающих нас в этот день.

Как только мы вошли в зал, к нам подлетел полный, похожий на сытого кота, распорядитель. Он бегло оглядел нашу компанию и со сладкой улыбочкой пропел почти женским голосом:

– Галочка, здравствуйте. Вы с приятелями будете в общем зале или в кабинете? А может, господа желают «приват-каюту»?

– Нет, господа желают на сегодня отдельный кабинет, – ответила за всех Галина.

Котообразный метрдотель радостно кивнул, причмокнул губами и подобострастно произнес:

– Следуйте за мной, господа…

Нам пришлось пройти через огромный зал, в котором царил влажный полумрак, и тихо играла музыка. Это было танго. Несколько пар лениво топтались возле площадки с оркестром. В отличие от обычного ресторана, вместо стульев или кресел, здесь повсюду стояли мягкие диваны, на которых дремала разномастная публика. Кто-то из мужчин и женщин откровенно спал, приняв весьма странные позы. По их полуприкрытым векам было видно, что эти люди находились под влиянием какого-то дурмана, ибо некоторые из них бормотали нечто несуразное. Но спали здесь не все. Кто-то продолжал лениво играть в карты, кто-то пил вино, а кто-то откровенно курил. Только курили эти господа в основном не папиросы. В их пальцах таились медные, стеклянные и костяные трубки. Эти господа курили гашиш и опиум. Тут же на столах, возле ваз с фруктами, стояли коричневые коробочки с кокаином немецкой фирмы «Марк». Я уже ранее видел подобные коробки и знал, что в них находится.

В воздухе этого зала пахло как-то особенно. Не так, как обычно пахнет в ресторанах. Здесь пахло гашишем и еще чем-то, едва уловимым, кислым и специфическим. Это был особый аромат наркопритона. Много позднее, будучи в Европе, я не раз встречал подобные заведения. И всюду там стоял этот удушливый и печальный аромат порока и флёр вечного сна. Тягостное марево дурмана, тянущего в смертельную бездну. Хотя запах гашиша иногда так напоминает аромат церковного ладана…

Мой цепкий взор ухватил тогда несколько странных пар, которые дремали возле столов с нетронутой едой. Иногда любовники трогательно держали друг друга за руки. Мне особенно запомнилась одна спящая сухопарая, но очень молодая и красивая дама, затянутая в темно-зеленый шелк дорогого платья. Её шляпа с вуалью валялась рядом с ней, на цветастом ковре, а голова женщины была неестественно запрокинута назад, обнажая нежное, почти детское горло. Дама спала, но цвет её воскового лица и тонких длинных пальцев наводил на страшные мысли. В тот же момент мне показалось, что перед нами лежит вовсе не живая женщина, а покойница с заострившимися чертами некогда прекрасного лица.

В глубине зала я увидел еще одну странную пару. Мужчина был раздет до длинной рубашки и портков, а женщина, бесцеремонно задрав юбки, медленно снимала с себя шелковые чулки на подвязках. Опешив от таких непристойностей, я поспешил отвернуться. На многих столах, рядом с тарелками фруктов и бутылками вина, стояли расписные китайские курительные лампы и лежали разномастные пайпы на любой вкус и кошелёк. Рядом с пайпами, на маленьких серебряных подносах, стояли какие-то аптечные флаконы и странные комочки, обернутые в папиросную бумагу. И только позднее я узнал, что это были шарики смоляного чараса.

Пройдя через большой зал, мы очутились в широком коридоре, застланном дорогой ковровой дорожкой. Справа и слева здесь располагались ряды отдельных кабинетов. Метрдотель отомкнул ключом одну из дверей, и ввел нашу компанию в просторную комнату, обустроенную на китайский манер. Вокруг низенького, инкрустированного узорами, полированного столика, возвышались мягкие, обтянутые голубым шелком диваны. На каждом из диванов было множество подушек. У изголовья лежали свернутые в рулон, шерстяные пледы. По стенам комнаты висели огромные веера, расписанные иероглифами и аляповатыми цветами. В стороне возвышалась этажерка, на которой я заметил множество коробочек, флаконов и круглую курительницу, из которой валили клубы ароматного пара. Он пах сандалом, ладаном, миррой и немного камфарой. Свет в комнате был мягким и струился из газового фонаря, висевшего под потолком.

Наверное, господа, я так подробно обо всём этом рассказываю лишь потому, что это был мой первый раз, когда я попробовал курить опиум. Помню, что весь антураж этой пафосной комнаты произвёл на меня какое-то ошеломительное впечатление. Мода на декаданс тогда только входила в круги золотой молодежи обеих столиц. А потому вся обстановка и события тех дней мне казались чем-то мистическим и исполненным какого-то тайного и высокого смысла. Вместе со всеми я потянулся за этой пошлой и дешёвой мишурой и так глупо был в те годы очарован ею.

Я не хочу рассказывать вам всех подробностей того вечера. Скажу только одно, что как не старался, я не мог угнаться за остальными моими приятелями, так как они уже бывали в подобных местах и не раз. Галина более других вела себя в этом кабинете, словно бывалая морфинистка. Она вальяжно упала на диван и, расстегнув ворот узкого платья, открыла нашим взорам небольшую, но пленительную грудь. Мужчины делали вид, что такая экзальтация им вполне привычна. Один из моих приятелей, которого звали Михаилом, кликнул молодого человека, похожего на китайца. Возможно, это был просто татарин, но он тщательно изображал из себя именно настоящего китайца. И сходство с китайцем ему придавал желтый шелковый ханьфу и маленькая шапочка на бритой голове. Все его движения были исполнены важностью и особой церемонностью. Он перечислил какие-то мудрёные названия, словно официант блюда. Услышав распоряжения Галины и Михаила, коротко кивнул, а после скрылся за дверями. Через пять минут он вернулся с подносом, на котором лежали довольно вычурные деревянные трубки и лампа для поджигания опиума. Все мы расселись возле стола, утонув в мягком шелке диванов, а Галина вновь легла, вытянув худые ноги. Я помню, что всё время уводил взгляд от её белоснежной груди, виднеющейся сквозь расстегнутый ворот, а так же от узких щиколоток и маленьких ступней без ботинок. Я смутно помню, что Людочка перехватила мой любопытствующий и пристальный взгляд на её подругу и тут же от ревности сжала мою ладонь.

А далее, поколдовав несколько минут над лампой, китаец вручил каждому из нас по трубке. С важным видом все принялись курить.

Скажу сразу, что в тот самый, первый раз, я вовсе ничего особенного не почувствовал, кроме сильной сонливости. После нескольких затяжек я тут же полетел в сладкий сон. Засыпая, я успел подумать лишь о том, что сейчас уже далеко за полночь, и я просто устал. Я помню, как сделал слабую попытку поцеловать Людочкину руку. И мне тут же почудилось, что мой нос приклеился к её коже. А сама Людочка завертелась пёстрым волчком и унеслась в неведомую даль.

Через несколько часов меня разбудили. Это был Михаил. Он тряс меня за плечо и предлагал расплатиться по счёту. Я огляделся. В комнате оставались лишь мы с Михаилом. Все остальные, по-видимому, ушли. Не было и моей любовницы Людочки. Я даже было обиделся немного, что она ушла, бросив меня одного. Я помню, что Михаил напряженно совал мне под руку счёт. Видимо, он опасался за то, что я не стану оплачивать пребывание всей честной компании в этом злачном местечке. Да, счёт обошелся мне в кругленькую сумму. Но я безусловно всё оплатил, да еще оставил фальшивому китайцу мелочь на чай. Когда Михаил убедился, что я нисколько не возмущен такой высокой ценой, он тут же повеселел. Назад мы возвращались уже не через зал с посетителями – китаец провёл нас через другую дверь, которая выходила на задний двор.

Мы вышли с ним на воздух. Судя по светлеющему небу, на дворе уже стояло ранее утро. Падал первый снег. Его пухлые хлопья медленно покрывали жидкую грязь мостовых. Снег падал и тут же таял. Я помню, что при виде снега мне стало на душе так светло и хорошо, что я с радостью побежал брать извозчика. А Михаил, подняв воротник, пошагал в противоположную сторону.

Недалеко от ворот собственного дома я увидел молодого мужчину в длиннополом пальто и бобровой шапке. Мужчина топтался и смотрел в сторону нашего двора. Что-то в его облике мне показалось знакомым. И вдруг я вскрикнул. Это же Митька! Как я о нём забыл… Я находился в Москве уже более двух недель, а к Мите так и не зашел. Хорош гусь! Мне даже стало совестно от собственной забывчивости. Если бы я рассказал Мите о том, что всё это время у меня пролетело в совсем незнакомой мне компании, то, полагаю, что он бы сильно обиделся.

– Митя, это ты? – крикнул я другу и бросился в его объятия.

В ответ он тоже обнял меня. Он сильно возмужал и изменился, но его взгляд остался всё тем же – мягким и добрым. И светлыми ресницами он моргал точно так же, как и прежде.

– А мне сказали, что ты уже вернулся из Цюриха, – с улыбкой начал он. – Я уже приходил к тебе однажды, но не застал.

– Да? А я, верно, был занят по делам будущей службы, – краснея, врал я.

Мы тут же прошли в дом. И я велел слуге Антипу нагреть нам чаю и принести пирогов, ветчины, сыру и клубничного варенья. Только тут я почувствовал, насколько же и сам проголодался. Смеясь, мы делали с Митей бутерброды и уплетали их с чаем, вприкуску с вареньем. Митя рассказывал мне о том, как работает инженером на железной дороге и меня расспрашивал о моей учебе в Цюрихе. Мы вспомнили еще нескольких гимназических товарищей. Поговорили об общих знакомых и всякой чепухе. А после я показал Мите свои акварели, привезенные из Швейцарии и пару моих фотокарточек с курсом.

– Ты там подружился с кем-нибудь? – не без ревности спросил меня Митька.

– С одним англичанином Томом и парнем из Германии Эрвином, – сообщил я. – Ты знаешь, они, в общем-то, славные малые, но я безумно скучал по России и по тебе, Митька, – вдруг выпалил я.

В ответ друг заморгал глазами и отвернулся. Я сел рядом и вновь обнял его за плечи.

– Вот только сейчас, рядом с тобой, я почувствовал, что наконец-то вернулся домой. Ты прости меня, Митька, что я не пришел к тебе сразу. Закрутился как-то…

В душе я испытывал безмерную благодарность другу, потому что внезапно понял, что Митя любил меня и ждал моего возвращения гораздо больше, чем я сам. И мне вновь сделалось стыдно за то, что я шлялся незнамо где с совершенно чужими мне личностями.

Мы еще долго разговаривали о всяких пустяках.

– Митя, – вдруг спросил я. – А ты часом не женился еще?

– Нет, – рассмеялся он.

– Ты ведь у нас уже при службе и вполне себе взрослый и серьезный человек. Неужто у тебя даже нет невесты?

– Неа, – улыбался он. – Была одна, да вышла замуж за капитана.

– Вот как? Выходит, что предала тебя красавица?

– Выходит, что так. Да, она мне ничего и не обещала.

– Слушай, а ты вообще, чем занимаешься по вечерам или в выходные дни?

– Да, ничем особо. Читаю иногда. Хожу в общественную библиотеку. Беру там журналы по нашему ведомству. Вот вчера изучал устройство нового немецкого локомотива.

– Скучно вы живете, Митрофан Алексеевич.

– Ну, да… – легко согласился он. – Скучно.

– Ну, ничего. Надеюсь, теперь ты будешь спасён от скуки. Я возьмусь, Митька, за наш с тобой досуг.

– Давай, – кивнул он. – Кстати, а ты виделся с той девушкой? Кажется, её звали Катериной или Каролиной?

– Каролиной… – и только сейчас я вдруг вспомнил о ней и тут же подумал о том, отчего за эти две недели я даже не попытался сходить к её дому.

На миг я замялся.

– Ты знаешь, я не думаю, что это такая уж хорошая идея, – задумчиво ответил я. – Всё-таки прошло уж пять лет. Может, она за эти годы изменилась или подурнела. Знаешь, с женщинами надо расставаться без сожалений.

– Ну, да… Наверное, – согласился Митя.

Забегая вперед, я должен сказать, что воспоминания о Каролине обожгли меня новым жаром. Мне очень захотелось вновь увидеть мою первую любовницу, тем более что дядя был за границей, и мне никто не мог теперь препятствовать.

На следующее же утро я помчался на Ильинку к знакомому особняку. Дрожа от волнения, я позвонил в дверь подъезда. На звонок вышел швейцар. Но это был не тот старый привратник. Этот швейцар был намного моложе. Когда я поинтересовался у него, дома ли мадам Каролина, он был немало удивлен моим вопросом и ответил, что такая дама здесь не проживает. Я попытался расспросить его о том, куда она могла переехать, но тот ответил, что, сколько здесь служит, ни разу не видел таковой в этом доме. Как выяснилось, в той милой квартире теперь жила семья какого-то военного.

Чуть расстроенный я покинул особняк на Ильинке. Я шел по мостовой, а снег падал мне под ноги и тут же таял. Мои воспоминания о Каролине вновь наполнили сердце необъяснимой тоской. Но мимо меня пролетела коляска, в которой сидели две весьма привлекательные барышни. И мне тут же стало весело. Я тряхнул головой, будто отгоняя от себя печаль прошлого. И я решил, что разумнее всего оставить тоску по былому. Еще я подумал о том, что мой дядя очень хитрый и практичный человек.

Да, я поспешил отогнать все грустные мысли, тем более что в этот же вечер я пообещал Мите, что мы посетим с ним «Славянский базар» и я познакомлю его со своей новой компанией.

Но эта моя затея оказалась не вполне осуществимой. Из всей нашей стихийной компании с нами остался лишь один Михаил. А моя актриса и ее экзальтированная подруга уехали на гастроли в какой-то небольшой городок. Второй мой приятель и вовсе куда-то пропал. Как сообщил нам Михаил, его друг тайно посещал кружок социалистов и вынужден был скрываться от московской полиции.

Скажу честно, меня совсем не расстроило исчезновение нашей компании. За те две недели, что я общался с ними, я уже знал адреса всех притонов и злачных местечек. А уж в залы лучших московских ресторанов я и вовсе входил теперь свободно, словно почётный завсегдатай. И все швейцары уже отлично знали меня в лицо и по имени. Вы же понимаете, что расположение этой публики купить довольно просто. Нужно лишь оставлять им щедрые чаевые, и тогда ты для всех будешь «своим» и самым уважаемым господином.

Более всего я желал теперь произвести впечатление на моего непорочного Митеньку. Грешен, мне нравилось чуть-чуть сбивать его с толку и слегка морочить. Как и прежде, в гимназические годы, именно сейчас для моего полного счастья мне требовалось уважение и восхищение моего несчастного Митьки Кортнева.

Сначала, как водится, я повел Кортнева в «Славянский базар» на Никольской. И там я закатил ему настоящий «пир на весь мир». Наш стол ломился от самых лучших вин и закусок. Рядом с нами играл ансамбль из местных скрипачей. Шустрые официанты, хрустя салфетками, меняли нам закуски. Не считая денег, я швырялся ими направо и налево, стараясь поразить Кортнева своею щедростью и роскошью. Митька ел и пил с огромным удовольствием. А еще он смотрел на меня именно так, как смотрят кольца Сатурна на сам Сатурн. Я в его глазах имел очень большой вес и авторитет. Когда мы оба были пьяны, то вновь заговорили о женщинах. И я стал поучать Митьку точно так, как когда-то меня поучал дядя Николай. Я сказал Митьке, что заказать девицу из борделя – вовсе несложно.

– Хочешь, я оплачу услуги сразу трёх женщин? – хвастал я, будучи в большом подпитии.

– Хочу, – глупо улыбаясь, кивал Митя.

– Дурья твоя голова, друг мой Кортнев. Девицы из борделя – это зло.

– Почему? – наивно отзывался Митька, объедаясь ананасами, икрой и пармской ветчиной.

– А потому, что все московские бордели поражены этой страшной болезнью, от которой очень тяжело излечиться.

В ответ Митька таращился и кивал светловолосой головой.

– И как тогда?

– Нужно искать девственниц.

– Ну, да…

– Знаешь, Митя, когда я устроюсь на службу, то обязательно куплю себе дом в деревне и заведу толковое хозяйство. И тогда у меня будут там чистые и непорочные девицы.

– Лихо, – усмехался Митя.

– Ты думаешь, что я вру?

– Нее…

– А вот ты приедешь ко мне потом в гости, и я подарю тебе юную наложницу.

– Эвона как, – вновь дивился и хихикал Кортнев. – Чай, крепостное право-то давно отменили.

– И что? Да они меня итак будут все любить, без принуждения.

И мы оба хохотали от моих дерзких фантазий.

И всё-таки однажды я разузнал у местного метрдотеля, где есть дома с непорочными и чистыми пансионерками. Метрдотель понимающе рассказал нам об одном тайном и очень дорогом борделе, который находился тоже на Сретенке.

– Этот дом свиданий содержит одна пожилая немка. Отчества не помню. Но зовут её, кажется, Амалия. Так вот у неё при доме терпимости служат аж трое докторов. И при первом же подозрении на инфекцию, девок оттуда отправляют в лечебницу под карантин. А проверяют их каждый божий день. А особо состоятельным клиентам Амалия предоставляет совсем невинных девушек.

После откровений метрдотеля мы с Кортневым однажды решились на посещение этого заведения. Надобно сказать, что я пришел туда заранее, чтобы обговорить все детали предстоящего мероприятия. На Сретенке по указанному адресу я увидел дом с отдельным входом. Возле входа стояли две тумбы с гипсовыми львами. Встретили нас в доме приветливо и сразу же провели в кабинет к Амалии. У Амалии оказалось вполне себе русское отчество. Звали сию даму – Амалия Петровна Фогель.

Это была весьма важная и тучная особа, лет пятидесяти, на вид очень чопорная и благовоспитанная. По моим скромным представлениям, посетителей борделя чуть не у входа должны были встречать развязанные полуголые девицы, назойливо предлагающие себя на ночь. Но ничего подобного я не увидел. Когда я поднимался по ступеням, застеленным ковровой дорожкой, мне показалось, что я очутился в каком-то казенном, обставленном со вкусом заведении, а не в борделе. В коридоре царила полная тишина, и мимо нас не скакали оголенные девицы. Сама Амалия приняла меня весьма радушно, но тут же перешла к делу. Во время короткого разговора она поглядывала на часы, давая мне понять, что её время стоит денег. Совсем по-деловому она рассказала мне о том, что самым важным в её заведении считаются вопросы интимной гигиены, и что все ее посетители люди семейные и довольно состоятельные. И что она настолько дорожит своей репутацией, что просто не имеет права даже на малейшую ошибку или прокол.

– После каждого посетителя мои девочки находятся около двух недель на строгом карантине и под присмотром докторов. На работу я их выпускаю только тогда, когда доктор мне дает полную гарантию их интимного здоровья. Ведь согласитесь, господин Гурьев, что есть весьма высокая вероятность того, что инфекцию могут внести и наши посетители. Так ведь?

Я покраснел, словно рак и кивнул.

– И потому у меня почти нет случайных людей. Ко мне ходят лишь постоянные клиенты. И почти все они семейные. Вы же, молодой человек, еще не женаты. И, стало быть, входите в особую группу риска. Поэтому услуги для вас будут стоит втрое дороже, чем для моих постоянных клиентов. Мало того, перед свиданием вы подпишете мне бумаги, в которых будет обговорены те обстоятельства риска, которые может понести мое заведение.

– Это какие обстоятельства? – не понял я.

– Если после обусловленного времени карантина моя девочка окажется зараженной вами, то вы заплатите мне огромную неустойку, в сумму которой будет входить, как лечение девицы и её содержание на период лечения, так и моральный вред, принесенный репутации нашего заведения.

В ответ я только присвистнул.

– А что вас так удивляет? Я уже говорила вам о том, что наша репутация очень дорого стоит. Я вообще приняла вас только потому, что отлично знаю вашего дядю Николая Александровича Гурьева.

«И здесь наш пострел везде поспел», – с раздражением подумал я.

После этих её слов мне захотелось встать и послать эту даму и ее великосветский бордель ко всем чертям. Но, господа, мне было только двадцать два. И в этом возрасте не существует причин, отговорок и каких либо преград перед великой природной тягой. С тех пор, как моя мимолетная любовница, актриса, помахала мне ручкой, прошло несколько дней, а моя охота была пуще неволи. А еще мне очень хотелось сделать подарок неискушенному Митьке.

А потому после небольшой паузы я выдохнул и ответил:

– Хорошо. Давайте обсудим детали. Я буду здесь с другом.

– В одном кабинете? – деловито осведомилась Амалия.

– Нет, – поспешно отозвался я. – Мы будем в разных комнатах.

– С разными девочками или с одной?

– С разными, конечно, – я покраснел от неловкости.

А далее пошли совсем неприличные, как мне казалось, вопросы. Амалия откровенно и без стеснения обговаривала детали интимного свидания и говорила о своих жрицах любви так, словно это были не женщины, а лошади. Она осведомилась о моих предпочтениях внешности. Мы обсудили размер груди, бёдер и полноту женских фигур. На некоторые вопросы я даже не знал, что ответить. Амалия лишь деловито кивала в ответ, либо немного возражала мне.

– И всё же вы желаете опытную девушку или совсем невинную?

– Желательно бы опытную. Вот только она…

– Она гарантировано здорова. Я же всё объяснила вам.

В ответ я снова кивал. А Амалия достала альбом с фотографиями своих жриц любви в неглиже. Я должен был выбрать двух девиц – для себя и Мити. Но, увидев всё это дамское великолепие, у меня разбежались глаза. После небольших колебаний я все-таки выбрал для себя блондинку, а для Кортнева знойную брюнетку. А после Амалия взяла небольшую бумажку и начертала на ней ту сумму, в которую обойдется мне предстоящее свидание.

Когда я увидел цифру, то присвистнул от удивления. Да, услуги в этом борделе стоили немыслимых денег.

– Хорошо, – кивнул я и, достав бумажник, рассчитался с досужей сводней.

На следующий день, а это была суббота, мы с Митей пришли в назначенное время к Амалии Петровне. Я, словно бывалый, вёл Митьку по фешенебельным коридорам этого тайного заведения. Мой друг, очарованный строгим великолепием храма любви, сильно оробел. И мне пришлось подбадривать его своей показной легкостью. Мне приходилось изображать из себя умудренного опытом ловеласа, которому сам чёрт не брат. И который видал на своем веку множество подобных заведений. Я даже неловко шутил и сам же смеялся в ответ на собственные шутки. А у несчастно Митьки вид был такой, словно бы его вызвали на ковер к высокому начальству. Он то и дело одергивал полы своего нескладного сюртука и моргал светлыми ресницами.

Как ни странно, Амалия сама встретила нас и, оценив тяжесть ситуации, пригласила нас для начала, испить английского коньяка. И только приличная доза алкоголя немного успокоила меня и Митю. Все-таки эта женщина была очень опытна и отлично знала своё хитрое ремесло.

А после нас с Митей развели по разным комнатам. В отличие от строгого коридора, в комнатах здесь царили уют и какое-то особое великолепие. Всюду стояла дорогая роскошная и чуть легкомысленная мебель. Самым видным и значимым предметом здесь, конечно же являлась огромная кровать, заправленная шелковым покрывалом. Помимо кровати, возле противоположной стены, располагалась бархатная фигурная софа, несколько банкеток и пару широких кресел. В углу комнаты возвышалась тумба, на которой я заметил аляповатый раструб граммофона. При каждом номере здесь была обустроена ванна, полная теплой воды. Вокруг которой были расставлены кувшины, стопки чистых полотенец и перламутровый столик с туалетными принадлежностями.

Я оплатил каждому из нас по три часа пребывания в этом сказочно прекрасном парадизе. И надо сказать, что нисколько не пожалел об этом. А еще я вовсе не пожалел о том, что выбрал для свидания именно опытных девушек. Несмотря на выпитый коньяк, я всё же немного робел перед встречей со своей блондинкой.

Мне не пришлось ее долго ждать. Она впорхнула в комнату, подобно огромной бабочке-капустнице. На ней был надет бледно-лимонный пеньюар, отороченный легкими перьями. Это была стройная и весьма миловидная особа с копной светлых вьющихся волос, уложенных в легкую прическу. Мне понравились её весьма воспитанные манеры и обращение. Постепенно она скинула с себя этот дивный пеньюар, оставшись в белоснежном корсете, красиво поддерживающим её спелые груди. Но ногах у плутовки были модные туфельки на небольшом каблучке и шелковые, светлые чулки.

Женщина прошла в угол комнаты и, покрутив ручку граммофона, поставила какую-то пластинку. Раздался легкий треск, и потекла мелодия восточного танца. Гибкое и нежное тело прелестницы стало покачиваться в такт этой музыке. Её движения были столь обворожительны, что я не мог оторвать от нее восхищенных глаз. Бьюсь об заклад, что ушлая Амалия Петровна приглашала к своим пансионеркам помимо докторов ещё и учителя танцев. А может, и прочих учителей. По крайней мере, я сразу понял, что высокая цена услуг в её доме была весьма оправдана.

Танцуя, женщина стала плавно снимать с себя чулки и коротенькие кружевные панталончики. Прошло немного времени, и она осталась в одном корсете. Я помню, как таращился на ее пушистый темно русый лобок.

Если уж дело дошло до пикантных подробностей, то Амалия уточнила со мной этот вопрос еще накануне – какие лобки я предпочитаю – бритые или в полном естестве. И помню, что я, скорее наугад, выбрал естество. Да-да, господа, это было место изысканного разврата по очень высокой цене.

Надо отдать должное, что волей судьбы за свои полные пятьдесят лет я бывал во многих борделях Европы. Не скажу, что я заходил туда как клиент. Нет, я бывал в них чаще из географического и исследовательского любопытства. Так вот нигде, даже в самой Германии, я ни разу не встретил сервиса именно такого уровня, который обеспечивала ушлая Амалия Петровна в своем Московском доме терпимости на Сретенке.

И да, мои милые друзья, в тот день я познал нечто большее в плотских удовольствиях, чем знал накануне. Моя роскошная и опытная блондинка ласкала меня так изысканно, что я просто млел от наслаждения. Время пролетело незаметно, и ровно через три часа меня деликатно попросили уйти, осыпав на прощание несколькими поцелуями и уверив, что я – самый лучший в мире любовник. Когда я легко спускался по лестнице, моё тело звенело от радости, наполняющей всё естество. Внизу, в вестибюле, я встретил своего Митю. На его лице тоже сияла блаженная улыбка.

Мы молча покинули бордель. На улице смеркалось. На землю упал легкий морозец, и первое снежное покрывало уже легло на грязные московские улицы, сделав их празднично-умиротворенными. Осень постепенно сдавала свои права, уступая место своей более чистой и хладнокровной подруге.

Какое-то время мы шли молча. На душе у нас было хорошо, и вся наша будущая жизнь выглядела в мечтах очень счастливой и такой же искристой, как этот белый снег.

– Скоро будут рождественские елки и праздники, – с улыбкой произнес Митька.

– Да, – легко согласился я, вспоминая рождественскую суету у нас дома. – Я, правда, не уверен, что мои родители вернутся из-за границы к Рождеству.

– А я сейчас вообще один живу. Родители уехали в Рязанскую губернию, к дедушке.

– Да? – подивился я. – Ну и хорошо. Надо привыкать к взрослой жизни.

В ответ Митька кивнул:

– Джордж, так я уже год живу один…

– Вот как? – удивился я.

И снова мы пошли молча, пока я первым не продолжил наш разговор:

– Тебе хоть понравилась твоя брюнетка?

– Да… – он посмотрел на меня и, смутившись, рассмеялся.

– Слушай, Митька, а это ведь здорово, что ты сейчас живешь один.

– Почему?

– Так никто не станет читать тебе морали.

– Это да…

– Знаешь, то, что мы испытали с тобою сегодня, это ведь только начало, – бахвалился я.

– Мы еще раз сходим в этот дом? – оживился он, и его глаза загорелись безотчетной надеждой.

– Конечно, сходим!

– Но там, наверное, очень дорого.

– Пустяки, – врал я. – Ты же знаешь, что у меня есть лишние деньги.

– Нет, Джордж, я давно хотел тебе сказать… Возьми, пожалуйста. Я ведь неплохо зарабатываю на железной дороге.

Он полез в карман и протянул мне несколько ассигнаций.

– Митька, прекрати. Убери сейчас же деньги. Не то я обижусь.

– Но ты же не обязан всюду за меня платить, – протестовал он. – У меня приличное жалование. Меня скоро переведут на должность помощника главного инженера. Я сам в состоянии…

– Отошли лучше своё жалование родителям. А у меня есть лишние средства, и мне это вовсе ничего не стоит. И потом в январе я поступлю на практику, а после меня ждет хорошее место в министерстве с достойным окладом. Я отчего, друг мой Кортнев, и пустился в этот загул. Лишь потому, что очень скоро вернутся мои родители и незабвенный дядюшка, и я еще долгое время буду плясать под их складную дудочку. Увы…

Какое-то время мы вновь шли молча.

– А знаешь, завтра мы поедем с тобою к Яру. Послушаем цыган и попоем с ними песни. А потом, потом я отведу тебя в одно местечко, где мы покурим опиума или понюхаем кокаин, – бахвалился я.

– Кокаин? – Митя недоверчиво смотрел мне в лицо.

– Да, Кортнев, ты еще ни разу не нюхал?

– Неа…

– Ну вот, вместе и попробуем.

– Джордж, говорят, что это затягивает. У нас жила одна соседка. Она была морфинисткой. К ней и дружки такие же ходили. Все с бледными лицами. Больные что ли…

– И что? – вызывающе спросил я, всунув руки в карманы пальто.

– Да, ничего. В прошлом году она умерла.

– Глупости всё это. Мы только попробуем. От нескольких раз никто еще не умирал.

– Ты точно знаешь?

– Кортнев, ну что ты за человек? С тобою каши не сваришь. Уж больно ты пугливый, как юная гимназистка.

В ответ на мои насмешки Митя немного обиделся:

– Георгий, – он очень редко называл меня полным именем. – Я понимаю, что ты был заграницей, а там совсем иная жизнь. И там свои вольности.

– Митя, Митя, прекрати, – я обнял друга за плечи. – Я вовсе не хотел тебя обидеть. Понимаешь, я столько времени не отрывал головы от этих чертовых учебников, что только и мечтал о том, что вот вернусь в Россию и сразу же поеду кутить. Неужели же я не заслужил этот отпуск? Я полагаю, что имею на него полное моральное право. Тем более всё так славно сложилось, что родители мои в отъезде, и ты сейчас один.

– Я понимаю, – вздохнул он. – Ты сильно устал.

– Ужасно… Если бы ты знал, сколько экзаменов и зачетов мне пришлось сдавать. Сколько всего зубрить. И многое на греческом и латыни.

– Да, ты всегда был самым умным в нашем классе.

– Ай, – я махнул рукой. – Знаешь, бывали такие минуты, когда я уходил в тёмный уголок сада Геснера и там садился на средневековую каменную скамью. А потом я давал волю своим слезам. Я плакал от жестокой безысходности, Митя. От одиночества и тоски по родине. Я плакал от строгости и равнодушия многих преподавателей. Я плакал от мыслей о том, что я могу не справиться. Что у меня просто не хватит сил, одолеть весь курс.

– Бедный, как же ты мучился, – глаза Кортнева выражали глубокое сострадание.

– Слава богу, что всё это позади. Зато, очень скоро меня ждет довольно скучная и ответственная служба. Так неужели я не имею права хоть немного отдохнуть?

– Имеешь, – согласился он.

– Ну… А кутить одному-то мне скучно.

– У тебя же есть новый приятель Михаил.

– Митя, я этого человека знаю лишь несколько дней. А тебя почти с детства.

– Ну, ладно, уговорил, – беззаботно смеялся Митя.

– Тогда решено, едем завтра к Яру. А там поглядим.

– Едем, – кивнул он.

– Митька, и расчеши по-другому волосы… Надо всё-таки сводить тебя к хорошему цирюльнику.

– Ладно, – улыбался он.

Глава 3

– Вам еще не наскучила моя болтовня?

Гурьев нахмурился и откинулся на спинку стула.

– Что вы, Георгий Павлович, – отвечал за нас обоих Алекс. – Вы так интересно рассказываете, что я потерял счёт времени.

– Да? Это хорошо. Вот только, пока я вам тут рассказывал свои басни, я что-то сильно проголодался. Знаете ли, Шабли и устрицы не пошли мне впрок, и мой желудок усиленно сообщает мне, что он голоден.

– Так, давайте же закажем что-нибудь еще, – предложил я.

– Если вы не против, – оживился Гурьев, – я закажу блинов с икрой и охотничьих колбасок?

– Конечно, – согласился Алекс, потирая ладони. – У меня аж слюнки потекли.

Через несколько минут официант принёс нам стопку ноздрястых теплых блинов и две фарфоровые тарелочки, полные черной и красной икрой. К ним прилагалось великолепное сливочное масло, нарезанное диковинным цветком. Помимо этого нам подали большое блюдо, на котором дымились жареные колбаски. И от всего этого великолепия шел такой аромат, что я на время забыл обо всём на свете.

Когда мы насытились, Гурьев заказал чаю с пастилой. А после он сходил в уборную, чтобы помыть руки. Вернувшись, он с наслаждением отхлебнул душистого чаю.

– Вот люблю я обедать в этом кабачке. Кстати, здесь и борщи, и щи бывают славные. А какие пироги и расстегаи пекут. Одно загляденье. Я подобные вкушал лишь у самого Тестова. Помните такой ресторан? Раньше его трактиром называли. И пока его не обставили в декадентском стиле, там была лучшая кухня в Москве. – А то заказали они устриц, – он добродушно улыбался. – Ну вот, теперь на сытый желудок я готов продолжить свой рассказ.

Продолжение рассказа графа Гурьева Георгия Павловича

– Вечером следующего дня мы с Митей и Михаилом поехали к Яру. Там мы кутили до поздней ночи. Я заказывал у цыган песни, и мы с упоением слушали их. А потом, как водится, последовали лихие танцы со знойными цыганками. Изрядно утомившись, мы решили поехать в хорошо знакомый притон, расположенный в Соболев переулке. Мы взяли извозчика и через минут сорок были уже на месте.

А далее сценарий был известен. Метрдотель, похожий на жирного котяру, через кондитерскую провел нас внутрь здания. И вновь мы дефилировали мимо странного полумёртвого зала, где в адском опиумном сне дремала разряженная московская публика. Сливки общества. Её богема! Тогда мне, двадцати двух летнему повесе вся эта дешёвая мишура виделась именно в таком свете. А бедный мой Митя, словно послушный пони со светлой чёлочкой, вышагивал рядом и таращился на весь этот декадентский бомонд. Проходя по коридору, я случайно заметил, как распахнулась дверь одного из кабинетов. Сквозь дверной проём я разглядел вальяжную фигуру полуголого обрюзгшего мужчины, рядом с которым сидели обнаженные заспанные девушки. Это были совсем юные создания – девочки-подростки – немного неразвитые и угловатые. Но в тот момент я не нашёл в этом ничего предосудительного. Я даже пытался подмигивать Кортневу и неуклюже шутить.

– Ничего, привыкай. Здесь так принято, – шептал я. – Просто люди умеют отдыхать.

Гурьев немного помолчал.

– Хотя я, наверное, солгу, если скажу, что меня не потряс вид обнаженных нимфеток. Потряс, еще как! Грешен, но эта картина довольно долго стояла у меня пред глазами, вызывая огромную бурю похоти. Когда же я попытался осмыслить увиденное, то у меня тут же испортилось настроение. Уже тогда я давал себе отчёт в том, что эта сцена несла в себе отпечаток огромного греха. Я помню, что на ум пришла даже фраза о «растлении малолетних». Но я довольно быстро отмахнулся от этого суждения, словно от назойливой мухи. Помимо вожделения мною овладело чувство некой гадливости. Наверное, это была та самая минута, когда я впервые так остро ощутил намёк на гибельность этого заведения. Это выглядело так, словно на огромном столе, заставленном роскошными яствами, откуда не возьмись появился первый запашок тухлятины.

Этот неприятный флёр долетел до меня от худеньких ключиц и плоской груди девочки-подростка, которая покорно возлежала рядом со старым толстяком. Это сейчас, в свои пятьдесят полных лет, я имею за плечами такой жизненный опыт, который совсем безошибочно готов облачить мои разрозненные мысли и образы в единую картину и попытаться дать всему моральную оценку. Но это лишь прерогатива опыта. Тогда же, не имея такового и, проведя добрых пять лет за границей, я был похож на человека с отстающим развитием. Я, словно великовозрастное дитя, лишь только впитывал в себя все ощущения и краски жизни, не пытаясь давать им собственной оценки.

И потом мне не хотелось ударить лицом в грязь перед Митей. Было бы невозможно признаться ему в том, что это место, куда я его так торжественно привел, является самой пошлой и чудовищной клоакой. И что в нём собираются вовсе не «сливки общества», а настоящие его отбросы. Что вся эта чванливая публика не кто иной, как развратники и проходимцы всех мастей. Но все эти оценки придут ко мне гораздо позже, увы. А пока с фальшивой бодростью я шептал Кортневу о том, что «у богатых свои причуды», и что так модно в декадентской среде.

Когда мы лениво возлежали на широких диванах восточного кабинета, я даже попытался развить эту тему:

– Кортнев, расслабься. На востоке говорят, чем зеленее плод, тем он слаще.

В этот раз я курил опиум гораздо вдумчивей, чем в первый раз. Во время сеанса мне снились диковинные сны. Мне казалось, что я индийский раджа, владеющий огромным гаремом, состоящим из совсем юных и непорочных созданий. Я отчетливо помнил их обнаженные тела. Этот опиумный дурман усилил моё вожделение… Но, помимо эротических видений, меня сопровождали картины райских садов и поистине сказочных лесов. В мои уши вливался шум горных водопадов, падающих в озера хрустальной чистоты. В этих изумрудных водоёмах я купался вместе с юными наложницами, а райские птицы пели нам свои прекрасные песни. Моим последним видением был лохматый попугай, окрашенный в лиловый и пурпурный цвета. Это была поистине гигантская птица. И помню, что от ее странных размеров мне стало очень смешно. Во сне я так смеялся, что проснулся.

Позднее Митя рассказывал, что ему тоже снились диковинные сны. По его словам он летал из Москвы в Санкт-Петербург, широко разведя руки, словно горный орел.

Что грезилось бывалому Михаилу, я не стал расспрашивать. Утром мы разошлись по домам. А вечером этого же дня Михаил привёл нас на квартиру, где небольшая компания нюхала кокаин. Там мы с Митей только начинали пробовать свои первые «белые дорожки».

Знаете, господа, я не горю желанием рассказывать вам в подробностях все впечатления, которые свалились на нас с Кортневым в те дни. Мы видели всякое. И много во всём этом было мерзости и порока. За первым знакомством с группой, любителей кокаина, последовали походы в иные подобные места. Среди «почитателей белого порошка» нам встречалось много артистов, поэтов и художников. Но были здесь не только люди искусства. Встречал я там и врачей, и военных. И финансистов, проматывающих из-за этой страсти казенные деньги. Бывало тут всякое.

Мы вновь видели голых женщин, изможденных этой пагубой, готовых за одну дозу отдаться первому встречному. Мы видели мальчиков и девочек, находящихся на услужении богатых господ. Эти подростки были наркоманами с детства. Ах, если бы вы знали господа, какая бездна порока таилась за вратами, на которых висела табличка «Кокаин». Всё человеческое достоинство должно было быть оставлено у порога, ведущего в эти врата. Честь, совесть, стыд и разум – всё тонуло в пучине, имя которой – «Кокаин».

На дворе стояла вторая половина декабря. Конечно, за этот короткий срок мы с Кортневым еще несильно втянулись в это грязное болото. И я наивно полагал, что в любое время мы сможем прекратить всю эту дикую свистопляску. Всё чаще я стал находить в своем кармане заветные коробочки с надписью «Марк». Эти проклятые коробочки с чистейшим немецким кокаином…

Но я будто не замечал этих кричащих деталей. Я полностью игнорировал их. Зато мы наслаждались обществом модных поэтов, заслушиваясь странными упадническими стихами, которые в те минуты казались нам настолько исполненными самого высокого смысла, что мы, одурманенные наркотиком, вместе с прочей публикой, проливали над ними глупые слезы. О чём же были эти стихи? О, в них всегда говорилось о тщетности жизни и вообще любого бытия. В них воспевалась смерть и общий тлен. В них присутствовало любование процессом увядания красоты.

Посетили мы с Митей и литературно-художественный кружок на Большой Дмитровке. Да, не смотря на разгульную жизнь, я всё же интересовался искусством и в первую очередь живописью. Около полуночи в сей кружок со всех концов Москвы стекались отыгравшие спектакль артисты, редакторы и писатели, окончившие дневной труд, секретари газет, ну и, конечно же, художники. Все знаменитые художники Москвы. Вся, так сказать, московская богема. Я видел там Серова, Васнецова, Коровина, Маковского и Поленова. Там же бывали и театральные деятели. Такие, как Станиславский и Немирович-Данченко. Поговаривали, что этот кружок посещал даже сам Шаляпин.

Но и этот кружок не был единственным местом. Очень часто мы бывали на каких-то тайных сборищах декадентских поэтов.

Я отчетливо помню, как на подобный вечер пришла одна поэтическая знаменитость. Некая мадам Мара. Как её звали на самом деле, я не знаю. Я помню лишь, что это была довольно молодая и жутко худая особа, всегда одетая в траур. Самым поразительным в её образе был сумасшедший взгляд выпуклых, почти черных глаз, впалые скулы и иссиня чёрные, гладко причёсанные волосы. Даже тогда мне казалось, что она нарочно таращит глаза, чтобы вызывать в собеседнике мистический страх. От её дикого взгляда многим становилось не по себе. Его действие усиливалось за счет необыкновенной бледности её восточного лица. Однажды я присмотрелся и увидел на ее коже толстый слой белого театрального грима.

Эта роковая Мара заунывным голосом, походящим на вой болотной выпи, читала нам свои глупые до невозможности стихи. Она прочитывала одно четверостишье, а потом крепко затягивалась тонкой пахитоской. Но мне было недосуг даже вникнуть в гнусное и бездарное содержание её виршей. Я отчетливо помню, как шептал Мите о том, насколько же эта женщина умна и тонка.

– Митя, запомни, это – роковая женщина… – бредил я наяву.

Кстати, я забыл сказать, что Митя в те дни взял на службе небольшой отпуск и поэтому с утра до поздней ночи он вместе со мною шлялся по злачным местечкам Москвы. Только выражение его лица сделалось немного иным. Мне казалось, что на нём застыла какая-то странная, почти страдальческая гримаса. Он отчего-то всё время моргал светлыми ресницами. При этом его губы растягивались в подобострастной улыбке. Он выглядел довольно жалко. А впрочем, я в эти минуты совсем не видел своего собственного лица. Возможно, что и я сам выглядел тогда не лучшим образом.

Я свозил Митю в дорогой магазин на Кузнецком мосту и купил ему жутко модный английский шерстяной смокинг, с шелковыми лацканами, пальто на меху, пару штиблет и шляпу. Митя был несказанно рад обновкам и все время крутился возле зеркала. А я не мог смотреть на него без смеха:

– Митька, расчеши, наконец, волосы на пробор, – повторял ему я.

Мы оба дурачились. А потом с аппетитом обедали, заказывая из ресторанов еду. А вечером вновь ехали то к Яру, то в «Славянский базар» или «Эрмитаж». А после ресторанов наши взгляды были неизменно направлены в сторону притонов и тайных салонов. И если вы спросите, какие же черти гнали нас туда каждый вечер, я не найду ответа на ваш справедливый вопрос.

Оставим все детали нашего тогдашнего слепого загула. Поверьте, эти воспоминания до сих пор заставляют меня краснеть и страшно сожалеть обо всём, что тогда случилось.

Наконец я подхожу к самому важному обстоятельству, ради которого я и затеял весь этот рассказ.

Однажды утром, после очередной бессонной ночи, волей судьбы, мы оказались на той самой улице, где стояла наша старенькая гимназия, наша с Митей первая Alma mater, на Пречистенке. Как вы помните, рядом с ней располагалась женская гимназия Арсеньевой, в особняке Давыдова.

Когда мы выскочили на эту улицу, то от неожиданности пришли в самое благодушное расположение. Нам обоим даже показалось, что мы вмиг протрезвели. На сердце стало радостно и легко. С неба падали редкие снежинки, и было совсем тепло. Мы постояли недалеко от парадного входа, пытаясь угадать, кто может выйти из массивных дверей гимназии. Вспомнили имена горячо любимых преподавателей.

– А может, сейчас выйдет Лопатин? – предполагал Митя, сощурив глаза и затаив дыхание.

– Ставлю на то, что это будет профессор Покровский или Бельский.

Я не заметил, сколько времени прошло, пока мы предавались ностальгическим воспоминаниям о днях учёбы, как вдруг с противоположной стороны улицы мы услышали девичий смех. О, это был необыкновенный смех! Поверьте, я никогда ранее и не позднее – ни разу в жизни не слышал настолько прекрасного женского смеха. Так смеются, наверное, самые красивые девочки, подумал я в эту самую минуту. Этот смех походил на звон серебряного колокольчика или на журчание хрустального ручейка где-нибудь в раю. Почему в раю, спросите вы. И я отвечу, что не бывает на земле настолько прекрасного женского голоса.

Не сговариваясь, мы оба оглянулись в ту сторону, откуда лились эти чарующие звуки. Я помню, что от удивления у Мити даже приоткрылся рот. Оказалось, что так смеялась молодая девушка. Она бежала впереди, а её догоняли две её подруги. Девочки играли в снежки и веселились от души. Та, чей голосок звучал подобно серебряному колокольчику, уворачиваясь от снежков, отбежала от подруг на приличное расстояние, но не удержалась на ногах и с радостным смехом повалилась в сугроб. Меховая шапочка упала с её головы, и мы остолбенели от увиденного зрелища. Огненно рыжие, невероятно густые волосы девочки были заплетены в две растрёпанные косы, которые от резких движений и вовсе расплелись и опали на меховой воротник и девичьи плечи померанцевым водопадом. Никогда в жизни я не видел такого удивительного цвета. Это была невероятно рыжая девочка. Но главным было даже не это…

Гурьев вдруг вскочил из-за стола и нервно взялся за спинку стула. Было видно, что он очень взволнован предстоящим рассказом.

– Главным было даже не это. Хотя, конечно, эти огненные волосы, эта роскошная грива волос делали эту девочку исключительной среди множества прочих красавиц. Второй деталью, поразившей нас обоих в самое сердце, оказались ее огромные зеленые глаза. Самое странное, что эти глаза никогда не оставались статичными в их природном естестве. Они постоянно менялись. Они, то светлели и становились цвета бледных изумрудов, то, в зависимости от освещения и настроения их хозяйки, делались почти малахитовыми с вкраплениями мистического змеевика. А их взгляд?! О, боже, в них присутствовала такая богатейшая гамма чувств – от невинного ангельского свечения, до почти мёртвой и бесстрастной тьмы. Тьмы, которая таила в себе самую сатанинскую бездну. А иногда в них полыхал огонь. Огонь неземной. О, нет. В нём таилось нечто потустороннее. Далекое от земного восприятия.

Вы, верно, много раз подмечали, что обычно рыжие девочки имеют светлые ресницы, а их лица щедро обсыпаны конопушками. Так вот, лицо этой девочки смотрелось весьма необычно. При наличии огненной шевелюры, её брови и ресницы выглядели совершенно тёмными и длинными, словно стрелы. А кожа, её великолепная кожа, сияла своей чистотой и белизной при любом освещении. Этой девушке не требовалось ровно никакой косметики. Все краски на её лице горели так, словно Создатель истратил на неё самые сочные тона из своей божественной палитры. Её маленькие и слегка пухлые губы излучали нежно розовое свечение, словно персидские лалы в царской короне. А ровные зубы можно было сравнить лишь с самым белоснежным речным жемчугом.

Тогда я настолько был поражен её необычной красотой, что не мог собрать воедино все детали той разрозненной картины, кою являл её ошеломительный и удивительно гармоничный образ. Лишь позднее я подумал о том, что эта девушка очень похожа на одну французскую танцовщицу и актрису. Эту звезду звали Клео де Мерод. У меня было несколько фотокарточек с ее восхитительным ликом, в который я был сильно влюблен в те годы. Но я готов поклясться, что девушка, сидящая в сугробе, при всей схожести с мифической Клео, казалась мне на порядок красивее её.

Мой взгляд скользил по её удивительному лицу и опускался ниже. Девочка оказалась гимназисткой. Это я понял по её довольно скромному, но чертовски элегантному светлому пальто с капором, сшитому из шерстяной ткани, отороченному мехом песца, и маленькой шапочке. Рядом с нею, в сугробе, валялась пушистая муфта и кожаная сумочка с книгами. Сквозь разъехавшиеся полы виднелась коричневая ученическая форма с темным передничком. Такие формы носили в Арсеньевской женской гимназии. Да, это девочка была гимназисткой выпускного класса. И на тот момент ей было шестнадцать лет.

Она очаровательно и совершенно беспомощно смотрела на нас с Митей. А мы, словно два болвана, не двигались с места. И вот ослепительная, но кроткая улыбка коснулась её маленьких губ и она произнесла:

– Господа, помогите же мне встать, – и протянула к нам две маленькие и невероятно нежные ручки с тонкими пальцами.

Тогда, очнувшись от первого ступора, мы с Митькой оба бросились поднимать её из сугроба. Когда она встала на ноги, то принялась отряхивать от снега полы своего элегантного пальто. Вскоре к ней подбежали обе её подруги. Я бегло посмотрел в их сторону. Это были обычные девочки, с самой заурядной внешностью.

– Настя, – крикнула одна из них. – Так нечестно. Ты слишком далеко убежала.

– Да, я убежала, – ответила она кокетливо.

– Пошли в парк, Настя, – предложила вторая. – Там горку залили. Пошли кататься!

– Нет, девочки. Сходим туда завтра. На сегодня я устала.

– Ну… – разочарованно протянула её подруга. – Вот всегда ты так.

Пока она разговаривала с одноклассницами, ее кроткий, но, в то же время очень смелый взгляд скользил по нашим с Митей лицам. Я наклонился к сугробу и поднял её небольшую белую шапочку. Мои пальцы ощутили нежный мех и шелковистость глянцевой подкладки её милого головного убора. Забегая вперед, я долго потом нюхал свои ладони. От одного лишь касания к её вещи, мои руки стали пахнуть невероятно тонкими духами. Я даже не могу толком объяснить природу этого запаха – из каких нот он состоял. Могу сказать лишь одно – ни ранее, ни потом – за всю свою жизнь я ни разу не встретил именно такого аромата. Так не пахла ни одна женщина в мире. Так пахла только рыжеволосая Настя. И если вы попросите меня, хоть намекнуть в чём заключался этот аромат, то я не отвечу вам. Был ли это запах нежной розы или хризантемы, а может так пахли фиалки. Поверьте, я до сих пор уверен, что такого запаха просто не существует на земле. Это был аромат цветов, не существующих в природе.

Позднее я много раз просил её назвать марку этих неземных духов, и всякий раз она с упорством отвечала, что вообще не пользуется никакими духами. Что это лишь природный аромат её тела и волос. Нет, вы не подумайте, что этот запах каким-то образом ярко и назойливо напоминал о себе, либо чувствовался даже на большом расстоянии. Нет. Его можно было ощутить только в случае самого интимного разговора, либо уловить после касания к какой-нибудь её вещи или волосам.

Я знаю по опыту, что от некоторых «светских львиц» струился такой шлейф ароматов, что у окружающих часто случались мигрени.

Пока я с трепетным благоговением нежил свои пальцы в дорогом мехе её модной шапочки, она стояла с непокрытой головой, красуясь золотом роскошных волос. И солнце играло на ее рыжих завитушках. А я, словно очарованный, всё смотрел и смотрел на это померанцевое великолепие.

Сколько времени длилось это любование, я не помню. Помню, что Митя дернул меня за полу плаща. И я, наконец-то, опомнился и протянул девочке шапочку.

– Мерси, – сказала она с лукавой улыбкой и сделала небольшой книксен.

А после небрежно натянула её на голову. Я подал ей сумочку с книгами и муфту.

– Настя, ну пойдем еще погуляем, – канючила одна из её подруг.

– Нет, девочки, меня тётя ждет к обеду и просила сегодня не опаздывать. А молодые люди проводят меня до дому, правда же? – она смотрела то на меня, то на Митю.

Зачарованный, я даже не сразу вник в суть её вопроса. А когда понял, то чуть не поперхнулся.

– Конечно же, мы вас проводим, мадемуазель…

– Меня зовут Анастасией. Графиня Анастасия Владимировна Ланская.

Когда она представилась таким откровенным образом, то я встал, словно по стойке смирно и, поклонившись, щелкнул каблуками штиблет.

– Очень приятно, мадемуазель Ланская. А я граф Гурьев Георгий Павлович. А это мой друг, мещанин Митрофан Алексеевич Кортнев.

В ответ Митя тоже поклонился.

– Я понимаю, господа, что знакомиться на улице – это моветон, – с легкой укоризной произнесла Анастасия.

– Да, это так, но мы могли бы непременно познакомиться на каком-нибудь званом вечере или балу. Тогда бы нас представили друг другу. А потом мы тут с Митрофаном оказались вовсе не случайно. Мы оба закончили Поливановскую гимназию всего каких-то пять лет тому назад.

– Возможно, – согласилась она. – И всё же. Эти дни я что-то не в меру расшалилась и, наверное, веду себя из рук вон плохо. Если бы моя тетушка Мадлен увидела меня сейчас, то ей сделалось бы дурно. Она считает, что девушке недопустимо разговаривать с незнакомцами. И это еще хорошо, что в этом году меня в гимназию уже не сопровождает бонна. Мадлен её рассчитала, как только я перешла в выпускной класс. У меня в следующем году уже будут выпускные экзамены.

– Вот как… – проронил я, не отрывая взгляда от ее удивительной мимики.

Когда она говорила, то всё её лицо делалось необыкновенно живым и очень обаятельным. Казалось, что сквозь каждую её фразу сквозит легкая ирония или даже полу насмешка. Но, как только ты понимал это, её лицо вмиг меняло выражение и делось по-детски наивным и кротким. Она улыбалась и шевелила губами, а я не мог оторвать взгляда от ее изумрудных глазищ. Казалось, что вокруг меня умолкают все звуки и замирает всякое движение. Я будто бы нырял в этот ведьмин зеленый омут и тонул в нём, без всякой возможности спасения. Воздух вокруг делался вязким, а в уши вливался какой-то странный гул едва различимых голосов. Это был многоголосый шепот. Я силился различить хоть какое-то четкое слово, но тщетно.

И вдруг по дороге прокатились сани. Ямщик крикнул: «Поберегись». И только эти резкие звуки, и зычный окрик мужика на козлах вывели меня из оцепенения. Когда я вздрогнул, то посмотрел в сторону Мити. Он тоже без отрыва смотрел на Настино лицо, и взгляд его голубых глаз казался остекленевшим. После резкого окрика возницы муть исчезла из моей головы, а мысли ненадолго прояснились. Лицо внезапно сделалось мокрым. Мне показалось, что порыв зимнего ветра кинул в меня целую пригоршню холодного и колючего снега.

Пока длилась наша короткая и милая беседа, обе её подруги стояли чуть поодаль и с осуждением смотрели на Настю, на то, как она до неприличия смело разговаривала с незнакомыми мужчинами. А после одна из подруг презрительно фыркнула и произнесла.

– Настя, мы пошли домой. До свидания. Встретимся завтра на уроках.

Настя кивнула ей в ответ, даже не удостоив особым вниманием. Она лишь осматривала полы своего пальто, а потом решительно посмотрела сначала на меня, а потом на Митю.

– Ну, что господа, мы идём?

Мы с Митей кивнули.

– Я живу недалеко. На Остоженке. Минут десять ходьбы. Там у нас дом.

Я протянул ей руку, но Настя отчего-то рассмеялась, смутившись, и не приняла её. Она шла по расчищенной от снега дорожке, слегка размахивая сумочкой.

Какое-то время все трое молчали. Анастасия легко вышагивала впереди, а мы с Митькой, словно два мрачных рыцаря, тащились следом, не спуская глаз с её узкой светлой спины и прыгающих прядей волос.

– Анастасия, простите, позвольте я хотя бы, понесу ваши книги? – вымолвил я, нарушив затянувшуюся тишину.

– Ну, хорошо, возьмите, – она великодушно протянула мне сумку с учебниками. – У меня сегодня, правда, совсем лёгкая сумка. У нас было только два урока – литература и музыка.

– Вы, наверное, получаете только хорошие отметки? – внезапно спросил её Митя и покраснел.

А я недовольно покосился в его сторону. Мне стало досадно, что именно он задал ей этот вопрос.

– Я? – Настя улыбнулась. – Моя тетушка Мадлен считает, что я довольно способная, когда не ленюсь.

– Вот как? – я тоже решил поддержать этот разговор. – А какие вы более всего любите предметы?

– Ну, не знаю… Наверное, музыку, пение и танцы. А математику и естествознание я вовсе не люблю. Я в них мало что понимаю. Я больше люблю читать.

– Наверное, французские романы?

Она бегло посмотрела на меня и ответила:

– Не только французские. Я читаю и по-английски и по-немецки. Но немецкую поэзию я не люблю.

– Вот как! – присвистнул я. – А какую же вы предпочитаете?

– Русскую и немного французскую.

– А из французов неужто мрачного Бодлера?

– И его раньше читала. Сейчас я меньше люблю поэзию. Я больше прозу предпочитаю. Я люблю читать Бальзака, Мопассана, Золя, Флобера и Гюго.

– Похвально… А из русских кого же?

– Ну, например, читаю Ивана Гончарова и немного Николая Гоголя, – она улыбнулась.

– А у Гоголя не «Майскую ночь»? – я сделал страшные глаза.

– И этот рассказ тоже. Ой, да мы почти уже пришли. Я живу вон в том доме.

Она показала рукой в сторону узкого прохода между двумя громадинами серых доходных домов.

– Вы снимаете квартиру в доходном доме?

– Нет. Мы с тетушкой Мадлен живем за одним из них. В двухэтажном особняке. Папенька купил этот дом пять лет тому назад, перед отъездом в Париж. А, впрочем, господа, дальше не стоит меня провожать. Расстанемся здесь. Дальше я пойду одна. Там наверняка во дворе наш дворник. Он увидит меня в компании незнакомцев и всё передаст тёте. Она взяла из моих рук сумку с книгами, очаровательно улыбнулась и с сожалением посмотрела сначала на меня, а потом на Митю.

– Ну что, будем прощаться?

И только тут до меня дошло, что сейчас это рыжее чудо стремительно покинет нашу компанию. Я внутренне заволновался и посмотрел на своего друга. По лицу Мити было видно, что он тоже обескуражен таким поворотом. Понимаете, эта девушка настолько потрясла наше воображение, как может ребёнка потрясти самая яркая и необычная игрушка, какую только можно вообразить. И вот несчастному дитя велят вернуть эту игрушку назад, в витрину дорогого магазина. Представляете, каким может быть его разочарование. Нет, это было даже не разочарование. Это состояние было близко к панике. Очевидно, что мы с Митей испытывали в эти минуты нечто похожее.

Я полагаю, что у нас обоих были такие обескураженные лица, что наша коварная визави решила нас чуточку поддержать.

– Господа, я понимаю, что наше сегодняшнее знакомство состоялось против светских правил, однако, я очень благодарна судьбе за встречу со столь прекрасными рыцарями, кои оказали мне честь, проводив меня до дома.

Когда она произнесла эти слова, то мне на мгновение показалось, что перед нами стоит совсем не шестнадцатилетняя гимназистка. Вовсе нет. Её речь, манеры, осанка и общее достоинство – всё это говорило лишь о том, что перед нами находится истинная аристократка. А еще нам показалось, что это была речь не юной девушки, а довольно зрелой и опытной женщины. Теперь, когда мы должны были расстаться, её лицо выражало большее достоинство, нежели несколькими минутами ранее. Как мне почудилось, во взгляде зеленых глаз появилась даже некая надменность. Она подняла подбородок и теперь с насмешливой улыбкой и несколько оценивающе оглядывала нас с ног до головы. О, мои друзья, так не умеют смотреть юные гимназистки. Вовсе нет! Это был взгляд английской королевы на своих подданных. И сколько в этом взгляде было превосходства, могущества и очарования…

Первым из оцепенения вышел я.

– Анастасия, а когда же мы удостоимся чести, снова видеть вас?

– Когда? А вот это хороший вопрос, – она легко улыбнулась кончиками губ. – Возможно, что никогда более. Прощайте, мои милые рыцари. Не комильфо юной леди сообщать день и час предстоящей встречи, ибо мы не представлены друг другу. А потому… Прощайте!

Она развернулась и быстрыми шагами стала удаляться в сторону прохода меж двумя доходными домами. В этот миг я ощутил, как Митя нервно сжал меня за пальцы. Я посмотрел на его лицо – оно казалось белым, словно мел.

– Что? – нервно отмахнулся я. – Чего ты там бормочешь?

В ответ он промычал нечто непонятное, указав подбородком в сторону элегантно удаляющейся Анастасии. Я восхищенно смотрел на её узкую и прямую спину. Это была спина балерины. А походка! Какая походка была у этой плутовки. Она не шла, а летела над землей, почти не касаясь ступнями снежного покрова.

– Настя, подождите! – вдруг крикнул я.

Мы оба, не сговариваясь, бросились вслед за рыжей красавицей.

– Да? – она остановилась и окинула нас невинным взором, в котором присутствовало прежнее, доверчивое и чуть наивное выражение. Её удивительная мимика была настолько подвижной, что казалось, будто перед нами упражняется в своем искусстве опытная актриса, а вовсе не гимназистка. Высокомерие аристократки куда-то вновь испарилось с её лица, уступив место девичьей кротости. А после она вздохнула и, взмахнув черными стрелами ресниц, едва слышно произнесла:

– По крайней мере, господа, вам известно, где я учусь.

И после этих слов она стремительно унеслась вглубь двора, оставив нас с Митькой. Мы долго смотрели ей вслед и совершенно по-идиотски улыбались. Оба! В этот миг мы так были похожи друг на друга в своей восторженной глупости.

* * *

Граф закурил, крепко затянувшись дымом. Какое-то время он сидел молча, поглядывая в синеющее окно. Дождь давно закончился. На Монмартр опускались сумерки. В уютной темноте ресторана зажглись неяркие софиты. Было слышно, как музыканты настраивали свои инструменты. На клавишах фортепьяно кто-то лениво разминал пальцы.

– Господа, я слишком злоупотребляю вашим вниманием. Посмотрите, на улице уже почти стемнело. Может, закончим на сегодня? У вас наверняка есть свои дела. Я мог наскучить вам своим длинным и нудным рассказом.

– Нет, нет, граф, если можно, не останавливайтесь, прошу вас, – отвечал я. – У нас с Алексом нет на сегодня ровно никаких дел.

– Да? – он недоверчиво посмотрел мне в лицо, а после перевел взгляд на Красинского. – А вас, Алексей Федорович, не утомили еще мои байки?

– Что вы. Я готов слушать вас хоть всю ночь.

Фортепьянные аккорды стали отчётливей. Из угла зала полилась какая-то ненавязчивая мелодия, похожая на блюз. К счастью, она не звучала слишком громко и позволяла вести и дальше неспешную беседу.

– Ну, хорошо, – кивнул Гурьев.

Он сделал еще несколько затяжек, а после продолжил свой рассказ.

* * *

Таким образом состоялось наше первое знакомство с этой удивительной и весьма странной особой. Наше с Митей обоюдное потрясение было столь глубоким и ошеломительным, что мы еще долго стояли с ним на Остоженке, меж двух доходных домов и глупо таращились в проход, куда удалилась наша королева. Первым очнулся Митя.

– Как ты думаешь, во сколько у них заканчиваются занятия?

– Не знаю, может в три, а может и позднее, – с раздражением ответил я. – А что?

– Да, ничего. Она сказала, что сегодня у неё было только два урока. Поэтому она и шла из гимназии так рано. Интересно, сколько же завтра у неё уроков?

Я посмотрел на Кортнева. В эту минуту мне захотелось наговорить ему каких-то дерзостей о том, что ему вовсе не по чину ухаживать за графской дочерью. Что никто и никогда не разрешит ему общение в ней, не говоря уже о чём-то большем. Сейчас я вспоминаю те свои мысли, и мне становится чудовищно гадко. Гадко и стыдно. И этот стыд я пронёс через все эти годы. Когда я вспоминаю эти греховные мысли, то ей богу, начинаю люто ненавидеть себя за них. И часто думаю о том, что большевики были-таки правы, когда устроили Октябрьский переворот, названный ими же революцией. О, эта самая революция давным-давно была нужна нашим аристократам и буржуа, дабы изничтожить на корню вот ровно такие мысли. А тогда я был доверху напичкан идеями сословного неравенства.

Ну, как же, думал я, ведь если, скажем, купить мещанину Мите новый костюм, то это – вполне себе достойный поступок. Или заплатить за него в ресторации. О, благодаря несчастному Мите я чувствовал себя, чуть ли не меценатом. Но, как только этот самый Митя, помимо еды, решил посягнуть на своё законное право любить и быть любимым, то я тут же готов был указать ему на его место в обществе. И это место я считал рангом более низким, нежели моё собственное.

Как вы уже догадались, всему виной была чудовищная ревность, охватившая мою горделивую душу. Я готов был убить всякого, кто может встать на моем пути к Анастасии. Конечно, до времени я постарался не подавать и виду, что раздражён желанием Кортнева вновь увидеться с Настей. И потом я полагал, что помимо положения и капитала, я был и внешне гораздо привлекательнее своего друга.

* * *

Гурьев поморщился. Мне показалось, что по его щеке и левому глазу прошла едва заметная судорога или нервный тик. Его пальцы вновь потянулись к пачке Мальборо.

* * *

– Я даже не помню, чем закончился тот день. Помню, что мы попрощались с Митей прямо на Остоженке и разошлись по сторонам, даже не договорившись о новой встрече. Весь остаток дня я провёл в каком-то мысленном сумбуре. Я не понимал, что со мною происходит. Я пытался сосредоточиться и, наконец, подумать о предстоящей службе.

«Скоро закончится мой отпуск, и мне надо будет выйти на стажировку в министерство, – рассуждал я. – Мне надо подготовить новый мундир и распорядиться относительно нескольких свежих сорочек. Велеть отутюжить всё это добро. А потом перчатки… Кожаный портфель… Что еще? Еще надо выспаться, ибо придется рано вставать».

– Портфель… – шептал я. – Чёрт, а где же он? – я беспомощно оглядывался по сторонам. – Где? Подождите, на кой сдался мне портфель? Зачем я о нём подумал? Погодите… – я плюхнулся в кресло, забыв о том, откуда взялась сама мысль о портфеле. – Какой портфель? О чём я думал? Ага… портфель. Ну да, портфель. Портфель же! Ну…

Мысли о предстоящей службе и новеньком портфеле вновь отлетели от меня, словно птички с распахнутого окна. Голове стало муторно и жарко. Перед глазами возник образ Анастасии Ланской.

– Господи, ну что за девушка! Как это вообще возможно? Почему я не могу не думать о ней?

Я потрогал собственный лоб, в надежде на то, что простудился и просто заболел. Наверняка, у меня началась горячка, думал я. Оттого мне так худо. Ну да, это просто банальный жар. Пальцы коснулись липкого лба. Но он оказался абсолютно холодным. Почти ледяным. Неприятно ледяным, что было весьма странно.

– Что со мной? – шептал я.

Я вскочил из кресла и стал вышагивать по кабинету. Я даже не смогу вам толком объяснить своё состояние. Скорее оно напоминало собою мысленную лихорадку. Ибо в ушах стоял какой-то отвратительный гул, мешающий хоть сколько-нибудь сосредоточиться. Как только я напрягался и делал попытку, построить свои мысли в логически правильные цепочки, то в голове и вовсе начиналась сущая свистопляска. Она походила на какофонию, состоящую из обрывков фраз и звуков. И всё это длилось ровно до тех пор, пока перед моими глазами не взмывало ярко померанцевое облако. Это было облако рыжих волос. На фоне моих, весьма странных, хаотичных и бредовых мыслей я отчего-то чётко представил себе, как будут выглядеть её удивительные волосы, если рассыпать их по обнаженным плечам плутовки. О, они должны быть подобны огнистому водопаду. Её волосы похожи на волосы библейской Суламифи, вдруг подумал я. А глаза? Боже, что за глаза у этой девицы. А её лицо? Нежная кожа… Господи, я точно схожу с ума. Господи, да что со мной? Что за наваждение? Отчего её образ постоянно плывет перед моим взором? Неужели я влюбился? Так сильно?

– Но, нет… Этого просто не может быть! – рассмеялся я вслух.

Я пытался читать свежие газеты, но строчки прыгали перед глазами, и я не постигал смысла ни единого слова. Тогда я завел граммофон, чтобы послушать Шаляпинского Мефистофеля. Уже тогда, в 1900, отец привез из Америки новенький граммофон и несколько пластинок к нему. Среди них была и пластинка с арией Шаляпина, купленная мною на Арбате. Но, поставив пластинку, вместо мелодии я услышал один скрежет и шипение, в которых мне явственно чудилось лишь одно слово. И это было имя. Её имя! Пластинка вращалась в бешеном темпе, а от иглы отчетливо звучало:

– Анастасия! Ана-стасия! Сия… Ана-ста-сия! Сия…

Что за чертовщина, думал я. И тут же будто наяву услышал Настин голос и нежный смех. Я настолько растерялся, что даже побежал в соседнюю комнату, посмотреть, не стоит ли там кто. Настолько мне сделалось страшно. Наш старый слуга Антип Архипович в это время отсутствовал. Мне захотелось позвонить в колокольчик и позвать его в комнату. Позвать, чтобы поговорить о каких-нибудь хозяйственных пустяках или велеть зажечь повсюду лампы. Я и сам мог отлично их зажечь, но отчего-то стоял посередине комнаты, словно истукан. Каких же сил мне стоили мои шаги к дивану, расположенному в кабинете. Я помню, что едва добрался до него, как рухнул, словно подкошенный. Как только моя голова коснулась подушки, я тут же забылся тяжким сном.

Проснулся я на рассвете. За окном было еще совсем темно и, судя по всему, морозно. Я потянулся за свечой и зажег ее. А после я подошел к комоду и достал зеркало. Из маленького овала на меня смотрело мое осунувшееся и весьма бледное лицо. Я бегло оглядел щеки и шею, с мыслью о том, что хорошо бы побриться. И вдруг мой взгляд коснулся лацкана шелкового халата. Словно мукой, он весь был засыпан порошком. Странно, подумал я. Ведь я точно помню, что вчера не употреблял это зелье. Я метнулся к дивану. Черный кожаный валик тоже был густо испачкан порошком. И на персидском ковре, расстеленном на полу, тоже красовалась дорожка из просыпанного кокаина.

– Хорош гусь, – с отвращением подумал я. – Неужели я не помню, когда употребляю кокаин? Но, такого не может быть. Это бред! Я ведь ещё не наркоман. Я не успел так сильно привыкнуть, чтобы ничего не помнить.

Как бы то ни было, я отряхнул ворот и пошел умываться. Я выпил чашку кофе. Есть совсем не хотелось. Я поспешно оделся и побежал в сторону… Куда бы вы думали? Ну, конечно, в сторону Арсеньевской женской гимназии. И если вы спросите, какие черти погнали меня туда в семь утра, я вам не смогу даже дать чёткого ответа. В половине восьмого я был уже возле ворот этого, всеми уважаемого заведения. Весь двор возле крыльца был щедро засыпан снегом. К самому крыльцу пролегло лишь несколько дорожек из крупных мужских следов – очевидно, это были следы дворника, либо первых преподавателей. Я встал чуть в стороне, прячась за высокими чугунными воротами. С этого места, как мне казалось, был отчетливо виден весь двор. И я смиренно приготовился ждать. Каково же было моё изумление, когда из-за угла дворницкой сторожки вышел мой Митя собственной персоной. Сначала я было, по привычке обрадовался ему, а после тут же разозлился.

– А ты что здесь делаешь? – хмуро спросил я. – Чего тебе-то не спится?

– Не спится вот, – кротко отвечал Митя, недобро глянув в мою сторону.

– Слушай, Кортнев, это уже не смешно…

– И мне не смешно, – развел руками Митя. – Мне кажется, Гурьев, что я заболел.

– Так иди домой.

– Я не могу, – он заморгал белесыми ресницами.

– Ладно… – зло отреагировал я. – Торчи, коли охота.

– А я итак здесь с шести утра торчу. Я всю ночь не спал. Я замерз сильно.

– Гляди, вон пошли первые гимназистки. Может, и её увидим.

– Может… – эхом отозвался Кортнев.

В то утро мы оба с ним замерзли, но так и не увидели нашей Насти. Отчего она не пришла на утренние занятия, мы не знали. Мы оба пытались гадать, в чём тут дело.

– А может, у неё уроки начинаются с другого часу? – предположил я.

– А может, она заболела? – тихо гадал Митя.

На улице уже рассвело, и дворник заново почистил всю площадь перед входом, а мы всё топтались возле ворот.

– Пойдём в чайную, – хмуро предложил я.

– Пойдём, – согласился Митя.

В чайной на Пречистенке мы выпили с ним по нескольку стаканов горячего чая и закусили свежими творожными ватрушками. Мы почти не разговаривали друг с другом. Наши прежние темы для разговоров неожиданно иссякли и были забыты нами. Нам обоим даже было неловко сидеть в компании друг друга. Я вовсе не знаю, что чувствовал Кортнев, но меня самого он откровенно раздражал. От явного выражения неудовольствия спасло лишь то, что после морозной улицы и нескольких стаканов горячего чая, я ощутил сильную усталость. Мне казалось, что еще минута, и я упаду лицом в скатерть и засну прямо за столом. Митькин рот тоже сводило от сильной зевоты. Поэтому я сухо попрощался и ушёл к себе домой.

Придя домой, я тут же повалился на диван в своем кабинете и крепко заснул. Проснулся я в сумерках. И весь остаток дня я провел всё в том же кошмарном сумбуре. О чём бы я ни думал и чем бы ни пытался заниматься, всё было тщетно – образ рыжей красавицы неотступно преследовал меня и доводил до помутнения рассудка.

Стоит ли говорить о том, что на следующий день ни свет ни заря я вновь поплелся по морозу на Пречистенку. И вновь там столкнулся с Митей. И вновь наши ожидания были напрасны. Гимназистка Ланская словно канула в воду.

«А может, это был лишь сон, – думал я. – Может, её вовсе не существует в реальности. Может, это кокаин сделал меня на время идиотом? Но, как же Митя? Он тоже видел её…»

Так прошла неделя. Каждое утро мы с Митькой, словно заговоренные, ходили к Арсеньевской гимназии и мёрзли там по нескольку часов. Потом мне всё это порядком надоело. Наверное, вы думаете, что я махнул на всё рукой и занялся своими делами? Да, так бы поступил любой здравомыслящий молодой человек. Но только не я. Уже тогда я с холодным ужасом понимал, что не могу избавиться от этого жуткого наваждения, имеющего такое лёгкое и светлое имя – Анастасия Ланская. Уже тогда я подозревал, что это имя станет для меня настоящим проклятием, ядом, поразившим всю мою волю и всё мое естество.

Я долго раздумывал о том, что предпринять на пути к осуществлению моей мечты и, наконец, меня осенило. Я пришел на Пречистенку днём и вошел в двери своей бывшей альма-матер. И там я разыскал своего старенького учителя по вокалу господина Журавского. Надо бы сказать, что как только я вошёл в двери родной гимназии, то был весьма радушно встречен многими нашими преподавателями. Они с радостью расспрашивали меня об учёбе в Цюрихе и прочих делах. Меня крепко обнимали, желали больших успехов на поприще предстоящей службы и передавали приветы моему отцу и дяде. Да, они расспрашивали меня о новом назначении, а я… Я готов был провалиться сквозь землю, ибо мои нынешние мысли были столь далеки от новой службы. Только в гимназии я вспомнил о том, что даже не пришёл на очередную встречу со своим новым куратором из Департамента финансов. Но об этом позже.

Итак, я разыскал своего старого преподавателя по пению. Как вы думаете, для чего? И я готов вам объяснить. Я отлично помнил, что господин Журавский, помимо преподавательских обязанностей, всегда занимался устройством праздничных балов между учащимися Поливановской гимназии и гимназистками Арсеньевской. Эти балы случались нечасто. Но близилось Рождество. Я знал, что накануне этого праздника должен состояться костюмированный бал. После первых объятий с постаревшим Журавским, я бегло рассказал ему о своей учёбе в Швейцарии, а потом долго и путано объяснил цель своего визита. Краснея, я попросил его о том, чтобы он достал мне билет на предстоящий Рождественский бал. Я врал ему о том, что на балу будет присутствовать пару учениц из гимназии Арсеньевой, с кем бы я непременно желал познакомиться. Сугубо с деловыми целями в перспективе, ибо знакомство с их отцами поможет мне в предстоящей карьере. Я понимал, что несу полную чепуху, однако Журавский слушал меня с большим вниманием и понимающе кивал головой.

– Я бы непременно прибег к помощи моих родителей или дяди, но мне очень хочется идти своим путем и завязывать в свете собственные знакомства, – лукавил я. – И потом родители мои и дядя Николай сейчас находятся по делам за границей, – тут я был честен, – а потому я и пришёл именно к вам.

– Конечно-конечно, дорогой Георгий Павлович. Я прекрасно вас понимаю. И потом, если вы еще не женаты или не обручены, то только на таких балах и знакомятся с будущими женами, – со сладкой улыбкой добавил он. – Нынче у нас очень достойные выпускницы из весьма почтенных семейств. Поэтому я с радостью уважу вашу просьбу.

Он полез в бюро и вынул оттуда два картонных билета.

– Вы будете один или с приятелем?

И тут, господа, я замялся. Я понимал, что сказав о том, что на бал я собираюсь прийти один, я с легкостью оставлю своего незадачливого Митю далеко позади себя. Полно, подумал я, к лицу ли графу Гурьеву подобные низкие интриги? Нет, я должен вести себя благородно.

– Аристарх Львович, – обратился я к учителю. – Если вас не затруднит, выпишите, пожалуйста, два пригласительных. Один на меня, а другой на Митрофана Алексеевича Кортнева.

– А… На Митеньку Кортнева? Как же, я помню его хорошо. Это так отрадно, что вы с ним до сих пор дружите.

– Да, мы с ним находимся в приятельских отношениях. И он с удовольствием придёт на этот бал.

– А, кстати, я слышал, что он не пошел по стопам отца?

– Нет, он служит инженером на железной дороге.

– Вот как-с? А голос у него был очень недурственный. Я, признаться, думал, что он станет священником.

Получив от Журавского пару вожделенных билетов, я пошел-таки домой к Мите. Митя проживал на Зубовском бульваре. Он встретил меня весьма удивленно и вместе с тем хмуро.

– Ну что, Кортнев, пока ты тут дрых, я нашел пути решения нашей общей задачи.

– О чём ты?

– Я сходил к Журавскому. Помнишь такого?

– Да… Учитель пения, – рассеянно протянул Митя. – А причём тут он?

– Думай, Кортнев, думай.

Митя лишь пожал круглыми плечами.

– Сдаешься?

– Пожалуй, что да…

– Я взял у Журавского два пригласительных на Рождественский бал. Ты же помнишь, что он, как обычно, происходит между Поливановцами и Арсеньевками. Кстати, Журавский передавал тебе горячий привет. Он тоже будет на балу и представит нас Ланским. Я, полагаю, что представит. Ну, мы его об этом попросим. Его, или кого-то другого. Можно и Бельского попросить или Покровского. Я видел их обоих в вестибюле. Если, конечно, эта милая Анастасия не является нашей с тобою общей галлюцинацией.

По лицу Мити пробежала вереница разных эмоций – от удивления до ошеломительной радости.

– Мы вместе пойдём?

– Ну, конечно. Не пойду же я на этот детский праздник в одиночестве! – фыркнул я.

– Да, да… Думаю, что там она непременно будет.

– Должна быть…

– Погоди, а когда это произойдет?

– Ровно через неделю. Да, Митенька, скоро уже Рождество, а мы с тобою о нём даже позабыли.

– Подожди, а в чём я туда пойду?

– Митя, ну мы же купили тебе отличный английский смокинг.

– А, правда, я даже как-то позабыл о нём.

– Пойдешь в смокинге, тем паче, что он отлично на тебе сидит.

Мы оба рассмеялись. Тогда мне даже показалось, что наша временная враждебность куда-то вновь улетучилась. Я даже закал у Тестова обед, и нам его доставили прямо по Митиному адресу. Мы оба хорошо тогда выпили и вкусно поели, а после вполне миролюбиво распрощались и стали ждать наступления бала. Правда, за эту неделю мы всё же сходили с Митей в ресторан и в тайный клуб курильщиков опия. Вся эта гадость, казалось, настолько вошла в нашу жизнь, что мне даже трудно было представить, что вскоре мне необходимо будет с нею распрощаться.

За эту неделю я так же съездил в Московский Департамент финансов к своему куратору и извинился за то, что не пришёл к нему в назначенный день. Я сослался на мнимую болезнь. И ловко соврал этому важному господину о том, что был болен целых две недели. И что ныне не вполне готов к прохождению практики. Он пожелал мне скорейшего выздоровления и дал еще десять дней на то, чтобы я полностью поправился.

– Выходите тогда на службу после Крещения, голубчик. Не то заразите наших сослуживцев.

Я сделал скорбное лицо и кивнул, кашлянув, для достоверности.

Таким образом, мне удалось отсрочить начало практики почти на две недели, чему я был несказанно рад. В эту же неделю я получил две телеграммы. Одна была от родителей. Они поздравляли меня с наступающим Рождеством и обещали приехать к концу января. Вторая телеграмма была от дяди. В ней он сообщил о том, что приедет почти сразу после Крещения. Я торжествовал от того, что еще пару недель смогу насладиться полной свободой, без пригляда и опеки моих досужих родственников.

Незаметно подошло время бала. Он должен был состояться в актовом зале Арсеньевской гимназии. Накануне я посетил лучшего цирюльника и сделал модную тогда стрижку. А после я долго принимал ванну, брился и душился. Ладно, я сокращу свой рассказ. В конце концов, все эти детали вовсе не так важны.

Мы с Митей нарочно немного опоздали на бал, дабы прийти не первыми и затеряться в толпе родителей и приглашенных. Я помню, как любовался собственным отражением в огромном зеркале вестибюля, а из актового зала неслась удивительная музыка Чайковского из балета Щелкунчик. Премьера балета состоялась в 1892 году, за год до смерти великого композитора. В те годы славная музыка из этого произведения звучала теперь на многих Рождественских балах.

Пока я рассматривал себя в зеркало, незаметно поворачиваясь в профиль, то увидел, как в вестибюль зашел Кортнев. Надо сказать, что он тоже накануне сделал себе модную стрижку и, наконец-то, причесал свою русую челку на красивый пробор. Смокинг сидел на нём тоже весьма ладно, делая его чуть полноватую фигуру стройнее и мужественнее.

– Кортнев, а ты у нас красавец, – рассмеялся я и обнял его за плечи.

Из зала всё громче неслась музыка. В широкий проем двери было видно, что весь зал заполнен юными парами.

– Там сейчас танцуют малолетки, – шепнул я. – Судя по всему, скоро начнутся танцы старшеклассниц.

Мы с Митей протиснулись сквозь толпу приглашенных. Здесь были старые преподаватели, с которыми мы радостно здоровались, и были совсем незнакомые лица.

В центре зала, освещенного электрическим светом, возвышалась огромная ель, украшенная разноцветными игрушками и флажками. А вокруг неё танцевали пары совсем юных гимназистов – мальчики с девочками. Причем, девочки старались мило улыбаться и нравиться всем гостям, а мальчики с важным видом хмурились. Не успел я пробежать глазами ряды девиц постарше, как услышал возле собственного уха Митькин шепот:

– Смотри, вон она. В бледно-лиловом платье.

И тут я увидел ЕЁ и снова обомлел. В сущности, в те минуты мне показалось, что она тоже пристально посмотрела на меня. Сердце мое сделало кульбит, а перед глазами всё поплыло. Её невозможно было не заметить. Тогда мне показалось, что помимо неё в зале не существует ровно ни одной девушки. Все особи женского пола просто меркли на её фоне. Мне мерещилось, что от ее волос, платья, стройной фигуры – от всего воздушного облика идёт какое-то особое мистическое свечение. Вокруг неё сгущался воздух.

По идее организаторов все старшеклассницы на этом балу были одеты в разноцветные платья. А на голове каждой из них было украшение в виде какого-либо цветка. Забегая вперёд, скажу, что все старшеклассницы должны были исполнять танец под музыку «Вальса цветов». Какой цветок представляла собою Настя, я так и не понял, но цвет её платья источал тонкое лиловое сияние. Узкая талия была затянута в нежный атлас, а по юбке, поверх атласа, словно дым, струился французский газ. Газовые цветы были и на ее милой головке. А волосы, ее чудные рыжие волосы упругими кудрями спускались на молочной белизны плечи и высокую грудь. Да, господа, у этой шестнадцатилетней девицы была вполне себе развитая и роскошная грудь.

Сказать о том, что я не мог оторвать от неё своего взгляда, это не сказать ничего. Как только я увидел её всю, ослепительно сияющую, то уже не видел и не слышал никого и ничего вокруг себя. А после был умопомрачительный танец старшеклассниц, и Анастасия Ланская всюду солировала в нём. По замыслам хореографов, она была сердцевиной огромного цветка, состоящего из разноцветных лепестков, её одноклассниц. «Вальс цветов» лился волшебным потоком в мои уши, а глаза… Я потерял их в рыжих волосах и тонких линиях её музыкальных рук.

Боже, как она была прекрасна! Мне казалось, что вся публика в зале – молодые и в почтенных летах – просто замерли от очарования, когда любовались на её плавные движения. А позади себя я отчетливо ощущал Митино дыхание. Мне казалось, что я даже слышу гулкое буханье его сердца. А может, так стучало мое собственное сердце. А дальше всё было, словно в угаре – я толком не помню, какое представление было дальше. Очнулся я только тогда, когда по огромному залу Арсеньевской гимназии стали вальсировать обычные пары. Преподаватели из Поливановской гимназии приглашали классных дам из Арсеньевской. Тут же приглашались пепиньерки и ученицы старших классов. Я постоянно следил глазами за Настей. Она отошла немного в сторону, к высокой статной женщине. Наверное, это её тетя Мадлен, подумал я.

К счастью для нас с Митей, к нам подошел седенький Журавский и с радостью облобызал нас обоих.

– Видали, какие у нас нынче выпускницы? – с гордостью сказал он. – Чего только графиня Ланская стоит. Писаная красавица!

– Аристарх Львович, – обратился я к нему, стараясь напустить на себя довольно вальяжный вид. – Я согласен с вами. Она довольно мила. Возможно, что среди прочих, нам есть смысл познакомиться и с нею?

– Конечно-конечно, – с радостью откликнулся учитель пения. – Я знаком с её тетушкой Мадлен Николаевной. Она все эти годы занималась воспитанием своей единственной племянницы.

С важным видом я молча кивнул. Однако Журавский почмокал губами и шепотом добавил:

– Ланская – первая красавица в Арсеньевской гимназии. Это правда. Однако учится она средне. В парфетках не числится. А что касается состояния их семейства, так…

– Да, – с важным видом кивал я, не переставая лорнировать Анастасию. – И что там с их состоянием?

– Я точно не знаю, – шептал Журавский. – Говорят, что папенька её почти разорился и сбежал за границу. Но дом на Остоженке он всё-таки успел купить и дал небольшое содержание дочери.

– А где же мать Анастасии?

– Мать её умерла, когда Настя была совсем маленькой. Может, господа, с тех пор дела их семейства уже поправились, я точно не осведомлён… Георгий Павлович, зная вашего дядю и отца, я всё же посоветовал бы вам вперёд обратить внимание на девицу Лопухову. Она тоже графского рода, но состояние их семейства на много порядков лучше, нежели у Ланских. Её отец большой промышленник и имеет в своём владении несколько рудных и золотых приисков. Я полагаю, что ваш дядя бы одобрил эту кандидатуру и мне сказал бы спасибо за такое знакомство. А может, он и сам, когда вернётся из Лондона, познакомит вас с этой девицей. А вот и она, Лопухова. Он указал подбородком на коренастую и плотную девицу, одетую в лимонное платье. Девица улыбалась и чуть вызывающе смотрела в нашу сторону. Казалось, она понимала, что в этот момент эти симпатичные господа как раз говорят именно о ней. Но Лопухова совсем не понравилась мне. Да, и кто мне вообще мог теперь понравиться, кроме Насти?

– Она и учится на отлично, – добавил Журавский.

– Благодарю вас, Аристарх Львович. Я подумаю над вашим предложением. Но сегодня я попрошу вас представить нас семейству Ланских, – твердо попросил я.

В душе я безумно торжествовал. Если Ланские не столь богаты, то это упростит мой путь к её сердцу, думал я. Хоть в чём-то эта красавица уступала в своих шансах на замужество.

Журавский послушно подвел нас к графине Ланской и её тетушке. Несколько слов я хочу сказать и о Мадлен Николаевне. Как вы поняли, она была родной теткой Анастасии по материнской линии. Это была высокая и статная женщина. На вид ей было около сорока, но черты её аристократического лица всё еще сохраняли молодость и красоту. Мне даже показалось, что Настя была сильно похожа на Мадлен. Так же, как и Настя, Мадлен обладала роскошной гривой темно каштановых волос, приподнятых изящной диадемой в россыпи бриллиантов и сияющих сапфиров. Ее стройная фигура была облачена в темно-синее бархатное платье. Но самым поразительным был её пышный бюст. Тон ее кожи казался необыкновенно свежим, словно белая роза, а чуть розоватые губы полны томной неги.

«Господи, – подумал я. – Если бы я не узнал вперёд Насти, то, увидев эту женщину, смог бы вполне увлечься ею, несмотря на разницу в возрасте. Потрясающе красивая женщина… Но откуда это странное имя?»

Журавский поклонился Ланским и поцеловал у обеих руки, а после произнес мармеладным тоном:

– Разрешите, Мадлен Николаевна, представить вам наших лучших выпускников. Это граф Гурьев Георгий Павлович. После окончания гимназии он обучался в Цюрихском университете и получил великолепное юридическое и экономическое образование. А нынче направлен на стажировку в Министерство финансов. Это гордость нашей Поливановской гимназии.

Я сделал шаг впереди, щелкнув каблуками штиблетов, и почти по-военному кивнул. А после поцеловал у графини руку.

– А этого молодого человека зовут Кортневым Митрофаном Алексеевичем. Он сын священнослужителя, отца Алексея. А сам Митрофан Алексеевич работает сейчас инженером на железной дороге.

Митька тоже шаркнул ногой и неловко поклонился графине. Та с улыбкой отвечала, что рада знакомству с такими прекрасными молодыми людьми.

– А мне кажется, что я знаю вашего дядю, – обратилась она ко мне, и от звуков её голоса по моему позвоночнику побежали приятные мурашки. – Его ведь зовут Николаем Александровичем?

– Совершенно верно, – кротко отвечал я.

«Что за голоса у этих Ланских, – думал я, словно очарованный. – От таких голосов можно сойти с ума».

Пока шли мои ответы на какие-то короткие и приличествующие вопросы, я не сводил глаз с Насти. Мне казалось, что в её глазах таится лукавство. От наших с Митей важных физиономий она готова была рассмеяться. А после Мадлен стала разговаривать с Митей. Как оказалось, у них тоже нашлись общие знакомые. Кто-то очень хорошо отзывался о Митином отце. А кого-то она знала из начальства на Московской железной дороге.

Митя был очень рад таким расспросам и даже расправил от гордости свои округлые плечи и перестал сутулиться. Словом, Мадлен Николаевна была очень приветлива с нами и производила весьма благоприятное впечатление.

А после оркестр заиграл новый вальс, и я наконец-то осмелился пригласить Настю на танец. С лёгкой улыбкой она кивнула мне, и мои пальцы впервые прикоснулись к ее узкой талии. Я плохо помню свои движения – насколько они были точными и верными. Внезапно я вспомнил, что в последний раз мне пришлось вальсировать на выпускном балу в Цюрихском университете. И вальсировал я там с одной пожилой и тучной немкой. А ныне в моих руках была лёгкая лань, или даже не лань. Это была птица, готовая в любую минуту вспорхнуть и улететь в синюю высь. Именно это сравнение мне пришло на ум ровно в ту минуту, как мои пальцы прикоснулись к Настиной талии. Узкий корсет не давал мне проникнуть глубже и ощутить мягкость ее кожи. И вместе с тем в моих руках оказалось нечто зыбкое, таинственное и шуршащее эфирным облаком газа. Та непостижимая субстанция, которая расплескала все мои чувства и напрочь отключила сознание.

Иногда мне казалось, что мы с Настей не танцуем на паркете, а давно плывём или летим, в легком отрыве от земной тверди. В эти мгновения я двигался словно во сне или в наркотическом дурмане. Господи, думал я, ведь, кажется, я уже несколько дней не нюхал кокаин. Откуда весь этот полёт? Почему мне так мистически тревожно?

Я видел тонкий контур её нежной щеки, маленький носик, губы, полные неземной праны, и изумрудный свет дивных глаз. О, эти глаза светились зеленью прямо изнутри. Они походили на отраженный свет морской лагуны в солнечный день. Но иногда она поворачивала голову так, что их цвет становился чуточку темнее и напоминал собою древний змеевик.

А запах… Её запах сводил меня с ума. Я уже говорил вам, господа, что за всю жизнь я не встретил этого аромата ни у одной женщины. Поверьте, я искал. Одно время, когда я жил уже в Париже, я не на шутку увлекся коллекционированием разных ароматов. Хотя, увлекся всем этим я ещё в России, незадолго до эмиграции. Часть из них я привёз из своих путешествий по Востоку, а часть покупал во всевозможных парфюмерных домах. Я собирал ароматы от Франсуа Коти, Коко Шанель, Жака Герлена, Жана Пату, Молино, Каруна, Эманнуеля Булера, Мориса Шаллера и Поля Пуаре… Я даже познакомился с духами, производимыми нашими соотечественниками, модным домом Ирфе. Кстати, у четы Юсуповых были очень недурственные ароматы. И знаете, для чего я всё это делал? Я пытался комбинировать запахи, чтобы создать нечто похожее на аромат этой зеленоглазой ведьмы. Я перепробовал сотни сочетаний, но всё было тщетно. Я, словно средневековый алхимик, создал у себя в доме маленькую лабораторию. Я смешивал ароматы сандала и чайной розы, ладана и масла фиалок, мускус и амбру с ароматом хризантем. Я соединял флердоранж и камфору, ландыш и миндаль, иланг-иланг и жасмин. Я даже препарировал наркотический, тревожный и страшный аромат молочно-сливочной туберозы. Боже, какие только комбинации не представляло себе мое больное и изощренное воображение!

Но все было тщетно…

Эта нимфа пахла так, как не пах никто на этой земле. И этот запах всякий раз сводил меня с ума. Мне до сих пор кажется, что если кто-либо, какая-то сверхъестественная сила спросит меня, чего же ты желаешь получить перед смертью, то есть, каково твоё самое последнее желание? То я, не колеблясь, отвечу, что более всего я желаю хоть еще раз вдохнуть аромат этой женщины…

* * *

Гурьев замолчал. Его взгляд сделался тревожным и тусклым. Мне даже показалось, что в его глазах блеснули непрошеные слезы.

– Господи, Георгий Павлович, – не выдержал я. – Это не мне надобно писать книги, а вам. Вы так обо всем рассказываете, что я забываю о реальности. Возможно ли всё то, о чём вы говорите?

Алекс тоже с тревогой смотрел на графа. Все трое давно потеряли счёт времени. Оркестр в ресторане играл всё тот же ненавязчивый блюз, и несколько пар топтались возле маленькой сцены.

– Поверьте, друзья, мне и самому эта история кажется бредом. Иногда я думаю о том, что вместе со злым кокаином я вдохнул в свои лёгкие, мозги и сердце какой-то ядовитый морок, который сводит меня с ума всю оставшуюся жизнь. Кокаин – это было самое первое зло, в которое я угодил со всего маху, даже не догадываясь об его фатальных последствиях. Познав эту пагубу, я словно бы погрузился в одну из душевных трясин, населённую химерами. Передо мною будто открылись врата в совсем иное измерение, полное мистических тайн и страшных фантасмагорий. И эта маленькая рыжеволосая ведьма казалась мне посланницей тех страшных миров.

Уже тогда, в Арсеньевской гимназии, я заподозрил что-то неладное. Какое-то смутное сомнение и предчувствие скорой беды охолодило моё сердце. И в то же время не было на земле силы, могущей отвлечь меня от Анастасии. Я мог бы убить любого, кто бы встал на моем пути и запретил бы мне видеть эту девушку. Она была для меня солнцем. Она была главным божеством. Она была мадонной и тайной. Она была мечтой и мерой всех вещей. Она была целым миром! С тех пор, как я увидел её, я позабыл обо всех иных удовольствиях в жизни. Я вообще не мог представить себе жизни без неё.

Я понимал, что не просто влюблен в эту красавицу, я был глубоко болен ею. Болен смертельно и навсегда.

– Вы разговаривали с нею во время танца? – вдруг спросил Алекс.

– Почти нет. Она лишь легко, и в то же время прямо спросила меня, отчего я не пригласил на танец дочь миллионера Лопухову? Я даже не понял вначале, о ком это она спрашивает. Но она тут же пояснила, как видела протекцию Журавского, и то как он хотел познакомить меня с девицей Лопуховой.

Вместо ответа я лишь недоуменно посмотрел ей в глаза. Наверное, у меня было настолько обескураживающее выражение, что Настя, взмахнув лебяжьим веером, тихо рассмеялась. И в ту же секунду я вновь был ослеплен жемчугом ее ровных зубов и пружинистым скачком рудых локонов.

Я сам не помню, как закончился этот вальс, в котором мы летели с ней по залу. А потом со мной кто-то о чём-то говорил, я встречал знакомых преподавателей и крепко жал им руки. Я делал вид, что безумно рад, видеть их. Я делано улыбался всем вокруг. Я рассеянно слушал разговоры Журавского. Он комментировал внешние данные прочих девиц и попутно рассказывал об их почтенных семействах и финансовых капиталах. Но я плохо постигал то, что он пытался мне втолковать, а главное, я не понимал, зачем он всё это делает. Смешной старик, думал я. Как можно променять Настю на какую-нибудь другую девушку? За деньги? Да, Настя стоила всего мира…

Очнулся я лишь тогда, когда увидел Анастасию, вальсирующей с Митей. В сердце снова кольнула игла под названием ревность. Митя что-то говорил ей на ухо, а она в ответ мило улыбалась. Какого черта, думал я. Как он смеет так близко пододвигать к ней своё лицо? Что он вообще о себе думает? Как он смеет воображать себе их отношения? Он же явно ей не пара…

Так и прошел этот сумбурный вечер. И что в итоге? Самым главным было то, что ближе к концу бала ко мне подошла Мадлен Николаевна и пригласила нас с Митей в гости.

– Я приглашаю вас, господа, быть у нас в эту субботу.

Потом Мадлен забрала Настю, и они уехали с бала задолго до его окончания. Мы же Митей, мало разговаривая друг с другом, тоже отправились по домам.

* * *

Гурьев решительно потушил сигарету.

– Господа, я слишком злоупотребил вашим вниманием. Время уже близится к одиннадцати. Давайте же прервем нашу встречу. Вам надо поторопиться на метро. Через полтора часа оно закроется.

– Да… – Алекс тряхнул головой и поднес кругляш часов к глазам. – Действительно, нам стоит уже отчаливать.

– Георгий Павлович, а как же ваш рассказ? – с тревогой спросил я.

– Вы действительно находите его столь занимательным, что готовы еще потратить своё драгоценное время на мои старческие россказни?

– Я непременно желаю послушать его полностью.

– Ну что ж, тогда я приглашаю вас обоих к себе завтра на Рю де Соль (Rue des Saules).

Граф взял пустую пачку из-под сигарет и черкнул на ней карандашом свой адрес.

– Приходите ко мне завтра, сразу после полудня. Я буду вас ждать.

Когда все трое вышли из кабачка, на небе уже сияла полная луна. За то время, пока мы сидели в этом уютном русском местечке, дождь давно закончился, а осенний теплый ветер разогнал ночные облака. Недалеко играла музыка, были слышны крики подвыпивших гуляк, французская и русская речь. Во многих домах зажглись приветливые огни и фонари возле ярких вывесок.

Я вдохнул в легкие аромат парижского Монмартра. Теперь, после дождя, Монмартр пах прелой осенней листвой, свежей травой и сухой лозой. Но вдруг рядом с нами хлопнула дверь соседнего кафе, и свежесть парижской ночи разбавилась ароматом жареного мяса, каштанов, картофеля с розмарином и какой-то сдобы. А еще мне показалось, что воздух наполнился легким амбре французского коньяка.

– Вы езжайте на метро, а я дойду до дома пешком. Здесь недалеко, – с улыбкой произнес Гурьев.

На этом мы и распрощались. Алекс повел меня к станции Аббес (Abbesses). Через тридцать минут я был уже дома. Перед тем как расстаться, мы договорились с Алексом о завтрашней встрече.

В эту ночь я долго не мог заснуть. Когда я закрывал глаза, то так же, как и Гурьеву, мне мерещились рыжие волны…

Глава 4

Проснулся я довольно рано. Моя тетушка Амели уже сварила для меня какао, и аромат его разнесся по небольшой тётиной квартирке. На самом деле Амели была вовсе не Амели. Настоящее имя моей обожаемой ma tante было Марфа. Но, когда она в девятнадцатом эмигрировала в Париж, то решила взять себе имя Амели. Ей казалось, что новое имя даст ей все шансы на повторное замужество. Её первый русский муж умер от чахотки незадолго до революции. Но, то ли во Франции хватало собственных, аутентичных Амели, то ли ещё по какой причине, но моя тётя так и не смогла более устроить свою личную жизнь. И сильно ностальгировала по прежней Москве.

– Ах, если бы мы вернулись в Россию, то я обязательно бы вышла замуж, – часто вздыхала она. – А здесь за кого выходить? Одни мусьё никудышные. Они только и умеют, что лягушек есть и каждый франк подсчитывать. Скупые все до ужаса. То ли дело наши, русские мужчины, эх… – после этих слов у тёти, как водится, начинали капать слёзы.

Я с удовольствием выпил чашку какао и закусил его свежим бутербродом с ветчиной. А после расцеловал свою стареющую Марфушу в обе мягкие щечки и пошагал навстречу с Алексом. Мы договорились встретиться с ним возле метро.

– Может, мы что-нибудь купим в подарок нашему дорогому графу? – предложил я Алексу. – А то как-то нехорошо идти к нему в гости с пустыми руками.

– Давай. Вот только что?

Тут и я задумался. Действительно, а что мы можем ему подарить?

– Правда, я захватил ему в подарок собственную книгу, – вспомнил я и полез во внутренний карман. – Вот она. Я же подписал её еще вчера вечером.

– Тебе легче, – усмехнулся Алекс.

– Действительно, что же нам подарить Гурьеву?

– А давай купим бутылку красного Шато и кусок хорошего сыра?

– А это будет прилично?

– Весьма. Я думаю, что Гурьев вполне одобрит наш презент.

Недолго думая, мы зашли в одну из респектабельных винных лавок и купили там бутылку Шато Марго (Chateau Margaux). А рядом, в сырной лавке, купили приличный кусок сыра с голубой плесенью. Продавец уверил нас, что это самый лучший сорт сыра из района Оверни (Bleu d'Auvergne).

Потом мы сели на метро и через несколько минут уже были на улице де Соль. По адресу, который вчера написал граф, мы очень быстро отыскали его дом. Это была старая двухэтажная постройка в Прованском стиле, выполненная из камня, с ровной черепичной крышей и массивным крыльцом с витыми коваными перилами. Судя по всему, это был дорогой и респектабельный дом. Солидности ему добавляли старинные оконные рамы, окрашенные в белый цвет, за которыми скрывались тяжелые парчовые портьеры.

Мы с Алексом поднялись по гранитным ступеням и покрутили ручку механического звонка. Раздалась курлыкающая трель. Через пару минут двери распахнулись – за порогом нас встречал граф Гурьев собственной персоной.

– А, проходите-проходите, дорогие гости. Я давно уже жду вас. Даже кофе успел сварить.

– Ну, Георгий Павлович, в каком старинном доме вы, однако, проживаете, – восхищался Алекс, оглядывая высокие потолки прихожей. – Я даже удивился, что вы открыли нам сами.

– А кто же должен был вам открыть? – посмеиваясь, отвечал граф.

– Ну, как же… В таком огромном доме непременно должен быть дворецкий.

– Нет, господа, все мои дворецкие оставлены в прошлом. Когда-то у моих родителей в Московском доме был свой дворецкий и куча прочей прислуги. А в Париже я отказался от такого рода излишеств. И не потому, что они мне не по карману. Скорее из-за того, что меня бы не поняли мои бывшие соотечественники. Они непременно бы сказали, что я бешусь с жиру. Правда, у меня есть горничная. Но она приходит ко мне через день. Повара я тоже не держу, предпочитая обедать в кафе и бистро Монмартра. Правда, иногда я заказываю еду из ресторана с нашей улицы.

Мы с Алексом оглядывали просторную прихожую, обустроенную в викторианском стиле.

– Здесь до меня жил один еврей. Биржевой маклер. Он и обустроил весь дом.

Лицо Гурьева в утреннем свете казалось посвежевшим и помолодевшим. Будто невидимая рука стерла с него вчерашние скорбные морщины, пролегающие ото лба и глаз. Сейчас эти морщинки казались мне приятными лучиками. Одет граф был в домашние, но весьма элегантные брюки и светлую сорочку, поверх которой был накинут короткий домашний сюртук.

«А все-таки он необыкновенно хорош, – подумал я. – Представляю, каким он был в двадцать лет. Наверняка красавица Настя могла в него влюбиться».

Воспоминания о Насте вновь вызвали во мне какое-то таинственное томление. Мне очень хотелось продолжения вчерашнего рассказа. Граф провел нас в просторную гостиную, в которой стоял черный рояль, несколько шкафов с книгами, пара мягких диванов и круглый стол. На полу был расстелен гладкий турецкий ковер. Стены, обшитые голландским бледно-фисташковым шелком, приютили несколько пейзажей.

– Присаживайтесь, господа. Чувствуйте себя, как дома, – произнёс Гурьев.

– Да, кстати, – спохватился Алекс. – Мы тут по случаю прикупили вам бутылочку Шато и голубого сыра. Вы не против? Не прогневаетесь на нас с Борисом за столь утилитарный подход?

– Что вы, я очень рад такому подарку, – посмеиваясь, произнес Гурьев. – Он будет кстати. Сейчас я достану бокалы и порежу сыр. А свежий кофе я сварю чуть позднее. Хорошо?

Через несколько минут мы с Алексом уже сидели возле стола, на котором помимо сыра граф поставил тарелку с ровными кусочками свежего багета, кусок Пармской ветчины и вазу с яблоками.

– Давайте вновь выпьем, господа, за нашу встречу, – предложил Гурьев.

Все трое чокнулись бокалами и отпили душистого Шато.

– Кстати, Георгий Павлович, – спохватился я. – Я принес-таки вам свою книгу и даже успел её подписать.

– Премного благодарствую, – отвечал Гурьев, пролистывая сборник моих новелл. – Это тот самый эротический сборник?

– Нет, это просто короткие рассказы. А эротический сборник я готов вам подарить чуть позже.

– Жаль, что вы его сразу не захватили.

– По правде говоря, у меня нет с собою нового экземпляра. А тот, что при мне, немного зачитан.

– Ну и что, – махнул рукой Гурьев. – Дайте и мне просто почитать.

– Я непременно что-нибудь придумаю или попрошу моего американского издателя выслать вам новый экземпляр.

– Я буду вам очень признателен, Борис Анатольевич.

– А я смотрю, что вы тоже читаете Бунина? – я показал глазами на книги, стоящие в шкафу.

– Да, Бунин – один из моих любимых писателей. Он всегда у меня под рукой.

– Георгий Павлович, а что ещё вы читаете?

– Я вечно читаю «Опыты Монтеня» и всякий раз нахожу в них что-то новое, – усмехнулся граф. – А вот у меня есть новый альбом Александра Бенуа. Здесь его эскизы театральных декораций и зарисовки пригородов Санкт-Петербурга.

Мы снова выпили. Граф достал из старинного шкафа трубку, изготовленную из средиземноморского бриара и, набив её табаком, принялся курить.

– Кстати, вы не против, господа, табачного дыма? – спросил он с задумчивым лицом. – А, впрочем, вчера я уже много курил при вас. Но, то были сигареты. А тут трубка. Хотя этот табак намного ароматнее.

– Вы еще спрашиваете, граф! – воскликнул Алекс. – После такого табака я и сам подумываю о том, чтобы начать курить трубку.

– Au fait, курение трубки помогает мне думать, – согласился Гурьев. – Но лучше всё же, вам избежать этого пагубного пристрастия. Хотя сейчас, прокручивая в памяти те дни, когда мы с Митей совсем незаметно стали наркоманами, я отлично понимаю, что курение табака – это просто детская шалость.

Его взгляд скользнул по стеллажу с книгами.

– Кстати, господа, хотите, я покажу вам замечательный альбом с репродукциями Зинаиды Серебряковой? Он издан маленьким частным изданием.

– Охотно посмотрим, – ответил я. – Только, Георгий Павлович, я надеялся увидеть и ваши работы…

– Мои? – он усмехнулся. – Боренька, да какой из меня художник? Я уже говорил, что считаю себя дилетантом от искусства.

– Ваше «дилетантство» порой стоит нескольких работ лучших, но бесталанных профессионалов, поверьте!

– Ну, спасибо вам, мой юный друг, – он по-отечески положил свою сухую ладонь на мои сложенные вместе руки. – Уговорили, я непременно покажу вам свои работы. Чуть позже покажу. А сейчас, пока я еще не сильно устал, я готов продолжить свою в высшей степени поучительную историю. Вы готовы её слушать?

Мы с Алексом кивнули, а граф, попыхивая трубкой, прикрыл серые глаза. Казалось, что его мысли вновь улетели в заснеженную Москву 1900 года.

Продолжение рассказа графа Гурьева Георгия Павловича

– Итак, пестрота, суетность и помпезность Рожественского бала остались далеко позади, а мы с Митей вновь разбрелись по домам. Стоит ли говорить о том, что теперь, словно манны небесной, я стал ждать вожделенной субботы. До неё оставалось лишь два дня, но чего мне стоили эти два дня. Я, словно сумасшедший, постоянно разглядывал свои ладони. Почему, спросите вы? Это смешно, но собственные руки казались мне теперь неким сокровищем лишь потому, что совсем недавно они прикасались к ней! К её шелковому стану. Я отлично запомнил тугую и в тоже время скользящую ткань её нежно-лилового платья. Мои пальцы хранили в себе и лёгкую шероховатость газа…

В самый первый вечер и весь последующий день я даже не стал их мыть. Я сидел и, словно болван, нюхал свои ладони. Мне чудилось, что они до сих пор пахнут Настей. Я подносил их к лицу, замирал на мгновение и вдыхал отголоски её волшебного аромата. Я даже умудрился лизнуть их языком…

Должно быть, каждый влюбленный мужчина иногда чувствует себя полным идиотом. А я, собственно, им и был. Как только я пытался заснуть, меня вновь будили фантомные звуки ее погибельно прекрасного голоса.

«Да, что это? – думал я. – Как вообще такое возможно?»

За эти несколько дней я даже осунулся по причине того, что среди мечтаний об Анастасии я напрочь забывал о еде.

И вот, наконец, наступила вожделенная суббота. Я долго думал, стоит ли мне встречаться с Митей. И сам не заметил, как оказался перед воротами Настиного дома в полном одиночестве. Вместо того чтобы встретиться с Кортневым, я забежал в цветочную лавку и купил там роскошную корзину, полную алых роз. Цветочник хорошо укутал мои цветы, чтобы они не успели остыть на морозном воздухе. От цветочной лавки до дома Ланских я ехал на извозчике. Так вот, как только я приблизился к Настиному дому, так сразу же увидел своего Митю. Он подошел к нему с противоположного конца Остоженки. И что бы вы думали? В его руках тоже оказалась весьма внушительная цветочная корзина. Ничуть не уступающая по размеру моей. Каков наглец, и денег ведь не пожалел, злобно подумал я.

Дом, где жили Ланские, со всех сторон был окружен оградой с изящной чугунной решеткой и въездными воротами. Это был довольно приличный каменный особняк стиля московского ампира, окрашенный светло-зелеными белилами. Правда, местами от времени краска потускнела и обсыпалась, и кое-где появились черные трещины. На углах дома и возле крыльца штукатурка и вовсе отвалилась, обнажив проталины из старых кирпичей. Да, дому требовался хороший ремонт. Но всё это я успел рассмотреть лишь беглым взглядом. Да и, по правде говоря, мне было вовсе не до вникания в подобные мелочи. Я весь был в предвкушении новой встречи с Анастасией.

Крыльцо дома напоминало ионический портик с несколькими светлыми колоннами, увенчанными растительными капителями. Дверь нам открыла высокая и довольно сухопарая горничная, лет сорока. Она приняла у нас пальто, шляпы и провела в большую гостиную. Что я могу сказать обо всей обстановке в доме Ланских? Сейчас я довольно смутно помню то, как выглядела гостиная в её доме. Помню, что внутреннее убранство прихожей, широкого коридора и зала было исполнено также в стиле старого московского ампира. По углам комнаты и на главных стенах – всюду красовались белые полуколонны с затейливыми пилястрами. Однако и тут мой взгляд успел уловить некую обветшалость внутреннего декора. Штукатурка на стенах потемнела от времени. Один из пилястров был разрушен и зиял отколотым кирпичом. Побитыми временем казались и пыльные портьеры. Возможно, что они помнили еще Наполеоновское вторжение. Мебель в гостиной тоже выглядела старой, однако сохраняла стиль былой помпезности и величия.

Саму встречу я помню весьма смутно. Помню, что первой к нам вышла Мадлен Николаевна, одетая в весьма странное ярко-бордовое бархатное платье, подчеркивающее её статную фигуру. Самым вызывающим в этом платье вновь было необычайно глубокое декольте, открывающее пышный и весьма аппетитный бюст. Странным было и то, что в антураже этого дома Мадлен выглядела ещё моложе, чем на Рождественском балу. Виной всему были, наверное, игра дневного света, струящегося из-за полуприкрытых портьер, или мягкость нежно-лимонных стен, но эта, нынешняя Мадлен, казалась теперь лишь старшей сестрой Анастасии – до того она выглядела моложаво. Я помню, как неловко поцеловал ей мягкую руку, от которой струился тонкий аромат. Но этот аромат был не похож на аромат Насти.

Мадлен с улыбкой приняла наши с Митей корзины роз. Когда горничная распаковала их, освободив от множества упаковочной бумаги, то корзины оказались полностью одинаковыми, словно близнецы. Даже цвет роз совпадал настолько, словно они были срезаны в одной оранжерее. Хотя, судя по всему, мы покупали их в совершенно разных цветочных лавках.

Мадлен, увидев одинаковые корзины цветов, фыркнула и расхохоталась. И хохот этот был настолько ярким, пронзительным и привлекательным, что у меня от неожиданности закружилась голова. Мне даже показалось, что бледно-желтые стены гостиной полетели в разные стороны. Наверное, я побледнел, ибо в следующий момент я услышал возле уха тихий голос горничной:

– Присядьте, месье.

Я кивнул и тут же плюхнулся на диван. А после я посмотрел на Митю. Мне мерещилось, что тот тоже выглядел бледнее обычного. Но он держался на ногах. При этом его лицо искажала довольно глупая гримаса, едва напоминающая жалкую улыбку. Мадлен же смотрела на цветы и продолжала хохотать. Но вскоре её смех внезапно умолк. Она подошла к каждой из цветочных корзин и сорвала по одной розе. Первую она приколола к себе на грудь, а вторую водрузила в свою высокую прическу.

– Ну как, господа, мне идёт? – с улыбкой спросила она.

В ответ мы с Митей оба кивнули, словно два дрессированных пони из цирка на Цветном бульваре.

– Располагайтесь и вы, Митя, – Мадлен кивнула на широкий диван.

Потом повисла неловкая пауза, во время которой эта необычная женщина подошла к окну и встала к нами спиной. Мой взгляд скользил теперь по ее узкой талии и весьма аппетитным бёдрам. Сколько же ей лет, думал я. Отчего она так молода? Казалось, что Настина тётушка вполне насладилась тем эффектом, который произвела на двух молодых мужчин, потому, что она вдруг резко обернулась и вновь с легкой усмешкой посмотрела на нас с Митей.

– Это очень мило с вашей стороны, господа, что вы принесли к нам в дом эти цветы. Я полагаю, что обе эти корзины вы хотели подарить моей племяннице? – она едва подавила в себе новую ухмылку.

Я хотел было ответить что-то вразумительное, но обнаружил, что голос мой охрип, а язык будто одеревенел. Митя и вовсе молчал, словно рыба.

Мадлен смерила нас насмешливым взглядом.

– Вы, верно, желаете увидеть Анастасию? Она скоро придёт. Дело в том, что она сейчас занимается с учителем музыки, но скоро их занятие закончится. А я велю пока нагреть нам чаю. Вы будете пить чай с тортом? У нас вчера был в гостях один милый господин и он принес нам с Настенькой огромный торт с кремом. Но нам его не съесть. Я полагаю, что вы поможете нам одолеть этого «сладкого исполина»?

Горничная внесла чашки, полные ароматным чаем и блюдо с вышеупомянутым кремовым тортом. Торт и вправду оказался большим. На подносе красовался не целый торт, а скорее его остатки с оплывшими кремовыми розами. Нет, я не был, господа, ханжой, и часто в быту привык к неприхотливости в еде, но в тех кругах, где вращался я сам, мои родители или дядя, было не принято подавать гостям остатки еды в таком неприглядном виде. Возможно, сейчас допустимо подобное небрежение, стыдливо думал я. Возможно, что я, побывав за границей, невольно сделался чопорным ретроградом. Может, так модно? Но мне отчего-то сделалось неловко за эту «непритязательность» странной Мадлен. Ведь она сама пригласила нас в гости…

К счастью, мои рассуждения были прерваны появлением самой Анастасии. Она впорхнула в гостиную с легкой улыбкой на розоватых губах. Одета Настя была в довольно строгое, темно-синее платье с высоким воротничком и длинными рукавами. Несмотря на простоту, платье сидело на ней просто великолепно. Каскад непослушных рыжих волос был заперт черепаховым гребнем в высокую прическу. Она мило и довольно приветливо поздоровалась со мною и Митей и грациозно присела на стул. В каждом её движении было столько очарования, какой-то царственной степенности и природного аристократизма, что я тут же забыл о нашем странном чаепитии и кусках торта на блюде. Мне показалось, что ровно с той минуты, как она вошла в комнату, у меня напрочь отключились мозги. Порою я даже плохо слышал вопросы, которые задавала её тетя, Мадлен Николаевна, и отвечал явно глупо и невпопад, вызывая улыбку на губах Насти.

Очнулся я лишь от звуков Митиного голоса. Я услышал, как он монотонно рассказывал Мадлен о своей службе на железной дороге. А потом наступила пауза, во время которой все вмиг замолчали. Но длилась она совсем недолго. Внезапно Мадлен фыркнула и принялась снова невероятно громко хохотать. Я так и не понял, что её могло настолько рассмешить. Вслед за ней стала смеяться и сама Настя, сверкая жемчужными зубами. А после Мадлен вскочила из-за стола и, коротко извинившись, выбежала из комнаты. Пока она отсутствовала, Настя допила свой чай и обратилась к нам с Митей.

– Господа, простите, но у меня скоро начинаются занятия с репетитором по латыни и греческому. Увы, я вынуждена вас покинуть. И если у вас нет никаких особых дел, то разрешите с вами попрощаться. Я не смею вас сегодня задерживать.

Пока она говорила всё это, я продолжал смотреть на ее прекрасное лицо и словно очарованный следить за ее мимикой. Я невольно повторял движение ее губ. И длилось это, видимо, до неприличия долго. Очнулся я только тогда, когда Настя, сделав небольшой книксен, легко выпорхнула из комнаты. И тут я почувствовал на плече руку Мити.

– Пойдем, Джордж, – шепнул он мне на ухо. – Кажется, нас только что весьма культурно выставили вон.

Когда мы вышли в широкую прихожую, горничная уже подавала нам шляпы и пальто.

– Как-то всё же это странно, Митя, – сказал я, когда мы оба шагали по Остоженке.

В ответ Митя кивнул.

– Что именно?

– Мадлен… Её смех. Какое-то эксцентричное поведение. И этот искромсанный торт… А сколько же ей лет?

Митя пожал плечами.

– У меня сильно болит голова, Джордж… А Мадлен? Может, она декадентка…

А дальше всё вновь возвратилось на круги своя. Я так же не мог заниматься ничем полезным. Я совсем не думал о предстоящей службе. Я плохо ел и почти не спал. Образ Насти преследовал меня еще сильнее, чем прежде. Где бы я не находился, меня всюду окружал её чарующий голос. Я закрывал глаза и сквозь веки видел зеленый свет, идущий от её очей, и померанцевые волны вьющихся волос. Что за наваждение, думал я. Я же так погибну. Господи…

Помню, что мысли о её необыкновенной внешности заставили вновь припомнить её сходство со знаменитой Клео де Мерод. Я полез в ящик стола и достал открытки с изображением этой французской танцовщицы. Я знал, что эта звезда вдохновляла многих поэтов и художников. Её рисовал Дега, Тулуз-Лотрек, Болдини и многие другие. Я знал, что журнал «Иллюстрасьон» назвал Клео «королевой красоты» из ста тридцати современных красавиц. Правда, мне ни разу не довелось увидеть эту звезду живьем. Но судя по фото, Клео была брюнеткой, а моя обожаемая Анастасия – огненно рыжей. Я помню, как сидел часами и гладил фотокарточки с прекрасным образом Клео. Мои пальцы водили по маленькому клочку картона, а губы шептали слова любви. Я даже целовал эти фотографии… Мда…

В душевной маете я сам не заметил, как прошло несколько дней. Давно миновало Рождество и Новый год, но меня не радовали ни поздравительные телеграммы близких, ни рождественские ели в витринах магазинов и рестораций. Если вы спросите, чем я занимался все эти дни, то я вряд ли смогу точно ответить на этот вопрос. Сквозь сумрак и туман, овладевшие моим сознанием, я иногда обнаруживал себя то в собственной кровати, лежащим прямо в одежде, то на заснеженных улицах Москвы. Я сам не знаю, куда шёл и где плутал в эти дни. Я даже не замечал, какое это было время дня или ночи. Время вообще перестало для меня существовать. И время и пространство, всё сущее вокруг слилось лишь в один единственный фокус – образ Анастасии Ланской.

Однажды мои ноги вновь привели меня к Арсеньевской гимназии, но тут я вспомнил, что сразу после Рождества у гимназисток начались зимние вакации, и было бы глупо караулить Настю возле бывшего особняка Давыдова. Когда я собрался покинуть по-утреннему тёмную Пречистенку, то наткнулся на одинокую фигуру Мити. Похоже, что он пришел сюда еще раньше меня. Я хотел было пройти мимо, как делал уже это неоднократно, но что-то остановило меня. Наверное, это был Митин затравленный взгляд, взгляд, полный глухого отчаяния.

– Митя, погоди. Давай поговорим, – предложил ему я.

В ответ Митя кивнул. Его сильно трясло от холода.

– Митька, да что же это? Что с нами случилось? Отчего мы с тобой стали, словно два врага?

– Не знаю, – обронил он.

– Пойдем ко мне, – предложил я. – И там обо всём поговорим.

– Пойдем, – согласился Митя.

Дома я нагрел горячего чаю и сделал несколько бутербродов с ветчиной и сыром. Когда мы с Митей немного согрелись, я начал говорить.

– Митя, как это всё называется?

– Наверное, это называется любовью, Джордж.

– Да нет, Митька, это не похоже на любовь. Это похоже на какую-то болезнь или наваждение. И опять же, отчего мы полюбили-то оба сразу?

– А разве могло быть иначе? – голос Мити звучал тихо.

– Я не понимаю тебя…

– Джордж, ты же отлично знаешь, что невозможно не влюбиться в Анастасию.

– Ну почему? – я явно пытался спорить с самим собой.

– Потому что она – Ангел. Она богиня и она само совершенство.

– Погоди, но разве мало в Москве красивых девушек?! – горячился я. – Хочешь, я приведу тебе их завтра же дюжину? Хочешь? – я схватил его за грудки и стал с силой трясти. – Х-х-хочешь?

– Нет, не хочу… – шептал он в ответ, и его голова от тряски болталась в разные стороны.

– Ну, почему, Митя? Зачем нам это, Кортнев? Почему же мы оба вот так вот вляпались? Разве это не смешно? Мы что с тобою два идиота?

– Смешно! – отвечал он и принялся дурашливо хохотать, держась за живот. – Конечно, мы оба идиоты! Кто бы в этом мог усомниться.

Я беспомощно сжал кулаки.

– Нет, ну ты рассуди сам. Так же не бывает, чтобы оба влюбились в одну рыжеволосую ведьму.

– Да, она ведьма! – Митя перестал смеяться.

– Ты же только что сказал, что она ангел небесный.

– Да, она и ангел небесный… – кивнул он, уставившись в пространство. – Джордж, я почти не сплю. И не хожу на службу. Ко мне приезжал мой начальник, а я наврал ему, что болен. Меня ждут на железной дороге. К нам пришёл новый немецкий локомотив. Я должен заниматься его запуском, а я не могу туда идти. Джордж, я не знаю, что делать, – в Митином голосе послышались плаксивые ноты. – Если обо всём узнает отец, когда вернется, то он убьёт меня.

– Так ты иди на службу-то, Митя…

– Я не могу…

– Ну, почему?

– Ноги не идут. Я вообще ничего не могу делать.

– Вот и я так же, – я упал в кресло рядом с ним.

– Помнишь, мы были с тобою однажды на вечере, где звучала декадентская поэзия?

– Помню. Это там, где была черноглазая Мара?

– Какая Мара? – не понял Митя.

– Ну, та, что не читала, а выла свои стихи.

– Да, кажется, это было там или на другом вечере. Но стихи читал какой-то молодой светловолосый поэт. Я не помню, как его звали. Я помню лишь то, что он в своих стихах говорил о «злой любви», от которой он умирает.

– И что?

– А то, что мы с тобою, Джордж, теперь точно узнали вкус этой самой «злой любви».

В ответ я лишь досадливо отмахнулся от Митиных слов. В глубине души я отлично понимал, что он говорит сущую правду.

– А еще я недавно открыл для себя поэта Дмитрия Мережковского. И у него есть такие строки:

Не виноват никто ни в чем:

Кто гордость победить не мог,

Тот будет вечно одинок,

Кто любит, должен быть рабом.

Стремясь к блаженству и добру,

Влача томительные дни,

Мы все – одни, всегда – одни:

Я жил один, один умру.

На стеклах бледного окна

Потух вечерний полусвет.

Любить научит смерть одна

Всё то, к чему возврата нет.

Я во все глаза смотрел на Митю.

– И что же нам делать? – пробормотал я.

В ответ он отвернулся к окну. Я видел, как по его щекам текли мутные слезы.

– Ну, нет, – я встал из кресла. – Я, знаешь ли, совсем не готов умирать из-за женщины. И тебе этого не дам. Перво-наперво мы завтра с тобою снова поедем к Яру и послушаем цыган. Выпьем и закусим. И пусть цыганские песни и пляски выветрят из нас всю нашу скверную меланхолию. Нет, Митя, хватит уж нам валять дурака. А потом, сразу после цыган, поедем в номера, к девкам. И возьмем сразу же по две. Хорошо?

Митя смотрел на меня немного отстраненно, но при этом кивал светловолосой головой.

– Не грусти, Митька! – крикнул ему я в самое ухо. – Всё наладится!

Через минуту мы оба хохотали, а я ерошил его торчащую русую челку.

В этот день я даже впервые за долгое время крепко заснул. А на следующий же день, ближе к вечеру, принарядившись в новые смокинги, мы с Митей поехали к Яру. Там мы хорошо закусили и с наслаждением послушали цыганские песни. Выпив приличное количество шампанского и вина, нам показалось мало, и ближе к полуночи мы заехали на одну знакомую квартиру, где вместе с её сонными обитателями от души нанюхались белого порошка или «снега», как его все тогда называли. Когда мы собирались уже уходить, из соседней комнаты вышел наш приятель Михаил, о котором я уже как-то позабыл. Мы радостно обнялись.

– Вы тоже уходите? – спросил он нас.

– Да, вот думаем в какой бордель нам поехать, – хорохорился я, словно бывалый вивёр и распутник. – У мадам Фогель мы уже на днях побывали, – хвалился я. – Там лучше заказывать девочек заранее. А в дешевые номера нам нельзя. Сам понимаешь, – я развязано рассмеялся.

– Господа, а вы были в салоне «Марципан»?

– Нет, а где это?

– Это тоже на Сретенке, только с другой строны.

– А что там?

– Там проводятся закрытые аукционы на молоденьких девиц. Иногда бывают даже девственницы. Кто посещал, говорят, что отменное зрелище. Представьте себе, что вы сидите в собственной ложе, а на сцене стоит нагая девица, и вся толпа рассматривает её со всех сторон.

– Как это безбожно… – вдруг возмутился Митя. – Торговать женщинами у всех на виду. Мы что язычники какие-то? Это же не Древний Рим.

– Ну, ежели вы, господа, такие моралисты, тогда au revoir, нам с вами не по пути. Все моралисты сидят по домам, – Михаил рассмеялся и помахал нам ручкой.

– Ну, чего ты? – спросил я, когда мы вышли из помещения на свежий воздух. – Их и без нас кто-нибудь купит. Поедем, хоть посмотрим на это злачное местечко. На женских аукционах мы еще не были.

В ответ Митя насупился, но согласился ехать на Сретенку.

Когда мы приехали по указанному адресу, то со стороны улицы увидели обычное здание с потухшими спящими окнами. Я, было подумал, что Михаил подшутил над нами, и здесь нет никакого тайного салона со сладким названием «Марципан». Мы лениво обошли дом со стороны двора и тут же разглядели крыльцо, над которым висел яркий фонарь. Рядом с крыльцом толкались и гудели какие-то люди. Мы подошли ближе. Это были мужчины – разного возраста и достатка. Как выяснилось позднее, все они пришли на сегодняшний тайный аукцион.

– А вы не подскажете, – обратился я к одному невысокому господину, – кого сегодня будут здесь… представлять?

– Говорят, что какая-то мадемуазель Кора.

– А кто такая? Сколько ей лет?

– В афише было написано, что ей всего шестнадцать, и что она учится, якобы, в гимназии.

– Вот даже как! – у меня загорелись глаза. – А где можно посмотреть эту афишу?

– Она ходит по рукам. Через пять минут станут впускать.

В толпе мрачных и слегка подвыпивших мужчин я всё-таки разыскал сверток темно синей бумаги, сверкающий красным конфети, который все называли афишей. На нём, действительно было написано, что в салуне «Марципан» сегодня состоится тайный аукцион на розыгрыш «Тет-а-тет». Что это значило, я так и не понял.

– Митька, как думаешь, на этом «тет-а-тет» с ней можно будет переспать?

– Да, бог его знает, – с тревогой отвечал Митя. – Как-то муторно у меня на душе, Джордж. Давай лучше пойдем домой.

– Ну, уж нет. Дудки. Я сегодня склонен к разгулу и зрелищам. Даже если нам ничего с тобою не перепадет, то хоть посмотрим всё представление.

Митя нехотя согласился.

Там же из афиши мы с ним узнали, что вход на аукцион тоже стоил весьма приличную сумму. Ни много ни мало – целых три рубля. Когда Митя увидел стоимость билета, он хотел тут же развернуться и уйти.

– Митька, да перестань, я оплачу, – успокаивал его я.

Через несколько минут двери в салон распахнулись, выпустив в морозную темноту яркий газовый свет, и высокий метрдотель тихим, но твердым голосом пригласил посетителей входить в центральный холл. Мы вошли вместе со всеми и, оплатив билеты, оказались в большом зеркальном вестибюле.

– Смотри-ка, Митька, а здесь довольно прилично на первый взгляд. Обстановка, будто в театре.

Мы сдали свои пальто в гардероб и, получив номерки, прошли сквозь полог из тяжелых плюшевых портьер. А дальше был коридор, обставленный вазонами, и вход в довольно приличную ложу. Оказалось, что это необычное помещение было действительно обустроено на манер камерного театра. Мы зашли в ложу, рассчитанную на две персоны. Тут стоял стол, сервированный пустыми тарелками с конусами чистых салфеток. Мы с Митей присели и огляделись. Где-то вдалеке играла легкомысленная и чуть бравурная музыка, напоминающая собой увертюру к оперетте. Услышав музыку, я сделал стойку на одной ноге, а потом попрыгал и произвел несколько танцевальных па, эдакую цыганочку с выходом.

– Митька, ну что ты всё киснешь? – я стукнул Кортнева по плечу. – Давай, прямо тут спляшем.

А после я достал из кармана коробочку с «Марком» и, запустив в него палец, извлек белого порошка на кончике ногтя. Привычным движением я заложил его за правую ноздрю и протянул коробку Мите. Через несколько минут мне показалось, что музыка стала звучать еще громче. Я радостно хохотал, смеялся и Митя. Вокруг нас, словно по команде, вспыхнуло сонмище огней. Возле лож были установлены белые газовые фонари. Точно такие же фонари находились и внизу, на небольшой темно-красной сцене. Я заглянул вниз, но меня отвлёк голос пришедшего официанта.

– Что желаете, господа? – спросил он учтивым тоном.

– Принеси-ка нам, голубчик, бутылку хорошего шампанского и какие-нибудь фрукты.

– Вдова Клико подойдет?

– Пожалуй, – медленно произнес я. – Неси…

Через несколько минут официант принёс на подносе ведёрко с шампанским и вазу с фруктами. Ловким движением он откупорил бутылку и, выпустив шипящий газ, налил нам с Митей полные бокалы.

– Благодарю, – кивнул я.

– Чем, господа, будут ужинать?

– Я подумаю и закажу чуть позже.

Лакей учтиво кивнул и скрылся за портьерами. Есть, по правде говоря, совсем не хотелось, ибо мы плотно закусили еще в Яру. А потому, скорее для проформы, мы выпили с ним шампанского. А после я вновь подошел к краю ложи и заглянул вниз.

– Гляди, Митя, там сцена.

Митя тоже посмотрел вниз.

– Для сцены что-то слишком мала.

Мы разглядывали площадку, обтянутую бордовым бархатом. На небольшой возвышенности стоял шелковый диван на гнутых позолоченных ножках, а от него спускались невысокие ступени, тоже покрытые бархатом.

– Что за странные декорации? – рассуждал я вслух, попутно оглядывая близлежащие ложи. – Смотри-ка, Митя, здесь нет в ложах ни одной дамы, – хихикнул я.

– Понятно, почему… – отозвался Митя.

– Всюду сидят одни джентльмены, причем некоторые совершенно гадкой наружности, – хмыкал я. – Гляди-ка, вон тот. Справа… Только не смотри на него пристально, а то, кажется, он тоже смотрит в нашу сторону, – шептал я.

– Тот? – в ответ мне шептал Митя.

– Да, нет. Куда ты смотришь? Не тот. А справа. С огромным животом.

– Этот толстяк с жирными пальцами? – брызнул Митя.

– Да… он. Как думаешь, ему вообще нужны женщины? – я давился от смеха. – Он из-за пуза вряд ли может видеть собственное мужское достоинство.

– Гляди, а рядом с ним человек, похожий на крысу.

Шампанское и принятый накануне кокаин делали своё дело. Мы безудержно веселились только от разглядывания лиц прочих посетителей этого странного салона под названием «Марципан». Все гости казались нам наделенными какими-то комическими чертами. Один походил на блохастую собаку – он всё время отряхивал руками мохнатые уши, другой, как нам казалось, походил на сонного серого мерина, третий напоминал собою детский воздушный шар. Были здесь и люди, похожие на тараканов и гадких грызунов.

– Митька, да тут собрался какой-то паноптикум! – фыркал я, сползая от смеха на паркет. – Или нет, даже не паноптикум. Это всё живые иллюстрации из коллекции Чезаре Ламброзо![15] – хохотал я.

– Ух, Георгий, прекрати, – задыхался в ответ Митя. – Не стоило нам мешать кокаин с шампанским.

Белые лампы светили ещё ярче. Теперь мне казалось, что они не только светили, они перемигивались меж собой ровно в такт бодренькой и залихватской музыке, идущей из невидимой оркестровой ямы.

– Гляди, какой-то халдей принёс корзину с розами и раскидывает их возле бархатного дивана. Фу, какой моветон – красное на красном. Белые розы, неси, идиот…

– Угу, – отвечал Митя, потягивая шампанское. – Точно такие же розы, что мы тогда приволокли к Насте.

Я посмотрел на Митю и вновь залился от смеха.

– Митька, а мы и вправду с тобой два болвана.

– Почему? – он поднял на меня взор невинных голубых глаз.

– Ну, как почему? Отчего мы умудрились купить одинаковые корзины с цветами?

В ответ он пожал плечами, и этот обескураживающий Митькин жест развеселил меня пуще прежнего. От смеха я уже сидел на полу и икал. Наше веселье прекратилось лишь тогда, когда оркестр прервался на время, и зазвучала барабанная дробь. Мы с Митей подсели ближе к краю ложи и взяли в руки лорнеты. А далее случилось страшное…

* * *

Гурьев побледнел и умолк. Потом он встал из кресла.

– Простите, друзья, я должен вновь закурить трубку.

Он подошел к этажерке и, выбив пепел из остывшей трубки, вновь набил ее свежим табаком. Через несколько минут он снова курил, глубоко затягиваясь и выпуская наружу кольца дыма.

– Я вновь вынужден спросить о том, не утомил ли вас мой рассказ? Может, заварить кофе?

– Спасибо, Георгий Павлович, пока не хочется, – отвечал за нас обоих Алекс. – Мы все во внимании и с нетерпением ждём продолжения.

Я же молча и весьма красноречиво кивнул в подтверждении слов Алекса.

– Ну, хорошо, – отозвался граф.

* * *

– А дальше случилось страшное… Знаете, у русских есть такая примета – если долго смеяться, то жди какого-то неприятного сюрприза. И эта примета как раз сработала именно для нас. Если вы спросите меня, что я ожидал от этого тайного аукциона, где по россказням Михаила, торговали юными девицами, то я отвечу, что под действием наркотика, принятого в этот вечер, я вообще довольно плохо соображал на эту тему. Где-то на периферии моего сознания маячили образы знойных молодых красавиц, одетых во фривольные платья, либо бельё. Кем они могли быть, я и вовсе себе не представлял. Возможно, это были обедневшие мещанки, либо крестьянские девушки, коих устроители этого мероприятия должны были выдавать за непорочных юниц. Но, я никогда не мог себе представить, что на этом подиуме, среди разнузданной толпы мужчин может появиться обнаженная девушка. Но, главное даже не это. Кто там мог оказаться? Кто?

Вспоминая о той ночи, мне становится чудовищно стыдно. Я испытываю тот самый испанский стыд, от которого готов провалиться на месте даже сейчас, спустя почти тридцать лет после всех этих событий. Под барабанную дробь ведущий ввел в зал девушку. Как только мой взгляд ухватил её образ, я не поверил своим глазам. По ступеням постамента поднималась гимназистка, одетая в форменное платье с белым передником и милой пелериной. А её голова сияла огненной рыжиной. Густые волосы гимназистки были заплетены в косу.

– Итак, господа, в сегодняшнем аукционе на один короткий «тет-а-тет» принимает участие наша юная гимназистка. Её зовут мадемуазель Кора.

– Какая еще Кора? – прошептал я и перехватил остекленевший от ужаса Митькин взгляд. – Какая еще, твою мать, Кора? – вновь повторил я. – Это же Настя. Анастасия Ланская.

– Нет, – Митя решительно мотнул головой. – Этого не может быть. Это не графиня Ланская, это какая-то кокотка, переодетая в неё.

– Что ты несешь, Митя? – бормотал я. – Что ты несешь?

А дальше я помню всё смутно, помню только, что я раздавил пустой стеклянный фужер и порезал себе пальцы. Я перевязал их салфеткой, силясь остановить кровь. Но мне было не больно. Всё вокруг сделалось странным. Мне казалось, что я сплю, и мне снится ужасный кошмар. Пока мы перевязывали с Митей мою ладонь и пытались сбросить оковы этого странного сна, мадемуазель Кора довольно быстро обнажилась перед публикой. Когда я заглянул вновь на кроваво-красный подиум, то увидел, что конферансье аккуратно раскладывал снятые с гимназистки вещи. Он унёс из зала её камлотовое коричневое платье, передник, ботики, чулки, корсет и даже панталоны с рубашкой. Он снял с девушки всё, оставив ее под пологом собственных густых волос. Когда она расплела косу, я даже не увидел.

Вокруг нас ревела разнузданная толпа. Помимо восхищенных возгласов я слышал очень откровенные скабрезности, не оставляющие ровно никаких сомнений в том, что эти господа с рылами свиней, мечтают с ней сделать. Я слышал их крики и мечтал убить каждого. Помню, что я схватил со стола нож и, зарычав, предложил Мите перерезать всем горло.

Из оркестровой ямы вновь грянула вихлястая и фальшивая музыка. Помню, что меня стало немилосердно мутить. Кажется, меня даже вытошнило в ведерко из-подо льда. Я точно не помню. Я стал вдруг задыхаться и рвать на себе воротник. А мой бедный Митя, словно пони, тряс головой и повторял:

– Нет, это не она… Это не графиня Ланская.

– Но ты же видел ее профиль! – орал я, перекрикивая гул мужских голосов и гадкую музыку. – Она похожа на Клео де Мерод. Только у одной гимназистки в Москве такой божественный профиль. И потом гимназическая форма. Это её форма.

– Они все одинаковые, – не соглашался Митя.

– А барочек?! Это её барочек с цветами. Я хорошо запомнил его… У меня точная память на такие вещи. Я же художник!

– И все равно, это не НАСТЯ!

– Погоди-погоди, я не знаю, какими судьбами она очутилась в этом безумном вертепе, но ей наверняка сейчас чудовищно стыдно. Наверняка она страдает и плачет…

А далее, вопреки мои идеалистическим представлениям, произошла ужасающая по сути кульминация. Пока мы с Митей сходили с ума от наших сомнений и глупых рассуждений, пока перепирались и горячо спорили, пока я предлагал зарезать по очереди всех присутствующих, начиная с тапёра и ушлого ведущего, а потом и всю толпу безумствующих мерзавцев, озвучивающих свои похотливые желания, рыжая красавица распрямила плечи и откинула назад спуд золотых волос.

Теперь сомнений не осталось – это была Настя, графиня Анастасия Ланская. Когда я увидел её обнаженную с головы до пят, открытую и божественно прекрасную, я, как и прочие посетители вертепа, онемел от восхищения. Господа, я не стану описывать все её стати, пропорции и изгибы стройной и роскошной фигуры. Я твердо был уверен лишь в одном – передо мною стояла совершенная по красоте женщина. Если боги могли бы создать на земле саму Афродиту, то она и была бы точной копией рыжеволосой Анастасии Ланской.

А зал, заполненный пьяными образинами, на мгновение тоже онемел. Эта сцена напомнила мне явление Фрины перед изумленными членами Ареопага. Я смотрел и смотрел на обнаженную Настю, не в силах оторвать от неё восхищенного взгляда. Много раз позднее, философствуя на тему первостепенности внешней или внутренней красоты, я не раз отмечал, что мы, мужчины, к сожалению, устроены так, что визуальный образ у нас чаще побеждает над душевными качествами женщины. И уж если красавица оказалась глупа, то мы гораздо быстрее простим ей всякое невежество, нежели той, что дурна внешне.

Но я отвлекся.

А далее публика вновь оживилась, ибо некто из передней ложи вдруг выкрикнул цену за Настю. Другой посетитель, увеличил её, третий, перебив двух первых, назначил новую… Я задыхался от возмущения, а Митя был бледен, словно полотно.

Ушлый ведущий умело вёл аукцион. Кто-то предлагал за Настю совсем баснословные деньги. Таких денег не было даже у меня. Я вздрагивал от каждого нового крика с обозначенной суммой. Я бесновался в бессилии, пытаясь заткнуть уши, но упрямый голос вертлявого ведущего оказывался громче, чем мне бы хотелось. Митя стоял рядом со мной и дергал меня за полу смокинга.

– Джордж, давай уйдем отсюда, – тихо просил он.

– Подожди… Подожди, сейчас мы посмотрим, чем всё это закончится.

И вот, наконец, прозвучал сакраментальный приговор. Он прозвучал, словно гром:

– Продано!

Гулко, словно гигантский колокол, прозвучал для меня удар гонга. Я вздрогнул и крикнул:

– Нет!

Я посмотрел вниз и увидел, как безобразный толстяк, взяв Настю за тонкую руку, вёл её в отдельный кабинет. А подлый ведущий сопровождал эту процессию своими гнусными комментариями:

– Итак, господа, «Тет-а-тет» с мадемуазель Корой на сегодня продан. И наша нежная гимназистка останется с господином, заплатившим больше других, на целый час. Кора пробудет с нашим победителем в обнаженном виде.

– А еще? – кто-то гнусил рядом.

– Когда будет следующий аукцион с Корой?

– Когда? Когда? – неслось со всех сторон.

– О новом аукционе мы сообщим вам отдельно, – выкрикивал ведущий. – Господа, господа, разойдитесь. Имейте терпение. Мы оповестим вас новыми афишами. У нас есть в наличии и прочие юные дебютантки.

– Нам нужна только Кора! – визжал кто-то в зале.

– Как ты думаешь, он за этот час успеет её…

– Что?! – крикнул я.

– Он надругается над ней? – Митя едва шевелил бледными губами.

– ЗАМОЛЧИ! – кричал я. – ЗАМОЛЧИ!!! Не смей! Не трогайте её!

Я сам не заметил, как выбежал из ложи в коридор, а после, перескочив прыжками пару лестничных пролётов, оказался в самом низу, на сцене. В моих руках, кажется, был зажат столовый нож.

– Нет! – кричал я в истерике. – Отпустите её, черти! Отпустите сейчас же, или я перережу вам гнилые глотки!

Митя пытался меня удержать, но тщетно. Наставив нож, я двигался за ведущим:

– Покажи, в каком она кабинете! – кричал я. – Ты сейчас же отпустишь её, или я тебя убью. Я всех вас поубиваю.

Остановил меня лишь сильный удар по лицу. Очнулся я уже на полу и почувствовал тупую боль в переносице. Пальцы прикоснулись к носу. По щеке текло что-то теплое. Я приблизил пальцы к глазам. Это была кровь. Кто-то из крепких охранников выбил нож из моих рук и несколькими ударами по физиономии и ребрам охладил мой пыл.

– Отпустите её… – едва слышно повторял я, словно в бреду.

Я лежал на полу, а Митя пытался меня поднять. Вокруг нас собралась толпа любопытствующих посетителей. Снизу казалось, что на меня смотрят вовсе не люди. Это были безобразные хари каких-то лохматых чудовищ с выпученными красными глазами и слоновьими хоботами. Они все отвратительно хрюкали, скалились острыми клыками и кивали огромными головами.

– Эк, напился-то парень… – услышал я рядом с собою. – Шёл бы ты домой, дурашка…

– Охолонись, милый, – сказал кто-то сверху насмешливым тоном. – Скажи спасибо, что мы не позвали городового. По-хорошему, тебя надобно в полицейский участок отвести и посадить в камеру. Но нам самим не нужны все эти публичные скандалы. А потому проваливай домой, но физиономию твою мы запомнили и больше тебя сюда не пустим.

А дальше я помню всё смутно. Помню, что Митя принёс мне мокрую салфетку и приложил её к разбитому носу. А потом мы долго с ним одевались в гардеробе и, наконец, оказались оба на морозном воздухе. Я помню, что Митя проводил меня до самого дома и велел моему слуге наколоть льда и приложить мне его к разбитому лицу.

А дальше был сон, похожий на глубокий обморок и мучительное пробуждение утром. От выпитого шампанского и кокаина меня сильно лихорадило. Похмелье было тяжким – безумно болела голова и тряслись руки. Когда я подошел к зеркалу, то увидел, что от вчерашнего удара у меня прилично распух нос и полностью заплыл глаз. Помимо этого правая часть лица частично онемела. А вокруг глаза сиял фиолетовый бланш.

– Хорош гусь! – прошептал я.

Прямо с утра меня навестил Митя. Увидев мое лицо, он сильно расстроился.

– Джордж, давай съездим к лекарю. Пусть он скажет, чем лечить этот кровоподтек и посмотрит, не сломан ли у тебя нос. Гляди, и порез на руке, кажется, воспалился. Надо бы промыть рану.

Я потрогал пальцами кончик носа.

– Похоже, что цел. Пройдет, – отмахнулся я.

– Давай я тогда схожу в аптеку за бодягой и свинцовыми примочками.

– Валяй. И прикупи там еще пачку «Марка».

– Джордж, я подумал о том, что нам надо завязывать с этим порошком. Он не доведет нас до добра. Я помню свою соседку…

– Перестань. У меня сейчас так болит голова, что если я не понюхаю, то сдохну от этой боли.

– Ну, хорошо. Пусть так. Но нам надо завязывать со всем этим.

– Завяжем. Только сходим к ней и спросим о том, как она могла…

– Где мы её найдем?

– Пойдем, для начала, к особняку Давыдова. Вдруг она была сегодня на занятиях.

– У них до сих пор идут вакации, – мрачно отвечал Митя.

– Тогда пойдем к ней прямо домой.

– Нет, это не прилично…

– А прилично было этой ночью ходит голой перед толпой мужчин?

– А что мы ей скажем? Да, она и не выйдет к нам.

– Попробуем уговорить горничную, чтобы она вывела к нам Настю хоть на пару минут. Я просто хочу увидеть её и сказать ей в лицо всё то, что я о ней думаю.

Кортнев посмотрел мне в глаза, и через этот несчастный взгляд я почувствовал его безмерное страдание.

Он довольно быстро сбегал в аптеку и принес мне свинцовую примочку во флаконе и несколько бинтов. Торопясь, мы кое-как промыли разбитый нос и глаз, а после довольно грубо и небрежно забинтовали порезанную ладонь.

После этих спешных и весьма бестолковых манипуляций мы отправились на Остоженку. Ранее я упоминал о том, что все эти дни я совсем не замечал бега времени, мало того, я даже не следил за сменой дня и ночи. И только по дороге к Настиному дому я догадался глянуть на часы. Увидев стрелки на строгом циферблате брегета, я долго пялился на них, не в силах сообразить, какой сейчас час. И только голос Мити вывел меня из оцепенения.

– Почти двенадцать, – подсказал он. – Вроде, не столь рано. Может, она уже проснулась. А вдруг к нам выйдет Мадлен Николаевна?

– Ну и пусть, мы и у неё тогда спросим про Настю.

– Это неловко…

– Ну, отчего же? – горячился я. – Я так и спрошу её о том, где была её племянница нынешней ночью.

По мере того, как мы подходили к особняку Ланских, мой кураж медленно испарялся. К счастью, ворота, ведущие к дому, были открыты. Январское солнце, выскочившее из-за туч, осветило яркими лучами весь небольшой дворик. Широкоплечий дворник в тулупе расчищал лопатою дорожку, ведущую к крыльцу.

Присмиревшие мы тихо вошли в ограду. Дворник, увидев нас, почтительно поклонился. Тогда я решительно зашагал к крыльцу, а Митя старался от меня не отставать. Входная дверь оказалась приоткрытой, и я шагнул сразу за порог. Навстречу нам вышла та самая сухопарая горничная.

– Здравствуйте, мадам, – учтиво произнёс я. – Просим прощения, что мы нынче явились к вам без приглашения, – я немного замялся и густо покраснел. – Дело в том, что у нас есть очень срочный разговор к мадемуазель Анастасии.

Горничная спокойно выслушала меня, не сводя пристального и брезгливого взгляда с моего заплывшего синяком глаза и перебинтованной руки.

– Мадлен Николаевна уехали-с по делам, а Анастасия Владимировна недавно проснулись и сейчас завтракают.

Обрадовавшись отсутствию Мадлен, мы с Митей переглянулись, и я произнес более смелым тоном:

– Доложите Насте о нашем визите. И если она завтракает, то мы готовы её подождать.

В ответ горничная лишь чопорно и сухо кивнула и удалилась вглубь коридора.

– Завтракает она, видите ли, – шепнул я на ухо Мите. – Встала, видимо, только. Конечно, раз всю ночь пробыла в известном месте…

После этих слов я до боли сжал кулаки. Горло перехватило от приступа злобы и жестокой обиды. Как ни странно, нам не пришлось долго ждать. Горничная провела нас в гостиную, сказав, что Анастасия Владимировна скоро позавтракает и выйдет к нам.

Пока мы ожидали Настю в гостиной, Митя сидел в глубоком кресле и делал вид, что рассматривает старинный портрет какой-то дамы, висящий в посеревшей от пыли нише, а я вышагивал по комнате и время от времени изучал дубовый шкаф с книгами. У Ланских оказалось и вправду много хороших и старинных фолиантов.

Внезапно мы услышали легкие шаги, и как по команде оба повернули головы в сторону двери. На пороге стояла Настя, одетая в домашнее платье. Это было довольно милое, почти детское платье из розовой бумазеи, накинутое на тело, словно домашний халатик. По вороту и рукавам тянулись лёгкие кружева цвета топлёного молока. У платья был свободный фасон, и было видно, что под ним нет никакого корсета. В нём Настя казалась чуточку полнее, чем в строгих платьях. Нет, это не была полнота в настоящем смысле этого слова. Сквозь теплую ткань проступали мягкие и плавные линии её девичьего тела. Когда я увидел её, то мне тут же захотелось обнять её талию и с силой прижать к себе. Я догадывался, что в этом платье её тело сохраняло всю теплоту и негу недавнего сна на пуховой перине.

Даже её лицо розовело от сна, а длинные волосы были небрежно заплетены в пушистую косу, перекинутую за плечо.

– Здравствуйте, мальчики! – с улыбкой произнесла она.

Меня поразило такое доброе и очень приветливое обращение – мальчики. Возможно, что в отсутствии Мадлен Настя чувствовала себя намного свободнее в общении с нами.

– А я только недавно проснулась, – произнесла она, подавив легкую зевоту.

А после она подошла ко мне и с тревогой посмотрела на мое лицо.

– Что с вами, Джордж? – ахнула она. – Где это вы умудрились так разбить себе нос и глаз?

– Катался с горки и упал, – ответил я невозмутимо.

– Эк, вас угораздило, – покачала она головой. – Вы обращались к доктору?

– Пустяки. Само пройдёт.

Она отошла в сторону и, присев на стул, снова изящно зевнула, блеснув белоснежными зубами.

– Вы поздно легли спать? – холодно спросил я, не давая себе отчета в том, что мой вопрос мог звучать весьма бестактно.

На удивление, Настя отреагировала на него спокойно и даже весело:

– Нет, я легла вчера около десяти, – ответила она и посмотрела на меня невинным взором изумрудных глаз, осененных темными стрелами ресниц.

– А вы ничего не путаете? – упорствовал я.

– В каком, помилуйте, смысле? – вдруг рассмеялась она. – Что с вами, Джордж? Вы сегодня как-то подозрительны. Вам приснился дурной сон? Или вам с утра кто-то испортил настроение? А может, вы так сильно ударились, когда падали с горки?

– Я-то как раз ничего не путаю, а вот вы…

– Георгий прекрати, – вдруг встрял Митя.

– Митрофан Алексеевич, а что это случилось с нашим Георгием Павловичем? – шутливо обратилась она к Мите. – Что-то он сегодня не в духе, или мне это только кажется.

– Наверное, вам кажется, Анастасия Владимировна, – учтиво отвечал Митя.

– Я вполне здоров, – не унимался я. – И даю себе отчёт в своих вопросах.

– Нет, вы объясните мне, господа, что же с вами приключилось?

– Не с нами, Анастасия Владимировна, а с вами…

– А что не так со мной? Я вполне в порядке, – улыбка исчезла с её милого лица, уступив место выражению крайнего удивления.

– Я смею предполагать, Анастасия Владимировна, что этой ночью вы ночевали не дома.

– Я? – она удивленно и совершенно искренне фыркнула и посмотрела на меня так, словно бы я нёс полную околесицу. – А где же, помилуйте, я могла ночевать?

– Мы видели вас этой ночью в салуне «Марципан».

– Где? – с улыбкой нахмурилась она и вдруг громко рассмеялась. – В каком еще «Марципане»?

– Джордж, прекрати, – пытался одернуть меня Митя.

Краем глаза я видел, как его круглое лицо сделалось багровым от стыда.

– Вы были этой ночью в «Марципане» и участвовали в бессовестном аукционе, – продолжал упорствовать я.

– Джордж, и всё-таки очень жаль, что вы не показались врачу. Видимо, вы сильно стукнулись головой, раз у вас возникли такие странные видения. Можете спросить у Мадлен или прислуги – вчера я весь вечер и всю ночь провела в своей комнате. Вечером я читала учебник по латыни и учила крылатые выражения. Нам на каникулы дали задание, выучить двадцать новых латинских цитат. А после читала роман Гюго и уже в десять я выпила стакан теплого молока и заснула.

Рассказав всё это, Настя невинно улыбнулась и развела руками.

– Милый Джордж, я всё-таки настаиваю на том, чтобы вы непременно посетили доктора. Мне совсем не нравятся ваши фантазии. Похоже, что у вас случилось нервное расстройство. А от него даже бывают галлюцинации, – она искренне вздохнула. – И катайтесь впредь аккуратнее. Голову надобно беречь.

– Благодарю вас, мадемуазель, за заботу, – уже не так горячо говорил я.

Мне показалось, что ныне я стал сомневаться в реальности вчерашних событий. А вдруг мне и вправду всё примерещилось, с ужасом подумал я. А вдруг я совершаю ужаснейший поклёп на невинную девушку.

Сначала я похолодел только от одной мысли, что всё, что я вчера увидел, могло быть лишь плодом моего больного воображения.

«Ну да, – лихорадочно думал я, – я ведь плохо сплю много дней кряду. А вдруг у меня была банальная галлюцинация, – рассуждал я. – Вдруг я желанный образ перенёс в самую скверную явь и нафантазировал себе чёрт знает что. Погоди, но я ведь там был не один, а с Митей. Интересно, а бывают ли у людей одинаковые видения? Нет, надо определенно заканчивать нюхать этот злой порошок, иначе он сведёт меня с ума».

После этого внутреннего монолога, я бегло посмотрел в сторону Мити и понял, что он тоже мучается от внезапно нахлынувших сомнений.

– Простите, сударыня, – произнёс я изменившимся тоном. – Возможно, мы обознались, и это были не вы, а лишь девушка, похожая на вас, Анастасия Владимировна.

– Может быть, – с царственной улыбкой отвечала она. – Хотя и это вряд ли…

– Что именно?

– В Москве нет девушки, похожей на меня. Я лишь одна в своём роде, – иронично хмыкнула она.

На мгновение меня чуточку повело, как в самый первый день нашего знакомства. Мне вновь показалось, что ныне со мною разговаривает не шестнадцатилетняя гимназистка, а опытная и довольно взрослая женщина – слишком уверенная в себе женщина.

– Да, несомненно, – тут же согласился я. – Во всей Московии нет второй такой красавицы.

– То-то же… Лечите голову, граф, – вновь хмыкнула она.

А после легко и непринужденно рассмеялась.

– Может, вы хотите чаю? – предложила Настя. – А то мы разговариваем столько времени, а я даже не предложила гостям угощение.

– Благодарю вас, Анастасия Владимировна, мы недавно из-за стола. Мы, наверное, пойдём по домам. Вам надо заниматься… А мы тут со своими глупостями… Значит, вы никуда не выходили в эту ночь?

– Помилуйте, граф, ну это уже не смешно, ей богу. Моя тетушка, аки Цербер, следит за каждым моим шагом. Она следит за тем, чтобы я вовремя ела, учила уроки и вовремя ложилась спать. У меня, господа, до сих пор ведь строгий режим, хоть мне уже шестнадцать, – с обидой в голосе произнесла Настя.

– Простите, Анастасия Владимировна, – бормотал я. – Видимо, нам действительно померещилось. Простите ради бога, – я приложил ладонь к груди и низко поклонился. – Разрешите откланяться?

Я посмотрел в сторону Мити. Его щеки пылали от стыда. Я думаю, что и у меня самого лицо выглядело точно так же. Анастасия не подала и виду, но суть нашего неудачного визита ныне состояла в том, что мы оба были посрамлены в своей глупой затее. Мне хотелось уйти от Ланских как можно скорее.

Перед тем, как нам покинуть дом этого семейства, мой взгляд случайно упал на овальное коридорное зеркало в венецианской бронзовой оправе, что возвышалось над дубовым полированным комодом. Рядом с зеркалом стоял флакон каких-то духов с пульверизатором, а рядом лежал пышный лебяжий веер. А вот из-под этого самого веера торчал уголок синей бумаги в красных конфетти. И именно этот клочок бумаги мне показался до ужаса знакомым.

Когда мы с Митей молча брели по расчищенной дорожке зимнего сада, я машинально оглянулся на дом Ланских и вдруг увидел в одном из окон лицо смеющейся Мадлен Николаевны. Я тряхнул головой и вновь посмотрел в сторону оконного проёма. Но там помимо цветка гераниума, более ничего не оказалось. Боже, подумал я, что со мною…

Когда мы вышли на Остоженку, я вдруг стал как вкопанный и схватил Митю за руку.

– Митька, я вспомнил, – осенило меня. – Это же та самая афиша!

– Какая афиша? – не понял он.

– Синяя афиша с красным конфетти из вчерашнего «Марципана».

– Причём тут афиша?

– Я увидел её на комоде, рядом с зеркалом.

– Опять сочиняешь?

– Ей богу, Митька, я видел её. Я сначала не понял, что это она. И только сейчас вспомнил, что еще недавно мы держали точно такую же афишу в руках. Там было написано о Коре. Чёрт, о Насте…

– Джордж, у нас обоих расстроены нервы. Наверное, тебе снова всё померещилось.

– Погоди, Митя, ну мы же с тобою вполне здравые люди. Не могло же нам обоим показаться, что вчера в этом салоне была вовсе не Настя? Я же видел её, как сейчас вижу тебя. И эта афиша. Это же прямое доказательство!

– Прости, Джордж, но я не видел у Ланских никаких афиш. И вообще мы оба смотрелись довольно глупо. Мне кажется, что теперь Настя вообще не захочет с нами общаться.

– Ну и пусть! – крикнул я. – Меня сводят с ума все эти мистификации.

– Просто нам надо завязывать со «снегом». Он скоро и вправду превратит нас в полных дураков.

В этот вечер мы коротко расстались с Митей, и каждый поплёлся к себе домой, даже не договорившись о новой встрече.

Несколько дней прошли без каких-либо происшествий. Я уныло слонялся по своей комнате и мучился от тоски по Насте. Я уже несколько раз успел проклясть себя за ту глупость, которая толкнула меня пойти к ним в дом, чтобы выяснить с ней отношения. Это ведь была не она в «Марципане», с унынием и стыдом думал я. Как я мог даже в мыслях оклеветать эту невинную и прекрасную голубку. Нежность к ней не давала мне никакого покоя. Я уже мечтал о том, чтобы как можно скорее вернулся из-за границы мой дядя, которому я готов был упасть в ноги, только бы он разрешил мне сделать Анастасии предложение.

«Что еще им надо, – лихорадочно фантазировал я. – Я ведь исполнил все их требования – окончил полный курс в Цюрихе. Получил приличное образование и скоро выйду на службу. Так пусть и они хоть раз в жизни исполнят и мое желание, и разрешат мне жениться на Насте. Иначе я не смогу жить без неё. Да, я прямо так и скажу им об этом. Я поставлю им ультиматум».

Мысли о службе обожгли меня новыми приступами мучительного стыда. Я сел за письменный стол и написал начальнику короткую записку, в которой просил предоставить мне еще дней десять отсрочки, в виду серьезности моей инфлюэнции. Запечатав письмо, я отправил его с посыльным прямо в министерский департамент.

А после, чуть успокоившись, я предался новым мечтам. Теперь я грезил лишь о том дне, когда смогу взять Анастасию в законные жены. Мои фантазии уносили меня из области самой нежной и платонической любви к этой девушке в область сильных плотских переживаний. Еще ни разу я так не вожделел ни одну женщину в мире так, как я вожделел невинную и прекрасную Настю. Я закрывал глаза и представлял, как стану раздевать её точно так, как это произошло в «Марципане». Я буду по очереди снимать с нее ботики, чулки, гимназическую форму, корсет и панталончики. А далее я стану вдыхать ее магический и нежный аромат, сводящий с ума аромат её божественного тела и волос. О, как же далеко я уходил в своих плотских фантазиях. Я был в них – то очень нежным и по отечески заботливым, то неистовым и развратным, словно сугубый самец и повелитель.

Таким образом, я стал ждать приезда дяди и родителей. Мои новые надежды были связаны лишь с предстоящим разговором о браке с Настей. Возможно, что любому современному и здравомыслящему молодому человеку подобные надежды и планы покажутся слишком воздушными и «по воде писанными», ибо у меня не было никакого морального права думать о том, что Анастасия Ланская должна непременно согласиться на мое предложение руки и сердца. Да, иногда на меня находила паника, и я с унынием думал о том, что будет со мною, если Настя откажет мне.

«А что, если я вообще ей не нравлюсь? – лихорадочно думал я. – А что если Мадлен Николаевна или её отец будут против нашего брака, что тогда? А что если ей нравлюсь не я, а кто-то иной. Но, кто? А вдруг ей больше нравится Митька? Что я тогда стану делать?»

Я кидался на постель и, зарывая голову в подушки, принимался выть от приступов глухой злости и отчаяния. Кстати сказать, эти дни мне снова не хотелось встречаться с Кортневым, да он и сам не искал более встречи со мной.

А далее случилось истинное чудо. Да, да, господа, я мог это событие назвать лишь чудом или великим подарком судьбы. Случилось так, что Антип Архипович принёс мне записку, упакованную в маленький голубой конверт.

– Георгий Павлович, вам письмо.

– От кого? – с придыханием спросил я.

– Посыльный принёс. Говорит, что мадемуазель какая-то велела передать.

Как только я увидел этот конверт на подносе, мое сердце тревожно забилось в предвкушении немыслимого счастья. Мне даже показалось, что вся моя комната вдруг наполнилась тем самым запахом. Это был её запах. Да, господа, я не ошибся – даже не увидев подписи, только по тонкому аромату, идущему от клочка бумаги, я понял, что это маленькое письмо написано её божественной ручкой.

Как только слуга покинул мой кабинет, я словно пёс, упал на колени и пополз к столу, на котором лежал поднос с письмом. Вы спросите, почему я так сделал. Я сам не знаю, почему. Наверное, это произошло от потрясения. В каждом моём движении не было особого смысла. Мною руководили лишь какие-то звериные инстинкты, связанные с великой радостью и невероятным счастьем. Мне казалось, что именно так я быстрее доберусь до вожделенного конверта, источающего её неземной аромат.

«Неужели она написала мне? – лихорадочно думал я, в то время как мое сердце, переполненное кровью, бухало не только в груди, но и во всей голове. Даже не так… Стук сердца я слышал вне себя. Этим стуком наполнилась вся комната. – Неужели же она снизошла до меня…»

На коленях я дополз до стола и опрокинул серебряный поднос. Он с металлическим грохотом упал на пол. А я сел рядом и, опершись спиной об стену, закрыл глаза. Я боялся их открыть. Боялся, что маленькое голубое чудо может испариться. То, что я увидел, было настолько невероятным, что я ущипнул себя за руку, чтобы убедиться, что это точно не сон. Тогда я открыл глаза и поднял конверт с пола. Первое что я сделал, это понюхал его. Боже, как же он пах… Дрожащими пальцами я аккуратно вскрыл его. В нём лежал небольшой листок, сложенный пополам. Я впервые увидел её почерк. Это были довольно ровные и красивые буквы, украшенные каллиграфическими старинными завитками. Пару раз я пробежал глазами по строчкам, шевеля от усердия губами. Но буквы прыгали у меня перед глазами, и я никак не мог понять смысл написанного. Наконец я поднялся на ноги и шатающейся походкой подошел ближе к окну.

– Успокойся, – приказывал я себе. – Отдышись и прочти, наконец, то, что она написала.

После этих слов я стал смеяться, словно помешанный. Отчего я смеялся? Наверное, от счастья. А после смеха я заплакал. Сквозь слёзы я все же прочел её записку, состоящую из трёх предложений:

«Милый Джордж, Мадлен уехала в Тулу, навестить свою больную подругу. Несколько дней я буду совершенно одна. Давайте встретимся завтра возле кофейни на Арбате в три часа».

«Что это? – думал я и не верил собственным глазам. – Неужели она позвала меня на свидание? Меня? И так запросто? Господи…»

Помню, что от слабости я еле дошёл до кресла и рухнул в него. Так я сидел в нём до самых сумерек. Ночь вновь прошла почти без сна. Помню, что я пытался заснуть хоть на минуту, но сердце стучало так, что я вздрагивал и начинал глупо улыбаться, таращась в тёмный потолок. Забылся сном я лишь под утро.

Встав ни свет ни заря, я принялся мыться, бриться и готовить себе одежду. Я позвал слугу и приказал отутюжить свой лучший смокинг и достать из шкафа новую французскую сорочку. Я собирался столь тщательно, словно бы мне предстоял поход к министру. Одевшись за три часа до выхода из дома, я сел и стал мучительно ждать. Время тянулось невероятно долго. И я, не выдержав, все-таки взял извозчика и поехал на Арбат.

До назначенного часа оставалась ещё уйма времени. Я постоял возле кофейни, а потом решил прогуляться по улице. Я шел по мостовой, занесенной снегом, и провожал глазами лихих ямщиков на санях, пытаясь в каждых разглядеть образ Анастасии. Я прошел вдоль Арбата и вернулся назад. Теперь я стал разглядывать высокие витрины. И вдруг мои глаза наткнулись на маленькую вывеску, на которой было написано, что там торгуют цветами.

«Если я куплю ей корзину цветов, то они тут же повянут, – с досадой думал я. – На морозе погибнет и букет…»

Размышляя обо всём этом, я всё же зашел в лавочку и купил там маленький букетик фиалок, перевязанный розовой ленточкой. Этот букет я положил себе за пазуху и стал дожидаться Насти. К назначенному времени она не появилась. От отчаяния я думал о том, что это письмо могло быть лишь её шуткой или невинным девичьим розыгрышем.

«Ну, конечно, – с унынием рассуждал я. – Она наверняка решила подшутить надо мною. А сейчас, верно, сидит в гостиной со своей Мадлен и хихикает над очередным неудачливым кавалером. А кто я есть? Я и есть неудачливый кавалер. Кому я вообще нужен, да еще без миллионов своего отца. Я ведь, в сущности, ничего из себя не представляю».

Я изводил себя жестокими и уничижительными умозаключениями, а Насти всё не было и не было. Прошёл почти час. Я посмотрел на застывший циферблат брегета и увидел, что стрелка неумолимо приближалась к четырем.

Когда я уже прилично продрог и собирался уходить, я заметил на дороге небольшую коляску с кожаным верхом, запряженную одной лошадью. Когда я пригляделся, то понял, что на месте седока находилась Настя. В первое мгновение я даже не поверил своим глазам – настолько невероятным казался мне её приезд. Она появилась именно тогда, когда я был полностью уверен в том, что она разыграла меня и вовсе не появится в назначенный час. И потому, когда ямщик спешил лошадку в двух шагах от меня, а Настя легко выпорхнула из повозки, я продолжал стоять, словно истукан, и с удивлением смотреть на дорогу. Я продолжал не верить своим глазам. Очнулся я только тогда, когда она приблизилась ко мне и с улыбкой завела разговор:

– Дорогой Джордж, я прошу прощения, что опоздала. Дело в том, что незадолго до того, как я собралась уже покинуть дом, к нам в гости нежданно-негаданно нагрянул один тетушкин приятель, полковник Фёдоров. И мне пришлось поить его чаем и вести с ним светские беседы. К счастью, из-за отсутствия Мадлен, он не задержался у нас слишком долго.

– Да, ничего-с, – охрипшим голосом отвечал я, с трудом удерживая стук зубов.

– Ах, какая же я негодная девчонка – я заставила вас мёрзнуть, – она произнесла эту фразу и улыбнулась немного виновато и настолько очаровательно, что моё сердце от радости сделало кульбит.

Одета Настя была всё в то же светлое пальто, отороченное песцом. А на её голове красовалась та самая элегантная шапочка, которую я ещё недавно имел честь, держать в собственных руках. Пальцы помнили её мягкость, а мой измученный мозг хранил в себе её божественный аромат. Я только ныне вспомнил о том, что у французов есть одно интересное слово: Sillage. У него нет аналогов в русском языке. Если только не назвать это слово «шлейфом». Так вот, за этой девушкой даже в морозном воздухе тянулся легкий сияж её головокружительного аромата. Когда она находилась рядом, все мои мысли улетали куда-то очень далеко, под самые небеса, а я даже не мог сообразить, как себя нынче вести с этой юной прелестницей и о чём с ней можно говорить.

Я и теперь, господа, довольно смутно помню это странное наше первое свидание. Помню, что я пытался что-то сказать, но речь моя была путана и невнятна. Я что-то мычал и глупо улыбался, с восторгом разглядывая ее фарфоровую кожу и сияющие зеленью колдовские глаза. Она тоже что-то говорила, шевеля розовыми влажными губами, но я не мог вникнуть в смысл её слов. Тогда она взяла мою замерзшую руку в свою ладонь и потащила меня в кофейню. Я сделал лишь шаг в сторону ажурного крыльца с вывеской в виде витого кренделя, как по руке, от кончиков пальцев заструился какой-то немыслимый поток. Мне показалось, что среди морозного дня я очутился в густом и теплом облаке. Я словно вошел в иное пространство, то пространство, где среди стужи цвело и благоухало теплое лето. Я даже распахнул пальто.

В вестибюле мы разделись, сдав верхнюю одежду в гардероб. Настя осталась в довольно строгом, но изящном платье бутылочного оттенка с белым кружевным воротничком и небольшими манжетами. Этот тёмно-зеленый цвет невероятно шел к её волосам. Кстати, её волосы были заплетены в две толстые косы, спускающиеся на высокую грудь.

– Что вы на меня так смотрите, Георгий Павлович, – спросила она с улыбкой.

– Вы, Анастасия Владимировна, необыкновенная красавица, – пробормотал я. – Хотя я, верно, говорю странные и довольно смешные вещи.

– Почему смешные? – она вскинула остренький подбородок и сузила глаза.

– Потому, что вы и без меня знаете о собственной красоте. Только ленивый мог не указать вам на этот несомненный факт.

Пока я оправлял полы смокинга, у меня из-за пазухи выпал чуть примятый букетик фиалок, перевязанный розовой ленточкой. Я подхватил его и протянул ей.

– А это вам. Я хотел купить розы, но они бы замерзли.

– Что вы, зачем розы? – её взгляд вспыхнул ещё ярче, а губы вновь тронула милая улыбка.

Она поднесла фиалки к носу и нежно вдохнула аромат. А после мы прошли в зал кофейни и заняли стол возле окна. Довольно быстро к нам подошел официант. Мы заказали по чашечке кофе и безе со сливками. А после я наблюдал за тем, как изящно она пила и ела, откусывая белыми зубами маленькие кусочки пирожного.

– Весной вы оканчиваете гимназию, – произнес я. – А что дальше? У вас есть какие-нибудь планы?

– Дальше? – она невозмутимо посмотрела мне прямо в глаза. – А дальше я, наверное, выйду замуж.

Я внутренне похолодел. Руки мои затряслись.

– У вас уже есть жених?

– Есть.

– И кто же этот счастливчик? – я чувствовал, как моё сердце стало наливаться кровью, а язык во рту одеревенел. Мне казалось, что ещё мгновение, и она вынесет мне тот самый приговор, который окончательно меня прикончит.

– Наверное, вы! – просто отвечала она, отпивая из шашки кофе.

– То есть, как это? – глупо спросил я и покраснел, словно рак.

– А разве вы против? – она повела плечами.

– Что вы, Анастасия Владимировна, – меня снова прошиб озноб, и на глазах навернулись слезы. Я не верил своим ушам. Полно, а может она просто шутит… – Как же так? – я поперхнулся и едва подавил приступ кашля.

А после я не нашел ничего лучше, как вскочить с места и приблизиться к ней. Я присел на одно колено рядом и, приклонив голову, поцеловал её нежную маленькую ладонь. Рукой я смахнул с ресниц непрошенные слезы, а после вновь сел на своё место.

– Георгий Павлович, ну, что же вы… Я, право, не ожидала, что вы настолько сентиментальны.

– Анастасия Владимировна, Настенька, я сейчас плохо соображаю, но это правда, что вы готовы считать меня своим женихом?

– Угу, – легко согласилась она, взмахнув длинными ресницами, и откусила кусочек безе. А после она отхлебнула глоток кофе.

– Господи, – от волнения я закрыл глаза. – Вы даже не представляете, что сейчас со мною происходит. Я самый счастливый человек на всей земле.

Она смотрела на меня чуточку снисходительно и улыбалась.

– А я и не знала, что для того, чтобы стать самым счастливым, вам достаточно такой малости.

– Анастасия Владимировна, это не малость, – серьезно отвечал я, пытаясь справиться с волнением. – Дело в том, что я вас безумно люблю. Люблю ровно с той минуты, как впервые увидел вас возле Арсеньевской гимназии.

– Вот как? – она рассмеялась, запрокинув голову, а по ее узкому белоснежному горлу прошла тонкая волна.

– Да, это так. И это чувство, откровенно говоря, сводит меня с ума.

– Отчего? – она сузила зеленые глаза.

– Я не знаю, отчего, – выдохнул я. – Я и рад бы, не впадать в это мрачное безумие, но у меня это плохо выходит. А если серьезно, то могу ли я надеяться, на самом деле стать вашим женихом? Быть помолвленным с вами? А после, – я с шумом вдохнул воздух, – после стать вашим законным мужем?

– Ну, не знаю, – она откинулась на спинку стула и хитро посмотрела на меня. – Может, я и вправду пошутила, а вы всё приняли всерьез.

Она смотрела на меня с иронией и качала ножкой, облаченной в узкий сапожок.

– Если вы пошутили, то я сегодня же застрелюсь.

– Ну вот, вы совершенно несносны, – капризно произнесла она и надула губы. – Вы хотите, чтобы я стала невестой столь неуравновешенного мужчины?

– Помилуйте, – бормотал я с красным от стыда лицом. – Это не капризы, Анастасия Владимировна. Я просто безумно страдаю. Потому что люблю…

– Довольно объяснений, – она отставила от себя пустую чашку и поднялась на ноги. – Мне надоела эта кофейня. Здесь слишком пахнет сдобой. Поехали лучше кататься.

Стремительной походкой Анастасия направилась в сторону гардероба, а я спешно расплатился с официантом. Моё пирожное так и осталось нетронутым лежать на тарелке. На ходу я лишь успел сделать пару глотков остывшего кофе. Через несколько минут мы уже мчались на лихой пролетке вдоль Арбата. Мы сидели совсем близко друг к другу. Так близко, что даже сквозь ткань костюма и толстого пальто я чувствовал её упругое бедро. Мне показалось, что Настя даже немного подвинулась ко мне. Её горячие пальцы выскользнули из-за пушистой муфты и коснулись моей руки. Тогда я тут же стянул собственную лайковую перчатку и легонько сжал их. Её затуманенный взгляд коснулся моей щеки, а на губах вновь вспыхнула кроткая и нежная улыбка. Тогда я наклонился и поцеловал её руку, стараясь вложить в свой поцелуй как можно больше нежности. Она не одернула её. Тогда я поцеловал ее фарфоровое запястье с тонким узором лиловых вен. И двинулся чуть выше. Когда я посмотрел ей в лицо, она вновь лукаво улыбалась. Взгляд потемневших глаз, казалось, поощрял меня на более смелые поступки. Я повернулся и, ухватив за пушистый затылок, поймал её нежные губы и стал целовать их долгим и страстным поцелуем. Она не отвернула лицо и не возмутилась. Она полностью отдалась поцелую.

Господа, а далее со мной произошло нечто ещё более удивительное и странное. Позднее я многажды думал о том, что же это было, и всякий раз не находил ответа. Экипаж, в котором мы ехали по Арбату, несся довольно быстро. Я видел спину ямщика в толстом тулупе, его мохнатую шапку и часть красного от мороза уха. По обеим сторонам дороги навстречу нам лихим галопом мчались дома. А вокруг кружились снежинки – на улице начиналась метель. И вдруг всё это куда-то пропало. На мгновение я очутился в цветущем саду. Я лежал обнаженный на зеленой пахучей траве, под цветущей яблоней, с которой падали белые лепестки. А подле меня находилась голая Анастасия, прикрытая лишь золотым руном собственных волос. Она смотрела на меня томным взглядом, и из-под сени опущенных ресниц, подобно фосфорному сиянию, струился свет её колдовских глаз. А приоткрытые розовые губы поблескивали жемчужной белизной зубов. И помню, что в этом видении я испытал такой силы вожделение, что его можно сравнить лишь с безумной жаждой. Я помню, как мои пальцы прикасались к белоснежной коже её обнаженных плеч и утопали в ней так, словно Анастасия была соткана из непонятной субстанции, напоминающей собою вату. Я приближал её к себе, пытаясь крепче и сильнее обнять, но вместо этого я проваливался в пустоту. В этом видении Анастасия казалась бесплотным миражем, но от этого моё желание обладать ею становилось всё сильнее.

Я с трудом дышал, оглядывая странный сад, в котором очутился. Этот сад напоминал собою Эдем. В нём было много красивых деревьев. Часть из них цвели, а другие плодоносили золотистыми плодами. Я поднял к небу глаза и увидел перед носом румяное яблоко, под тяжестью которого гнулась сухая ветвь. И это было совсем невероятно, ведь дерево цвело. Тёмным глянцем отсвечивали спинки юрких змей, ползающих по его корявому стволу.

А вокруг ходили дикие лани и летали разноцветные птицы. Вдалеке я увидел какие-то восточные строения с высокими куполами, похожие на магрибские минареты. Я даже услышал далекие звуки систров, волынки и банги. Эта музыка напомнила мне музыку древних берберов. Но всё это было лишь вскользь, намёком, без четкого осознания. Так, как это обычно бывает во сне. А рядом я увидел заросли диковинных цветов – совершенно невероятное буйство красок. И на всей этой зеленой палитре покоилась фарфоровая головка моей ненаглядной Анастасии, осененная облаком померанцевых кудрей. Я тянулся к её губам, а она в ответ лишь кротко улыбалась, и улыбка эта походила на улыбку восточного божества. В ней был один лишь царственный покой. А на мою голову всё падали и подали лепестки цветущей яблони.

Недалеко от меня некто невидимый ударил в большой медный гонг, и я сразу же очнулся. Я сидел в экипаже один, подставив сонное лицо навстречу снегопаду. И вся моя голова была густо покрыта хлопьями снега.

– Барин, надо бы расплатиться, – услышал я подле себя хриплый голос ямщика.

– А где мадемуазель? – ошарашено спросил я, глядя на красную физиономию возницы.

– Они ушли-с и просили вас не будить, – отвечал ямщик. – Я жду уже больше часа, когда вы, господин хороший, выспитесь.

– Вот как… – я высунулся наружу из-за кожаного козырька и увидел, что экипаж стоит недалеко от моего дома.

Я расплатился с возницей и медленно побрел по своей улице.

«Что за чертовщина, – думал я. – Отчего я заснул? И куда делась Настя? Может, она обиделась на меня, от того, что я так глупо уснул. Заснуть во время поцелуя – это же позор… Но этого не может быть…»

Я шёл по улице, припоминая обрывки странного сна, его детали и звуки. Я даже помнил заунывный и тягучий звук восточной мелодии. Казалось, что он до сих пор звучал в моей голове.

«Что со мной, – я пытался рассуждать здраво. – Может, многие дни без сна и нервное напряжение – всё это дало о себе знать, и я отключился в самый ответственный момент. Или же это козни белого порошка? Неужели же кокаин способен настолько затуманить сознание? Нет, Митька прав – надо определенно завязывать с этой гадкой привычкой. А Настя? Отчего она пропала, даже не попытавшись привести меня в чувства? А может, она просто не хотела меня будить? Может, она настолько милосердна и деликатна, что решила дать мне возможность поспать? В любом случае, мне надо завтра с ней поговорить…»

Едва я добрел до кровати, как погрузился в глубокий и рваный омут сна. Перед тем, как заснуть, я думал лишь о том, что завтра я обязательно пойду к ней и обо всём поговорю. Но мне не пришлось идти к дому Ланских. Случилось так, что за утренним кофе слуга доложил мне о том, что меня спрашивает какая-то барышня. Я выбежал в прихожую. Там стояла Анастасия собственной персоной и улыбалась мне загадочной улыбкой. Одета она была не в светлое пальто, а шубку из темного меха, с воротником из роскошной рыжей лисы. А голова ее была покрыта изящной шляпой, под которой виднелся очень тонкий ажурный платок.

– Здравствуйте, дорогой Джордж, – она стянула лайковые перчатки и подала мне обе ручки для поцелуя.

– Вы? Как же? Вы у меня? – ошеломленно бормотал я, задыхаясь от радости.

– Да, пока вы спали, я уже с утра побывала у портнихи и по дороге решила заехать к вам.

– Господи, как же замечательно вы сделали, – я ликовал, глядя на то, как она снимала с себя шубку, а я помогал ей в этом.

Тут же была скинута теплая шляпа, и паутинка шерстяной шали. Я с восхищением рассматривал ее точеную фигуру, облаченную в темно-вишневое шелковое платье с небольшим декольте и пышной юбкой. В этом платье она походила уже не на гимназистку, а на молодую светскую модницу. Господи, как же она была хороша… Рыжие кудри были уложены в роскошную причёску и заколоты серебряным гребнем, инкрустированным мелкими рубинами. И россыпь этих рубинов напоминала собою крылья диковиной бабочки.

А я? Я, господа, настолько обомлел от её неожиданного прихода, что мне хотелось от радости пуститься в пляс. Забегая вперед, я должен сказать о том, что в тот момент меня даже не смутило то, что Насте не был доподлинно известен мой домашний адрес, как не было известно и то, что волей случая я в этот момент жил один, без присмотра и опеки строгих родителей. Если бы любая девица заявилась без приглашения в наше почтенное семейство, то её сочли бы весьма ветреной особой. Но все эти рассуждения пришли ко мне намного позднее. А в тот момент мне казалось, что это всё мелочи и устаревшие условности. Однако это были довольно странные мелочи.

Она смело прошла в гостиную и свободно села на диван. Её пытливый взгляд прошелся по убранству комнаты.

– Однако Георгий, у ваших родителей несомненно хороший вкус, – произнесла она веселым тоном.

А после встала и продефилировала вдоль стен, рассматривая полотна британских художников. В этой комнате отец держал небольшую коллекцию английских портретистов. Здесь были две картины Уильяма Добсона, пара работ Хогарта, и портреты Рейнольдса.

– Боже, да это же целое состояние! – воскликнула Настя, рассматривая картины.

В ответ я молча поклонился.

– Анастасия Владимировна, желаете ли вы чаю или кофе? – стараясь говорить спокойнее, произнёс я.

– Чашечку кофе, пожалуй, я выпью, – лукаво отвечала она, оправляя роскошную причёску. – Но я, сударь, заехала к вам ненадолго. Я, в сущности, хотела сообщить о том, что сегодня будет неплохой спектакль в новом Художественном театре.

– Где? – переспросил я.

– Том, что находится в здании театра «Эрмитаж», в Каретном ряду. Там Станиславский и Немирович-Данченко поставили спектакль по пьесе Чехова «Дядя Ваня». В нём играют сам Станиславский, Книппер, Вишневский и другие новые актеры.

– Вот как, – подивился я увлеченности Анастасии. – Так вы завзятая театралка?

– Ну, что вы. Я редко бываю в театре. Мадлен не поощряет во мне эти пристрастия. Я в опере-то была лишь пару раз.

– Кстати, я встречался со Станиславским на художественно-поэтическом сборище, на Большой Дмитровке.

В ответ она удивлёно кивнула и продолжила:

– О, это совершенно новый театр. Я читала в газете, что у Станиславского есть какая-то особая система в постановке пьес. Его герои будто живые. И никакого излишнего пафоса… Да-да! Вы сами всё увидите. Говорят, что смотришь на сцену и, кажется, что находишься просто на улице, среди обычных людей. Это всё жутко интересно. Там и звуки все живые, – бездонные глаза Анастасии горели темным огнем. – В общем, вы должны непременно пригласить меня на этот спектакль.

– Господи, да я только мечтаю об этом и почту за честь – я шагнул к ней и обнял ее за талию.

Руки почувствовали невесомость её легкого стана. Мне всё время казалось, что стоит мне чуть сильнее сжать её в своих объятиях, как она вся просочится сквозь пальцы струйками песка и испарится из этого материального мира. Либо улетит, вырвавшись из моих ладоней, подобно райской птице, оставив в руке одно лишь перо. Поверьте, мои ощущения вовсе не были никаким преувеличением. Она была подвижна и легка, словно ртуть.

Но я всё равно попытался привлечь её головку ближе. Мне вновь захотелось её поцеловать. Но в этот раз Настя закрыла ладошкой мои губы, а после довольно ловко выскользнула из моих рук и пошла в сторону прихожей.

– Некогда, Джордж, – лепетала она, смеясь. – У меня сегодня еще куча дел. Мне еще надо заехать в шляпную мастерскую. Я убегаю… Я жду вас вечером, и мы поедем на спектакль.

– Погодите, Анастасия, а как же кофе?

В дверях стоял Антип с подносом, на котором дымился горячий напиток, а на фарфором блюдце красовался веер яблочной Белёвской пастилы.

– Всё потом, потом, – хохотала она. – Пейте сами свой кофе!

Когда она выпорхнула от меня, я бросился в свой кабинет и упал на диван. По моему лицу снова струились слёзы. Это были слёзы счастья.

Через час я послал лакея за билетами в театр. Спектакль начинался ровно в шесть, и у меня еще была уйма времени, которое, как водится, я провёл в мечтах по моей несравненной рыжеволосой красавице.

В пять часов вечера мой экипаж уже был возле дома Ланских. К счастью, Мадлен еще не успела вернуться от подруги, и Настя, свободная от всяческого присмотра, вела себя со мною, словно взрослая дама с кавалером. Мы вместе доехали до театра в Каретном и разделись в гардеробе. И тут же оба задержались возле огромного зеркала в бронзовой оправе. Я вёл под руку ослепительную красавицу, одетую в скромное, но очень элегантное тёмно-зеленое платье из бархата и нежного газа. На голове моей нимфы была устроена великолепная прическа, ниспадающая к плечам мелкими пружинистыми локонами. На груди у Насти поблескивало тоненькое бриллиантовое колье с несколькими великолепными изумрудами от Cartier. Как не странно, мое собственное отражение тоже порадовало меня. В теплом свете театрального вестибюля я смотрелся высоким и стройным мужчиной, довольно приятной наружности. Даже мой недавний бланш почти сошел с лица, оставив легкую тень в уголке правого глаза. Мы с Настей смотрелись весьма неплохо. Словно великосветская красавица, она взяла меня под руку. А когда мы поднимались по лестнице в ложу, я незаметно сжал её пальцы, одетые в сетку театральных перчаток и, наклонившись к уху, прошептал:

– Анастасия Владимировна, вы самая прекрасная женщина на свете.

– Я знаю, – с царственной улыбкой отвечала она.

Юная графиня Ланская была и вправду слишком хороша, и я видел по дороге удивленные глаза мужчин, провожающие нашу пару долгими взглядами. Да, что там говорить, мужчины просто сворачивали за ней шеи. И их не останавливало даже близкое присутствие собственных спутниц.

Мы вошли с Настей в ложу, а далее, господа, я впервые имел удовольствие видеть спектакль по пьесе Антона Павловича. Сейчас я не стану уделять время на подробное описание своих впечатлений. Это – тема отдельного рассказа. Да и, по-правде говоря, впечатлений могло быть и больше, если бы я смотрел «Дядю Ваню» в одиночестве или в компании приятеля. А тут мне было вовсе не до спектакля. Вместо него я видел лишь точеный профиль моей московской Клео де Мерод и не переставал восхищаться её неземной красотой. А моя рука то и дело скользила по её узким кружевным ладоням и, когда Анастасия теряла бдительность, увлеченная пьесой, я быстро целовал её пальцы. И, замирая от наслаждения, вдыхал их волшебный аромат.

В те минуты я был слишком далек от восхищения Станиславским, и игра знаменитой Книппер, увы, не произвела на меня должного впечатления. Лишь только намёком я понял, что в этой пьесе настойчиво звучала тема «тоски по лучшей жизни». И эти настроения были созвучны всей интеллигентской публике. Эти настроения уже тогда, задолго до революции, незримо витали в воздухе. А более всего мне запомнился последний акт, где за печкой пел сверчок, раздавался топот копыт, вздыхала задремавшая в углу за вязанием нянюшка, и стучал на счетах дядя Ваня.

После окончания спектакля я более всего боялся, что Настя захочет тут же ехать домой. Но к огромному моему счастью, когда мы одетые вышли с ней на крыльцо, она вдруг посмотрела на меня шалым взором, в котором прядали черти, и произнесла:

– Георгий Павлович, Чеховские пьесы – это прекрасно, но если вы подумали о том, что я парфетка и прилежная гимназистка, то вы весьма ошибаетесь.

– Вот как? – я растерянно улыбался, с восторгом ожидая её дальнейших откровений.

– Именно. Я знаю, что в Москве есть тайные клубы, где люди нюхают белый порошок. Отвезите же меня именно в такой клуб. Ну же… И там мы будем веселиться до утра.

– Анастасия Владимировна, – медленно начал я, пытаясь подобрать нужные слова. – Видите ли, вы слишком юны для подобных заведений. Вас просто туда не пустят, – я бессовестно врал, вспоминая о том, что видел в этих клубах таких юных созданий, что Настя по сравнению с ними казалась очень взрослой.

– Ну, что за чушь, Джордж! Посмотрите на меня внимательно. Кто может сказать, что перед вами стоит гимназистка?

Я невольно смерил её долгим взглядом, задержавшись на стройной фигуре и высокой груди, проступающей даже сквозь ткань дорогого манто. И понял, что она чертовски права…

– Нет, Настя, и всё же. Я решительно против. И если об этом похождении узнает ваша тётя Мадлен, она просто меня уничтожит.

– А вы желаете ей по приезду обо всём рассказать?

– Конечно же, нет! – вспыхнул я.

– Тогда в чём же дело? Ведите меня туда. Сейчас же, – в порыве она даже топнула ножкой.

– Ну, хорошо. Я так и быть отвезу вас туда. Но мы пробудем там лишь пару минут, и я тут же верну вас домой.

В ответ она кивнула. Я долго думал, в какой салун я мог бы отвезти Анастасию. И решил отправиться вместе с ней в наркопритон, расположенный в Соболев переулке, между Трубной и Сретенкой. Я уже неоднократно описывал вам обстановку, что творилась там. Когда мы приехали, нас встретил тот же котообразный метрдотель с гадкими усиками на лощеном лице и провел нас через кондитерскую и общий зал в отдельную «приват-каюту». Как назло, в этот вечер, когда Настя впервые очутилась в этом дрянном заведении, вся публика, пришедшая сюда, выглядела как никогда безобразно. На дальних диванах, стоящих у самой стены, там, куда плохо проникал свет газовых ламп, мы увидели множество спящих под опием женщин. И несколько из них были полураздеты донага. Я явственно видел их обнаженные груди и животы, с расшнурованными и ослабленными корсетами. Я видел их худые ляжки, обтянутые ажурным фильдекосом. И то, как один седенький джентльмен, похожий на козла с жидкой бородкой, посадив себе на колени кудрявую, совсем юную девушку, тискал её голую, плохо развитую грудь. Я поспешил отвернуться, но краем глаза заметил, как Настя, вперив зеленые очи, с жаждой рассматривала все откровенные сцены, происходящие в этом зале. При этом её чувственные ноздри трепетали от возбуждения. В эти минуты её магический взгляд напомнил мне взгляд индийской кобры.

Глава 5

Гурьев прервал свой рассказ, откинувшись головой в высокое кресло.

– Господа, если честно, то мне до сих пор немного неловко продолжать своё повествование. Ведь в нём мне приходится упоминать обо всех интимных деталях.

– Георгий Павлович, – не выдержал я. – Вам вовсе не к лицу подобное смущение. Вы не священник, а мы не робкие прихожанки. Мы все взрослые люди. А без ваших интимных деталей рассказ станет бедным и эмоционально пустым.

– Ну, хорошо, – кивнул он и решительно встал из кресла.

Заложив руки за спину, он прошелся по комнате нервной походкой и посмотрел в окно. Постояв так пару минут, он вернулся и снова сел. Потом, не торопясь, он раскурил трубку и, затянувшись, продолжил свой рассказ.

* * *

Продолжение рассказа графа Гурьева Георгия Павловича

– Итак, когда мы с Настей добрались до «приват-каюты», её плечи немного дрожали. Я было подумал, что это происходит от её девичьей впечатлительности, и уже корил себя за то, что приволок её в это злачное местечко. Но, каково же было мое удивление, когда, оставшись наедине, она буквально кинулась в мои объятия, обвив меня легкими, но сильными руками. Она сама принялась целовать меня в губы жгучими и острыми, словно укусы, поцелуями.

И тут я вновь испытал то странное полуобморочное состояние, которое испытывал всякий раз от полной близости с этой девушкой. Как только наши губы слились в немыслимой страсти, а мои руки обхватили её нежный стан, я заново ощутил невесомость её плоти. Она вновь куда-то ускользала, просачиваясь сквозь мои пальцы, словно песок. И чем сильнее я желал её телесно, тем всё явственней мне казалось, что еще секунда, и она упорхнет от меня в неведомую высь. И в то же время, прикосновение к её губам кинуло меня в какой-то новый поток, который унёс меня в странное место. Теперь это был не Эдемский сад. Это место напоминало собою мрачную каменную пещеру, осененную всполохами багрового света. Где-то рядом плескалось огненное море, похожее на жерло кипящего вулкана. А вдалеке я услышал человеческие стоны и звериный рык. Я даже не понял, где теперь очутился. Мне стало страшно, и я открыл глаза.

Настя оказалась уже не подле меня – она выскользнула из моих объятий. Я увидел её лежащей на диване. И она курила опиум. Прическа её растрепалась, выпустив на волю роскошные рыжие пряди, падающие по обнаженным плечам. Да, да, чертовка ловко приспустила ворот платья, обнажив лилейную шею, почти до ярко-красных сосков. Я успел разглядеть лишь самое начало её умопомрачительной груди, спрятанной в ажурном лифе.

– Настя, ты куришь опиум? – глупо спросил я.

Вместо ответа она глубоко затянулась клубами дыма и опустила отяжелевшие веки. Её чувственные ноздри трепетали от наслаждения, а зрачки зеленых глаз закатились за кромку тёмных ресниц. О, боги, рыжеволосая женщина, лежащая подле меня, была совсем не похожа на ту кроткую нимфу, которую я повстречал впервые возле Арсеньевской гимназии. Передо мною ВНОВЬ оказалась совсем иная женщина. Теперь образ Насти скорее напоминал образ её тетушки Мадлен. По крайней мере, нынешняя Настя была такого же зрелого возраста, как и сама Мадлен. Её лицо выражало собой смесь царственного покоя, достоинства и небрежения к любой человеческой суете. Она напоминала саму Зенобию Пальмирскую или даже Клеопатру на троне. Я оробел, увидев её новый образ.

– Настенька, – я присел на пол подле неё. – Что с тобой, милая, не пугай так меня. Ты разве умеешь курить опиум?

– А что тут уметь? – раздался её смешливый голос. – Пока ты дремал, приходил китаец. Он и зажег мне лампу и раскурил трубку. Он же и показал мне, как его курить.

– Я не понимаю, что со мной, – начал было я. – Отчего я всё время грежу?

– Милый Джордж, ты просто дремлешь иногда. Потому что сильно устал.

– Ну, да. Я толком не спал уже пару недель. Наверное, мой организм теперь даёт такие сбои. Я наяву вижу какие-то странные видения.

– Это всё глупости, – спокойно отвечала она. – Ложись и покури вместе со мной.

– Настенька, милая, это всё очень-очень дурно. Это плохое место, давай же уйдем отсюда. Ты совсем юная девушка, и тебе здесь нельзя оставаться.

В ответ она тихо рассмеялась, запрокинув назад померанцевую голову и сверкая жемчужинами белоснежных зубов.

– Джордж, не будь таким занудой. У меня скоро заканчиваются вакации, и вновь предстоит долгая и утомительная учёба. Весной я сдаю экзамены. Могу я хоть немножко отдохнуть перед началом занятий?

– Можешь, милая, – отвечал я, целуя ее тонкие пальцы с овалами миндалевидных, почти прозрачных ногтей. – Просто я не хотел бы, чтобы твои развлечения проходили в этом гадком месте.

– Прекрати, – произнесла она мягче.

Я поднял глаза и увидел, что предо мною снова сидела моя прежняя Настя, гимназистка Арсеньевской гимназии.

– Настенька, я хотел бы с тобой поговорить…

– Говори, – ласково отозвалась она.

– Понимаешь ли, Настя… Тогда, в кофейне, ты намекнула, что после окончания гимназии готова выйти замуж. Все эти дни я думал об этом… – я запнулся. – Да, нет же, я вру. Я думаю об этом давно. Ещё в прошлый раз я сказал тебе о своих чувствах. А теперь готов это повторить: я очень люблю тебя и прошу стать моей женой. Ты согласна? Только не торопись с ответом. То есть, я не приму от тебя отрицательного ответа. Если ты откажешь, тогда… – я немного замялся. – В общем, тогда мне придется умереть. Ибо, без тебя я не вижу в жизни ровно никакого смысла.

В ответ она поцеловала меня в лоб и, отстранившись, спокойно отвечала:

– Конечно, я согласна, милый Джордж. И тебе совсем не надо умирать. По крайней мере – не сейчас.

– Правда? – я не верил своим ушам.

– Конечно, правда…

– Значит, я нравлюсь тебе?

– Конечно, нравишься, Джордж. Разве ты можешь кому-то не нравиться?

– Господи… – я почувствовал слёзы в собственном голосе. Мне было трудно справиться с волнением. – Господи, девочка моя. Я буду тебе самым добрым и верным мужем. Я буду любить тебя до самой смерти. Ты веришь мне?

– Конечно, верю, – улыбалась она. – Разве тебе можно не поверить?

– Верь мне, милая. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Всё! Сразу после твоих выпускных экзаменов мы сыграем свадьбу. Хорошо?

– Хорошо, – кивала она, закатывая от наслаждения глаза.

А я присел рядом и, опустив еще ниже ворот её платья, оголил её упругие девичьи груди и принялся медленно целовать её яркие соски. Я не помню, сколько длился этот угар. Я чувствовал такой силы вожделение, какого не знал никогда ранее. Я едва сдерживал себя, чтобы не задрать её подол и тут же не овладеть ею. Я уже мысленно представлял себе её огненно рыжий лобок сомкнутых нежных губ… Мне почему-то казалось, что там непременно будут волосы… Много рыжих волос. Маленькое рыжее пламя…

Господи, что я несу?

* * *

Гурьев будто очнулся и посмотрел на нас с Алексом виноватым и чуть отрешенным взглядом блестящих серых глаз. Пальцы вцепились в извилистый бриар трубки. Он помотал головой так, будто хотел сбросить былое наваждение. Веки его дрогнули и опустились. Несколько минут он просидел с закрытыми глазами.

* * *

– В ту ночь я еще долго сидел на коленях возле Анастасии и, уливаясь слезами умиления и какого-то вселенского восторга, целовал её породистые руки. Я с упоением вдыхал её неземной запах. Я пил его… Жадно и впрок. Я пытался насытиться этим ароматом. Я помню, что шептал ей бесконечные и какие-то слишком мудрёные комплименты. В ответ она лишь кивала с закрытыми от блаженства глазами. Вы даже не можете себе представить, насколько она была красива. Тонкие веки опущенных глаз тревожились легким движением её малахитовых, темнеющих от неги, зрачков. Казалось, что она дремлет от опиума. Но при этом она царственно улыбалась мне в ответ на каждое мое слово. Время от времени она великодушно кивала и продолжала дремать, запустив свои божественные пальцы в мои волосы. А моя голова кружилась лишь от этих её касаний. Иногда мне казалось, что ее пальцы проникают намного глубже. Они проникали мне сквозь череп, в самые мозги. А там путали образы и смыслы всего сущего. И если вы думаете, что я испытывал от этих касаний хоть какой-то дискомфорт, то вы ошибаетесь. Я ощущал такое неземное блаженство, что готов был с лёгкостью умереть. В эти минуты мне казалось, что нет, и не может быть ничего слаще, чем эта мимолетная ласка. И что она настолько изыскано сладострастна, что я вполне себе могу с легким сердцем закончить свой земной путь, как человек, испытавший наивысшую степень блаженства.

Веки мои тяжелели, и я с трудом открывал их только для того, чтобы вновь увидеть её божественный и зыбкий образ.

О, сколько в эти минуты в ней было достоинства и какого-то восхитительного, почти сакрального превосходства. Триумф божественной красоты!

Наверное, я повторяюсь в своих эпитетах, но поверьте, господа, всё мое нынешнее красноречие не способно передать очарование этой женщины. Я снова желал её рисовать. Я уже мысленно делал наброски. Я знал, что буду вечно писать сияние её волос…

А после я тоже курил. Курил и спал, уносясь в какие-то безумные сны.

Однажды, когда я балансировал между сном и явью, сквозь легкий и зыбкий сумрак я вдруг увидел на Настином диване ту самую девочку-подростка, на которую я обратил внимание в большом зале. Да, это была совсем юная, чуть угловатая девушка с копной кудрявых темно-русых волос. И каково же было мое изумление, когда я увидел свою Настю, целующую эту девочку в обнаженные худенькие плечи. Я видел, как Настя дрожала от вожделения, а ее розовый язычок трепетал, словно змеиное жало…

Я даже не успел что-либо осмыслить в происходящем, либо возразить, ибо новый поток наркотического дурмана увлёк меня совсем в иные миры и пространства. А моя Настя вместе с кудрявой девочкой обернулись двумя чёрными птицами и унеслись в синее небо, простертое под магрибским солнцем. Сколько длились эти странные видения, я так и не понял.

А потом, господа, я проснулся. Я окинул взглядом комнату в поисках Насти, но её нигде не было. Я кликнул из соседней комнаты китайца:

– Где мадемуазель? – с придыханием спросил я.

– Они ушли-с еще пару часов назад и велели вас не будить.

– Чёрт! – выругался я. – Надо было все равно разбудить.

– Но, господин крепко спал. А мадемуазель сказала, что вам давно надо отдохнуть. И велела передать, чтобы вы не волновались. Что она уехала домой.

И снова она исчезла, думал я. Что себе позволяет эта негодная девчонка! Ну, ничего, когда мы обвенчаемся, я быстро установлю за ней полный контроль.

Я еще не был ей никем, но в моей душе уже разгоралось пламя нешуточной ревности. Интересно, думал я, эта кудрявая голая девочка, та, что была с пожилым греховодником, действительно оказалась в нашей комнате или это был только мой бред?

Когда я возвращался домой, на улице стояло морозное январское утро. Я было хотел кликнуть извозчика и сразу же поехать к ней, но после трезвых размышлений подумал о том, что мой утренний визит может быть совсем неуместен. А вдруг Мадлен уже возвратилась из Тулы, что я тогда им скажу? Я поплелся домой, и там, после утренней чашки кофе ухнулся на кровать и забылся сном. Помню, что сон вновь был тревожным. Я просыпался каждые полчаса и смотрел за морозное окно, где уже сгущались сумерки. У меня сильно болел затылок, и я пытался положить голову так, чтобы легче было заснуть. Но сон всё равно был рваным и болезненным. Помню, что я встал среди ночи и, сев на кровати, стал сам с собою разговаривать.

– Господи, да когда же приедут родители? – вслух произнёс я. – Или хотя бы дядя. Мне же надо рассказать им про Настю и всё-всё объяснить. Я должен как можно скорее просить её руки, чтобы никто другой не смог увести её у меня из-под носа. Я же люблю её безумно. Господи, разве можно вообще так сильно любить?

Сердце бухало у меня в груди, но я слышал каждый его стук. Он раздавался в ушах и голове.

Как только я произнес эти слова, то среди ударов сердца я вдруг услышал какой-то шорох. Я опустил ноги на пол и прислушался. Мне почудилось, что я снова слышу чьи-то шаги и женский смех. Так смеялась только Настя.

– Господи, кажется, я действительно схожу с ума, – с унынием подумал я.

Но этот странный смех стал еще громче, и мимо меня пролетел какой-то невидимый прохладный вихрь. Он унесся в сторону окна, колыхнув тяжелой портьерой. Если бы я верил в призраков, то подумал бы, что одно из привидений явилось ко мне из Преисподней, чтобы окончательно напугать и заморочить меня. Я вжал голову в плечи, и почувствовал, как от страха похолодела спина, а на лице появились капельки пота. Это было отвратительно. Этот странный смех повторялся вновь и вновь, а от стылого вихря улетели со стола листы моих бумаг и рассыпались по полу. Я сам не помню, как перенес эту ужасную ночь. Я не заметил, как отключился лишь ранним утром, упав головою в подушки.

А наутро я в какой уже раз подумал о том, что мне всё же следует серьезно завязывать с визитами в наркопритоны. И хоть я уже несколько дней не притрагивался к кокаину, у меня не было сколько-нибудь здравых объяснений тому, что творилось со мною этой ночью. Я решил побриться и, войдя в уборную, подошел к овальному зеркалу. Из него на меня смотрело незнакомое худое лицо с темными провалами глазниц, в которых горел взгляд сошедшего с ума человека. Совершенно безумный взгляд.

Господи, что со мной, лихорадочно думал я. Отчего я так похудел? А, собственно, чему я удивлялся? Я ведь почти не ел все эти дни. Я стал вспоминать о том, когда я нормально обедал в последний раз. И вспомнил, что это было тогда, когда мы с Митей были вдвоем в ресторане. А все прочие дни я ходил голодный и только пил одно вино. Немудрено, решил я. И велел слуге приготовить мне яичницу с беконом.

Правда, я так и не смог нормально поесть в то утро. Меня всё время немилосердно мутило. Я с трудом проглотил кусочек хлеба и запил его кофе. Зато, пока я завтракал, то вспомнил о Мите. Сколько же дней мы с ним не виделись, подумал я. Он, наверное, уже вышел на службу. И только я, словно идиот, продолжаю нахально бездельничать. Мне стало мучительно стыдно. Я ведь так и не появился ещё на службе. Что обо мне подумают дядины знакомые?

«Ладно, я скоро всё наверстаю, – рассудил я. – Мне главное, решить всё с помолвкой и предстоящим венчанием. Как только вернутся родители, я сразу же пойду к Мадлен Николаевне и сделаю Насте предложение. А департамент финансов и моя практика никуда не денутся».

И я вновь вспомнил о Мите, и мне стало жутко совестно и перед ним.

«Бедный мой Митя, – думал я. – Он даже не знает о моих свиданиях с Настей. О нашем походе в театр. Он не знает о главном разговоре и согласии Анастасии на брак. А вдруг он до сих пор думает о ней? Он же тоже был сильно влюблён. Как же теперь быть?»

Я понимал, что мне стоит с ним поговорить и рассказать ему всё начистоту. Пусть он лучше сразу узнает от меня всю горькую правду, чем продолжит бесплодно мечтать о Насте. Это мне понятно, что он ей вовсе не пара… Но как всю эту горькую правду объяснить влюбленному человеку?

«Решено, – подумал я. – Сегодня же схожу к нему домой и всё ему расскажу. Нам обязательно надо объясниться…»

Этим же вечером я был возле дома Кортневых. Это был деревянный одноэтажный дом на Зубовском бульваре. Он ничем не отличался от прочих таких же строений. Лишь только по коньку, украшающему крыльцо и маленькой башенке на крыше, увенчанной православными крестами, было видно, что в этом доме живет священник. Как я упомянул ранее, родители Мити тоже были в отъезде. Я позвонил в ворота. Мне долго никто не открывал. И вот, наконец-то, спустя несколько минут, двери отворились, и появилась радостная физиономия моего лучшего друга. Правда, как только он увидел меня на пороге, он отчего-то смутился и, изменившись в лице, пригласил меня в дом.

– Проходи, проходи, – суетился он, пряча от меня взгляд.

Странным было то, что одет Митя был всё в тот же смокинг, который ему подарил я, а вовсе не в домашнюю одежду.

– Ты куда-то собрался? – я оглядывал Митю. – Может, я не вовремя?

– Нет, что ты, – поспешно отвечал он, – я никуда особо не собирался…

– Ты носишь этот смокинг на службу?

– Нет… – он оглядел себя. – Я, Джордж, еще не вышел на железную дорогу. Я сказался больным.

– Вот как? – я поднял брови. – Так куда же ты собрался?

Митя не отвечал. Он подошел к окну и, повернувшись спиной, стал нервно раскачиваться на ногах.

– Митя, – не выдержал я. – Я, собственно, пришел к тебе, чтобы поговорить.

– Мне тоже надо с тобой объясниться, Джордж.

– Отлично, – я улыбнулся не без тени сарказма. – Оказалось, у нас с тобою вновь одинаковые планы. Ну, что ж, кто начнёт первым?

– Если позволишь, то начну я, – решительно выпалил он, тряхнув русыми волосами.

В эти минуты он показался мне даже красивым. Он походил на молодого Добролюбова. Только пенсне не хватало.

– Я слушаю тебя, Митя, – великодушно кивнул я, стараясь быть максимально мягким и внимательным.

Для вальяжности я сел на стул, закинув ногу на ногу.

Митя отошел от окна и сел напротив.

– Джордж, – начал он взволнованным голосом. – Ты должен меня понять и простить. Я очень надеюсь на твое понимание. Я верю, что разум и добродетель восторжествуют в наших с тобой сложных взаимоотношениях.

– Сложных? С каких это пор, Митрофан Алексеевич, они вдруг стали сложными? – иронично заметил я. – Митя, не тяни резину. Переходи сразу к сути… – от смутных предчувствий у меня заломило в затылке, и гулко застучало сердце.

– Георгий, – произнес он фальшивым и официальным тоном. – Дело в том, что я женюсь.

– Прекрасно! – хохотнул я. – И на ком же?

– Я женюсь на Анастасии Ланской.

– На ком? – переспросил я и фыркнул от смеха.

– Я женюсь на Насте, – спокойным и твердым голосом повторил он.

– На ком, я не понял? – я задохнулся от возмущения и смеха. – Ты что, друг мой ситный, белены нынче объелся или кокаином до сих пор балуешься?

– Причем тут кокаин? Я бросил это занятие. Это всё не по мне… И всё-таки я знал, Георгий, что именно так ты и отреагируешь. Но ты должен смириться с этим фактом. Уже ничего невозможно изменить.

– Чего это невозможно изменить, Митя? Что за бред ты сегодня несешь?! – я вскочил со стула и швырнул его в сторону.

Стул перевернулся в воздухе и с грохотом упал на пол. Митя холодно посмотрел на меня и, подойдя к стулу, поднял его, а после вновь отошел к окну.

– Георгий, ты должен выслушать меня. А когда я закончу, ты можешь поступать, как знаешь. Я пойму тебя, если ты даже перестанешь со мною общаться.

– Митя-Митя… Митрофан Алексеевич, я никогда и никому не навязывал своего общения. Я лишь хочу сказать, что все твои слова являются ложью.

– Нет, Георгий, это правда. Мы скоро обвенчаемся с Настей, – настырно повторил Кортнев.

– Митрофан Алексеевич, ты болен. Тебе нужно обратиться к врачу.

– Зачем? – усмешка исказила его лицо.

– Затем, что ты желаемое выдаешь за истинное.

– Хорошо, Георгий. Я не прошу тебя верить мне. Позволь, я лишь вкратце расскажу о том, как провел всё это время. Как и главное – с кем.

– Изволь, – злобно отвечал я.

– Пару дней тому назад мне принесли от Насти письмо, в котором она приглашала меня на свидание. Дело в том, что её тетя Мадлен уехала к своей подруге. В город… – Митя с трудом вспоминал название. – Чёрт, я забыл. То ли в Тверь, то ли в Тулу. А впрочем, это ведь не важно.

– В Тулу, – рассеянно произнес я, глядя на Митю остекленевшим взглядом.

– Ну, да. В Тулу… – легко согласился он. – В письме она предложила встретиться возле кофейни на Арбате.

– Возле кофейни, – эхом повторил я.

– И мы там встретились, – чуть раздраженно повторил Митя. – Слушай, Джордж, я знаю, что тебе вовсе ни к чему все эти подробности. Я даже полагаю, что тебе они будут неприятны. Поэтому я буду краток. Там, прямо в кофейне, между нами состоялось объяснение, в результате которого я узнал о том, что Анастасия Владимировна испытывает ко мне весьма сильные чувства.

– Даже так? – мне казалось, что я упаду в обморок, настолько было странным всё то, о чём сейчас рассказывал Кортнев.

– Именно. В общем, я тоже признался Насте в своих чувствах, а она призналась мне в том, что я ей понравился ровно с той минуты, когда мы впервые познакомились возле Арсеньевской гимназии. Возможно, ты, Георгий, думаешь о том, что у меня нет чина или дворянского происхождения для женитьбы на Насте.

– Не скрою, возможно, и так… – с вызовом отвечал я.

– Я знал это. Я всегда знал о том, что ты весьма далёк от идей всеобщего равенства. Да, ты, увы, далеко не Робеспьер, и идеи Французской революции тебе совсем не интересны, – Митя с шумом выдохнул воздух. – Я всё это знал. Всегда. Даже тогда, когда ты пытался изобразить из себя «доброго барина» или демократа. И знаешь, я очень благодарен Анастасии за то, что она далека от всех этих сословных предрассудков.

– Вот как?! – с издёвкой спросил я.

– Да, мы не раз весьма откровенно разговаривали с ней на эту тему. Она призналась мне, что, не смотря на графский чин, их семейство давно нуждается в деньгах. Она даже намекнула на то, что они с теткой давно живут в долг. Что отец им редко пишет из Парижа. И что он тоже весь в долгах. А всё их имущество давно перезаложено. Я даже подумал о том, что тогда в «Марципане» могла быть точно она, ибо именно таким способом она могла пытаться заработать. Нет, это всё, конечно, ужасно. Но бедная девочка давно живет в нужде.

– Угу… И носит бриллианты от Cartier…

– Какие бриллианты?

– Самые лучшие, Митя, бриллианты. С изумрудами чистой воды.

– Что за глупости! – фыркнул он. – Нет у неё никаких бриллиантов. Она была довольно скромно одета. А далее мы поехали с ней кататься, – Митя замер и покраснел. – Именно тогда я впервые поцеловал её. И мы еще раз объяснились с ней в чувствах. Пойми, Георгий, ей вовсе не нужен богатый супруг.

– Да? – у меня перед глазами становилось мутно, а к горлу подступала тошнота. – Ты полагаешь?

– Именно. Она призналась мне, что мечтает о надежном и добром супруге не из высшего общества, ибо «светские круги» никогда её не привлекали. Она очень ценит в мужчинах порядочность, доброту и умение честно трудиться. Она так горячо рассказывала мне о своем желании жить в простоте и без излишеств, что я поначалу было подумал, что Настя всерьез увлечена социал-демократическими взглядами. Хотя, может быть, так оно и есть.

– А дальше что?

– Дальше мы вновь с нею встретились, и пошли в театр.

– На пьесу Чехова «Дядя Ваня»?

– Да… – Митя удивленно посмотрел на меня. – Откуда ты знаешь?

– Ниоткуда. Просто догадался, – в эти минуты мне казалось, что еще немного, и я грохнусь в глубокий обморок. Если бы Митя не выглядел совершенно серьезным, я подумал бы о том, что он следил за нами и теперь странным образом куражится надо мною. – Ну, а после спектакля что было?

– А после спектакля, – Митя запнулся и покраснел. – После спектакля мы поехали с ней в наркопритон.

– Весьма интересное место для молодой гимназистки. Ты не находишь, Митя?

– Да, – Кортнев ещё сильнее покраснел. – Я долго отговаривал её, Джордж. Но она сама захотела.

Я молча кивал головой.

– Зато, именно там мы поговорили с нею еще более откровенно. И решили, что сразу после её выпускных экзаменов мы обвенчаемся. Я признался ей в глубоких чувствах и сказал о том, что готов прийти к ним домой и просить у Мадлен её руки.

Знаете, господа, иногда у человека бывает такое состояние, что странная Явь кажется ему обычным сном. Так же и мне в эти минуты казалось, что я просто заснул и вижу чудной сон. Я даже захотел ущипнуть себя за руку. Я тряхнул головой, но наваждение отчего-то не пропало. Передо мною стоял вполне себе настоящий Митя и нёс откровенную нелепицу с вполне серьезным видом.

Я ослабил ворот сорочки.

– У тебя есть чего-нибудь выпить? – глухо спросил я.

– Нет, была мадера, но кончилась, – смущенно отвечал он. – Хочешь, я принесу тебе квасу?

– Не надо квасу, – поморщился я. – Принеси простой воды.

Через несколько минут я с жадностью опустошил весь стакан. Руки мои вновь дрожали, и потому тонкое стекло дробно стучало о зубы. Я даже обмочил себе ворот сорочки. А после я сел и с шумом выдохнул.

– Митя, – я серьезно посмотрел на него. – Я не знаю, кто из нас болен, но то, что ты сейчас рассказал, произошло вовсе не с тобою, а со мной. Это за меня Настя собралась выходить замуж. Это со мною она была в театре «Эрмитаж», на пьесе Чехова «Дядя Ваня». И именно тебе я собрался всё это рассказать для того, чтобы поставить тебя в известность. Для того чтобы ты знал, и более не строил для себя планов.

– Нет-нет, Джордж, это была плохая идея, решиться на разговор с тобою. Я знал, что ты поднимешь меня на смех. Я знал, что ты не поверишь мне. Я даже предвижу твои возможные упреки в том, что Настя мне вовсе не пара.

– Конечно, она тебе не пара, Митя! – крикнул я, зло посмотрев в его сторону.

– Ну, в общем-то, я так и знал. Я, правда, надеялся, что в твоей душе довольно благородства для того, чтобы с достоинством признать собственное поражение и с гордостью удалиться подальше от нас с Настей. А ты всё-таки опускаешься до сословных упрёков. Как же правы социал-демократы в том, что наше больное общество давно нуждается в решительном сломе. В революции!

– Какой ещё к черту революции! – заорал я. – Что за бред ты сейчас несешь? Причём тут твои социал-демократы, Робеспьеры и прочие авантюристы? Дело вовсе не в этом!

– А в чём же?

– Настя собирается за меня замуж! – кричал я и бил себя в грудь. – За ме-ня!

– Я так и предполагал. Я знал, что ты можешь опуститься до скандала. Георгий, не проще ли тебе смириться с собственным поражением и достойно уйти? Ничего ведь нельзя уже изменить. Мы объяснились с Настей и признались в чувствах друг к другу. И поверь, она сильно любит меня, а я люблю её. И этой весной мы обвенчаемся.

– Это со мною она будет венчаться этой весной! – перебил его я. – А ты просто, Кортнев, сошёл с ума! Ты просто рехнулся. Проспись, Митя. Ты болен. О, как же тяжко ты болен!

– Уходи, – Митя показал мне в сторону двери. – Уходи! – губы его дрожали, а лицо казалось очень бледным. – Я думал, что мы друзья. Но, увы, наша дружба не вынесла испытание любовью и ревностью. Я полагаю, что на этом нам надо расстаться. Прощай, Георгий!

– Прощай, Кортнев!

Я пулей вылетел из комнаты, громко хлопнув за собой дверью. Через несколько минут я оказался на сизом морозном воздухе. На этой улице сильно пахло гарью и прелым навозом. С отвращением я плюнул себе под ноги и выругался матом. А после я брёл куда-то наугад, по узким заснеженным улочкам, ровно до тех пор, пока не почувствовал, что сильно замерз. Я понял, что вся моя голова покрылась инеем. Я где-то потерял свою бобровую шапку. А может, я оставил ее у Митьки.

«Но, что за бред нёс сейчас Митя? – с тревогой думал я. – Неужто он следил за нами, а ныне выдает желаемое за действительное? Но как? Я не видел его рядом с нами. Как это всё возможно? Отчего всё так похоже? Вплоть до деталей».

Я путался в цепочках бесплодных рассуждений ровно до тех пор, пока не решился сейчас же поехать к Настиному дому и рассказать ей обо всем. Я взял сани и помчался в сторону Остоженки. Я остановился поблизости от дома Ланских и отпустил возницу, а сам, словно татя, решил подкрасться незаметно к особняку. Я хотел посмотреть на окна – горит ли свет в комнате Мадлен. И хоть я имел весьма смутное представление об устройстве их дома, однако, я помнил то окно, откуда смотрела на нас Мадлен. Когда я приблизился к особняку, то увидел, что почти все окна были освещены газовыми лампами. Яркий свет проникал сквозь плотную ткань портьер. И, судя по множеству теней, скользящих мимо окон, я понял, что в доме полно народу.

«Очевидно, там гости. Может, это знакомые Мадлен? – с ревностью рассуждал я. – А вдруг она пригласила в дом потенциальных женихов для Насти? Вдруг Настя рассказала ей о моих намерениях, а Мадлен оказалась против, и притащила в дом новых знакомых».

Я отворил чугунную калитку и беспрепятственно вошёл во двор особняка. Помимо множества теней, сквозь открытую фрамугу я услышал звуки фортепьяно и чьи-то веселые голоса. Похоже, что в доме действительно шёл званый вечер или даже бал. Я явственно слышал мужской баритон и женский смех. Одна из форточек распахнулась, и оттуда вылезла чья-то мужская рука, облаченная в темный рукав фрака, а после скинула на улицу пепел дорогой сигары. А рядом снова раздался женский смех. От внезапного приступа ревности, завладевшего моей душой, мне стало очень худо. Сердце буквально выпрыгивало из груди. Неужели же Настя находится среди гостей, думал я, сатанея от злости. Я понимал, что мой внезапный визит может быть истолкован весьма неоднозначно. Всё-таки я не был приглашен на этот вечер. А незваный гость у русских – хуже татарина. Все так, думал я. И всё же… За дверями этого дома находится та девушка, на которой я намеревался жениться.

– К чёрту все условности! – произнес я вслух и решительно двинулся к крыльцу.

Я крутанул ручку механического звонка и долго ждал, когда же мне откроют. И вот, наконец, за плотной дверью раздались чьи-то тихие шаги. Я готов был увидеть на пороге ту самую сухопарую и вредную горничную, но вместо неё мне открыла сама Настя. Как только дверь отворилась, музыка, звучащая в моей голове, сразу же стихла. В прихожей царил полумрак и полная тишина. А Настя, моя милая невеста Анастасия Ланская, стояла передо мною сонная, с распущенными волосами. И одета она была в какой-то милый, девичий халатик. Совсем невычурный, из-под которого виднелась шелковая ткань розового пеньюара. Увидев меня, Настя очаровательно зевнула.

– Джордж, милый, откуда ты?

Она сделала пару шагов назад, и я с удивлением заметил тапочки на ее маленьких обнаженных ножках. Такие милые сафьяновые тапочки, отороченные заячьим пухом. Я непонимающе смотрел на весь её странный наряд.

– Настя, ты в таком виде, а как же гости? – начал было я, и тут же осекся. – А, они, верно, пришли к Мадлен Николаевне?

– Ты о чём, милый? – сонным голосом спросила она и вновь сладко зевнула.

– Гости, что танцуют у вас в комнатах, верно, пришли к твоей тёте Мадлен?

– Джордж, ты снова бредишь, – вздохнула она. – Мадлен еще не вернулась из Тулы. Обещала приехать завтра или послезавтра. Горничная тоже отпросилась на сегодня. Я в доме совершенно одна…

– Настя, ты смеешься надо мной? – я решительно двинулся в сторону гостиной.

Пройдя по длинному коридору, я довольно быстро убедился в том, что в доме царила полная тишина, и всюду был погашен свет. Я попытался уловить, слышны ли где-нибудь мужские голоса или звуки фортепьяно. Но тщетно. От звенящей тишины у меня даже заложило уши. И только шварцвальдовские ходики, стоящие на старом камине, ускоряли свой тихий бег. И я вздрогнул, когда они пробили полночь. Странно, подумал я. По моим предположениям сейчас еще должно было быть около семи часов вечера. А тут полночь.

– Настя, я ничего не понимаю, – попытался оправдаться я. – Я отчетливо слышал музыку и чьи-то голоса…

Вместо ответа Анастасия подошла ко мне и обхватила мою голову теплыми руками:

– Милый Джордж, ты ужасно бледен. У тебя совершенно расстроены нервы. Перед свадьбой тебе просто необходимо показаться доктору. У тёти есть один хороший психиатр. Он работает в Преображенской больнице для душевнобольных.[16]

– Ну вот, я и докатился до сумасшедшего дома, – с усмешкой произнес я.

– Вовсе не так. Тётя, например, лечилась у него от ипохондрии и бессонницы. Он, кстати, владеет гипнозом. Но тебе, я полагаю, он выпишет какие-нибудь порошки или пилюли. И у тебя непременно улучшится сон. Да и вообще пройдет твоё нервное расстройство.

Меня настолько тронула ее забота, что я сжал её нежно в своих объятиях и, с трудом сдерживая слезы, уткнулся в золотистый водопад рыжих волос, рассыпанных по узким плечам. И вновь волна волшебного аромата окутала мою голову так, что я чуть не задохнулся от наслаждения. С трудом справившись с острым приступом нежности и закипающей страсти, я отстранился и произнес:

– Настенька, я ведь только что был у Кортнева.

– У кого? – рассеянно переспросила она.

– У Мити Кортнева. Я ходил к нему домой.

– Да? А зачем?

– Мне надо было объясниться с ним.

– И что же? Вы объяснились? – она отвела в сторону взгляд изумрудных, немного сонных глаз.

– Почти…

– Вот как… – Настя отошла от меня и присела на край дивана.

А я с тоской посмотрел на собственные руки. Всякий раз, как эта девушка ускользала из моих объятий, я ощущал такое странное состояние, будто лишался чего-то самого важного. А руки мои почти ныли от тоски по ее нежному стану, от тоски по её теплу.

– Понимаешь, Митя стал говорить мне какие-то странные вещи.

– Да? И что же?

– Он сказал, – в этом месте я нелепо рассмеялся. – Он сказал, что собирается на тебе жениться.

– Вот как? – она улыбнулась. – Какой, однако, милый фантазер…

Я так обрадовался найденному ей слову.

– Вот и я ему сказал почти тоже самое. Сказал, что он придумал себе, бог знает что.

– Конечно, придумал, – кивнула она.

– Значит, он лжёт?

– Джордж… – с легкой укоризной она посмотрела на меня. – Ну, ты как маленький.

– Понимаешь, Настенька, меня смутило ещё то, что он поведал мне всё в деталях. Он рассказал, что вы с ним якобы встретились в кофейне. А потом катались по городу. И о визите в театр он тоже рассказал. Про пьесу «Дядя Ваня» и всё прочее. Причём, в таких деталях… Понимаешь, ровно всё то, что было у нас с тобою.

– Георгий, дорогой, прекрати, – тихо произнесла она. – Довольно с нас всех этих мистификаций. Поверь, я не знаю, отчего Митрофан Алексеевич нёс перед тобою весь этот вздор.

И тут, господа, случилось странное. В свете газовой лампы я увидел на ее изумрудных глазах слёзы. Это были настоящие слезы, и они сверкали на её щеках, подобно чистокровным бриллиантам. Моя нежная девочка плакала. И это настолько потрясло меня, что я тут же бросился к дивану и сел рядом. А после я опустился ниже и обнял её колени.

– Прости меня, Настенька, – шептал я. – Вечно я лезу к тебе с какими-то глупостями. И выясняю, бог знает что. Прости, любимая. Всё дело в том, что я тебя смертельно люблю, а от того и ревную, словно безумный мавр.

Я вновь объяснялся ей в любви, а она гладила меня по волосам, слегка путая их. И от этой невинной, казалось бы ласки, опять путались и все мои мысли, а по телу – от макушки до самых пят струился какой-то невероятный энергетический поток, от которого я впадал в такое блаженство, что не мог далее говорить. Я обнял её за бедра и буквально врос головой в её колени.

– Джордж, – прошептала она, – милый Джордж, пока Мадлен нет дома, давай я покажу тебе свою спальню. Ты хочешь увидеть мою спальню?

– Боже, Анастасия, я даже не мог об этом помыслить.

– Пойдем со мной, – она решительно привстала и потянула меня за руку.

Сердце выпрыгивало из моей груди в то время как Настя вела меня по широким коридорам старинного особняка Ланских. Пару раз мы свернули в просторные, но слабо освещенные пассажи. Я бегло осматривался по сторонам, и заметил, что стены особняка были украшены какими-то старинными портретами. И вот, наконец, она привела меня к высокой дубовой двери. Легкая Настина ручка повернула ключ и отворила предо мною двери. В первый момент мне показалось, что я увидел какой-то немыслимый фейерверк разноцветных огней. Это было волшебное свечение розовых, лиловых, ярко желтых, рубиновых и зеленых оттенков. Как выяснилось позднее, этот свет струился от старинного светильника, украшенного разноцветной слюдой, похожей на витраж, внутри которого горел газовый фитиль. Когда глаза привыкли к этому сиянию, я смог хорошенько осмотреться.

Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что Настина комната оказалась настолько огромной, что походила размерами на довольно приличный зал в каком-нибудь Османском дворце. И зал этот слишком отличался от прочего убранства в особняке. Эта комната была обустроена в восточном стиле. Стены её были украшены сине-зеленой глянцевой мозаикой, напоминающей собою Марокканские мотивы. И мозаика сия вплеталась в диковинные композиции, блистающие от бликов, идущих от ламп. Возле стен стояли вальяжные восточные диваны с сафьяновыми и парчовыми мутаками, живописно разложенными возле изголовья. Недалеко от диванов, на позолоченной подставке, курились какие-то ароматные благовония. Они напоминали смесь сандала и амбры. Дальше я увидел гигантскую золоченую клетку, на жердочках которой сидела компания ярко-зеленых и синих попугаев. Впервые в жизни я видел столь странных и очень крупных птиц с крючковатыми и острыми клювами. Нахохлившись, они с укоризной посматривали в мою сторону.

Напротив диванов располагался восточный дастархан, на котором возвышалась ваза с фруктами. А справа, на значительном отдалении, стояла огромная кровать с красным бархатным балдахином. Рядом с кроватью, на стене, я заметил даже окно с витражом, зарешеченное витой вязью. Потолок в этой комнате казался необычайно высоким и тоже выглядел расписным, с фигурным лазоревым нефом. Полы в этой комнате были сплошь устланы персидскими коврами. И всё это великолепие сверкало от потока разноцветных лучей, исходящих из круглых мозаичных светильников.

– Настенька, что это? Неужели это твоя спальня? – спросил я охрипшим от изумления голосом.

– Да, милый Джордж, – отвечала она. – Я очень люблю восточные мотивы. С раннего детства меня приучил к ним отец. Он много раз путешествовал по Старому Свету и странам Магриба. Именно он так отделал для меня эту комнату. Это и есть моя спальня.

– Боже, Настенька, как же тут красиво.

– Присаживайся на диван.

Я послушно сел.

Она с улыбкой прошла вглубь просторной комнаты. Каждый её шаг утопал в мягком ворсе ковра.

– Джордж, ты хочешь чего-нибудь выпить?

– Я с удовольствием выпью вина. У меня давно пересохло в горле.

После этих слов Настя куда-то удалилась. Как я смог рассмотреть позднее, она скрылась за одной из потаенных дверей, которые невозможно было увидеть из-за пестроты мозаичного орнамента. Через пару минут она вернулась с серебряным подносом, на котором стоял стеклянный кувшин, украшенный золочёными цветами. По тонкому виноградному и розовому аромату я понял, что в нём плескалось какое-то очень дорогое и терпкое вино. Рядом с кувшином Настя поставила тарелку с лепешками и пододвинула вазу с фруктами. Причем, эта ваза была до краев полна вовсе не зимними плодами. Здесь лежал спелый виноград, персики, абрикосы, смоква и алыча.

– Господи, откуда такое великолепие в январской Москве? – подивился я.

– Джордж… – она умоляюще посмотрела на меня и, наполнив кубок, присела рядом и подала мне вино.

Я отхлебнул и зажмурился от наслаждения.

– Что это?

– Это старинное Фалернское вино. Я редко пью, но когда это случается, то предпочитаю именно его.

– Вот как, – подивился я.

– Да, это вино пили еще со времён Христа.

Я вновь огляделся.

– И всё-таки я не понимаю, эта огромная комната настолько отличается от всей прочей обстановки в вашем доме. Здесь даже потолки намного выше. Какая странная архитектура.

– Я уже объяснила, что эту комнату мне подарил отец. А он долгое время жил в Магрибе. И мне привил любовь к этой богатой культуре.

– Ни в твоей одежде, ни в поведении я ранее этого не замечал, – обескуражено отвечал я. – А знаешь, мне на днях тоже снился восток. Я даже помню ярко-синее небо. Сады и верхушки минаретов. А еще я помню музыку… Шелест бубнов и звуки зурны или флейты. Кстати, а когда мне это снилось или виделось, я точно и не помню. Ты знаешь, милая, иногда мне кажется, что некто, о ком я не имею ровно никакого представления, взял большую ложку и перемешал мне все мозги… – я беспомощно улыбался, глядя на распущенные волосы Анастасии. – Господи, как же ты прекрасна.

Разноцветные лучи, идущие от диковинной лампы, делали лицо Анастасии настолько таинственным и обворожительным, что меня брала оторопь. За всю свою жизнь я не видел более совершенной женской красоты. Халатик моей обожаемой пери немного распахнулся, и мне стала лучше видна её длинная белоснежная шея, переходящая в красиво очерченные скулы и мягкий овал идеального по форме лица. Её тонкие плечи утопали в волнах рыжих локонов. А глаза… Тогда, в полумраке, осененном таинственными лучами, они казались настолько чарующими, что я терял дар речи. Её нежные губы прикасались к бокалу непринужденно, без всякой жажды, либо спешки. Каждое движение этой девушки было исполнено такого достоинства и грации, что я забывал обо всем на свете. Я вновь не нашел ничего лучшего, как упасть перед нею на колени и обнять её за бедра и ноги. Мои губы целовали подол ее прохладного шелкового пеньюара.

– Джордж, встань… Иди ко мне… – она потянула меня за руку и усадила совсем близко от себя.

А после она пристально посмотрела мне в глаза. И в этот момент я почувствовал, как расписные марокканские узоры поплыли в разные стороны, а в ушах зазвучала та самая, красивая восточная мелодия. На миг мне показалось, что стены этой странной комнаты растаяли, и мы с Настей оказались сидящими в каком-то саду. Это был тот самый сад, который я уже видел однажды. Рядом с нами росли роскошные цветущие яблони, и пели песни диковинные разноцветные птицы. Мы сидели с ней на мягком ярко зеленом ковре. Это была трава. Невиданная трава, окрашенная в изумительные сочные тона.

Сказать, что я чувствовал себя необычно – это не сказать ничего. Краем своего сознания я вдруг вспомнил о знакомом психиатре Мадлен Николаевны и решил, во что бы то ни стало в ближайшее время нанести ему свой визит. Но эти рассуждения касались лишь части того «рацио», что еще хоть немного теплилось в моей голове. А после того, как я поцеловал её в губы, пропали и они. Помимо телесного томления, я ощущал и духовное наслаждение. Мне казалось, будто моя душа давно отлетела от бренного тела и парит где-то рядом с образом моей обожаемой невесты. Этот поцелуй принёс мне настоящий экстаз… Понимаете, то, что я сейчас пытаюсь объяснить обычными человеческими словами, просто невозможно объяснить. Нет в русском или каком-то ином языке всех тех слов, которые способны описать мои ощущения. Это было похоже на полный восторг. Каждая частичка моего тела ликовала от касания к её губам и влажному языку… Это походило на божественный катарсис.

Я потерял счёт человеческому времени, я пил и пил из этого святого источника прекрасный божественный нектар. Некую амброзию. Я захлебывался от наслаждения. И этот катарсис был настолько велик, что я плакал невидимыми слезами. Я рыдал от восторга. Но слёз моих никто не видел.

И вот она отстранилась от меня и зашептала:

– Отнеси меня на кровать. Я хочу стать твоей женой и возлюбленной…

Я огляделся, стены вернулись на место, а эдемский сад растаял в лазоревой дымке. Но от этого мое страстное желание не стало меньше, а наоборот, я почувствовал в себе такое немыслимое возбуждение, какого не ведал никогда ранее. Мой старый друг окаменел от предвкушения телесного пира. Я еле взял себя в руки и произнес:

– Настя, ты понимаешь, что мы еще не венчаны. Я не хочу, чтобы ты после Венчания упрекала меня в несдержанности… Я готов потерпеть до свадьбы.

– Правда? – она вдруг лукаво рассмеялась. – А я почувствовала иное.

– Настя, ты всё верно почувствовала, но я настолько тебя люблю, что готов ждать до лета. Пока мы не поженимся. Мне не хотелось бы, взять тебя раньше срока.

– Господи, Джордж, как же ты старомоден, – прошептала она и еще крепче прижалась ко мне.

В этот момент я почувствовал всё ее горячее и трепещущее от желания тело. Мне показалось, что сквозь тонкий шелк я ощутил руками ее упругие соски.

– Святые праведники! – взмолился я. – Да, неужели же есть такая сила, которая смогла бы меня удержать? Господи, да как же мне быть?

– Джордж, отнеси меня на кровать и приласкай лишь самую малость. Лишь чуточку… Мы сможем вовремя остановиться.

В ответ я лишь кивнул, подумав о том, что я сам уже вряд ли смогу себя остановить. Я подхватил на руки ее легкое и нежное тело и отнёс Настю на кровать. Как только её голова коснулась пуховой подушки, я принялся поспешно срывать с неё халатик и шелковый пеньюар. Настя мне спешно помогала в этом благодатном мероприятии. Через пару минут она уже лежала предо мною нагая. От её белоснежного тела струился легкий свет. Он напоминал мне лунное сияние. Только Настя была не ночным светилом, а человеком…

Господа, я и сейчас не смогу вам описать, насколько её формы были совершенны. А впрочем, я точно знал, что уже видел её обнаженной. Это было в клубе «Марципан». Теперь у меня уже не было никаких сомнений, что в ту самую ночь Настя была там. Я узнал её божественную фигуру. И главное, я узнал её лобок, покрытый огненным пухом нежных волос. Он был даже чуточку ярче, чем тон на ее голове. Яркости ему придавал нежно-малиновый рисунок сомкнутых девичьих губ. Ни у одной женщины до этого и после я никогда не видел более красивого лобка. А над лобком располагался белоснежный и совершенный по форме, круглый живот. В Насте было прекрасно всё – от ее рыжего маленького сокровища, до – в меру обильных девичьих грудей. И да, её соски, точно такого же малинового цвета, что и трепетный нижний бутон, торчали в стороны, разбуженные неимоверной страстью. Я снова начал её целовать. Теперь мне хотелось ласкать каждый дюйм ее восхитительно тела. Я с нежностью ласкал соски, слегка покусывая их зубами, переходя на райски прекрасную шею. А потом я целовал её в живот ровно до тех пор, пока Настя не задышала чуть более прерывисто. Она схватила меня за руку и, поднеся мою ладонь, к своим раздвинутым ногам, прошептала:

– Потрогай…

И я… потрогал. Господа, это был огонь… Мне ничего не оставалось, как раздвинуть её ноги, словно крылья, и войти в неё своим раскаленным орудием.

Когда моя плоть коснулась её плоти, она прошептала довольно странную фразу:

– Только немного… Хорошо?

В ответ я кивнул. Как и всякий мужчина, я был готов согласиться с любой её просьбой. Даже если бы она потребовала от меня достать ей потом с неба луну, я бы тот час же согласился. Нет такой просьбы, на которую не согласен мужчина, находящийся в одном дюйме от женских врат. Наверное, таков замысел Всевышнего. Плотская тяга – это самая сильная тяга на земле. И я, конечно же, кивнул. Ах, если бы я знал, чем это потом закончится.

Я вошел в её горячее от возбуждения, тугое и скользкое девичье лоно. Конечно, я ожидал встретить на своём пути хотя бы легкое препятствие. В моих представлениях все гимназистки Арсеньевской гимназии должны были быть непременно девственницами. И никак иначе. И каково же было мое удивление, когда мой пытливый друг вошел в Настю довольно свободно, а она в ответ даже не вскрикнула. Наоборот, она задвигалась навстречу настолько энергично и сладострастно, что я невольно подумал о том, что вовсе не являюсь её первым мужчиной. Но я поспешил отогнать от себя эти грустные мысли, ибо, то наслаждение, которое я ощутил, скользя в её лоне, невозможно было сравнить ни с чем на земле. Это была настоящая энергетическая воронка, поглотившая мою плоть до самого основания. И вновь боковым зрением я с изумлением уловил странные метаморфозы, происходившие с окружающим пространством: красный бархат балдахина растаял, а вокруг нас простиралось синее небо с плывущими облаками. Казалось, что, только протяни руку, и можно прикоснуться к ватной белизне сыновей Нефелы[17]. А наше с Настей ложе теперь представлялось мне вершиной огромной горы, стоящей посреди густого девственного леса. И только горный орел парил рядом с нами. На уровне наших глаз. Я вбивал в свою обожаемую Настю всю свою мужскую силу, всю свою страсть. И я рычал от вожделения, распаленный неистовым желанием. Я знал, что в этот раз не смогу продержаться слишком долго. Я уже был в том самом моменте, когда подступающая из глубин белая лава начинала распирать моё огненное жерло. Я был лишь в одной секунде до взрыва.

И тут случилось страшное.

То событие, которое уронило меня с облаков в самую Преисподнюю. На самом пике страсти Настя вдруг прекратила двигаться мне навстречу. Она неожиданно свела ноги и оттолкнула меня от себя.

– Довольно… – холодно произнесла она и стремительно поднялась с кровати. – Тебе надо уходить, Джордж. На сегодня довольно. Иди домой. Уже поздно. Я хочу спать. Уходи немедленно.

Я смотрел на неё непонимающими глазами. Я сатанел от боли и желания. Как и многие мужчины, я тут же попытался помочь себе рукой. Но каково же было моё удивление – мой верный друг отказался отвечать на простые и такие привычные движения. Он раздулся в размерах и буквально окаменел. Мне показалось, будто его жерло наглухо запечатали сургучом. Сколь я не пытался сбросить это жуткое напряжение, всё было тщетно. А перед моим мысленным взором маячили её сомкнутые ноги. Чуть полные в ляжках, упругие и нежные ножки, в которых пряталось то, что в эти минуты казалось мне единственным спасением.

– Настя! – взмолился я. – Дай мне… Я прошу тебя… Я должен завершить. Пусти же…

– Нет, – отвечала она, подняв надменное лицо.

Мою страстную девочку будто подменили.

– Я же сказала тебе сразу, что «немного».

– Помилуй, да как же немного! Это невозможно. Мужчины так не могут.

В ответ она холодно посмотрела на меня, сверкнув зеленью ведьминских глаз, и усмехнулась. Мне даже показалось, что она вновь сильно повзрослела. Почти постарела у меня на глазах. Я не узнавал её… Теперь я уже испытывал сильную боль в паху. Я знал, что если не смогу облегчиться, то погибну от этой мучительной боли. И я вновь не нашёл ничего разумнее, как повторить свою глупую просьбу:

– Настя, ну дай же… Умоляю… Впусти…

А после этих слов перед моими глазами померк свет, и раздался какой-то грохот, похожий на далекий камнепад. Когда я открыл глаза, то увидел, что стою в каком-то полуподвальном помещении. Я огляделся и увидел, что стены этой большой комнаты тоже были отделаны восточным рисунком. Только эта вязь напоминала собою скорее арабские мотивы. В этом новом видении я был привязан к высокому столбу, стоящему на небольшом постаменте. И я был полностью обнажен. Помимо того, что к столбу были плотно привязаны мои ноги и руки, я ощутил некую, почти невидимую, но довольно плотную нить, опоясавшую и моего верного друга. Взгляд опустился – мой старый друг казался мне багровым и налившимся кровью. Хитрый византийский узел оплетал мои тестикулы и член так, что всё мое мужское достоинство торчало кверху. И в этом видении я знал, что так же, как и наяву, я не могу получить желаемую разрядку. Помню, что я зарыдал от смеси страха, стыда и боли.

А прямо напротив моего позорного столба находился священный трон, на котором восседала Анастасия. И в этом мираже она была настоящая царица, похожая на знаменитую Балкис или царицу Савскую. Ту самую правительницу аравийского царства Саба, которая посещала самого царя Соломона. Вы скажете, что это был мой новый бред, и я не стану этого отрицать. Но отчего-то при виде Анастасии на роскошном троне, я сразу же вспомнил именно этот образ, описанный в самой Библии.

Анастасия восседала на троне в окружении нескольких чернокожих слуг с опахалами в крепких руках. И одета она была в роскошную прозрачную тунику, расшитую тонкими золотыми нитями, и точно такие же прозрачные газовые шальвары, закрепленные на бедрах и щиколотках золотыми браслетами, усыпанными драгоценными камнями. Её прекрасную рыжеволосую голову украшал диковинный головной убор, похожий на тюрбан с короной. И этот убор тоже сиял в щедрой россыпи чистокровных бриллиантов и изумрудов. В этом видении я пялился на её умопомрачительную красоту и стонал от невыносимых мучений.

Помимо плотской муки, я испытывал и жесточайшую жажду. Да, я сильно хотел пить, и обе жажды изводили меня до помрачения рассудка. В то время как я корчился от удвоенных страданий, моя рыжеволосая повелительница улыбалась мне самой невинной улыбкой, той самой кроткой улыбкой Клео де Мерод. И вдруг она взмахнула стройными ножками и села настолько развратно, что я чуть не потерял сознание. Она широко раздвинула ляжки, показав мне всю нежно-малиновую яркость своего священного цветка. А я, словно умалишенный, тянулся к ней каждым мускулом. Я готов был порвать себе все жилы, только бы прикоснуться к ней. И я твердил одно и то же:

– Настя, дай мне, пожалуйста… Дай…

В ответ я слышал её тихий смех. Она хохотала мягко и беззлобно. Так смеются маленькие девочки, играющие со щенком или котенком.

А после всё исчезло. И я полетел куда-то вниз. В голове мелькнула мысль о том, что довольно. Пора бы закончить весь этот кошмар. С меня довольно этого Вертепа. Я готов был улететь даже в саму Преисподнюю. Лишь бы не видеть свою мучительницу. И, знаете, друзья, я почти не ошибся в своих предположениях. Именно туда я и угодил. В самое пекло!

Я обнаружил себя всё так же обнаженным. Только теперь мои члены были свободны от каких-либо веревок и пут. Я стоял на коленях на том самом постаменте, покрытом красным бархатом. Рядом со мною валились свежие живые розы – красные и белые. Сначала я даже не понял, где нахожусь. Но спустя несколько мгновений, до меня дошло, что я оказался в клубе «Марципан», там, где мы с Митей впервые увидели обнаженную Настю.

«Полно, а что я здесь делаю? – лихорадочно рассуждал я. – Как я сюда попал, и отчего я вновь голый?»

Я скосил глаза на свой обнаженный пах и увидел, что и в этом видении мой приап стоял в ожидании желаемой разрядки. Я прикоснулся к нему рукой… И тут же услышал радостные крики, свист и улюлюканье. Я поднял голову кверху. Все гостевые ложи были полны зрителями. Это были те самые мужланы, чей вид привёл меня в бешенство еще тогда, когда на бархатном постаменте стояла обнаженная Настя. Да-да, это были те самые люди, похожие на животных. Их жадные до зрелищ глаза алкали тот самый миг, когда я, на потеху им, закончу свою изощренную муку. И, боже, это так и произошло. Им на радость! Я дернулся всем телом и исторг из себя долгожданную струю густого семени. Я никогда не испытывал ничего более унизительного, чем тот самый миг!

Это была смесь острого наслаждения, радости и восторга, и в то же время я испытал чудовищной силы стыд. А после стыда – дикую злость. Я рычал, словно раненное и затравленное животное, скаля на публику зубы, и с моих губ капала кровавая слюна. Да, в гневе я прокусил себе язык. А вокруг меня кричала и бесновалась дикая толпа. Тогда, господа, я понял, что попал в настоящий Ад!

А после, уже одетый в чей-то чужой засаленный халат и рваное пальто, я плёлся по заснеженной Москве, в поисках своего дома. Я падал в сугробы, и стыл от ледяного ветра. Я был далеко от Остоженки. И сам не понимал, отчего я оказался именно тут. С трудом я отыскал собственный дом. Через полчаса я рухнул в постель и забылся тревожным сном.

К утру у меня начался сильный жар. Порою мне казалось, что я умираю. Но даже в эти минуты я вспоминал о Насте, и меня охватывали волны томительной нежности. Я помню, как садился в постели и пытался разговаривать сам с собою:

– Нет, Григорий, твоя невеста ни в чём не виновата, – шептал я. – Она всё та же невинная лапушка. И она любит тебя. А я? Я просто болен. Надо признать это и пойти к докторам. Да, я немного тронулся рассудком. Так бывает. Увы… Но это пройдет. Мы поженимся с Настей, и я буду любить её всю жизнь.

Потом я забывался мятежным сном, в котором мне чудился такой бред, о котором даже грустно вспоминать. Я не понял, сколько дней я провёл в горячке. Мой слуга Антип исправно обтирал меня душистым уксусом и делал клюквенный морс. Я помню даже визит доктора, и то, как он, послушав мое дыхание, сказал, что я сильно простудился и прописал мне какие-то микстуры.

Однажды утром, когда жар немного отступил, слуга Антип доложил мне, что к нам пришел полицейский пристав. Я удивился его приходу и попросил сказать, что не могу его принять из-за болезни. Но полицейский чин всё равно настаивал на аудиенции, объясняя это чрезвычайной важностью некого произошедшего события. Я недоумевал, что же могло случиться за то время, пока я болел. Я с тревогой подумал об Анастасии – всё ли с ней в порядке? Ибо расстались мы с ней весьма странно, если не сказать более. И только моя внезапная горячка помешала мне поехать на Остоженку и поговорить с ней начистоту. А заодно и узнать адрес того самого доктора, который лечит душевные болезни. Пока я с тревогой думал о Насте, в комнату вошел невысокий и полный полицейский чин, одетый в чуть потертый мундир. И он поведал мне об ужасной трагедии. О том, что прошлой ночью в своей квартире нашли труп Кортнева Митрофана Алексеевича. Кухарка случайно обнаружила Митю мертвым, лежащим в постели. Она же накануне видела у Мити меня, когда я спускался с крыльца. Я слушал степенный рассказ полицейского и не верил своим ушам.

– Погодите, господин…

– Моя фамилия Погорельский, – тут же представился он. – Я дознаватель и собираю улики, а также опрашиваю свидетелей. А после я передам дело судебному следователю.

– Погодите, господин Погорельский, – снова начал я, с трудом подавляя слабость. – Вы сказали, что Митя умер? – я был ошеломлен этой новостью.

– Да, он умер, либо был убит.

– Убит? Но кем?

– Я не могу пока ответить на ваш вопрос. А мои предположения будут до поры выглядеть весьма неубедительно. Я должен отработать все версии случившегося. А потому скажите, граф, что вы делали вечером двадцатого января? И когда вы в последний раз общались с покойным?

– Мне кажется, что именно двадцатого вечером мы с ним и общались, – честно признался я, пытаясь припомнить, когда я приходил к нему с разговором. Сколько дней прошло с тех самых пор, я не понимал. В моем воспаленном мозгу перемешалось не только время, но и события.

– Вот как-с. И в каком же часу это было?

– Я точно не помню, – обескуражено отвечал я. – Я не смотрел на часы. Но это был вечер.

– Вы что же, господин Гурьев, даже не смотрели на часы?

– Смотрел. Но я не помню, сколько было времени. После Мити я поехал к своей невесте.

– Хорошо-с, её мы тоже опросим.

– Нет, – я решительно мотнул головой. – Она тут не причем.

– Господин Гурьев, это будет решать следователь, кто причем, а кто – нет. Скажите, зачем вы в тот вечер приходили к Митрофану Кортневу?

– Я приходил, чтобы с ним поговорить.

– Вот как? И о чём была ваша беседа?

– Это очень личное. Я не стану об этом рассказывать.

– Хорошо-с, скажите тогда, а каков был характер вашей беседы? Вы разговаривали на повышенных тонах?

– Да, – я кивнул. – Мы с Митей сильно ссорились.

– Вот как-с? Замечательно.

– А после я ушёл.

– Вы ушли, а Митрофан Алексеевич остался?

– Ну да…

– Простите, если я задам вам странный вопрос. Когда вы уходили, ваш друг был жив?

– Ну, конечно! – с возмущением отвечал я. – Я же говорю, что мы крепко поссорились, и я ушёл, а Митя оставался дома.

– А вам ничего не показалось странным? Может, он в тот день ждал кого-то?

– Пожалуй, что да. А странным? Чёрт, да мне вообще всё кажется странным… Господин Погорельский, я должен отдохнуть. Дело в том, что я болен.

– Я знаю, но дело не требует отлагательств.

– Нет, вы меня не поняли, – упорствовал я. – Я болен рассудком.

– Вы уверены?

– Почти.

– Если вы больны рассудком, то, как вы, господин Гурьев, можете дать гарантию, что не убивали Митю?

– Нет, я Митю не мог убить… – решительно заявил я.

Дознаватель посмотрел на меня долгим и странным взглядом, пожевал губами, а после произнес:

– По-хорошему, мне нужно вас арестовать. Тем более что, помимо показаний кухарки, против вас свидетельствует найденная нами главная улика.

– Какая улика?

– Мы нашли на месте преступления вашу бобровую шапку.

– Да, я потерял её в тот вечер, – начал припоминать я. – Я возвращался от Мити без шапки. Господин Погорельский, я оставил её в тот день у Мити.

– А кто это может подтвердить, что вы не обронили шапку после убийства?

– Никто, – я обескуражено развел руками.

– Вот я и говорю, что мог бы запросто вас арестовать, не смотря, на вашу болезнь. Но из уважения к вашему семейству, я пока оставлю вас на свободе до прояснения новых обстоятельств. И есть еще пара деталей, которые я пока не в силах объяснить.

– Каких? – спросил я и с тревогой уставился на полицейского.

– Дело в том, что рядом с трупом вашего друга мы нашли пустые коробки из-под немецкого кокаина «Марк». Там было несколько пачек с этим заморским порошком. Возможно, что ваш друг скончался от передозировки этого наркотика, а может, его кто-то убил, решив отравить огромной порцией порошка. После вскрытия мы сможем сказать точнее причину смерти вашего друга. Однако были еще кое-какие детали.

– Что именно?

– Рядом с ним, на подушке, мы обнаружили несколько длинных рыжих волосков. Огненно рыжие женские волосы. Вы не в курсе, у него была в знакомых рыжая женщина?

– Я не знаю, – соврал я и покраснел.

Я лихорадочно соображал, чтобы это всё значило, но я не смог придумать ровно никаких объяснений всему тому, что произошло. Но главным было даже не это – До меня стала доходить самая жестокая правда: Я ПОТЕРЯЛ МИТЮ! Митя умер…

* * *

А далее всё происходило, словно в тумане. Я не помню, сколько дней или часов я провалялся в постели. И был ли у меня еще жар. Я помню только, как однажды утром я проснулся с просветлевшей головой и решил сразу же поехать на Остоженку. Мои руки и ноги ослабли от болезни. Но я кое-как оделся и, взяв извозчика, поехал к дому Ланских. Мне нужно было непременно увидеться с Настей. Мне нужно было с ней поговорить. Увидеть вновь ее зеленые глаза, которые даже в бреду казались мне такими прекрасными. Я мечтал положить свою горячую голову ей на колени. Я хотел найти у неё объяснение всем тем кошмарам, которые преследовали меня все эти дни. Я хотел, чтобы она в нескольких простых фразах смогла бы меня утешить и отогнать от меня всех призраков. Глупец, я желал найти утешения у той, которая и породила в моей душе всё это немыслимое сонмище фантомов. Вы скажете, как я был смешон и жалок в этом своем стремлении, найти правду и сострадание у той, которая и поступила со мною так жестоко. Вы будете смеяться, но я до конца так и не верил, что всё это было явью. Я успокаивал себя лишь мыслями о собственной болезни. О том, что моя возлюбленная не могла бы меня обидеть.

Позднее я много раз думал об этом и даже мысленно высмеивал себя за подобную наивность, пока, наконец, не понял главное: человек никогда не ждет от любви опасности. Когда он любит, то он всецело доверяет не только объекту своей любви, но он становится доверчивым для всего мира. Он будто чувствует, что в сильной любви рядом с ним всегда бывает сам Господь – его защита и порука.

Да, я мечтал найти у неё утешение и рассказать ей о смерти Мити. Но вместо этого, когда я приблизился к её дому, то увидел, что широкая дорожка, проходящая между деревьев и ведущая к крыльцу, была давно не чищена от снега. На ней отсутствовали даже следы. Всё это показалось мне весьма странным. Я отворил калитку и прошел к дому. Даже, если я вновь оказался здесь не вовремя, думал я, или сама Мадлен Николаевна встретит меня у порога, я всё равно должен поговорить с Ланскими. Я всё равно хотел объясниться.

Я поднялся по ступеням и повернул ручку звонка. После некоторого молчания дверь со скрипом отворилась. Из-за нее выглянула та самая сухопарая горничная, которая работала у Ланских. С хмурым видом она обронила:

– Чем обязана, господин Гурьев?

– Позовите, пожалуйста, Настю, – волнуясь, произнес я.

– Её нет, – холодно отвечала мне горничная.

«Наверное, она уже вышла на занятия», – подумал я.

– А Мадлен Николаевна? Могу я с ней поговорить?

– Её тоже нет.

– А когда они обе вернутся?

– Они не вернутся, – отчеканила горничная с каким-то, вновь появившимся немецким акцентом.

– То есть, как? – с глупым видом я смотрел на неё.

– Они уехали в Париж, к господину Ланскому, Настиному отцу.

– Как в Париж? – опешил я. – Но зачем?

– Не есть знать.

Я продолжал мучительно улыбаться и таращиться на эту странную и неприветливую женщину.

– Погодите, но у Насти же весной выпускные экзамены.

В ответ горничная лишь пожала плечами:

– Ich sagte doch, ich wei? es nicht.[18] – сказала она на чистом немецком.

– Но когда? Когда это случилось?

В ответ она лишь фыркнула и посмотрела на меня, словно на назойливую муху. Мне ничего не оставалось, как попятиться от двери и медленно спуститься по ступеням. Возле самой калитки я вдруг опомнился и вновь вернулся к парадному. Теперь я не трогал звонок, я принялся колотить в дверь руками. Через пару минут, я услышал поворот замка.

– Зачем вы стучите, господин Гурьев? – зло ощерилась она. – Мне есть позвать городового?

– Зовите кого угодно, – крикнул я, задыхаясь от подступивших к горлу глухих рыданий. Я едва сдерживал их в горле, и от того моя речь походила теперь на простуженный собачий лай. А от закипающих слёз все предметы расплывались перед глазами. – Скажите только, как она могла от меня уехать? Зачем? Ведь мы собирались весной венчаться. Она ведь моя невеста. И я поеду за ней.

– Не могу знать. Но вам, господин Гурьев, не стоит преследовать Анастасию Владимировну.

– А это уж мне решать! А не вам.

– Как вам будет угодно, только Анастасия Владимировна уехала в Париж, чтобы там выйти замуж. У неё в Париже жених. Господин Лаваль. Граф Лаваль. Он очень богат и знатен. И Настенька будет с ним счастлива.

– А разве она давно с ним знакома?

– О, да. Они помолвлены были еще год тому назад. Он писал ей весь год письма. Через неделю у них свадьба.

Занавес…

Я более ничего не говорил. Я сам не помнил, как покинул особняк Ланских. Я медленно брёл по Остоженке. А потом я куда-то вновь мчался. Я хотел встретиться с Митей и рассказать ему обо всём. И только возле его дома я вспомнил о том, что Мити больше нет.

А далее для меня пошел второй круг моего персонального Ада. В Москву вернулся дядя. И он сразу же отправился на место моей новой службы. Он надеялся, что я спокойно и весьма толково прохожу свою практику в департаменте финансов. Но, каково же было его удивление, когда от моего начальника он узнал о том, что я на ней так и не появлялся. Начались долгие и нудные разговоры, выяснения и скандалы. К счастью, он довольно быстро уладил все дела в полиции и нашёл свидетелей, которые подтвердили мою непричастность к смерти Мити.

Господа, я весьма плохо помню весь тот период. В моей памяти сохранились лишь обрывки воспоминаний о тех событиях. Я помню, что присутствовал на похоронах у Мити и таращился на тот самый смокинг, в котором Митя лежал в гробу. Его обрядили именно в тот самый костюм, который я ему подарил. А я стоял и думал о том, что только в гробу Митьку причесали на правильный пробор.

А далее были вновь разговоры с дядей. Его крики и упрёки. Он уничтожал меня своими справедливыми словами.

– Я думал, что ты повзрослел! – кричал он. – Я полагал, что тебе можно доверять. Я считал тебя порядочным человеком. А ты опозорил меня перед всеми знакомыми. Ты опозорился в министерстве. Как ты теперь станешь там служить? И посмотри, на кого ты похож! Мне страшно показать тебя родителям. Отчего ты так исхудал? Ты разве ничего не ел?

В ответ я лишь обескуражено кивал. Мне нечем было ему возразить.

– В мусорных корзинах лежали обертки от этого гадкого порошка, – продолжал дядя. – Неужели ты не знал, Георгий, что этот порошок способен не только свести человека с ума, но даже убить? Ты думаешь, отчего умер Кортнев?

– От чего? – бесстрастно спрашивал я.

– Он умер от кокаина. Я разговаривал со следователем и главным прозектором. Так вот, они обнаружили в крови твоего друга какую-то гигантскую дозу этого вещества. Дозу, способную убить десятерых. Ты понимаешь, что он умер от этой гадости? От наркотиков?!

– Нет, дядя, Митя умер не от кокаина. Он умер из-за любви, – отвечал я.

– Что за бред ты несёшь? Скажи, это он приучил тебя к этому зелью?

– Нет, это я во всем виноват. Митя совсем не причем. Это я его научил.

– Молчи, малахольный паяц! Постыдился бы наговаривать на себя. Ты позоришь наш честный род. И особенно молчи об этом перед родителями.

– Но, ты же учил меня быть честным. Вот я и сказал о том, как оно было. Это я приучил Митю к наркотикам.

– Пошел вон, мерзавец! – кричал на меня дядя. – Скройся с моих глаз!

И я уходил в свою комнату. Спустя несколько часов дядя вновь появлялся передо мною, и, сменив гнев на милость, принимался меня утешать:

– С практикой в департаменте я вновь договорюсь, и ты выйдешь с понедельника на службу. Хорошо?

В ответ я лишь бесстрастно кивал, уставившись в одну точку на стене.

– Георгий, скажи, ведь дело не обошлось без женщины?

– Не обошлось, – соглашался я.

– Когда тебе станет легче, мы непременно подыщем тебе достойную невесту и женим тебя.

– Я не стану жениться, – твёрдо отвечал я. – Я люблю одну девушку… И буду любить её до самой смерти.

– О, ты снова бредишь? Ты все еще не здоров…

– Да, дядя, я серьезно болен, – соглашался я. – Отвези меня в Преображенскую больницу.

– Это же клиника для душевно больных.

– Я знаю. Но там мне сейчас самое место. Я серьезно болен рассудком, дядя…

– Ну, что за глупости. Ты втянешься в работу, и вся твоя дурь тут же пройдет. А насчет кокаина, я полагаю, что ты сможешь от него отвыкнуть. Доктор посоветовал тебе больше пить воды и разных морсов. Теперь я буду следить за твоим питанием и режимом дня.

Как и хотел дядя, в понедельник я вышел на новую службу. Помню, как толстый начальник с важным видом ознакомил меня с моими должностными обязанностями. Я помню, как он долго и нудно объяснял мне суть каких-то государственных циркуляров и показывал список документов. Я с важным видом кивал, но толком не понимал ни единого слова. Закончилась моя практика довольно быстро. Однажды мои сослуживцы обнаружили, как в совершенно пустом кабинете я разговаривал сам с собою. Сейчас я с трудом припоминаю суть тех галлюцинаций, которые посещали меня в те дни. Я помню только, что у себя в спальне, по утрам, я стал находить на подушке длинные рыжие волосы. И эти волосы казались мне весьма реальными. Я собирал их в ладонь и накручивал на пальцы…

А после мне вновь вызывали доктора. И это был уже психиатр. Он и поставил мне диагноз – «шизофрения». А далее, как не противился мой дядя, меня все-таки отправили в Преображенскую психиатрическую лечебницу на правом берегу Яузы. Ту самую лечебницу, что располагалась на Матросской тишине. Это был весьма милый дом с фронтоном и пилястровым портиком в центре. Это место было знаменито еще и тем, что именно оттуда, еще в прошлом веке вещал один юродивый пациент-провидец, которого звали Иван Яковлевич Корейша. Он прожил там около пятидесяти лет, и в те годы выстраивались толпы желающих, получить у Корейши новые предсказания.

У стен «доллгауза»[19] тянулись вечные очереди, состоявшие в основном из женщин. Но это – предмет отдельного повествования.

По просьбе дяди, мне отвели в этой клинике отдельную палату. Теперь меня наблюдал один известный в Москве психиатр. Я не стану называть его настоящее имя. Назову его лишь условно – доктор Михаил. Это был очень умный врач. Было ему в то время чуть более сорока лет. Это был высокий мужчина с чеховской бородкой и точно таким же пенсне, что и у знаменитого писателя. Но доктор Михаил отличался от прочих докторов еще и тем, что помимо медицины, он был сильно погружен в религию. Это был очень воцерковленный человек. И часто, помимо чисто медицинских манипуляций, он очень трепетно и умело врачевал пациентам измученные души. То же самое случилось и со мной.

Как и всем прочим больным, он назначил мне какие-то порошки и микстуры, а после них я принимал йодобромные ванны. Сначала мое состояние даже улучшилось, я стал намного крепче спать. Я изменился и внешне, прибавив несколько фунтов веса. Мои родители и особенно дядя теперь были очень довольны моим посвежевшим внешним видом. Так, как я не относился к числу буйных пациентов, меня отпускали днём погулять в больничный двор. Чему я был несказанно рад. Я старался теперь дышать как можно глубже. На дворе давно уже стояла весна, и я всё чаще ловил себя на мысли о том, что стал воспринимать все прошлые события ровно так, словно бы это был лишь один нелепый и дурной сон. Даже мысли о несчастном Мите уже не терзали меня так беспощадно, как ранее. Всё мое прошлое и образ самой Насти подернулось неким искусственным туманом забвения. Я старался все меньше думать о ней. Порошки и микстуры делали своё дело – я постепенно выздоравливал.

И всё было бы хорошо, если бы однажды во время моей прогулки по больничному двору я не увидел за прутьями ограды силуэт стройной рыжеволосой девушки. Этот огненно яркий цвет, словно фотовспышка, взорвал мне мозги и пробудил меня от долгой летаргии, в которой я тщетно искал забвения. Я разволновался настолько, что мой доктор не знал, чем вызвано мое внезапное беспокойство. Но я утаил от него истинную причину. А ночью я был разбужен шорохом лёгких шагов и смехом. Это был смех Насти. Наутро следующего дня я обнаружил на своей подушке несколько длинных рыжих волос. Я собрал их в одну маленькую прядку и свернул в небольшое колечко.

С тех самых пор незримый призрак Насти приходил ко мне каждую ночь. И каждое утро я собирал её волосы и прятал их в ящике небольшого письменного столика, что располагался в моей больничной палате.

Через две недели доктор Михаил пригласил меня к себе в кабинет и повёл со мною следующую беседу:

– Георгий Павлович, – начал он тихим голосом. – Я наблюдаю вас уже в течение нескольких месяцев. И наши дела шли весьма неплохо. Я уже подумывал о скорой выписке. Но меня обеспокоило то обстоятельство, что с некоторых пор к вам снова вернулась тревожность. Иногда ночами я присматривал за вами и видел, что сон ваш вновь становился неровным. Вы просыпались несколько раз за ночь и вели разговоры с невидимым собеседником. Тогда я решил, что наше лечение невозможно назвать успешным, ибо к вам вновь вернулись галлюцинации.

О том, что произошло с вами, я немного знаком со слов вашего дяди. Я никогда не вникал в детальные подробности, но, тем не менее, мне было хорошо известно то, что немалую роль в вашей болезни сыграло знакомство с некой рыжеволосой девицей, которую звали Анастасия Владимировна Ланская.

После того, как доктор упомянул её имя, я вздрогнул и вжал голову в плечи.

– Да, я знал, что у вашей пассии были рыжие локоны. Об этом мне поведал ваш дядя. За то время, пока вы находились здесь, мы с ним довольно часто беседовали на эту тему. И он очень сокрушался о том, что оставил вас прошлой зимой без присмотра.

– Доктор, давайте не будем об этом говорить, – с горечью произнес я. – Дайте мне лучше еще каких-нибудь порошков или микстур, чтобы я просто крепче спал и не видел её более в своих снах.

– Да, нет… Если бы всё было так просто, – задумчиво отозвался доктор, уставившись в окно, за которым занимались синие летние сумерки, и уютно стрекотал сверчок.

– А чего же тут сложного?

– Понимаете, за это время вы, я полагаю, не без моей помощи сумели освободиться от наркотической зависимости. А впрочем, я не наблюдал у вас той сильной ломки, которая сопутствует излечению многих пациентов с кокаиновой аддикцией. Из этого я сделал вывод о том, что ваше пристрастие к наркотикам возникло не столь уж давно. Вы принимали кокаин и опиум в течение пары месяцев. Не более.

– Я об этом вам сразу сказал…

– Иногда пациенты мне лгут. Я должен был убедиться на деле, что ваш организм не слишком пострадал от этих веществ.

– Доктор к чему вы клоните?

– Итак, я радовался тому, что наше лечение шло весьма успешно. Но мой оптимизм относился лишь к той части вашего заболевания, которое возникло из-за пристрастия к наркотическим веществам. Но непостижимым для меня оставалась иное. Повторюсь, иногда ночами я наблюдал за вашим поведением. И видел, как вы вновь стали слышать иные голоса, а может, и видеть то, что закрыто от прочих. Тогда я еще более уверился в верности своего предварительного диагноза. Я понял, что вы слишком глубоко больны шизофренией.

– Да, я болен, – обреченно кивнул я.

– Именно так я всё себе и представлял. И этот упрощало и объясняло для меня многое. Если бы не один сущий пустяк. Тот пустяк, который привёл меня в серьезное замешательство.

– Какой пустяк?

– Вчера, во время вашей прогулки я зашел к вам в палату и исследовал ее. Каюсь, но я без вашего разрешения открыл ящик письменного стола.

– И? – я побледнел, глядя в глаза доктору.

– И я обнаружил в нём множество женских рыжих волос, скрученных в небольшие кольца.

– Вы тоже увидели их? – обреченно произнёс я.

– Если бы мне кто-то сказал об этом ранее, то я бы никогда не поверил в подобную мистику. Я ведь точно знаю, что в отделение, где вы лечитесь, не впускают посторонних. И у нас нет медсестер или сиделок с рыжими волосами. Откуда тогда взялись эти ярко рыжие пряди?

– Я нахожу их каждое утро в своей постели, – с усмешкой произнес я. – Точно такие же пряди нашли в кровати у мертвого Мити.

– Но, погодите, Георгий Павлович, – доктор схватил меня за руку. – Это же невозможно!

– Невозможно, – кивнул я. – Но она бывает у меня каждую ночь. Она не проявляется предо мною всем своим естеством, а оставляет на подушке лишь часть себя. Но мне хватает и этого, чтобы вновь сойти с ума. Доктор, дайте мне более сильные лекарства. Я хочу не видеть эти рыжие локоны. Я слишком болен, доктор.

В этот вечер он лишь кивнул мне и ушёл, приказав медсестрам дать мне двойную порцию снотворного.

Через два дня он вновь вызвал меня к себе в кабинет.

– Георгий Павлович, я долго думал о вас. Я не совсем понимал всю ту мистику, которая происходила с вами. И за эти сутки я прочёл несколько духовных трактатов. Вы не больны, Георгий. Вы оказались под воздействием тёмных сил, имеющих женское обличие. Понимаете, когда вы стали увлекаться наркотиками, то ваша душа невольно опустилась на тот уровень бытия, где правит балом порок. В это время вы и стали столь уязвимы для сил зла. Мужчина легко попадает в сети Сатаны через женщину. Вы думали, что это любовь, а на самом деле, ваше состояние было похоже на бесовскую одержимость. Вы опустились на дно греха, и тут же демоны еще крепче ухватились за вашу душу.

– Как можете вы сравнивать любовь с одержимостью, доктор? Я полюбил самую прекрасную женщину на земле. И даже на Страшном суде я не скажу о ней ни одного дурного слова. Она до сих пор для меня является небесным ангелом, любви которого я просто не заслуживаю.

– Я посмею лишь предположить то, что вы столкнулись с самой Лилит. С одной из её ипостасей. И хоть её нарекли при рождении иначе, но я думаю, что вашей Анастасии знакомо её первоначальное имя. Её зовут – ЛИЛИТ. В Библии отсутствуют прямые указания на наличие этого духа. Её образ упоминается лишь в Талмуде. Этот дух иначе называют lail – ночь. Это страшное демоническое существо, высасывающее все мужские силы. Через внешнюю красоту и чувственность оно несёт погибель. Ваш Митя не выстоял перед её чарами и погиб. Вам же удалось хотя бы на время выскользнуть из её цепких лап. Но поверьте, её объятия не столь уж безобидны. И это существо может еще не единожды вновь повстречаться у вас на пути.

– Господи, доктор, ну что вы такое говорите? Почему вы Настю называете «существом»?

– Потому, что она не женщина. С вами общался демон в женском обличии. Демон коварный и не знающий пощады. И она опасна более из-за того, что вооружена небесной красотой. Но красота и чувственность – это лишь её личина. Эта демоница носит образ ангела, являясь на деле исчадием Ада.

В ответ я лишь мотал в неверии головой. Всё справедливое красноречие доктора и его разумные доводы казались мне фальшивыми на фоне моей божественной любви к этой женщине. Не смотря на то, что уже не было в живых Мити, на то, что я сам был глубоко измучен своими страданиями и находился в клинике для душевнобольных, огромная часть моего горячего сердца продолжала принадлежать Анастасии. И я до сих пор не оставлял надежды на то, что смогу разыскать её однажды хоть в Париже или на любом конце света и вымолить у неё хоть немного любви. Глупец, я продолжал жить одной лишь надеждой. Но доктор неумолимо подытожил:

– С точки зрения медицины, вы давно уже здоровы, Георгий Павлович. И я не стану вас более задерживать в нашей клинике. На следующей неделе я выпишу вас домой.

– Чтобы я вновь мучился бессонницей и разговаривал по ночам?

– От этого недуга я порекомендую вам сразу же после лечебницы отправиться в мужской монастырь. Вы должны исповедаться и пройти причастие. Вы должны много молиться во славу Господа, и тогда все злые призраки отпустят вашу грешную душу. И болезнь ваша отступит. И еще, я не смею настаивать, ибо эти вещи имеют очень деликатный оттенок, но я бы очень порекомендовал вам, Георгий, поскорее жениться на хорошей и доброй девушке.

– Это невозможно, – ухмыльнулся я.

– И всё же, этот шаг спасет вас от этих мистических видений. По древним преданиям этот дух в женском обличии губителен для одиноких мужчин. И он совсем не опасен для тех, кто венчан браком.

В ответ я только пожал плечами. Я не верил доктору. А он продолжил:

– Я и сам на следующей же неделе пойду к своему старому духовнику и останусь в его храме. Я должен провести в молитвах какое-то время. Я стану молиться ровно до тех пор, пока моя вера во Всевышнего не уничтожит в памяти то самое видение.

– Какое?

– Я, милый мой, юный граф, как и вы, не желаю более видеть наяву эти рыжие пряди, ни тем паче держать их в руках. Я ведь тоже ещё не женат…

* * *

– Господа, это был поистине великий и очень мудрый доктор. И именно он направил меня на нужную стезю и помог мне исцелиться. Он будто знал наверняка, насколько я одержим. По-правде говоря, я тогда строил планы о том, как перехитрю и умного доктора, и родителей, и дядю, и сбегу от всех них, чтобы сразу же уехать Париж, на поиски Насти. Но доктор, предвидя всё это, договорился с дядей, чтобы тот сразу же после выписки хватал меня в охапку и под бдительной стражей вёз в Данилов монастырь.

Сразу после выписки они ловко сопроводили меня в эту божью обитель и велели монахам присматривать за мною, как за одержимым. В монастыре я провёл около трех месяцев. Я долго и усердно молился и вышел оттуда вполне себе здоровым человеком. Меня более не преследовал призрак рыжеволосой Насти. Он отступил от меня. Казалось, уже навсегда. Сразу же после монастыря я посетил Митину могилу и попросил на ней прощения у доброго моего друга Кортнева.

Потом дядя отправил меня подальше от Москвы, в Калугу, где я год с лишним проработал простым стряпчим в одной государственной конторе. А еще через два года я женился.

* * *

– Погодите граф, неужели это всё? – я с удивлением посмотрел в серые, чуть затуманенные глаза Гурьева.

– А что же вам еще надобно? – с иронией отвечал он.

– Это конец?

– Я устал, друзья, – вдруг серьезно произнёс Гурьев. – Если вы желаете услышать продолжение этой истории, то приходите ко мне завтра.

Когда я посмотрел в окна, то увидел, что на улице уже сгущались легкие парижские сумерки. И мы с Алексом заторопились по домам, договорившись завтра непременно быть вновь у графа Гурьева.

Совершенно обалдевшие от рассказа Георгия Павловича, мы всю дорогу от Монмартра к центру ехали с Алексом в полном молчании. И лишь перед тем, как попрощаться, Алекс тронул меня за рукав и произнес:

– Как ты думаешь, это всё правда?

В ответ я только пожал плечами.

Глава 6

К двенадцати часам следующего дня мы с Алексом без опозданий были вновь в гостях у графа. Гурьев встретил нас с неизменным гостеприимством, откупорив новую бутылку Шабли и порезав наш вчерашний сыр. Пригубив прохладного вина, он продолжил свой рассказ, а мы приготовились внимательно его слушать.

Продолжение рассказа графа Гурьева Георгия Павловича

– Итак, благодаря усердию доктора Михаила и моих ближайших родственников, я постепенно отошёл от всей этой немыслимой и, мягко говоря, странной истории. И теперь мне уже всё чаще казалось, что сама встреча с Настей и мои отчаянные фантасмагории были лишь плодом моего тогдашнего больного воображения. В какой-то момент я даже твёрдо решил, что воспоминания об Анастасии станут восприниматься мною не иначе, как воспоминания о том периоде моей жизни, когда я был тяжко болен рассудком.

В конце 1903 года я женился. Мне тогда уже было двадцать пять, и дядя посчитал, что наступило время для моей женитьбы. Теперь я снова жил в Москве и служил при Московском Департаменте министерства финансов. На том самом месте, куда и прочил меня мой незабвенный дядя Николя. Благодаря моим стараниям и всем тем знаниям, что я когда-то получил в Цюрихе, я даже потихонечку поднимался по карьерной лестнице, и передо мною маячила должность начальника одного из отделов. Кстати, я вернулся и к своим занятиям живописью. Правда, я старался писать одни лишь пейзажи и совсем не желал рисовать женские образы, ибо рано или поздно из моей палитры лезли одни померанцевые цвета. Как вы догадываетесь, моя кисть с завидным упорством осеняла все женские лики ореолом рыжих волос. А после, придя в себя, я рвал на клочки эти рисунки, проклиная себя за подобную слабость.

Мою жену звали Александрой Николаевной Мещерской. Она была потомком одной из ветвей графского рода Мещерских. Их благородный и весьма достойный отпрыск. Вы спросите меня, откуда я её узнал? И я отвечу весьма просто – всё произошло ровно так, как и предрекал мой заботливый дядюшка. Именно он свёл меня с моею будущей супругой. Правда, накануне знакомства с Александрой, дядя довольно долго вёл переговоры с родственниками моей жены. Обговаривалась каждая деталь нашего будущего брака. Дядя непременно желал мне в жёны состоятельную особу, благородных кровей, здоровую и хорошего воспитания. И всё же – самой существенной частью всех этих сговоров и предстоящего сватовства стал вопрос о слиянии весьма солидных капиталов двух наших семейств. Вопрос финансов был-таки первичен.

Когда с долгими деловыми переговорами было покончено, меня, наконец-то, познакомили с моей будущей невестой. «Смотрины» состоялись на очередном балу. Обе стороны, как плохие актеры на провинциальной сцене, делали вид, что сие знакомство состоялось случайно. Однако при этом моя невеста чуть не упала в обморок от слишком затянутого корсета и множества любопытных глаз, что рассматривали её с гораздо большим пристрастием, чем цыгане рассматривают породистых лошадей. Все эти лицемерные пассы были настолько отвратительны мне самому, что я хихикал иногда не к месту и даже шепотом посоветовал дяде, чтобы он попросил у Александры открыть рот.

Тот вначале не понял меня, а потом украдкой рассмеялся, оценив мою дурацкую шутку. Но совершенно на голубом глазу ответил мне, что все медицинские и эстетические вопросы он прояснил еще задолго до «Смотрин».

Меня замутило после его ответа. Казалось, что я участвую в каком-то дешевом человеческом фарсе.

– Дядя, к чему всё это? – вопрошал я после бала.

– Ты о чём, милый?

– Зачем вы выбираете мне невесту, словно лошадь?

– Да нет, дорогой, я выбираю тебе будущую жену намного щепетильнее, нежели лошадь, ибо с ней тебе придется прожить всю твою жизнь и родить детей, ваших будущих наследников.

– Ты даже не допускаешь присутствия каких либо амурных чувств на этом долгом мероприятии?

– Амурных чувств? – он хмыкнул. – Да, ради бога. Амурные чувства будут как нельзя кстати, особенно в первые годы вашей супружеской жизни. По крайней мере, они крайне желательны для появления здорового потомства.

– Во-от!

– Заметь, я сказал, желательны, но вовсе не обязательны. Поверь. В хорошем браке важнее всего – трезвый расчет.

– Скажи мне, дядя, ты всегда был таким циничным? От самого рождения?

– Нет, Георгий, ранее, я, как и ты, бывал иногда очень глуп.

– Жаль, что я сам не застал это святое время.

* * *

– К счастью, моя невеста оказалась далеко не крокодилом. А, наоборот, весьма миловидной и статной особой. И к тому же она была далеко не глупа. Кстати, она закончила курсы в Смольном институте. Не Арсеньевскую гимназию… Мда… – Гурьев усмехнулся. Но усмешка вышла немного печальной. – Итак, Александра была достаточно хороша и мила в обращении для того, чтобы вся наша немногочисленная родня от всего сердца полюбила её и с удовольствием приняла её в лоно нашего семейства. Вы, Борис Анатольевич, – он обратился ко мне, – наверняка неоднократно видели её. Конечно, она немного изменилась к своими сорока пяти, но, я полагаю, до сих пор сохраняет следы былой красоты и породы семейства Мещерских.

– Да, я знаком с Александрой Николаевной уже пару лет, – подтвердил я, не без тени смущения. – И я знаю вашу бывшую супругу, как женщину весьма привлекательную внешне и довольно рассудительную.

Гурьев опустил глаза и кивнул:

– Она всегда нравилась мужчинам. Особенно уже здесь, в Париже, у неё хватало поклонников и воздыхателей. Да, вы, Борис, её видели в своей благословенной Америке. А для Алекса я скажу, что у моей жены светло русые волосы и карие глаза. И она совсем не похожа на Анастасию. Мы развелись с ней в 1922, уже будучи в эмиграции. От этого брака у меня есть двое замечательных мальчиков. Борис как раз и привез мне некоторые документы и фото моих повзрослевших сыновей. Старшему сыну Николаю нынче исполнилось уже двадцать три. А младшему Анатолию почти восемнадцать. Кстати, старшего сына я назвал в честь моего незабвенного дяди – Николая Александровича. Да, и потом отца моей супруги тоже звали Николаем. Мой дядя, пока был жив, очень любил наших с Александрой детей. И желал бы, чтобы от этого брака у меня были ещё дети, но, судьба распорядилась иначе.

Александра написала мне письмо, в котором просила совета, относительно будущей учебы младшего сына. А старший нынче уже окончил Гарвардский университет. Вы, верно, удивитесь, но мои мальчики, в отличие от вас с Алексом, почти не говорят по-русски. Их русский звучит уже с большим английским акцентом. И поверьте, это для меня еще одна болезненная тема. Пока мы жили одной семьей, даже в эмиграции, я старался говорить с ними только по-русски. Я заставлял их читать русскую литературу. Я делал всё, чтобы они никогда не забыли свою великую родину. Но, когда Александра приняла окончательное решение уйти от меня, старшему Николаю было семнадцать. А младшему и того меньше – всего одиннадцать. И потом мои дети сразу же уехали в Америку. И уже спустя четыре года они оба довольно посредственно изъяснялись по-русски. Я слишком отвлекся, рассказывая о дне сегодняшнем.

Вернемся к 1903 году.

Не забегая вперед, скажу, что сразу после нашего вынужденного знакомства я даже был очарован собственной женой. И в нашей жизни был довольно длительный период, когда мы были вполне себе счастливы нашим союзом, хотя наш брак и состоялся по самому жесткому финансовому и сословному расчету. Как и всякий новоиспеченный молодожен, я в своё время даже впал в некое подобие романтического и нежного отношения к супруге. Что касается интимности, то в ласках Александра была всегда чуточку сдержана и часто по-ханжески не принимала мои бурные молодые фантазии. Наши супружеские отношения напоминали собою некий вполне себе обыденный ритуал, в котором отсутствовала сильная страсть. Каюсь, но недостающую «остроту» я, грешный человек, иногда добирал себе на стороне. Первая моя любовница появилась у меня еще в России. Её звали Клавдией. Это была очень темпераментная брюнетка, с которой я путался несколько лет. Она даже хотела отправиться вместе со мной в эмиграцию. Но я воспрепятствовал этому, по той причине, что, не смотря на наши весьма бурные отношения, я стал от Клавдии уставать и даже тяготиться этой связью. Помимо Клавдии, у меня еще было несколько интрижек. Какие-то отношения длились не более месяца или недели, а какие-то чуть более года. Понимаете, господа, с тех самых пор, как я расстался с Анастасией, я, увы, так и не смог серьезно и глубоко полюбить ни одну женщину. Каждая из них, несмотря на множество достоинств, была виновата лишь в одном, что это была не ОНА. Не моя рыжеволосая Лилит.

Таким образом, холодность моей законной супруги не была для меня какой-либо существенной проблемой. Я относился к Александре с огромным уважением, а детей своих очень любил и часто баловал. Да, и супруга моя всегда жила в роскоши. Я вообще ничего и никогда не жалел для собственной семьи. Когда Александра решила со мной развестись, я дал ей довольно приличное содержание. Я не хотел, чтобы она хоть в чём-либо испытывала нужду. Но, насколько мне известно, её новый супруг тоже весьма состоятельный человек и очень любит Александру. Поистине эта женщина заслуживает настоящей любви.

* * *

После этих слов лицо Гурьева сразу изменилось. Мне показалось, что его глаза потемнели – будто невидимый гример нанес на его тонкие черты театральные тени. Я ощутил, что его рассуждения о достоинствах супруги вызывали в нём легкую досаду. Возможно, он тяготился своим нынешним одиночеством, но не показывал нам виду.

* * *

– Вы можете спросить меня, вспоминал ли я свою рыжеволосую Лилит, по имени Настя. И я отвечу вам, что прежние, острые чувства к ней проснулись в моём сердце не сразу. Однажды вечером я прогуливался по Кузнецкому мосту, и мимо меня, закутанная в синий шелк, проскользнула незнакомка. В толпе прохожих я, возможно, даже не обратил бы на неё внимания, если бы не запах. О, её аромат хоть и весьма отдаленно, напомнил мне аромат моей рыжеволосой возлюбленной. Но, когда я оглянулся, то дама в широкополой шляпе уже успела скрыться в толпе, оставив в воздухе сей волнительный сияж. И лишь на мгновение мне показалось, что у неё из-под шляпы выбился ярко рыжий локон. Но он тут же пропал, как пропал и сам силуэт незнакомки.

А далее она вновь начала мне сниться. И сниться настолько явно, что после таких снов я всегда просыпался в поту и с сильной эрекцией. Хотя, подобные утренние явления знакомы почти каждому молодому мужчине, но сила вожделения после снов об Анастасии была в десятки раз мощнее обычной. Благо, что у меня была законная возможность, сбрасывать своё напряжение с женой. Хотя, как я уже упомянул ранее, моя весьма сдержанная Александра не разделяла моих утренних безумств. И шла на них так, словно всякий раз делала мне одолжение или отбывала супружескую повинность. И я привык к подобному её поведению. И потому, после этих снов, я уже не тревожил супругу, а сразу же убегал к более темпераментным любовницам. Случалось, что иногда мне было мало даже ласк моих любвеобильных пассий. Тогда я прибегал к услугам проституток. Я даже был завсегдатаем одного из респектабельных публичных домов, где меня обслуживали очень умелые и здоровые жрицы приапического культа.

После этих снов я вновь опасался, обнаружить в постели рыжие волосы. Но, к счастью, этого более не случалось. Иногда по утрам я обнаруживал русые волосы моей земной Евы. Той женщины, которую Господь дал мне в законные жёны. Моей Александры. И когда ее тёплое и расслабленное ото сна тело занимало большую часть нашей супружеской кровати, я был безмерно счастлив. Её присутствие привносило в мою жизнь ту самую простую гармонию и божий порядок, которые были столь необходимы моей измученной душе и невротическому рассудку. Иногда я, словно мальчик, утыкался в пышную грудь Александры и с наслаждением вдыхал молочный аромат её сосков. Мне особенно нравилось то время, когда Александра ходила в положении. В те счастливые дни я напрочь забывал о рыжеволосой Лилит. Отступала она и из моих маятных снов. А по утрам я много и долго молился, стараясь навсегда избавиться от зеленоглазого искушения. Да, вы не ослышались, в своих внутренних монологах я часто называл свою супругу именно – Евой. Женщиной, созданной из Адамова ребра. Именно Ева и была прародительницей всех людей на земле. А дерзкая красавица Лилит – её полным антиподом. Ева олицетворяла для меня божий покой, разумность и саму жизнь. Лилит же представлялась несбыточной мечтой, хаосом, страстью и даже самой смертью. Но иногда эта смерть была, увы, слаще, чем самая спокойная жизнь.

Ох, как же грешен человек. Он всегда с наслаждением грешит, а после кается. Так и я – внешне благоговел перед супругой и матерью своих сыновей, но был порою безумно слаб и перед ярким очарованием порока. Тем паче, что к этому времени я знал, каково его очарование. Я был слишком искушен. Я уже был знаком с его ослепительной и притягательной красотой и несокрушимой властью.

Я знал, что жив до сих пор не благодаря собственной разумности, стойкости и духовной силе. Нет. Я догадывался, что порок отступил от меня лишь на время. Иногда мне казалось, что образ Анастасии не преследует меня вовсе не по моей воле. Вовсе не потому, что именно я отказался от него. Нет же. Анастасия ослабила свою хватку лишь потому, что я стал ей уже не интересен. Либо она на время охладела ко мне и занялась кем-то другим. Более значимым, интересным и достойным её капризного внимания. Я часто представлял, как она трепещет от страсти в объятиях каких-то других мужчин. И все они казались мне самыми изысканными красавцами и богачами.

Однажды Александра с нашим первенцем уехала на несколько недель в деревню, и я с небольшим волнением остался ночевать один. Я будто предчувствовал, что моё долгое нахождение без супруги может стать для меня особенно опасным. И я не ошибся. В ту же ночь мне вновь приснилась моя рыжеволосая бестия. Только этот сон был настолько похожим на Явь, что сразу после пробуждения я вновь обнаружил на своей подушке один длинный рыжий волос. Я держал его в пальцах и таращился на него, словно помешанный. От гулких ударов сердце вновь выпрыгивало из моей груди. Мне вновь по-настоящему стало страшно. А на следующую ночь я уже слышал те самые знакомые шорохи и тихий смех. Это был ЕЁ смех. А на подушке уже лежало несколько рыжих волосков. Но самое главное было в ином – мне вновь приснился тот самый сон, в котором полуобнаженная Анастасия сидела предо мною с широко раздвинутыми ногами, а я стоял подле нее связанный и, как и тогда, в том гадком кошмаре, просил о снисхождении. Мне отвратителен был мой собственный голос и сама эта фраза:

– Настя, ну дай… Дай же, Настя…

В ответ она лишь смеялась, красиво взмахивая стройными ногами и обворожительно меняя позу.

А утром я проснулся с таким ужасным вожделением, будто мои чресла и вправду были связаны жестоким узлом. Я вновь, господа, не смог получить долгожданного облегчения. В то же утро я пошел в публичный дом и заказал себе сразу трех проституток. Я мучил их в течение всего светового дня и всю следующую ночь, и лишь только к утру следующих суток я получил долгожданное облегчение. А когда я после взглянул на себя в зеркало, что висело над бордельным комодом, то мне показалось, что я сильно побледнел и похудел на целый пуд. Таким измученным я выглядел со стороны.

Шатающейся походкой я сразу же поплелся в Божий храм и простоял там полдня на коленях, каясь и читая молитвы. После покаяния мои жестокие призраки исчезали на какое-то время. Особенно они никоим образом не проявляли себя в присутствии Александры или сыновей.

Тянулись обычные будни, и среди повседневных служебных и семейных забот я вдруг начинал ощущать на душе какой-то дискомфорт. Который постепенно усиливался, принося с собой пустоту и скуку. Это походило на легкий сквозняк. Сначала становилось лишь чуточку сыро и тревожно, но с каждым днём это состояние усугублялось всё сильнее, доводя меня до полного отчаяния и слуховых галлюцинаций. Особенно они становились более явными в те часы и минуты, когда рядом со мною не было никого из моих близких. Тогда я машинально хватал в руки лист бумаги и акварельную палитру. Мне лишь хотелось чем-то занять собственные руки. Я начинал что-то черкать, впадая в полусонное состояние. Но, каково же было мое удивление, когда на следующий день я обнаруживал в своей художественной папке множество эскизов и набросков со щедрыми померанцевыми мазками. Получалось так, что я вновь писал её огненные волосы и тонкие черты прекрасного лица. Но чаще я не мог целиком ухватить её образ. Мои рисунки походили скорее на некие абстракции, в которых угадывались лишь отдельные детали внешности или линии гибкой фигуры Анастасии. Иногда там присутствовали элементы марокканского бело-синего орнамента, либо наличие веток цветущей яблони. Но неизменным оставалось лишь одно – присутствие рыжих локонов – вечно летящих и парящих в пространстве огненных волос.

А дальше была страшная война, о которой я не стану теперь много рассуждать. Но на фронт я не попал. Тогда все мы были полны глубоких и отчаянных тревог. Поражение в войне, и присутствие у императорского трона всем известного старца, который накануне революции был всё-таки убит. Нашу общую родину сильно трясло в те, поистине судьбоносные годы. А потом наступил 1917, и весь тот ужас, который охватил Россию. Порою я был настолько погружен в суровую действительность, что мне было вовсе не до своих амурных терзаний. В те дни мы все были глубоко больны. Но больны страданием за судьбу Отечества.

В конце 1918 вместе с семьей я отбыл из России к берегам Туманного Альбиона. К счастью для меня самого и всего нашего семейства, мой дядя Николай Александрович Гурьев еще сразу после 1905 года начал постепенно вывозить наши семейные капиталы за рубеж. Вместе с отцом он разместил их в швейцарском банке и вложил еще средства в несколько весьма доходных компаний, связанных с судостроительством и добычей золота и алмазов. И потому, в отличие от многих наших соотечественников, наша семья не испытала ровно никаких материальных затруднений. Моего дядю можно было по праву считать нашим семейным ангелом-хранителем. И если до Октябрьского переворота мой отец еще иногда спорил с ним, уверяя, что все капиталы надо держать только в России, то после известных событий мой отец уже никогда не возражал своему брату.

В Лондоне мы прожили несколько месяцев. Но Александра хотела покинуть Англию. Ей не по нраву был тамошний дождливый климат. Наш выбор стоял между Францией, Италией или Швейцарией. Супруга хотела поехать в Рим или Ниццу. Но я настоял на Париже.

Вы думаете, что я настолько уж любил этот город вечных влюбленных? Город, где в центре стоит жуткий памятник промышленному урбанизму, под названием Эйфелева башня? Город, где половина публики ходит в вечном подпитии? Город, где всегда пахнет вином и жареными каштанами? Да, я романтик, и меня всегда влекло в те места, где царствует любовь и чувственность. Но ведь и Рим мало чем отставал от Парижа по части амурной славы. Вы, верно, догадались, отчего мои глаза неизменно смотрели в сторону Парижа. Я помнил, что именно сюда уехала Анастасия. И хоть всё это было слишком зыбко и даже, возможно, грозило оказаться чистым вымыслом или откровенной ложью горничной Ланских, однако, у меня с тех самых пор не было ровно никаких зацепок, связанных с Настей. Помимо одного места на земле, которое называлось Парижем. Я понял, что все эти годы с тайной надеждой я смотрел лишь в сторону этого древнего города.

Кстати, я забыл, господа, сказать вам о том, что ещё в 1902, когда я уже прошёл лечение и свою душевную реабилитацию в монастыре, тогда, когда я уже полгода работал в Калуге, оказавшись в Москве, я вновь поехал на Остоженку, чтобы увидеть особняк Ланских и, возможно, уточнить местопребывание Анастасии. Но, каково же было мое удивление, когда вместо особняка я увидел лишь пустое место, с останками старой чугунной изгороди и нескольких кирпичей. Когда же я попытался разузнать подробности, то один из дворников поведал мне о том, что некий купец по фамилии Сиволапов купил это место под строительство нового доходного дома. О семействе Ланских никто и ничего мне толком не смог даже сказать. Никто не знал, куда эта семья уехала, и где затерялся их след. Я даже, господа, отправился было в свою старую Поливановскую гимназию, с желанием разузнать о Ланских у того самого старенького учителя пения по фамилии Журавский. Но, увы, Журавский скончался за полгода до моего визита. Расстроенный этой новостью, я всё же решился зайти в канцелярию Арсеньевской гимназии и поинтересоваться судьбой Анастасии Владимировны Ланской. Но в канцелярии мне ответили, что Ланская покинула сие заведение, не получив аттестата. Что её тетя забрала документы и не известила никого о новых планах семейства.

– Значит, она так не держала выпускной экзамен? – рассеянно спросил я.

– Нет, конечно, – ответила мне пожилая дама, работающая в канцелярии. – Я хорошо помню эту девочку. Училась она весьма посредственно. И, тем не менее, до получения аттестата ей оставалось лишь несколько месяцев. Все преподаватели были удивлены таким странным решением, забрать документы незадолго до окончания учёбы.

– А вы, случайно, не знаете, куда они переехали?

В ответ строгая дама лишь пожала плечами. Таким образом, кроме призрачного Парижа у меня не было ровно никакого иного направления в поисках Насти.

* * *

И потому я уговорил Александру поехать именно сюда. Хотя, она никоим образом не догадывалась о моих тайных мотивах в выборе этого города. Наши взоры пали на 7-ой округ. Это был престижный район, где сдавались внаём самые дорогие квартиры и дома. Мы поселились сначала в весьма фешенебельном особняке на улице Верней (Rue de Verneuil). И прожили там полгода. В этом районе было мало русских, за исключением лишь самых знатных представителей русского дворянства. Позднее мы переехали в 16-й округ, где было больше садов и парков, и поселились в районе Пасси (Passy), на правом берегу Сены.

Не смотря на всю мою любовь к России, здесь в Париже, я ловил себя на мысли о том, что мне вовсе не хотелось слишком часто общаться с некоторыми своими соотечественниками. Я бываю в эмигрантском приходе собора Александра Невского на улице Дарю (Rue Daru). Алекс отлично знает этот приход. Мы с ним и познакомились именно там. Так вот, живя уже в Париже, я счёл возможным оградить себя от слишком назойливого общения с некоторыми «бывшими». Я, господа, общаюсь здесь лишь с небольшим кругом лиц. И хоть то, что я сейчас говорю, возможно, звучит довольно цинично и не без тени снобизма, однако, мне так проще жить. Круг допущенных до общения, весьма узок. И это, поверьте, не каприз. Это – необходимость.

* * *

– Граф, помилуйте, – не выдержал Алекс. – После таких откровений Борис может подумать, будто вы и вправду настроены слишком высокомерно по отношению к соотечественникам.

– А разве это не так? – Гурьев хмыкнул.

– Борис, не верь. В Георгии Павловиче сейчас говорит не его снобизм, а скорее его природная скромность. Он жертвовал и жертвует огромные суммы на русский приход и православную школу. Он помогает многим бедным. И содержит несколько сиротских приютов. Здесь мало, подобных ему, столь щедрых меценатов.

* * *

– Мы купили двухэтажный дом в районе Пасси и жили там до самого развода. А когда я остался совсем один, я купил этот домик на Монмартре.

Итак, сразу же по приезду в Париж, пока жена с сыновьями занимались обустройством нашего быта, я стал незаметно наводить справки о госпоже Лаваль. Именно такую французскую фамилию назвала тогда горничная Ланских. И да, как не странно, я нашел трёх французов, носящих именно такие фамилии, у которых были русские жены. Не спрашивайте меня, как мне всё это удалось. Я действовал через одного частного сыщика и за эти сведения довольно прилично заплатил. Но, как оказалось позднее, эти господа никоим образом не были связаны с именем Анастасии Ланской. Я уже почти махнул рукой на надежду отыскать Настю или хотя бы какой-то её след. Через людей, близких к миру моды и красоты, я даже расспрашивал о светских красавицах Парижа и о русских рыжеволосых эмигрантках. Я даже был вхож в несколько модных парижских домов. Общался я на сей счёт с Ириной Юсуповой и самим Феликсом. Мне казалось, что они оба должны знать многих русских красавиц. Ради этого я был представлен даже самому Дягилеву, который тогда уже не был в зените прежней славы «Русских сезонов», а обитал чаще всего в Монте-Карло. Дягилев отлично знал многих русских манекенщиц, балерин или просто светских красавиц. Увы, но и он не прояснил мне ровным счётом ничего о местонахождении Анастасии Ланской. О такой он даже и не слышал. И фамилия Лаваль тоже ничего ему не говорила в связи с рыжеволосой красавицей из Москвы. Увы и ах… Хотя, само знакомство с Сергеем Павловичем оставило на мне неизгладимое впечатление.

Втайне от супруги я не раз бывал на показах различных модных домов и постоянно выискивал глазами рыжеволосых женщин. Я искал их среди манекенщиц и среди многочисленных зрительниц. Но всё было тщетно. Кстати, одна из костюмерш русского происхождения модного дома «Молино» объявила мне однажды, что сейчас уже никто не носит длинные рыжие волосы. Я с удивлением поинтересовался, почему. И она мне просто объяснила:

– Сейчас наши модницы носят только стрижки, и делают себе завивки или гофре. Либо обесцвечивают их гидроперитом. А длинные волосы и тем более рыжие – это фу-фу. Полный моветон.

В ответ я только развел руками.

Жизнь моя в Париже текла по своему сценарию. Но это, скорее, предмет отдельного рассказа.

Наступил 1922 год.

Мне к тому времени уже исполнилось сорок четыре года. Прошло более двадцати лет с момента моего знакомства с Анастасией. А если быть совершенно точным, то ровно двадцать два года. Это – довольно приличный отрезок любой человеческой жизни, в которой присутствуют свои радости и горести. И появляются первые седые волосы. Иногда я думал о том, что если бы я встретил сегодня Анастасию Ланскую, то, возможно, и не узнал бы её. По моим скромным подсчетам и самой Анастасии должно было исполниться около тридцати восьми.

Из моих воспоминаний о ней всё больше исчезали и таяли тревожность, мистика и болезненность, уступая место нежности и романтическим грёзам. Я редко вспоминал и моего несчастного друга Митю. Его трепетный образ был оставлен мною где-то в заснеженной дореволюционной Москве. Как и у многих эмигрантов, всё то, что связано с Россией, хранилось в каком-то дальнем, но очень тревожном уголке сердца. Если ты планируешь навсегда остаться на чужбине, то лучше распаковывать эти воспоминания не слишком часто, или делать это дозировано и по чуть-чуть. Хотя у меня это не всегда получалось.

Гурьев тяжко вздохнул.

Итак, к своим сорока четырем годам я постарался сложить все воспоминания о Насте в то же самое место, где хранились и мои ностальгические образы прошлой России, былые грёзы беспечной юности, а так же трогательные эпизоды, связанные с Митей Кортневым.

Правда, помимо моего старого увлечения живописью, было еще одно, весьма странное занятие, которое каким-то образом связывало меня с воспоминаниями о Насте. Так же, как и в Москве, я принялся коллекционировать разные духи и смешивать ароматы. Я вам уже рассказывал об этой моей страсти. Я всё пытался по памяти восстановить её таинственный запах. Но, увы, мои воспоминания о нём теперь стали зыбкими. Я почти не помнил его. И лишь тщетно пытался его воссоздать.

И вот однажды произошло одно событие, которое вновь потрясло меня до самого основания и перевернуло всю мою дальнейшую жизнь. Я запомнил эту дату. Это случилось 30 апреля. Поздним вечером. Мы с супругой были приглашены в банкетный зал отеля Ритц на празднование дня рождения её подруги, сиятельной графини Р-ской. Она была старше моей супруги лет на десять. Но они были еще дружны со времён юности. И я неплохо общался с её супругом. Иногда мы все вместе выезжали в сторону Булонского леса и проводили совместные пикники на природе, а так же катались на лодках по Нижнему озеру. Помимо нас с Александрой на празднование дня рождения Марии Р-ской было приглашено еще около десяти человек. Для этого было арендовано несколько столиков, составленных вместе. В другом же крыле банкетного зала ужинали другие господа. Ритц редко пустовал – его великолепнейшие залы были всегда наполнены изысканной публикой. Чуть ранее я часто бывал здесь на различных званых обедах и благотворительных аукционах. Я иногда встречал здесь Феликса Юсупова с Ириной, а так же Константина Бальмонта, Александра Вертинского и многих других знаменитых личностей… Я знаю, что позднее, именно в Ритце прошло первое дефиле Юсуповых, их знаменитого дома «IRFE». Но речь сейчас не об этом.

Уже были выпиты первые бокалы за здравие именинницы, испробованы первые изысканные закуски и сложные блюда, кое-кто из публики пошёл танцевать в сторону танцпола. Небольшой оркестр играл незнакомый дивный фокстрот. Всюду сияли электрические лампы, отражаясь в огромных золоченых зеркалах и хрустальных фужерах. Меж столиков сновали стройные официанты во фраках, с темными, набриолиненными до блеска головами. Пахло сладковатыми духами, свежими розами, английскими сигарами и дорогими винами. Слышался хруст чистых салфеток, и деланный женский смех. В уши вливалась русская и французская речь. О белый фарфор звякали серебряные вилки и ножи. Ритц, как всегда, блистал от своей утонченной и презентабельной роскоши. Облокотившись о спинку стула, ленивым взглядом я посматривал на танцующих и фланирующих мимо светских красавиц. Всех женщин тогда поглотила эмансипированная «флэпперская» мода. Правда, здесь, в Париже, многие укороченные платья были расшиты стразами, каменьями и стеклярусом в стиле Ар-деко. А на головах парижанок сверкали диадемы и разномастные повязки, украшенные блестками, пайетками и перьями.

Я помню, как Александра положила свою узкую ладонь на мою руку. Перед глазами блеснули её бриллианты.

– Джордж, пригласи меня танцевать, – шепнула она на ухо.

В ответ я кивнул. И приподнялся из-за стола. Пока я отставлял в сторону стул, я совершил одно неловкое движение и уронил на пол серебряную вилку. И не смотря на то, что у нас под ногами простирался дорогой глянцевый паркет, вилка упала на пол с таким странным и гулким звоном, что я невольно вздрогнул. Этот звон походил на усиленное колебание музыкального камертона. Он множился и простирался по всему залу, неся за собой дивное эхо. У меня вмиг заложило уши и показалось, что все звуки исчезли, и воцарилась полная тишина. Это было похоже на мгновенное погружение в какой-то вакуум. Все движения людей сделались замедленными, словно бы в остановившемся кадре. Я повернул голову к Александре. В этом кадре она стояла, словно окаменевшая статуя. Точно так же выглядели и все гости за столом. И тут со стороны центрально прохода, застеленного красной ковровой дорожкой, подул тёплый ветер. Да, это был легкий тёплый бриз. Вы спросите меня, откуда он мог взяться в этом закрытом со всех сторон помещении. Но это был именно ветер. И вместе с ним мои ноздри уловили самый изумительный в мире запах. Это был тот самый аромат. Так пахла только Анастасия.

Я повернулся в сторону этого аромата, и в этот момент мне показалось, что от электрической люстры отделился огромный огненный шар и, превратившись в небольшое солнце, ворвался прямо мне в голову. Я качнулся и еле удержался на ногах. А после ко мне вернулись все звуки этого мира. Зал наполнился громкими аккордами фокстрота, вновь зажурчала человеческая речь, и застучали вилки и ножи. Один из официантов мгновенно пришёл мне на помощь, и быстрым движением поднял с пола вилку. От лица Александры исходила сияющая безмятежность. Похоже, что во время помутнения моего сознания никто и ничего не заметил. Все вещи и люди в этом зале продолжали двигаться, либо существовать по своим прежним правилам. Но только я понимал теперь, что что-то случилось. Моё сердце гулко бухало возле самого горла. Я вдруг почувствовал, что этот мир изменился. Он никогда уже не станет прежним. Мне показалось, будто в нём поменялось нечто самое важное, наполнив всё сущее совсем иными смыслами. Я вдруг остро ощутил в груди предчувствие какого-то яркого праздника. С детства и ранней юности почти каждому из нас было знакомо это острое и такое незабываемое чувство. И именно его я испытал в эти мгновения. И этот дивный запах, идущий из середины зала. Я знал, что как только я поверну голову в ту сторону, я сразу же увижу – ЕЁ! О, как я теперь это знал…

И это произошло. По ковровой дорожке, в центр зала, не шла, а летела высокая и стройная женщина, одетая в какое-то немыслимое, очень тонкое шелковое платье нежно фисташкового цвета. Это платье сильно отличалось от всех тех нарядов, которыми пестрила вся женская толпа в зале отеля Ритц. Оно было пошито не совсем по тогдашней моде, а было слишком самобытно. Лишь заниженная по моде талия и ниспадающие по сторонам фалды делали его вполне себе современным. Это платье было сшито не по моде тех дней. Нет! Оно опережало собою все модные тенденции 20-х. Вы спросите, отчего я так много говорю о платье? Да, потому, что именно оно своею яркостью, почти дерзостью цвета и дороговизной ткани так бросилось мне в глаза, буквально ослепив меня на месте.

Простите, господа, я говорю слишком сумбурно. И не могу иначе. Ибо над платьем летели, пружинили и расходились вихрем её великолепные волосы. Изумительные волосы, густо рассыпанные по плечам. Она не остригла их по той самой «флэпперской» моде. Она плевала на моду. Она была выше любой моды и вне её. Она сама могла уничтожить или с легкостью выдумать новую моду. Лишь тонкий золотой обруч с эгреткой, в ослепительных изумрудах и бриллиантах, а так же сияющее колье напоминало о той самой, последней моде.

Да, это была АНАСТАСИЯ, собственной персоной!

Но более всего меня поразило то, что эта девушка не стала старше за эти года. Её внешность оставалась прежней. Она лишь еще больше расцвела. На вид ей было не более восемнадцати…

От изумления я зажмурил глаза, а после обалдело смотрел ей вослед, не в силах отвести взгляда. Тонкий газ цвета ранней зелени охватывал её прекрасные руки, расходясь по сторонам длинным разрезом. От этого ее руки казались почти голыми. А со спины шел волнительной глубины вырез, обнажающий ее ослепительно белую и узкую спину.

Вы спросите, а как же она? Узнала ли она меня? Что самое смешное, она не только не удостоила меня даже легкого взгляда, она вообще не смотрела ни на кого по сторонам. Я лишь видел, как все присутствующие в зале мужчины свернули себе шеи, разглядывая эту удивительную девушку. Я помню, как едва справился с волнением и снова сел, сославшись жене на то, что у меня внезапно заболела голова. Удивительно, но моя супруга, отвлеченная незначительным разговором с какой-то милой домой, не заметила всего того помрачения, что стряслось со мною за эти несколько мгновений. Будто некая таинственная сила отвернула её голову от меня и от центра зала, и втянула в пустяковый разговор с соседкой по столу. К счастью, Александра даже не стала настаивать на танце. Ей подали порцию пломбира, и она увлеклась десертом и легкой светской беседой, лишь посоветовав мне выйти на свежий воздух, если я вдруг почувствовал себя неважно. Я тысячу раз поблагодарил судьбу за то, что остался незамеченным в своем внезапном потрясении. Я лишь расстегнул верхние пуговицы сорочки и ослабил ворот. А после я сел вполоборота так, чтобы осмотреть то место, куда удалилась Анастасия. То, что это была именно она, у меня не осталось и тени сомнения. Голова моя горела, словно в огне, а пальцы рук тряслись мелкой дрожью. Я попытался налить себе зельтерской воды, но отчего-то не смог взять в руки даже бокал, обмочив манжет сорочки.

«Погоди, – говорил я самому себе. – Этого не может быть. Ты не видел её более двадцати лет. Отчего она совсем не изменилась? Может, это косметика? Но, нет… Я не заметил на её лице толстого грима. Что не так? Господи, неужели это Настя?»

Незаметно для всех я повернул голову в ту сторону, которую она удалилась. И увидел, что она сидит за одним из дальних столиков в компании некого молодого господина. То, что этот мужчина был молод и достаточно привлекателен, было видно даже издалека. От непрошеной ревности у меня стало сосать под ложечкой.

«Конечно, – думал я. – С чего бы ей узнавать меня? Кем я был в её жизни? Одним лишь глупым эпизодом. Я уже тогда, судя по всему, надоел ей со своей любовью и юношескими восторгами. Она была и остается звездой, до которой мне никогда не дотянуться. Странный доктор когда-то нарек её Лилит. А она не Лилит, она просто Ангел, наделенный неземною красотой. Ангел, удостоивший меня лишь мимолетного внимания. Она пролетела мимо меня и тогда и ныне. У неё вон, какие кавалеры. Может, это и есть её супруг по фамилии Лаваль? А может, это ее любовник? Кто знает, ведь прошло столько лет. Но, отчего же она осталась такой же юной?».

Я всё смелее и пристальнее рассматривал эту яркую пару. Было видно, как красивый любовник Анастасии галантно ухаживал за нею. Я отчего-то сразу окрестил его именно – любовником. Мне казалось, что такой молодой мужчина не может быть ее законным супругом. Наверное, она устала от старого француза-мужа и решила завести интрижку на стороне. Господи, а причём же тут я? Мне казалось, что мое сердце вмиг заледенело. От яркой вспышки острого счастья не осталось и следа. Теперь я чувствовал себя самым несчастным на свете.

– Георгий, что-то ты сегодня бледный, – услышал я голос Александры. – Выйди на воздух.

– Да, пожалуй, я пройдусь немного и покурю, – согласился я.

Я встал из-за стола и рассеянным взглядом посмотрел в ту сторону, где сидела Анастасия со своим спутником, но каково же было мое удивление, когда я не увидел за столом Насти. Молодой мужчина со скучающим выражением лица сидел теперь в полном одиночестве. Анастасия словно бы испарилась. Я решительно двинулся к выходу из банкетного зала. Недалеко от стеклянных дверей, ведущих через галерею со скульптурами и зимний сад, располагалось несколько курительных комнат и фешенебельных уборных.

Когда я двигался мимо галереи со скульптурами и кадками с пальмами, я явственно чувствовал тот самый сияж ее божественного запаха. Моё сердце вновь выпрыгивало из груди от предвкушения более близкой встречи.

Она стояла возле огромного окна, недалеко от дамской комнаты и курила, глядя на сиреневый сумрак позднего парижского вечера. Со спины она выглядела настолько великолепно, что я стал, словно вкопанный и, не отрываясь, смотрел ей на узкий разрез и рыжие волны роскошных волос. Длинные пальцы удерживали золотой мундштук с пахитоской. Ароматный дым уносился к высокому потолку. Она повернулась так, что я увидел её породистый и тонкий профиль. Тот самый профиль Клео де Мерод.

– Настя, это ты? – вдруг спросил я и сам не узнал своего глухого и робкого голоса.

Она повернула ко мне лицо, и от этого движения её рыжие локоны взметнулись по сторонам и вновь упали на пленительные плечи и высокую грудь. Она легко откинула их от лица.

– Est-ce qu'on se connait?[20] – спросила она на чистом французском и удивленно посмотрела на меня.

– Настенька, ты меня не узнаёшь?

– Нет, – отвечала она уже по-русски с легкой и чуть надменной улыбкой. – А должна?

– Конечно же, нет. Ведь прошло столько лет. Видимо, я сильно изменился. Это же я, Георгий Гурьев. Граф Гурьев. Разве ты не помнишь меня?

– Довольно смутно, – отвечала она и вновь отвернулась к окну.

– Зато ты, то есть вы совсем не изменились с тех самых пор.

Она не ответила, а лишь томно улыбнулась и взмахнула стрелами ресниц. А после изящным жестом отбросила пепел в чашу бронзовой пепельницы.

– Я долго тебя искал, – прошептал я.

– Зачем?

– Я же любил тебя.

– Любил? – эхом переспросила она.

– Любил и люблю, – отвечал я, едва удерживая комок в горле.

– Ну, если любишь, то через пятнадцать минут выходи к центральному входу. Там стоит моё авто.

– Хорошо, – коротко кивнул я.

А после я не помнил, как добрался до нашей милой компании, где вместе с гостями о чём-то оживленно разговаривала Александра. Я наклонился к её уху и понес какую-то чепуху о том, что мне всё еще дурно, и я должен прогуляться по вечерним улицам Парижа.

– Тогда пойдем вместе? – предложила она.

– Нет-нет, – краснея, отвечал я вполне решительно. – Дорогая, мне очень нужно побыть одному. Я должен о многом подумать.

– О чём это, Георгий? – встревожилась жена. – У тебя всё в порядке?

– Конечно, в порядке. Не волнуйся и езжай домой одна. Водитель отвезёт тебя. Я буду не поздно. Может, лишь ненадолго еще заеду в клуб, а потом сразу домой.

Я вёл себя не в пример обычному, дерзко. Я безбожно врал жене. Но я пытался лишь сохранить рамки приличий. Не более. В эти минуты я точно знал, что в мире нет силы, способной удержать меня в этот вечер рядом с законною супругой. Даже, если бы она опротестовала мою одиночную прогулку и закатила справедливую истерику, я всё равно бы ушёл от неё. Даже, если бы мой уход угрожал мне разрывом наших семейных уз или даже разводом, я всё равно бы покинул её этой ночью. Да, что там говорить – если бы понадобилось, я убил бы сотни людей, могущих помешать мне, приблизиться к моей вожделенной возлюбленной. Нет, и не было в мире силы, способной удержать меня от этого шага. По лицу Александры я видел, что она несколько удивлена таким моим странным поведением. Она будто бы чувствовала, что я ей лгу. Но хорошее воспитание удерживало её в рамках светских приличий. Она лишь обескуражено кивнула и чуточку пожала плечами.

А дальше я сорвался с места и, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом, быстрыми шагами отправился к выходу из банкетного зала. По дороге я вспомнил о том, что даже не удосужился проститься с Марией Р-ской и прочими гостями, что выглядело верхом неприличия. Но мне в этот момент было уже всё равно.

Теплый весенний ветер, напоенный ароматами роз, томящихся в мраморных вазонах, омыл мое лицо ликующим потоком. На улице я услышал смех и гомон людской толпы. Звенящее счастье вновь охватило всё мое естество. Сердце трепетало в предвкушении огромной радости. Из окон Ритца лилась приятная джазовая музыка Пола Уайтмена, и пел низкий баритон. Яркие фонари освещали улицу с рядом припаркованных авто. Я увидел ЕЁ сразу. Она сидела на заднем сидении новенького темно-серого фиата с откидным верхом и мощными колесами, переливающимися хромированными спицами. Словно королева, она вальяжно утопала на мягком кожаном сидении. На месте водителя никого не было.

Наш с супругой ситроен стоял у другого входа в отель, и чаще всего им управлял нанятый мною шофер. Неужели же Настя сама водила огромную итальянскую машину?

Я всё стоял и смотрел на Настин фиат, пытаясь хоть немного осмыслить происходящее. Я не верил в реальность того, что видел. Мне казалось, что я сплю. Что не бывает так, чтобы моя мечта, за которой я бесплодно гонялся половину своей жизни, сидела в синей парижской ночи, освещаемая всполохами электрических фонарей. Я смотрел в её сторону и опять, как и много лет назад, пытался втянуть в себя её образ. Эта женщина не была создана не для чего надежного и прочного. Она была эфемерна и легка, словно прекрасная бабочка. Это был Ангел, способный упорхнуть в любую минуту. Это смешно и печально, господа, но в тот момент какая-то невидимая рука стёрла в моей голове все те мысли об этой женщине, которые были связаны с её греховной, порочной, изменчивой и злой натурой. Всё это исчезло, уступив место одному лишь восхищению её неземной красотой. Кстати, в эти минуты я отчего-то напрочь позабыл и об её распрекрасном спутнике, который остался в зале Ритца.

А Настя зябко повела плечиками и накинула на себя горжетку из белого меха. А после уткнулась в неё носиком и пристально посмотрела в мою сторону. Тогда я подошел ближе.

– Ты водишь машину? – тихо спросила она.

– Вожу, но… – я показал ей свои руки, которые, как мне казалось, дрожали и не слушались меня.

– Хорошо, тогда за руль сядет мой водитель, – проговорив это, она раскрыла дверь и пригласила меня сесть рядом с нею.

И я, господа, сел рядом с Настей и вспомнил ту самую зиму, когда мы катались с ней по заснеженной Москве. Катались и всю дорогу целовались. Мне показалось, что Настя тоже вспомнила этот эпизод.

Я сам не заметил, как откуда-то появился худощавый водитель в кожаных крагах и сел за руль. Фиат легко фыркнул и покатил по мостовой. Мимо нас замелькали вереницы огней Вандомской площади (Place Vendome). Мы быстро покинули это помпезное место и покатили по Рю Сен-Оноре (Rue Saint-Honore), а после свернули на Рю Сен-Рош (Rue Saint-Roch) и проехали мимо сада Тюильри (le jardin des Tuileries).

Ехали мы молча, а я осторожно смотрел на Анастасию и весь дрожал от её дерзкого очарования.

– Мы едем в сторону бульвара Монпарнас, – легко пояснила она, когда фиат был уже на Мосту Руаяль. – Я там живу.

– Вот как? – подивился я. – Ты живешь в этом богемном местечке?

– Да, Джордж. У меня здесь квартира. Хотя, я часто подумываю о том, чтобы переехать поближе к природе и тишине. Одно время я даже хотела купить себе замок в О-де-Сен (Hauts-de-Seine). Я даже внесла залог, но вовремя поняла, что мне там невыносимо скучно и потому решила остаться здесь, на Монпарнасе. Хотя здесь и бывает очень шумно, но я привыкла. И потом у меня много друзей среди художников. Если ты помнишь, то меня всегда интересовала живопись. Я окончила курсы искусствоведения в Парижской академии изящных искусств и вообще люблю коллекционировать живопись. А ты, Джордж, всё так же любишь рисовать?

– Я? Пожалуй…

– А что ты пишешь, пейзажи?

– И их тоже, – ответил я, ощутив, как после этих слов стали гореть мои щеки.

– А как насчет портретов?

Я не ответил, я лишь пожал плечами.

Она тихо рассмеялась и пристально посмотрела на меня своими зелеными шалыми очами. А я, господа, таращился на неё так, словно бы не верил собственным глазам. Я даже щипал себя несколько раз за руку. Мне продолжало казаться, что я сплю и вижу свою обожаемую Анастасию во сне.

– Как ты жил, дорогой Джордж, все эти годы?

– Жил вот как-то…

– Ты женат?

– Да, давно, – я опустил голову.

– Дети?

– Двое сыновей.

– У тебя красивая жена?

– Да, она довольно привлекательная женщина.

– А я, Джордж, была дважды замужем. Первый мой супруг был граф Франсуа Лаваль. Мы прожили с ним три года. Но, он, к сожалению, скоропостижно скончался, оставив мне довольно приличное состояние. У него в Африканской колонии были алмазные прииски. А потом был второй супруг. Он тоже носил графский титул. Бернард Лансере…

– Был?

– Ну, да…

– Вы развелись?

– Не совсем.

Я непонимающе смотрел на Анастасию.

– Тоже умер?

В ответ она пожала плечами.

– Даже не знаю… Я ношу его фамилию. Теперь я графиня Лансере. А муж мой уехал однажды утром по своим финансовым делам, но домой так и не вернулся.

– Как это?

– А так, милый Джордж, он просто пропал. Куда-то испарился.

– Может, с ним что-то случилось?

– Может, – усмехнулась она. – С тех пор минуло более пяти лет, но его так и не нашли.

– А искали?

– Ну конечно, искали, Джордж. Вся парижская полиция искала. Лучшие сыщики и флики. Но, увы, всё бесполезно.

– Надо же… – я сочувственно посмотрел ей в лицо.

– Ну, что ты, Джордж. Я давно справилась с этой историей. Да и, по правде говоря, граф был чуточку нудным и скучноватым человеком. И я давно привыкла жить одна. Знаешь, именно здесь, в Париже, я более всего полюбила свободу. А впрочем, со мною, как и ранее, проживает моя любимая Мадлен.

– Твоя тётя жива и здорова?

– Вполне, – рассмеялась Анастасия.

– Значит, тебя теперь зовут Анастасия Лансере?

– Именно.

– Вот отчего я не смог тебя найти. Я искал Анастасию Лаваль…

– О, ты меня искал? Как это мило, Джордж, с твоей стороны.

– Ты уехала тогда… И я не понимал…

– Джордж, довольно. Мы уже приехали.

– Подожди, но тогда мне сказали, что в Париж тебя забрал отец.

– Да, это так. Но, увы, мой отец тоже умер. Почти через два года после нашего переезда во Францию.

– Вот как? Я сочувствую…

– Мы приехали, Джордж, – сказала она твёрже.

Я увидел, что мы оказались на бульваре Монпарнас. Возле одного из высоких респектабельных домов. Несмотря на поздний вечер, на улицах было много праздно шатающейся и веселой публики. Всюду слышался пьяный гомон и громкий смех. Анастасия отпустила водителя, и мы ступили с ней на мощеную мостовую.

– Вон там находится моя квартира, – она махнула рукой в сторону улицы Деламбр (Rue Delambre). – А сейчас давай сходим в «Ротонду».

* * *

– Все парижане знают это знаменитое кафе, – Гурьев обратился ко мне. – А вы, Борис, бывали там?

Я отрицательно мотнул головой.

– Я обязательно свожу Бориса в Ротонду (Cafe de la Rotonde), – пообещал Алекс.

– Да, это кафе стоит посетить, – кивнул головой Гурьев. – Это, Борис Анатольевич, одно из самых известных кафе в квартале Монпарнас. Оно расположено на перекрёстке Вавен (Carrefour Vavin), на углу бульвара Монпарнас и бульвара Распай (Boulevard Raspail). Еще до встречи с Настей я бывал в этом кафе не единожды. И даже был в своё время знаком с его знаменитым владельцем Виктором Либионом. Это, Боренька, довольно славное местечко, где собираются многие художники и писатели. Стены «Ротонды» сплошь увешаны картинами разных художников. Как и здесь, на Монмартре, Либион вместо денег довольно часто предлагал художникам расплачиваться живописными работами. А еще, как говорит предание, для привлечения публики в своё кафе, он кормил всех натурщиц бесплатно взамен на то, чтобы они приводили с собою художников. Таким образом, наряду с кафе Дю Дом (Le Dome), Дё маго? (Les Deux Magots) и Куполь (La Coupole), кафе «Ротонда» стало известно как место встречи тонких интеллектуалов и разномастной художественной публики.

– А как же все кафе Монмартра? – спросил я.

– А что Монмартр? Он никуда не делся. Вы же были на площади Тертр. И видели все знаменитые кафе и кабачки. Дело в том, что в Париже существует два основных «оазиса», где обитает творческая публика. Это традиционный Монмартр и Монпарнас.

– А чем же они отличаются?

– Боренька, ради вас я готов сделать даже небольшой исторический экскурс. Дело в том, что в нулевые годы нашего, ХХ века, начался постепенный «исход» творческого люда с холма Монмартр на бульвары Монпарнаса. Кстати, Андре Моруа считал Монмартр и Монпарнас двумя «державами-соперницами». Говорят, что отчасти этот «исход» был связан с ухудшением криминогенной ситуации на Монмартре, отчасти из-за дороговизны местного жилья, и отчасти из-за более современного обустройства бульвара Монпарнас. А еще потому, что в 1910 году открылась новая ветка метро «Север – Юг», связывающая эти два района. Если Монмартр всегда населяли романтичные и артистичные вдохновители, такие как Золя, Мане, Дега, Форе, то Монпарнас был представлен эдакими слегка бескомпромиссными эмигрантскими художниками.

Уже тогда с Монмартра на Монпарнас переселились такие известными живописцы, как Кес Ван-Донген, Амедео Модильяни, Андре Дерен и Пабло Пикассо. Забегая вперед, я сам встречал в Ротонде Пикассо и ни раз. И был с ним даже немного знаком.

– Ого… – в удивлении я покачал головою.

– Да, мои юные друзья. Я знаком со многими знаменитостями. Я встречал там Шагала и Кандинского. Однажды, когда мы были в «Ротонде» с Настей, то видели там Владимира Маяковского. Я помню, что он произвёл на меня неизгладимое впечатление. Это был очень симпатичный и импозантный мужчина с размашистым и уверенным шагом, эдакий «гражданин мира» – вольный и прекрасный. Я, по правде говоря, не очень понимаю его стихи. Но сама личность Маяковского весьма значительна, если не сказать более. Но я отвлёкся. Я скорее запомнил эту встречу с поэтом еще и потому, что Настя не сводила с него своих восторженных глаз. Вообще в «Ротонде» всегда кипели споры, и стоял эдакий художественный гул множества голосов. Здесь за каждым столом можно было встретить «звезду». Под музыку местного джаз-оркестра, состоявшего из концертино, скрипки, гитары или банджо, здесь часто танцевали вальсы, танго, фокстроты, слоутроты и уанстепы. Еще до встречи с Анастасией, в те годы, когда кафе управлял Либион, я любил бывать в нём довольно часто. А после, если честно, я утратил к нему особый интерес, как и к самому Монпарнасу. Я стал довольно редким посетителем этих бойких и веселых мест. И вот Анастасия, носившая теперь совсем другую фамилию – Лансере, пригласила меня зайти в «Ротонду».

Как только она появилась в большом зале, к ней тут же со всех ног бросились двое услужливых официантов, а несколько отдыхающих посетителей подошли лично и облобызали ей нежные ручки, стянутые ажуром легкого шелка. Небрежным движением прекрасных плеч Анастасия скинула белую горжетку и достала из сумочки золотой мундштук с пахитоской. Она красиво закурила и, отбрасывая пепел в фарфоровое блюдце, без обиняков спросила меня:

– Георгий, ты нарисуешь мой портрет?

– Подожди-подожди, Настя, – в моем голосе появилась невесть откуда взявшаяся жёсткость. – Ты не хочешь все-таки спросить меня о том, как же я жил все эти годы?

– Я уже спрашивала, – легко ответила она.

– Но я не успел толком ничего сказать.

– Георгий, неужели за эти годы ты сделался таким скучным?

– Возможно… – повторил я без улыбки. – И всё-таки, насколько я помню, тогда, в 1901, ты согласилась стать моей невестой. И…

– Джордж, – перебила она, – закажи нам что-нибудь выпить. Здесь подают неплохие вина, хотя большинство эмигрантов предпочитают пресловутый Гренадин[21].

– Хорошо, что хочешь ты?

– Так, как здесь нет моего любимого Фалернского вина, – она усмехнулась, – остается заказать лишь «Sauternes» (Сотерн) из Бордо или «Quarts De Chaume» (Кар де Шом).

– Хорошо, а что ты будешь есть?

– Я не голодна. Закажи нам немного сыра и ветку чёрного винограда.

Через несколько минут расторопный официант принес нам бутылку Сотерна и тарелку с виноградом и кусочками рокфора.

– Давай, Джордж, выпьем за нашу встречу.

Я молча кивнул, не сводя глаз с ее узкого горла, по которому проходила легкая волна от каждого глотка вина. Я пытался отвести взгляд и посмотреть по сторонам, на соседние столики, но у меня это плохо получалось. Словно магнитом, меня тянуло к её горлу и глубокому декольте, украшенному каким-то полу восточным ожерельем с россыпью изумрудов и огромных чистокровных бриллиантов. Опять изумруды и бриллианты – подумал я.

От каждого ее движения рыжие локоны пружинисто дрожали на плечах, забегая прядями на холмики полуоткрытых в вырезе грудей. Господи, думал я, ну отчего же ты настолько прекрасна? Зачем Господь создал тебя столь совершенной? И более всего меня поражало то обстоятельство, что за двадцать с лишним лет эта женщина не постарела внешне ни на один год. Она была такой же красивой, какой я видел её в 1900.

– Настя, – я едва справился с волнением. – Скажи, отчего ты совсем не изменилась за это время?

– Джордж, ты делаешь мне комплимент?

– Да, – я смутился. – Скорее я удивлён, что годы не оставили ровно никаких следов на твоем прекрасном лице. А комплименты… – я усмехнулся. – Что ж, я делал их слишком много для тебя…

– О, поверь, я это очень ценила.

– Едва ли… Если ты сбежала, и оставила меня. Если бы ты понимала, что тогда было со мною…

– Бедный мой, – горячо прошептала она, коснувшись тонкими пальцами моей холодной ладони. – Не вспоминай прошлое, Георгий. Не рви сердце себе и мне, – её глаза увлажнились от набежавших слез. – Если ты думаешь, что это было так легко, то ты глубоко ошибаешься. Поверь, я не могла рассказать тебе обо всех обстоятельствах, постигших наше семейство. Мы были разорены. У нашей семьи было столько долгов, что…

– Но ты бы могла попросить денег у меня, – горячо возразил я.

– Милый Джордж, ты тогда не был самостоятельным и не мог распоряжаться своим наследством. А кредиторы не желали ждать ни одного дня. Я даже вынуждена была бросить гимназию накануне экзаменов.

– Но отчего ты не рассказала мне всего этого?

– Я не хотела, Джордж, я очень любила тебя…

– Ты? Любила меня?

– Да, Джордж, – она смотрела на меня сквозь слёзы. Они дрожали на её длинных ресницах, словно те самые бриллианты из ее роскошного ожерелья. – Ты можешь не верить мне, но я очень тебя любила.

После её слов, господа, я почувствовал такое мощное потрясение, что едва не лишился чувств. В этот момент мне показалось, будто на меня прямо с потолка «Ротонды» хлынул невидимый, очень теплый и яркий поток света. И этот поток вмиг растопил огромный материк мерзлоты, находящийся в моей груди. Похоже, что все эти двадцать с лишним лет, сам того не ведая, я таскал в себе эту, вечно леденящую и неповоротливую глыбу льда. Мне почудилось, что душный обеденный зал вмиг наполнился запахом озона. Так пахнет трава после сильной грозы. А следом раздался некий, едва уловимый электрический треск, похожий на стрекот кузнечика. В эти минуты мне почудилось, что лампы «Ротонды» вспыхнули намного ярче. И свет их рассыпался на множество мерцающих в полумраке огней. А звуки… Господи, все звуки в кафе сделались намного чётче и сочнее. Теперь оркестр играл какое-то совершенно изумительное танго. Я встал и протянул к Анастасии свои дрожащие от волнения руки.

– Анастасия Владимировна, Настя, пойдем, потанцуем…

– С удовольствием, – она улыбнулась очаровательной улыбкой, блеснув ярким жемчугом зубов.

А слёзы, дрожащие на длинных ресницах, вмиг испарились с её шалых очей. Я прикоснулся к её тонкой талии, обернутой в струящийся фисташковый шелк, и позабыл обо всем на свете. Я не просто вёл её в танце, я парил над паркетом, ловко увлекая за собой в рисунок страстного танго.

* * *

– Вот так, господа, – Гурьев откинулся головой в кресло и весело посмотрел на нас с Алексом. – Вы наверняка помните ту самую, знаменитую и ставшую давно крылатой, цитату из творчества нашего главного гения: «Ах, обмануть меня не трудно! Я сам обманываться рад». Да-да… Обмануть меня было не трудно. Я сам с жаждой ждал этого самого обмана. Ждал, как манну небесную. Ждал, словно великое чудо. Я даже не мог мечтать о том, что однажды эти ветреные губы произнесут для меня эту самую, сакраментальную фразу. О, как волшебно она прозвучала: «Я очень тебя любила».

Поверьте, тогда мне этого хватило. Я даже не попытался, подвергнуть эту фразу сомнению. Я не требовал никаких доказательств. Я безотчетно верил. Или, вернее сказать, настолько хотел в неё поверить, что отрицал для себя всякое сомнение.

Этой фразы и всей пятиминутной беседы хватило на то, чтобы я вмиг позабыл о собственных муках, о своей болезни и долгом излечении в клинике и монастыре. Позабыл о проповедях доктора Михаила, о том странном мороке, владеющим моей истерзанной душой. Я позабыл о волосах в постели. И, наконец, что самое ужасное, я позабыл в тот момент о смерти Мити.

Я, господа, был в эйфории от счастья. И если бы хоть одна душа посмела в тот момент напомнить мне о прошлом, я не задумываясь бы, отверг любой намёк на сомнительность, либо несовершенство моего счастья. Я хотел в него верить и я верил.

Сказать честно, мне стоило огромных усилий, сдержать в своей груди острое желание заплакать. Да, что там заплакать… Я готов был разрыдаться от счастья и еле сдерживался, чтобы не сделать это прямо при ней. Забегая вперед, я всё же дал в этот день волю слезам. Но это произошло чуть позднее. Уже ранним утром. Тогда, когда я брёл прочь из «Ротонды». Я брёл от бульвара Монпарнас, к бульвару Сен-Мишель, по направлению к Сене. Откровенно говоря, в то утро я и сам не понимал того, куда я иду. И, главное, зачем. Я просто шёл и шёл, куда глаза глядят. Пройдя музей Клюни, свернул направо и попал в путаницу узких, как щели, улочек и маленьких площадей. Низкие и высокие трех-четырехэтажные домики XV–XVII веков. Утром там почти не было прохожих. И только здесь, в полном одиночестве, я упал на одну из скамеек и с наслаждением предался глухим рыданиям. Но всё это случилось позднее.

А пока мы танцевали с Анастасией танго, и я был самым счастливым человеком на земле. А дальше всё было, словно в угаре. Смеясь, как дети, мы пили тягучее и ароматное вино. А Настя красиво ела сыр и виноград. Тонкие пальцы изящно отрывали спелые ягоды и отправляли их во влажный рот. Я любовался каждым её движением. Я продолжал с жадностью впитывать каждый её жест и каждую позу. А запах… Я вновь имел счастье, вольно вдыхать её неземной аромат. Даже в эти минуты я пил эту прану маленькими глотками, боясь захлебнуться от её божественного потока.

Я помню, что после танцев мы выходили на свежий воздух. Весенние ночи еще были свежи. И там, на летней веранде, возле навеса, я, не сдерживаясь, целовал Настю в губы. И вновь, как и много лет назад, земля уходила у меня из-под ног. И мне казалось, что мы с Настей одни находимся в предрассветном Париже и даже одни на всей, несущейся сквозь мириады звёзд, планете. И мы вновь парили над землей. Чёрное парижское небо уже бледнело. На улицы Парижа опускался влажный туман, а со стороны Распая неслись птичьи голоса. Сонный город начинал постепенно оживать. Последние пьяные прохожие разбредались по своим домам и гостиничным номерам. На работу выходили дворники. Розовые лучи нарождающейся зари теплым светом обливали крыши Монпарнаса.

– Мне надо идти домой, Джордж, – наконец сказала она, легко потягиваясь, словно сонная кошечка. – Эта ночь так быстро пролетела. Я хочу немного поспать.

– Да… – с сожалением отвечал я.

Мне была невыносима сама мысль, что мы должны расстаться.

Будто прочитав её, Настя взяла меня за руку.

– Милый Джордж, на тебе нет лица.

– Мне кажется, что ты сейчас уйдешь, и я вновь потеряю тебя на двадцать лет…

– Нет, милый. Я не отпущу тебя так быстро, – она обнимала меня, нежно лаская мой затылок.

И эти касания вызывали во мне такое наслаждение, что я невольно закрывал глаза.

– Ты сонный. Тебе тоже надо поспать. Приходи ко мне к семи вечера. Я буду тебя ждать. Будет неплохо, если ты возьмешь с собою мольберт и сделаешь хотя бы первые наброски.

– Настенька, я не сумею нарисовать твой портрет… – я обескуражено развел руками.

– Сумеешь… Тебе просто надо отдохнуть.

«Если бы она только знала о том, сколько раз я писал её портрет», – подумал я, но вслух ничего не сказал.

В то ранее утро я проводил её до дому. Она жила на втором этаже роскошного дома, расположенного недалеко от Ротонды, на улице Деламбр (Rue Delambre). Мы простились с ней возле мраморных ступеней респектабельного парадного. Она поцеловала меня и, легко впорхнув по ступеням, отомкнула ключом двери парадного. Как оказалось, у неё в этом огромном доме был отдельный вход, ведущий на второй этаж. Квартира Насти занимала целый этаж! Но об этом чуть позднее.

После того, как померанцевое облако её волос и шлейф фисташкового платья скрылся за высокими дверями парадного, я еще какое-то время стоял возле её дома и тупо смотрел на дубовое полотно старинной двери.

– Господи, я ли это? Она ли была со мною? Господи, неужели же всё это было явью? – произнёс я вслух.

Потом я вернулся к «Ротонде» и плюхнулся на пустой стул летней веранды. Кафе было закрыто на уборку. Я посидел там какое-то время, пытаясь хоть немного осмыслить происходящее. Но всё было тщетно. Меня тянуло назад, к Настиному дому. Хотелось стучать в ее парадное и требовать, чтобы она вышла ко мне, чтобы я вновь взял её за тонкую и теплую руку или хотя бы просто посмотрел ей в глаза. Мне вновь хотелось увидеть её, чтобы окончательно понять, что это был вовсе не мираж и не мои болезненные грёзы, к которым я вполне привык за все эти года. Я с трудом поборол в себе это глупое желание и поплелся в сторону Сены. Как я уже сказал, на одной незнакомой улочке я малодушно дал волю слезам. А после, едва собравшись с мыслями, я отыскал стоянку такси и назвал водителю свой домашний адрес. И только в такси, в ту самую минуту я вспомнил об Александре. Я вспомнил о том, что обещал лишь прогуляться по ночному Парижу и сразу же поехать домой. Мысли о жене и детях заставили меня немного понервничать. По дороге я придумывал объяснение тому, отчего я не пришел домой ночевать. Я решил сказать супруге, что у меня прошлым вечером сильно разболелась голова, и мне пришлось заехать к себе в контору. И, дескать, там я выпил таблетку и прилёг на диван. И сам не заметил, как уснул.

К счастью, в это утро мне не пришлось объясняться с Александрой. Вся моя семья еще спала. Я тихо проскользнул в спальню и лег рядом с женой. Видимо, я действительно сильно устал, потому что тотчас заснул. И во сне я, конечно же, видел свою несравненную Анастасию. Во сне я обнимал её и страстно целовал. Мне снилось, что вместо Александры, рядом со мною лежит Анастасия, и во сне я считал, что именно она является моей женой.

Проснулся я в тот день почти в обед. Супруги рядом не оказалось. Я принял душ и, переодевшись, спустился в столовую. Александра с помощью прислуги накрывала на стол.

– Георгий, ты будешь обедать? – произнесла она невозмутимым тоном.

– Да, буду, – согласился я. – Есть ужасно хочется. А где мальчики?

– Они ушли играть в теннис. Вернутся часа через два.

– Вот как, – старался улыбаться я. – Александра…

– Да? – отвечала она, не глядя на меня.

– Ты извини, дорогая, за вчерашнее. Возможно, я заставил тебя поволноваться.

Она не отвечала мне. Но я видел по выражению её лица, что она крайне недовольна тем, что я не пришёл ночевать. Тогда я, стараясь, в свою очередь, не смотреть ей в глаза, поведал лживую историю о том, как я нечаянно уснул в собственном кабинете.

– Понимаешь, у меня так сильно болела голова, что я не нашел в себе даже силы, встать и отправиться домой, – подытожил я.

– Тогда тебе надо непременно посетить доктора, – чуть мягче произнесла Александра.

И я с ней согласился, пообещав, что в скором времени отправлюсь к нашему семейному врачу. А после мы уже разговаривали, как ни в чем не бывало. И с тех самых пор, господа, в моей жизни начался период тотального вранья. Забегая вперед, я со стыдом готов признаться в том, что по части обмана я сделался совершенным виртуозом. Я придумывал такие небылицы и причины своего отсутствия в семье, что мне надо было бы дать какую-нибудь театральную премию за подобное лицедейство. Конечно, все это длилось не столь уж долго, и пришло время, когда я был полностью изобличен. Но это было впереди. А в том самом мае 1922 года моя супруга Александра еще свято верила в мою порядочность и искреннюю честность.

* * *

Последние слова Гурьев произнес с плохо скрываемым сарказмом и желчью в голосе.

– Ах, если бы вы знали, друзья, сколько раз, вспоминая эти дни, я мысленно каялся перед своей святой супругой. Сколько раз и на исповеди я каялся перед священником за совершенные грехи. Но даже сейчас я не хочу снова лгать и лицемерить, изображая из себя святошу, сгораемого от мук совести. Теперь уже перед вами, мои юные друзья. Если бы я изрёк ныне, что я сожалею о том, что ради Насти я совершил столько грехов, то я солгал бы вам вдвойне. Ибо не было, и нет до сих пор в этом мире силы, могущей отвернуть меня от моей рыжеволосой возлюбленной.

Глава 7

Продолжение рассказа графа Гурьева Георгия Павловича

В тот же день, во время обеда, я ловко соврал Александре о том, что вчера мне позвонил мой компаньон, приехавший из Лондона. И что сегодня у меня с ним состоится встреча в семь часов вечера.

– Так ты снова будешь поздно? – спросила меня жена.

– Не думаю, Сашенька. Если только не произойдет нечто непредвиденное. Мы встретимся в конторе, а потом я, полагаю, поехать в «Cafe des Anglais»[22]

– Даже туда?

– Я ещё не решил. Там видно будет. Вечером я позвоню им и закажу столик.

А после Александра рассказывала мне о том, как завершился вчерашний вечер в Ритце и об успехах сыновей. Потом пошли свежие сплетни о наших общих знакомых. Но слушал я её невнимательно. Я мысленно уже был рядом с бульваром Монпарнас, на улице Деламбр (Rue Delambre).

– Ты поедешь на ситроене? – спросила меня жена.

– Еще не решил, – отвечал я, зная, что вряд ли смогу сейчас управлять машиной. Как и вчера, я чувствовал в руках непривычное дрожание.

Я едва дождался шести часов. А после, взяв незаметно для жены один из своих самых маленьких мольбертов и надев довольно элегантный костюм от Молино в мелкую полоску, узкие черно-белые броги[23] и шляпу-боулер, я отправился туда, куда рвалась моя душа.

Я вызвал такси и поехал на бульвар Монпарнас.

* * *

– Наверное, слушая мою историю, вы много раз, друзья, думали о том, что я рассказываю вам некие сказки или небылицы, ибо любому здравомыслящему человеку всё изложенное может показаться эдаким легким бредом или потоком неконтролируемой фантазии свободного художника. Если честно, то я до сих пор порою терзаюсь сомнениями, а здоров ли я психически, либо откровенно и безнадежно болен. А впрочем, еще в самом начале я честно предупредил вас о собственной болезни.

Итак, с огромным волнением я подъехал к дому Анастасии, что находился на улице Rue Delambre. Какое-то время я еще сидел в небольшом скверике и курил, ожидая назначенного часа. Ровно в семь я позвонил в двери Настиного подъезда.

И внимание, господа, начинается новая мистика. Дверь в парадное мне открыла та самая сухопарая и вредная горничная, которая в далеком 1901 общалась со мною в особняке Ланских на Остоженке! Вы помните, что тогда она разговаривала со мною на немецком. Именно она и сообщила мне об отъезде Насти в Париж. И каково же было моё новое изумление, когда я понял, что и внешний вид этой дамы тоже не претерпел ровно никаких изменений. Конечно, если не считать того, что волосы горничной теперь были острижены по последнему писку моды в виде причёски под названием «Касл Боб», и также претерпела изменение её форменная одежда. Темно-синее платье с передником стало по моде короче. Пока я с изумлением таращился на лицо этой странной женщины, она сделала вид, что вовсе не узнает меня и заговорила со мной на чистом французском, вежливо пригласив меня в квартиру.

А далее по широкой мраморной лестнице, уставленной вазонами с охапками свежих цветов, мы поднялись с ней на второй этаж этого здания. Пройдя через роскошную переднюю, я очутился в довольно просторной гостиной, обставленной в неком миксте двух стилей. Это был новомодный «Ар-нуво» с элементами пышной классики. «Ар-нуво», господа, пожалуй, самый сложный стиль для дорогих интерьеров. У нас в России его еще часто именовали «Модерном». Но именно в этой комнате «Ар-нуво» был представлен в своём исключительном великолепии. Роскошная мебель цвета шамуа поражала своей легкостью и плавностью линий. На потолке, украшенном замысловатыми и почти невесомыми карнизами, сияла люстра, сделанная виде множества цветков белой лилии. На огромных окнах и в элементах декора, дверях и переходах – всюду присутствовали дорогие витражи и лакированное дерево, изогнутое в сложных растительных орнаментах. В них таилась ажурная резьба из бутонов тех же самых лилий, цикламенов и зарослей остроконечной и диковинной травы, переплетенной с колючим чертополохом. На стенах красовались невесомые, золотистые панно, украшенные изображениями стрекоз и бабочек. Переходы заполняли позолоченные, тёплые, словно мёд, живописные панорамы. И всюду стояли вазоны с цветами и листьями пальмы. Я догадывался, каких немыслимых денег стоила вся эта обстановка.

А далее из соседней комнаты навстречу мне вышла Мадлен Николаевна собственной персоной. Стоит ли говорить о том, что и внешний вид этой импозантной дамы остался ровно таким, какой я её помнил в 1900. Не считая того, что ныне на Мадлен красовалось весьма замысловатое платье с рисунками в тематике модного тогда «кубизма». А её пышные волосы были подобраны с помощью некой ассиметричной повязки, напоминающей бандо. В те минуты я подумал о том, что наверняка сама Анастасия, а так же ее милая тётушка Мадлен имеют доступ к каким-то оккультным знаниям, либо хранят у себя рецепт «Эликсира вечной молодости». Ничем иным я не мог объяснить всех этих странностей.

– Георгий Павлович, сколько зим, сколько лет, – начала она так, словно мы были с ней давними и добрыми приятелями. – Каков красавчик! А как же вы похорошели и возмужали. Какой bel homme! Надо же, вам так идут ваши года…

– А вы, Мадлен Николаевна, вовсе не изменились с тех самых пор, как я имел честь познакомиться с вами! – я наклонился и поцеловал ее прохладные пальцы, от которых пахло туберозой.

Самое смешное, что впервые я произнёс для женщины абсолютно правдивый комплимент. В моих словах не было ни капли лицемерия. Мадлен не изменилась внешне ни на йоту. Господи, думал я, что за мистика.

Настю мне не пришлось ждать слишком долго. Она выпорхнула в гостиную с радостной улыбкой:

– Джордж, дорогой, – проворковала она. – А я тебя жду. Пойдем, я напою тебя чудным кофе и покажу тебе другие комнаты и коллекцию моей живописи.

Я кивнул, глядя на неё удивленным взглядом. Так же, как и у тётушки, домашний наряд Анастасии был исполнен по последней парижской моде. Её вольные и непослушные кудри были с трудом уложены в прическу, поверх которой было повязано пёстрое бандо из разноцветных лент. В нём перемежался алый, зеленый и белый. Нежную шейку огибало тонкое ожерелье. И теперь это были розовые аметисты, заправленные в диковинный нежно-зеленый орнамент. Такие растительные орнаменты считались последним писком капризной парижской моды. Её гибкие, оголенные руки были увиты точно такими же браслетами, как и это изящное украшение. Платье прямого покроя с той самой заниженной талией, держалось на белоснежных плечах одними тонюсенькими бретельками. Под декольте угадывалось наличие высоких, обильно и вольно распущенных грудей. Невесомый шёлк почти не скрывал контуры её острых сосков. И это зрелище заставило меня вновь забыть обо всем на свете. При каждом движении Насти её грудь немного колыхалась под ниспадающими струями китайского шелка. А сама расцветка представляла собою рисунок, исполненный в манере «Ар-деко» с розовыми, зелеными, белыми и золотистыми линиями. В этом платье она была похожа на изящную статуэтку или подиумную диву.

И вы знаете, в силу своего творческого призвания, самостоятельно или по приглашению важных персон, я неоднократно бывал на различных модных показах. Это было в Париже, Лондоне и Риме, но поверьте, что даже у великих кутюрье и модельеров я ни разу не видел ничего красивее, чем носила эта безумная женщина. Да и красавиц, подобных ей, я не встречал ни разу.

* * *

– Возможно, господа, у вас возникли некие мысли о том, что я слишком сильно увлечен современной модой, то я отвечу вам, что все эти пристрастия оставлены мною уже в прошлом. Вот уже более шести лет я не был ни на одном модном показе, несмотря на то, что регулярно получаю приглашения от известных Модных домов, салонов, ателье и магазинов одежды и парфюма. От Шанель до Пуаре. Я открою для вас весьма понятную причину моих довольно близких взаимоотношений с этими легендарными личностями. Дело в том, что как вы успели заметить, ваш покорный слуга очень любит рисовать. Это занятие преследует меня на протяжении всей моей жизни. И так получилось, что в этой среде довольно часто я бывал востребован именно, как художник. Я часто рисовал декорации для модных показов. Делал я и альбомы с иллюстрациями театральных и коллекционных костюмов. Мне доверяли составлять картотеки с эскизами. Я был лично знаком со Львом Бакстом, Александром Бенуа, Полем Ирибе и Эрте.

– Вот как! – подивился Алекс. – А вы мне ни разу об этом не говорили. А если бы сказали, то я непременно попросил у вас некой протекции для входа в эти круги. Вы даже себе не представляете, Георгий Павлович, насколько меня притягивает этот мир.

– Я не знал, – кротко улыбнувшись, отвечал граф. – А если серьезно, то насколько этот мир полон яркого блеска, мишуры и огней, настолько же он полон ложным тщеславием, дутыми кумирами и полным равнодушием к человеческой личности. Я сказал бы даже больше – этот мир способен не только обезличить человека, он способен его даже убить. Если бы вы знали, как плохо заканчивали многие адепты этих зыбких «форпостов величия и славы». Как часто вчерашние кумиры превращались во всеми забытых, отвергнутых и опустившихся изгоев. А сколько вчерашних красавиц с годами вышло «в тираж». А сколько же из них спились и умерли в нищете и забвении. О, это очень жестокий мир.

Алекс покраснел и кивнул Гурьеву.

– Несмотря на мои художественные работы, до встречи с Настей в Париже, я не был столь вхожим в эти художественные и дизайнерские круги. Лишь те три месяца, которые я провёл с нею, намного плотнее погрузили меня в этот сумасшедший мир «подиумных грёз». Правда, как я уже успел обмолвиться, он не сумел притянуть меня к себе слишком крепко. С новым исчезновением Насти, для меня вновь померкли многие краски жизни, и утратились прежние смыслы.

Пару минут Гурьев молчал.

– Да, мои дорогие, вы не ослышались. Мой новый рай длился чуть более трёх месяцев. Это было безумно мало, и в то же время, учитывая личность Анастасии, это было и много. Только позднее я понял, насколько щедрым даром наградила меня эта женщина. Она позволила быть рядом с собою целых три месяца! Но, обо всём по-порядку.

Настя провела меня в соседнюю просторную и столь же великолепную комнату. Только стены этой, новой гостиной были окрашены в синие тона. Такими же сине-белыми выглядели здесь и витражи, в которых угадывались образы павлинов и райских птиц. Мы с Настей присели на диван.

– Джордж, ты хочешь кофе или чаю? – предложила мне Настя.

– Кофе, пожалуй.

– С коньяком?

Я радостно кивнул. Она сделала какие-то распоряжения прислуге и вновь присела рядом. От её волнующей близости у меня перехватывало дыхание. Я оглянулся по сторонам и, притянув её к себе, решительно поцеловал. В тот момент, когда мы с ней парили в облаках, я услышал гулкие шаги и чей-то довольно приятный баритон.

– Анастасия Владимировна…

А после послышалось шуршание оберточной бумаги.

– Ах, простите. Я, кажется, не вовремя.

Я оглянулся на голос, доносившийся возле входа в комнату. Перед моим взором предстал тот самый высокий и статный красавец, которого я видел с ней за столиком в Ритце. Как я мог о нём позабыть! Я ведь еще вчера хотел расспросить Настю об этом мужчине. Ревность сжала тисками сердце. Я присмотрелся к нему. Он был необыкновенно хорош, молод и атлетически сложен. Теперь, в свете яркой люстры я смог намного лучше рассмотреть черты его необычайно красивого лица. У молодца были великолепные светлые волосы, римский профиль идеального носа, волевой подбородок и четкий изрез чувственных губ. Таких красавцев обычно рисуют на немецких рекламных плакатах.

– Что ты хотел, Патрик? – оживилась Настя и, отодвинувшись от меня, пошла навстречу этому мужчине.

Только тут я заметил, что этот самый Патрик приволок в гостиную огромную охапку каких-то картонных коробок.

– Это всё Сонечка послала? – обрадовалась Настя, разглядывая коробки.

– Да, – кивнул Патрик и бесцеремонно плюхнулся в соседнее, свободное от свёртков кресло. А после он ослабил ворот шелковой сорочки. – Уф, я весь вспотел, пока тащил это добро.

– Хочешь что-нибудь выпить? – участливо спросила его Настя.

– Да, и ещё я голоден, – кивнул он и посмотрел на Настю прекрасным взором больших карих глаз.

– Патрик, сходи тогда на кухню. Мадлен тебя покормит.

Красавец молча встал и удалился за анфиладами переходов из комнаты в комнату.

– Смотри, Джордж, какая прелесть. Это мне все прислала Сонечка Делоне[24]. Кстати, она родом из Одессы.

Настя стала распаковывать коробки. В них оказались маленькие полотна тканей, окрашенные в яркие цвета. Маленькие шедевры «Ар-деко».

– Этот стиль называется «Орфизм». Это название придумал Робер Делоне, её потрясающе талантливый супруг. Он тоже художник-импрессионист. Я часто бываю у них дома и в ателье. Робер говорит, что Сонечкин «Орфизм» появился потому, что в рамках «кубизма» ему было скучно. А так…

– Кто он? – перебил я Настю.

– Что?

– Кто такой этот Патрик? Он был с тобой в Ритце.

– Да, он часто бывает со мной в общественных местах. Не ходить же мне одной. Неужели ты ревнуешь меня к нему? – она тихо рассмеялась. – Не ревнуй, котик, это лишь мой секретарь.

– Ты спишь с ним?

– Так… Это уже слишком. Давай сменим тему.

Я ухватил её за руку и пристально посмотрел ей в глаза.

– А ты, оказывается, мавр, милый мой граф Гурьев.

– А ты сомневалась?

И тут нам внесли на подносе кофе с коньяком и коробкой шоколадных конфет. А после мы пили с ней этот кофе и вновь целовались сладкими от шоколада губами.

– Ты пойдешь завтра со мною к Сонечке? Я хочу заказать у неё пару летних костюмов. Я очень полагаюсь на твой художественный вкус и хочу, чтобы ты помог мне выбрать новые Сонечкины ткани, – оторвавшись, шептала она.

– Конечно, – так же шепотом, легко согласился я.

– Мне назначено завтра к двум часам. Ты сможешь поехать вместе со мной?

– Я же сказал…

А после кофе Настя, обнимая, повела меня через анфилады уютных гостиных в сторону своей художественной галереи. Это был довольно просторный зал, на стенах которого красовались живописные полотна великих мастеров. В том, что у Насти должна была быть богатая коллекция картин, я даже не сомневался, но то, что увидел я на стенах этого зала, потрясло меня слишком глубоко. И на это была особая причина. Какая, я вам сейчас поведаю. Хотя и этот эпизод наверняка покажется вам полным бредом.

– Котик, в этом зале у меня собраны все современные работы. Это символисты, кубисты, абстракционисты, авангардисты, сюрреалисты, футуристы. Ну и, конечно же, множество импрессионистов и постимпрессионистов.

Я бегло оглядел высокие стены. Картины на них располагались в шесть рядов. Сначала я не сразу понял то, что потрясло меня уже через несколько минут. Я сощурил глаза, но тут же открыл их и с изумлением посмотрел на Настю.

– Что это?!

– Это мои портреты. Все эти картины написаны художниками по моему заказу.

И тут до меня дошло. Несмотря на полную эклектику стилей и композиций, не смотря на разницу художественных школ и манеру письма, все эти картины объединяло одно общее качество – каждая их них содержала хотя бы один элемент померанцевого оттенка. А иногда апельсиновый цвет затоплял собою всё пространство художественного полотна.

– Подожди-подожди, Настя, так это что, всё твои портреты? – я не верил своим глазам. – И это подлинники?

– Да, – с гордостью отвечала она. – Я, милый, не имею привычки держать у себя копии.

– Господи, но как такое возможно?

– Это было нелегко.

– Погоди, но ведь многие из них жили задолго до… Ты когда родилась?

– Джордж, не будь педантом. А лучше смотри. Это работа Пикассо… Он писал мой портрет в знаменитом общежитии Бато? – Лавуа?р. Он тогда только увлекся кубизмом.

В трехмерном объеме и разных плоскостях, окрашенных зеленью и охрой, угадывался вполне себе понятный женский образ. И я сразу сообразил, что на портрете была именно Настя. Даже геометрия странных кубических форм великого мастера доносила до зрителя общее сходство с оригиналом. На портрете были рыжие волосы.

– Но как? – я удивленно поднял брови.

– А так, – лукаво отвечала она.

А далее пошли работы Поля Сезанна, Поля Гогена, Винсента Ван Гога, Поля Синьяка, Анри Бернара, Мориса Дени и даже Тулуза-Лотрека. Удивительным было то, что образы Анастасии были исполнены даже теми художниками, которые в своём творчестве почти не прибегали к написанию портретов.

– А вот и работа Модильяни. С ним мы тоже познакомились в Бато? – Лавуа́ре.

С портрета работы Модильяни на меня смотрела женщина с вытянутой формой лица, похожей на африканскую маску, длинной шеей и миндалевидными зелеными глазами. Но и в этом образе я сразу же узнал Анастасию, по рыжему цвету её роскошных волос.

– А это работа Анри Матисса. Она уже выполнена в манере «фовизма». Это искусство яркого цвета.

На портрете Матисса Анастасия была увековечена смелыми мазками кармина, яркой зелени, лиловыми и кобальтовыми оттенками. И только померанцево-золотистый цвет волос оставался неизменным.

– А здесь у меня есть немного экспрессионистов. Вот мои портреты работы Шагала, Кандинского, Пименова. А здесь…

Она всё перечисляла и перечисляла весьма известные фамилии живописцев и тонким пальчиком указывала на картины, заключённые в массивные золоченые рамки или изысканные багеты. По мере того, как её влажные губы шевелились от звучания великих имён, мне становилось всё хуже и хуже. Меня отчего-то стало мутить. Я расстегнул ворот сорочки и ослабил натяжение галстука.

«Но как?» – я пытался лихорадочно осмыслить всё то, что видел в этом огромном зале.

– Смотри, какой удивительный портрет получился у Марка.

– Это Шагал? – я снова не верил своим глазам, глядя на летящую над Монмартром рыжеволосую Анастасию в лиловом платье.

– А это Кандинский. Здесь я на фоне пейзажа. Ты же знаешь, Джордж, что Кандинский не всегда понятен.

– Ну, отчего же… Здесь явно видно, что это ты…

А после пошли другие работы, и Настя сыпала потоком всем известных имён. А у меня всё сильнее кружилась голова от странности происходящего. И самое главное, что я твёрдо был уверен в том, что все картины в Настиной коллекции были несомненными подлинниками.

– А это Больдини, – журчал Настин голос. – Этот портрет он писал с меня в Ницце. Как он тебе?

В ответ я лишь бесстрастно кивал головой. С работы Джованни Больдини на меня взирала тонкая и изысканно-летящая Анастасия в широкополой шляпе.

– Ты знаешь, я тогда немного обиделась на Джованни…

– За что?

– За то, что он написал Клео вперед, чем меня…

– Да? Клео де Мерод? Это ты о ней?

– Конечно, – кивнула она и поджала пухлые губки. – Правда, он потом исправился и сразу же написал этот портрет. Я нахожу даже, что он намного удачнее, чем у Мерод. А ты как думаешь? – она хохотнула и хитро посмотрела на меня.

– Ну, в общем-то, да… Больдини написал ещё один шедевр.

– Вот и я так считаю, – легко отвечала она. – Ты пока переходи в следующий зал, а я распоряжусь насчет выпивки. Очень хочется пить…

Я тоже почувствовал, как у меня пересохло в горле. Настя удалилась в один из длинных переходов, пообещав мне, что вернется через пару минут. Пока она отсутствовала, я решительно двинулся во второй зал её головокружительной галереи. А дальше, господа, я увидел то, что до сих пор не укладывается в моей голове. То, чему я не в состоянии дать хоть сколько-нибудь нормального логического и физического объяснения. Вместо этого в мою голову вновь вошла мысль о том, что я имею дело с чем-то потусторонним или относящемся к области метафизики. А еще проще, то, что я увидел в этом зале, повергло меня в сильный шок.

Стены этой комнаты были сплошь увешаны картинами художников, живших еще в прошлом веке и даже позапрошлом. И, так же, как и в предыдущем зале, это были сплошь портреты, либо иные изображения моей несравненной рыжей Анастасии. Целое сонмище померанцевого огня, расплесканного по высоким стенам галереи.

Я увидел здесь картину Альма Тадемы, где Анастасия была изображена в античной тунике с волосами, уложенными в высокую прическу, перехваченную лентами. На этой картине она стояла на каменной древнегреческой террасе. Рядом с ней благоухали роскошные магнолии, на шпалерах вился золотистый виноград, а на горизонте плескалось синее море. Я тут же стал лихорадочно вспоминать годы жизни и творчества этого художника. Я путался в цифрах и туго соображал. Но, даже не успев подсчитать даты, я сосредоточился уже на работе Эжена Делакруа. А после взор коснулся картин Густава Курбе и Франсуа Милле… Были тут полотна и русских художников-передвижников. Я узнал Настины портреты руки самого Валентина Серова, Абрама Архипова, Виктора Васнецова и Василия Поленова. Был здесь и портрет Анастасии кисти Василия Сурикова. На нём Анастасия была изображена в старорусском сарафане, сидящая в царских палатах. Это была невероятная по красоте работа, на которую я таращился, словно баран на новые ворота.

Что за чертовщина, думал я!

Были здесь и картины совсем неизвестных мне художников, чьи имена я вовсе не слышал, но судя по силе их мастерства, это были поистине великие живописцы. А после мои глаза наткнулись на два высоких полотна работы Альфонса Мухи. В них Анастасия была представлена в виде женщины-лето и женщины-зимы. По крайней мере, я именно так воспринял эти причудливые образы, окруженные стеблями, листьями, арками и цветами в стиле «ар-нуво».

Был здесь и Ренуар! На его полотне Анастасия сидела со спины и была полностью обнажена. Как и прочих своих натурщиц, Ренуар изобразил её расчесывающей роскошные длинные волосы. Боже, думал я, неужели она позировала ему голой? Но когда? Когда она успела?

А потом были портреты кисти Жана Энгра, Вильяма Бугро, Александра Кабанеля, Карла Брюллова, Тимофея Неффа, Константина Маковского, Генриха Семирадского и многих других.

Да-да, вы не ослышались! И не думайте, что это была какая-то ошибка! Конечно, речь не идет о том, что авторство этих картин нужно подвергнуть сомнению и тщательной экспертизе. Но я вас уверяю – шестое чувство подсказывало мне, что предо мною находятся самые настоящие подлинники.

В какой-то момент я увидел, что яркие лампы, освещающие эту гигантскую коллекцию, затрещали так, словно бы случилось короткое замыкание. И свет в зале тот час погас. Тогда в окне с витражом, я увидел, что на улице уже сгустились сумерки. А из приоткрытой фрамуги потянуло сыростью. Свет несколько раз зажигался и гас. А мне мерещилось, что все картины на стенах ожили, и что со всех полотен на меня смотрела не нарисованная, а вполне себе живая Настя.

А когда я добрался почти до конца этой роскошной галереи и увидел прекрасную головку Насти работы великого Франсуа Буше в стиле рококо, а так же работу Антуана Ватто, то мне сделалось и вовсе дурно. Но апофеозом моего потрясения стало полотно самого Рафаэля, на котором Анастасия была изображена в виде Мадонны, попирающей ногами облака с ангельскими головами, одетая в платье эпохи Возрождения и с развевающимися по ветру рыжими волосами. Господа, мои глаза имели редкую возможность, увидеть ранее неизвестное полотно великого гения!

Помню, как я сделал шаг назад, обмяк и повалился в глубокий обморок.

Очнулся я от резкого аромата английской соли и увидел перед собою Настины тонкие пальцы, держащие старинный флакон. Я огляделся и понял, что лежу на мягком диване в одной из многочисленных Настиных гостиных.

– Ух, Джордж, как же ты меня напугал. В моей галерее было слишком душно. Похоже, что ночью будет гроза. Видимо, от духоты ты и упал в обморок.

– А который сейчас час? – охрипшим голосом спросил я.

– Скоро полночь, – отвечала мне Настя.

– Как полночь? – не поверил я. – Настя, я, наверное, поеду сейчас домой. А завтра… Если ты не против…

– Конечно, езжай. Тебя, верно, ждёт твоя супруга, – Настя выпрямилась.

По выражению её лица и легкой отстраненности, я понял, что ей не по душе моё желание уйти домой. Я положил руку на ее маленькую ладонь и прошептал:

– Милая, завтра с утра я сразу же буду у тебя.

– Ну, хорошо, – смягчилась она. – С утра не надо. Давай встретимся в два часа дня возле церкви Мадлен. Там есть «Делоне-ателье». Мне надо заказать у Сонечки себе пару костюмов. Помнишь, я тебе говорила. А потом погуляем немного по городу или съездим на показ к Полю.

– Конечно… – я потянулся к ней губами для поцелуя. – Завтра в два часа я буду возле ателье.

В ту ночь мы с Настей еще долго целовались на пороге её квартиры, а после на ступенях парадного и даже в свете фонаря на улице. От счастья у меня кружилась голова, и мне вновь казалось, что я самый счастливый на свете человек. И вновь Настины поцелуи уносили меня в какие-то волшебные миры, даря мне новые хитроумные видения. Всякий раз, когда я касался этой женщины руками или губами, вокруг меня менялось всё пространство, превращая явь в сладкий и диковинный сон.

С ней я забывал обо всех сомнениях и страхах. Я готов был верить ей во всём. И ныне, после её близости и поцелуев, даже неизвестный шедевр великого Рафаэля Санти, написанный в начале шестнадцатого века, казался мне вполне себе обыденным явлением. А если честно, то я был настолько околдован чарами моей рыжеволосой Лилит, что готов был верить любым её небылицам. Я на время запретил себе сомневаться в реальности происходящего. Я знал, что если я начну критически рассуждать и здраво мыслить, то от всего моего рационализма может разрушиться то самое хрупкое волшебство, в которое я так нежданно окунулся со вчерашнего вечера. Я так ценил всю эту сказку, что просто боялся её сломать. А потому я просто запретил себе сомневаться по пустякам и задавать ненужные вопросы. Моё шестое чувство подсказывало мне, что я, подобно страусу, решил на время засунуть голову в песок, и что рано или поздно мне захочется подумать о Буше, Ватто и главное – о Рафаэле. И что настанет момент моего жестокого отрезвления. Остатки моего «рацио» кричали мне о том, что всё то, что я имел честь лицезреть сегодня, является ничем иным, как настоящим бредом. Похоже, думал я, моя жестокая паранойя вновь расцвела пышным цветом и несёт мне всё более хитроумные вариации измененной реальности. Похоже, это и было именно так! Но ныне я решил молчать и просто наслаждаться каждым мигом, дарованным мне расстройством моего рассудка. Балансируя меж реальностью и грёзами, я прекратил критически мыслить и гнать от себя химер. Я лишь впитывал в себя нежный образ моей возлюбленной, её улыбку, аромат и страстные объятия.

– Я хочу тебя. Смертельно, – признался я ей на ступенях парадного, когда наши поцелуи зашли слишком далеко.

– Всё будет, – шептала она в ответ. – Возможно, что даже завтра.

– Хорошо, – отвечал я.

– Мы вернёмся от Делоне, и ты начнешь писать мой портрет.

И тут я вспомнил о своём мольберте.

– Он останется пока у меня, – отвечала она, будто прочитав мои мысли. – Я положила его в свою комнату. Завтра ты начнешь писать портрет для моей коллекции. А потом будет всё остальное…

После этих слов она загадочно посмотрела на меня.

– Подожди, а те, прочие художники, тоже сначала писали твой портрет, а потом ты их тоже… вознаграждала? – чувство ревности вновь шевельнулось у меня в груди.

– Ну, что ты, дурачок. Как только тебе подобное могло прийти в голову? Конечно же, нет. Я никого и никогда не любила, кроме тебя.

В ответ я лишь качал в неверии головой, а Настя убедительно и горячо продолжала:

– Если бы ты только знал, как я тогда не хотела уезжать. И как я потом скучала по тебе. Я всё время думала о том, где ты и как тебе живётся.

И ваш покорный слуга таял, словно сливочное мороженное на солнце, от подобных признаний.

До дома я добрался далеко за полночь. А вернее – почти на рассвете. Когда я находился рядом с Анастасией, я терял счёт времени. Утром я наплёл жене о том, что моя деловая встреча слишком затянулась. И что мне пришлось вести своего компаньона в то самое «Cafe des Anglais». Что переговоры были довольно трудными. В общем, я нёс виртуозный бред и сам себе удивлялся, насколько органично я вру.

Надо ли говорить о том, что ровно в два часа пополудни следующего дня я был уже возле весьма солидного дома, расположенного недалеко от церкви Мадлен. Я сразу увидел мало примечательную и загадочную вывеску «Делоне-ателье». Ждать мне пришлось недолго. Анастасия приехала на своем шикарном фиате. А на месте водителя сидел тот самый Патрик, собственной персоной. Этот красавчик начинал уже порядком меня раздражать. Анастасия выпорхнула из авто. И я в какой раз уже подивился ее необычайно красивому и модному наряду. Она была одета в нежно бирюзовый плащ и довольно элегантную шляпку-клош. А ее роскошные волосы были вновь вольно распущены по плечам. В руках Анастасии была белая сумочка. Точно такого же цвета были и ее остроносые туфли на каблучке. Она выглядела столь изящно и в то же время броско, что многие прохожие провожали её глазами. От гордости за неё я даже на время позабыл об этом самом Патрике, который напоминал мне, то переросшего кудрявого купидона, то римского гладиатора. А впрочем, надо признаться в том, что этот красавчик смотрелся импозантно. И внешним видом весьма подходил Анастасии.

Она дала ему какие-то распоряжения. В ответ он кивнул. Фиат фыркнул и мягко покатил по мостовой. Настя улыбнулась мне очаровательной улыбкой и обняла меня. Я же был на седьмом небе от счастья. Я даже не чаял, что наступит день и час, когда эта богиня вот так вот запросто обнимет меня нежно при встрече. Обнимаясь, словно давние и близкие любовники, мы поднялись в бельэтаж и нажали на кнопку звонка. Двери открыл и шумно встретил нас, словно старых приятелей, Робер Делоне, тот самый основоположник модного тогда «орфизма». Позади него стояла молодая и довольно привлекательная женщина, его супруга Софья Делоне. Настя представила нас друг другу. А после нас повели через несколько гостиных комнат в меньшую, более уютную, обставленную роскошной, но весьма удобной мебелью. Вокруг было много цветов в разных вазах, стоявших на столах, столиках и тумбах и на полу. В этой комнате возвышалась арабская ажурная курильница, и из неё медленно вытекал и вился голубоватый дымок. Супруги Делоне стали показывать нам свои новые ткани, которые походили на настоящие произведения искусства. Настя сообщила Роберу и Соне, что я тоже художник. И наши разговоры плавно перетекли в область тем, связанных с живописью и модой. Сначала я весьма бурно участвовал в общем разговоре, а потом почти замолчал. Я пил, принесенный Соней чай с душистым печеньем, и с наслаждением следил за своей зеленоглазой нимфой. За каждым её жестом и движением. Особенно мне нравилось, когда она откидывала за спину тяжелые пряди померанцевых волос и бросала на меня взгляд, полный то нежного очарования и кротости, то лукавства и того самого превосходства, о котором, как мне казалось, я на время забыл.

Надобно сказать, что в самом начале наших встреч в Париже, Настя вела себя чуточку иначе, чем в том далеком 1900, в Москве. Теперь она казалась мне мягче и женственней. Я верил, что за года, проведённые в разлуке, она стала намного добрее, мудрее и чутче. Что она изменилась в лучшую сторону. По крайней мере, мне очень этого хотелось. От того я и верил в невероятное. И в то же время, мне казалось, что я позабыл нечто важное. Будто мою голову окутала некая странная амнезия, принёсшая мне временное забвение о всяких тревогах, страхах и печалях, связанных с моей рыжеволосой нимфой. На время я даже позабыл то самое имя, каким однажды нарек эту девушку психиатр по имени Михаил. Я напрочь забыл о его рассказах про коварство демонической Лилит. Ныне Настя являла собой образ чистого и прекрасного ангела – женственного и нежного. И я был безмерно счастлив.

Я сидел в глубоком кресле и сквозь полуприкрытые веки наблюдал за её разговором с Сонечкой. Они обговаривали фасоны нескольких платьев и костюмов для Насти. В эти мгновения я представлял себе, что Настя моя жена, и от этих мыслей мне становилось горячо, тревожно и радостно. Стоит ли говорить о том, что я тут же оплатил Насте все её счета за дорогие коллекционные ткани и пошив нескольких модных костюмов. Я даже посчитал возможным переплатить Соне за особое усердие и внимательное отношение к своим клиентам. Хотя, признаюсь, что сумма, указанная в счёте, была просто астрономической. Моя супруга Александра всегда одевалась в модных парижских магазинах и ателье. Но ни один её счёт не был столь внушительным, какими были счета моей рыжеволосой богини.

А после мы попрощались с четой Делоне и пошли прогуливаться по городским улицам. Привлеченные знакомой мелодией, мы зашли в одну милую кафешку. Здесь играл патефон с записью Шаляпина. По видимому, владельцем кафе был какой-то русский, из эмигрантов. По стенам я увидел фотографии старой Москвы. В этот час здесь было мало народу. Мы с Настей заняли один из свободных столиков и заказали себе белого вина и устриц. Бас Шаляпина рокотал по пустому залу. Это была песня «Очи черные». Настя улыбалась, оглядывая фотографии. И вдруг я увидел среди них зимнюю Пречистенку. И не смотря на веселую мелодию песни, мне отчего-то стало тревожно. Будто какие-то старые и давно забытые воспоминания постучались в моё сердце. И оно сжалось от боли и тоски. Сначала я даже не понял, с чем всё это связано. Какая-то давно забытая тревога охватила меня с головы до ног. И тут я, наконец, вспомнил! Я вспомнил о своём близком друге. О Мите. Это и были те самые воспоминания, которые я гнал от себя все эти годы. Я запрещал себе думать о нём и вспоминать тот самый день, когда я увидел Митю в гробу, в том самом английском смокинге, купленном мною в дорогом магазине на Кузнецком мосту.

По выражению моего лица Настя довольно быстро поняла, что что-то изменилось. Взгляд её зеленых глаз потускнел и сделался тревожным.

– Джордж, что с тобой? Что-то случилось?

– Да… То есть, нет…

– Я же вижу. О чём ты сейчас думаешь?

– Раньше ты умела читать мысли…

– Я и сейчас умею. Но не хочу. Джордж, не пугай меня. Что произошло?

– Это не сейчас произошло. Это произошло тогда, в 1901 году.

– Говори же…

– Ты помнишь Митю?

– Какого Митю? – переспросила она и посмотрела на меня невинным взором.

– Как это какого? Моего друга.

– А разве у тебя был друг? – с улыбкой парировала она.

– Ты прекрасно помнишь, что был. Его звали Митрофаном Алексеевичем Кортневым.

– Ах, да… Кажется, теперь я что-то припоминаю. Это такой невзрачный увалень, правильно?

– Возможно. Разве ты не помнишь, как мы приходили к тебе с ним в гости?

– Георгий, с тех пор прошло столько лет, что многое мне кажется сплошным сном. Я тогда была очень молода и ветрена. И совсем не помню некоторые детали.

– Я тоже пытался о нём забыть. Я забыл о нём еще в России. И уж тем более, почти не вспоминал в Париже. Прошлая жизнь в России стала для меня такой далекой, что многие события из юности мне кажутся событиями из другой жизни.

– Так вот и я всё помню смутно. Да, кажется, вы приходили к нам в гости. Я вспоминаю, что этот самый Митя был очень неуклюжим, но добрым малым.

– Да, это так. Он был очень добрым. А еще я хоронил его в тот же год, когда ты уехала. Его могила находиться на Новодевичьем кладбище.

Настя изменилась в лице. Она положила свою ладонь поверх моей ладони.

– Прости, Георгий. Я об этом не знала.

– О чём ты не знала?

– О том, что он умер.

– А разве ты с ним не виделась накануне?

– Георгий, что за бред ты несёшь? Перед отъездом я общалась только с тобою. И ни с кем другим.

– Настя, я разговаривал с ним незадолго до его трагического ухода, и он сказал мне, что ты общалась и с ним. Что ты встречалась с нами обоими.

– Это он тебе сказал?

– Да.

После этих слов Настя фыркнула и, запрокинув голову, громко рассмеялась.

– Прости меня, Джордж. Я хохочу в самый неподходящий момент, но я не могу реагировать иначе на весь этот бред.

– А разве это бред?

– Ну, конечно. Подумай сам, как бы я умудрилась встречаться с вами двумя, да еще одновременно. Прости, я понимаю, что тебя и твоего покойного друга связывали весьма близкие и дружеские отношения, и мне не хотелось бы оскорблять светлую память об этом человеке. Но так как задеты воспоминания обо мне, то я вынуждена расставить всё на места. Твой Митрофан находился в столь нежном возрасте, когда юноши, подобные ему, довольно часто предаются романтическим фантазиям и мечтам. И эти мечты порою замещают собой реальные события.

– Пусть так, – кивнул я. – А знаешь ли ты о том, что после твоего отъезда я все-таки попал в Преображенскую больницу и долго лечился там от страшного диагноза.

– Милый мой Джордж, мне очень жаль, что всё так вышло. Если можешь, то прости меня. Я знаю, что ты художник, и у тебя очень тонкая душевная организация. И тогда ты, видимо, был сильно потрясён нашими первыми чувствами, а после и нашей разлукой, что нервы твои не выдержали, и ты серьезно заболел.

Она вскочила со стула и, обогнув столик, подошла ко мне очень близко и обняла меня за голову. А после она наклонилась и стала целовать мои мокрые от слёз глаза. Да, господа, предательские слёзы вдруг хлынули из моих глаз, а из сердца вновь выскользнула игла, по имени Митя Кортнев.

– Бедный мой, бедный, – шептала она, лаская меня горячими губами и тонкими пальцами. Она гладила, говорила нежные слова и успокаивала меня, словно маленького мальчика. – Ты просто сильно любил меня, Георгий.

– Я и сейчас тебя люблю, – отвечал я. – Я любил тебя всю свою жизнь.

* * *

На глазах у Гурьева блеснули слезы. Он залпом выпил оставшееся в бокале вино и снова наполнил его доверху.

– В тот же день мы взяли такси и поехали с Настей к ней на квартиру. Своим ключом она отомкнула все двери. Удивительным было то, что в огромной Настиной квартире в эти часы не оказалось ни души. Не было там ни Мадлен, ни той самой странной худощавой горничной. И Аполлона по имени Патрик я тоже там не увидел. Мы с Настей целовались у порога, а после она потянула меня сквозь анфилады комнат, в один неширокий коридор. Пройдя несколько метров, мы уперлись с ней в высокую полированную дверь, расписанную в стиле «Ар-нуво». Настя толкнула её рукой. И я обомлел. Мне показалось, что я перенесся в прошлое на той самой Машине времени Герберта Уэллса. От увиденного у меня снова закружилась голова. Вы не поверите, но здесь в Париже, на Rue Delambre, я очутился в той же самой, восточной комнате, с которой много лет назад познакомила меня Анастасия.

– Я остаюсь верной своим вкусам, дорогой мой Джордж. Ты помнишь, что еще живя в Москве, я показывала тебе точно такую же спальню. Когда-то отец отделал мне её на марокканский манер. Когда я поселилась уже в Париже, то первое что сделала, я соорудила себе точно такую, – Настя улыбалась, наслаждаясь произведенным на меня эффектом.

– Господи, ну конечно, – воспоминания потоком ударили мне в голову. – Как я могу не помнить об этой комнате, когда именно здесь и произошла наша с тобою первая близость. Правда, закончилась она для меня не так, как я хотел, – я покраснел от неловкости.

– Милый Джордж, надеюсь, что ныне для нас обоих всё будет заканчиваться намного лучше.

Мои ноги утонули в мягком ворсе персидского ковра.

– Проходи и садись на диван. А я переоденусь и принесу тебе немного вина, Настя удалилась за одной из потаенных в стене дверей, расписанных знакомыми магрибскими бело-синими узорами. Вернулась она, одетой в изумительный восточный наряд, сшитый из тончайшего зеленого шелка.

– Господи, ну как же ты красива, – прошептал я, не сводя с неё восхищенного взгляда. – Ты меняешься каждый новый день. Когда я рядом с тобой, то забываю обо всём на свете.

– Так и должно быть, – отвечала она, сияя зеленью лукавых и прекрасных глаз. – Выпей снова моего любимого Фалернского вина, – она протянула бокал. – Это вино пили еще во времена Понтия Пилата.

– Ты жила там? – спросил я, затаив дыхание.

В ответ она лишь загадочно улыбнулась.

Я сделал несколько глотков и стал чуть пристальнее рассматривать ее диковинный наряд. Я увидел, что её ножки, упрятанные под марокканским шелковым платьем, были одеты в прозрачные шальвары. И я вспомнил о них. В этих самых шальварах я видел её в своих маятных видениях. Облако воспоминаний окутало мою горячую голову, а может, на меня так сильно подействовало вино, но я тотчас, же вспомнил детали всех тех галлюцинаций. И я вспомнил свою, как мне казалось, крайне унизительную и отвратительную просьбу. Я вспомнил о том, как я много раз пытался вымолить Настю о снисхождении и дать мне вволю насытиться ею. И в эти самые минуты мне показалось, что будто Настя угадала мои мысли. В выражении её лица появилось нечто плутовское и коварное. А зелень глаз сделалась гуще и темнее. Она облизала губы и взмахнула длинными ресницами.

– Настя, я безумно хочу тебя, – прошептал я и потянул её за руку в сторону огромной кровати с балдахином. – Я хочу тебя с самой первой минуты, как только увидел тебя идущей по ковровой дорожке в Ритце. Да, что там, я хотел и хочу тебя все эти годы. Я сдыхал все эти годы от смертельного желания, обладать тобою! – почти выкрикнул я.

– Нет, милый, не так быстро… – вдруг зашептала она низким голосом, и от этого её странно изменившегося голоса у меня по телу поползли мурашки и встали дыбом волосы. – Перед тем, как я разделю с тобою это ложе, я должна закончить одно весьма важное дело.

– Какое? – я похолодел.

Сердце мое сделало кульбит, и я почувствовал внезапно подступившую дурноту. У меня мгновенно потемнело в глазах, и, кажется, я потерял сознание. Очнулся я быстро, но совсем в ином помещении. Как оказалось позднее, одна из боковых комнат Анастасии была обустроена на манер средневекового подземелья, стены которого были тоже облицованы восточной мозаикой. И что вы думаете? Это было то самое подземелье из моего тогдашнего дурного сна. Как и тогда, я стоял в этом сне полностью обнаженным на неком возвышении, напоминающим небольшой постамент. Как и тогда в моих странных видениях, ныне я был крепко привязан к позорному столбу, а мой член и тестикулы были туго перехвачены каким-то весьма хитроумным узлом. Да, они были перехвачены шелковым шнуром. И как тогда, в том сне, я опять ощущал болезненную жажду. И жажда эта выражалась в сильном желании пить и еще более сильной потребности мужского облегчения. Эта мука вернулась ко мне из позабытого прошлого и полоснула болью настолько, что я громко застонал и рванулся вперед. В помещение вошла Анастасия. Как и тогда, в 1901, её нынешний наряд чем-то напоминал собою наряд легендарной Балкис. Тонкая туника, дорогие украшения, сложный головной убор и прозрачные шальвары, надетые лишь на широкие бедра, отчего-то рисовали в моём воображение именно этот образ – образ царицы Савской, любовницы самого Соломона. Она медленно и с достоинством повернула ко мне голову, увенчанную тяжелой короной. По её взгляду я вновь почувствовал, что она читает мои мысли.

Странное дело, господа, теперь в этом униженном положении я вновь начинал бояться этой женщины. Анастасия никогда не бывала со мною статичной и постоянной. Она перманентно менялась. Менялись и мои чувства к ней. От нежного обожания и глубокого восхищения они переходили в трепет и уважение. А временами я испытывал по отношению к ней настоящий ужас. И это умопомрачительное смешение чувств, эмоций, впечатлений и образов вызывало во мне ту самую любовь и преданность ей, которая была сродни отчаянному обожанию или экзальтированному поклонению некоему высшему божеству. Порой я становился её полным рабом и готов был подчиняться любым её капризам. Я ужасно стыдился этого и в то же время понимал, что именно подобное «хождение по лезвию бритвы» и привязывало меня к ней. Но об этом чуть позже.

– Я нравлюсь тебе? – спросила она всё тем же низким голосом.

В ответ я сморщился от боли и кивнул.

– А так? – она присела на роскошное, инкрустированное резьбой и золотом кресло, похожее на трон, и широко развела ноги.

В белоснежном алькове её нежного лона я увидел то самое чудо, тот самый желанный и самый великолепный розово-малиновый цветок, опушенный небольшой рыжей порослью. Огненный лепесток, украшенный золотой цепочкой и каменьями.

Увидев его, я рванул от столба и чуть было, не сумел отвязать собственные руки. Анастасия строго посмотрела на меня и кликнула на помощь слугу. Когда я увидел этого огромного марокканца, мне стало дурно. В белом одеянии и тюрбане предо мной предстал её новый помощник. Мне показалось, что я знаю этого человека. Я стал судорожно вспоминать о том, где я мог его видеть. И тут меня осенило. Это был торговец каштанами. Я много раз встречал его на Мон-Сени (rue du Mont-Cenis). Он стоит там годами, а может и веками, на одном и том же месте – на фоне магрибской росписи, среди восточных тажинов, кувшинов и медных блюд, полных сухофруктами и смоквой. Это очень смуглый марокканец в красной феске. Он ловко орудует лопаткой, переворачивая свои каштаны, и кричит вечную фразу:

– Messieurs, s'il vous plait, chataignes!

Возможно, что и вы его видели именно там. Он торговал жареными каштанами и тогда, в 1922, и ныне. Забегая вперед, когда я уже поселился здесь, на Монмартре, я, преодолевая жуткий стыд, однажды решился подойти к нему и хоть немного поговорить о Насте, но этот исполинский «баобаб» сделал вид, что не понимает меня. Он не понимал меня не только по-русски, но даже по-французски. Он смотрел на меня невидящим взором мутных керамических глаз.

* * *

Я сразу понял, о ком ныне рассказывал Гурьев.

– Вы правы, Георгий Павлович, этот торговец очень колоритен и производит какое-то странное и весьма жуткое впечатление, – произнёс я.

– Боже, граф, – встрял Алекс. – Неужели этот дикий мурин служил у вашей Анастасии?

– Да, господа, как мне не стыдно в этом признаваться, именно этот марокканец и служил тогда у Анастасии Ланской-Лаваль-Лансере, моей незабвенной жестокосердной, и столь обожаемой любовницы.

* * *

– Самое ужасное, что я стоял теперь в беспомощном положении не только перед Анастасией, но и перед этим чужеземцем. Похоже, что именно он помогал Анастасии тащить меня в эту потаенную комнату и связывать у позорного столба. Как я не понял сразу – в одиночку она бы просто не справилась. С невозмутимым видом марокканец подошел ко мне и стянул мои руки еще крепче. Второй веревкой он крепко зафиксировал и мои ноги. А далее его огромные ладони коснулись моих гениталий. От возмущения я вскрикнул и выругался вполне себе русским матом. В ответ на мои истошные крики, слуга осклабился в желтозубой и дикой улыбке и повторил за мною:

– Твою мать… О, да. Да. Кричи, граф. Скоро тебе будет легче…

Он говорил на русском языке!

И понимаете, от его весьма странных, бережных, почти ласкающих касаний к моей натянутой и лиловой плоти, по моему телу пошла крупная дрожь. Это была новая смесь страха, лютой ненависти, возмущения, унижения и желания убить этого наглого темнокожего басурманина. А заодно с ним убить и саму Настю. О, как я об этом мечтал! Я ненавидел её всем сердцем. И вместе с мечтами о мести в мою плоть вливалось невероятное, очень пронзительное и сводящее с ума возбуждение. Я буквально трепетал от невольных касаний этого смуглого животного… К своему стыду, я алкал их. Настолько велико было мое желание, облегчить эти изуверские муки. О, он не делал мне намеренно больно. Он лишь исполнял приказы и прихоти своей хозяйки. Он, чёрт побери, несколько раз коснулся рукой моего страдающего приапа. Возможно, что он делал это не нарочно, а лишь поправляя на мне этот хитроумный узел и затягивая его еще сильнее. А я уже не просто стонал. Я готов был верещать от адской смеси стыда, зудящей боли и нарастающего безумного вожделения. Я дышал, словно загнанная лошадь, раздвигая ноздри и вращая безумными глазами. Я сатанел…

– Месье не обрезан, – констатировал марокканец.

– Месье православный и родился в России, – спокойно отвечала ему Настя.

В ответ мурин пожал широкими плечами и, сойдя с помоста, удалился в один из боковых пределов.

– Какого чёрта этот халдей обсуждает с тобою такие вещи!? – кричал я. – Настя, твою мать, развяжи меня. Сука! Как я ненавижу тебя! – из моего рта капала тягучая слюна. – И дай же мне пить… Сука…

В ответ она лишь улыбалась обворожительной улыбкой и еще шире раздвигала свои холенные ножки, в желании показать мне все подробности своей женской анатомии. Её тонкие пальцы порхали над малиновыми лепестками.

Измученный этой пыткой, я закрыл глаза и повторил ту самую фразу, которую помнил много лет:

– Нас-тя… Дай мне. Ну, дай же, Настя… – я готов был умолять её в слезах о снисхождении. И я на самом деле рыдал. Умолял и рыдал. Рыдал и снова умолял о пощаде.

И вот тогда, когда я почти отчаялся и мечтал лишь умереть, чтобы разом покончить с этой мукой, я ощутил на своём теле её нежные объятия. И влажный шепот:

– Ну все, котик. Всё. Сейчас ты, наконец-то, получишь то, о чём мечтал все эти годы. Ты заслуживаешь эту ласку. Я редко, кому ее дарю. Но ты, любимый, заслужил её. Сейчас я облегчу тебя.

Она легко прикоснулась к шелковому шнурку, дернула за него и, о чудо, мой приап, наконец-то сделался свободным от этих хитроумных пут. А после Анастасия приласкала меня руками и ртом так, что я кончил настолько сладостно, что на мгновение вновь почти лишился чувств. Мой старый друг исторг из себя целый поток горячей лавы. А перед глазами вспыхнули и расцвели остроконечными астрами огненные фейерверки. Мне показалось, что я отлетел от земли и парю среди ватных облаков в лазоревом небе. А подо мною высятся купола минаретов, и звучат звуки флейты и зурны.

И знаете, что я понял в тот самый миг? Я понял, что на протяжении двадцати с лишним лет я был постоянно привязан к этому самому чёртову столбу. Все эти годы я жил именно так – ментально обнаженным, с перевязанными чреслами. Я понял, что все эти годы я ждал только этого сакрального мига. Я понял, что тогда, покинув, эта женщина оставила меня без самого главного – без этой восхитительной разрядки, которая равнялась по своей мощи божественному катарсису. Она была права, когда говорила мне о награде. Поверьте, ни одна земная женщина не способна на нечто подобное. Это было совсем не похоже ни на один человеческий оргазм. Нет! Это было поистине божье чудо. После изнурительной, но короткой муки она подарила мне счастье, аналога которому не существует на этой земле. Теперь я твёрдо знал, что эта женщина соткана из иных материй, нежели все земные дочери Евы. Это была Лилит.

* * *

А дальше, когда я немного отошёл от полученного мною «царского подарка», я взял Анастасию уже на том самом «троне», где она еще полчаса тому назад жестоко соблазняла меня, раздвигая передо мною свои стройные ноги. Это был тот самый, наш первый раз, когда я завершил начатое до конца. До конца! Правда, сначала она попыталась увернуться и сбежать, но я ловко настиг её и воспользовался своим мужским правом. И в этот раз я был на высоте. Я нравился сам себе. Я вбивал в неё свою, некогда попранную, обсмеянную и усеченную обстоятельствами «самцовость». Я будто доказывал себе и ей, что я великолепный и страстный любовник. Я интуитивно выбрал для себя чуть нагловатое, напористое и повелительное поведение. Я поставил её на колени и жёстко овладел ею. И надобно сказать, что мое не совсем церемонное, а скорее грубое поведение весьма понравилось ей.

– А ты изменился, мой котик. С тех самых пор, как я уехала из Москвы, ты очень изменился. Ты, наконец-то, стал настоящим мужчиной, – мурлыкала она, отдыхая меж любовными соитиями.

Если сказать, что я гордился собою и млел от её похвалы – это не сказать вовсе ничего. Я буквально раздувался от важности и неимоверного счастья. О, как же она отдавалась, господа. Это был настоящий каскад чувственных эмоций. Это был тайфун. Вы знаете, мне трудно даже подобрать нужный эпитет для описания её наслаждения. Она была ведьмой, она была богиней и она была нежным ангелом.

Потом мы отдыхали – душистая ванна, шампанское, коньяк, икра и свежие эклеры – все это было к нашему удовольствию. Мы плавали с Настей в бассейне с голубоватой хрустальной водой, в окружении мраморных горшков с пальмами, меж которых летали её зеленые и кобальтовые попугаи. А желтозубый мурин подавал нам подносы с деликатесами, ласково кланяясь мне и произнося:

– Кушайте граф, на здоровье.

Он беззлобно и подобострастно смотрел на меня мутным взором керамических глаз, а мне уже вовсе не хотелось его убивать. Обнаженная и прекрасная, словно Афродита, Настя подплывала и ласкалась ко мне так истово, что я таял от блаженной неги и всепоглощающего счастья.

Мы предавались с ней утехам и в ее восточной спальне, на той самой арабской кровати с тяжелым балдахином. Потом мы переходили в какие-то новые спальни и гостиные. И я вновь брал её с прежним неистовством. Но ей постоянно было мало. На удивление, я вовсе не чувствовал с ней усталости и всегда был готов к новым любовным подвигам. Потом мы снова что-то ели и немного спали. Но сон этот был слишком коротким, ибо присутствие тёплого и пленительно тела Анастасии вновь сводило меня с ума, превращая в неистового и сугубого самца. Мне нравилось брать её так, словно я был восточным сатрапом. Я повелевал ею. И, повторюсь, ей это очень нравилось.

Мы вместе курили кальян с какими-то восточными благовониями и уносились в иные миры и пространства. Я снова летал меж ватных облаков и видел под собою магрибские минареты. И снова восточная музыка окутывала всё пространство вокруг. Возможно, что эти благовония содержали какой-то наркотик. Я до сих пор не знаю, так ли это. А может, в Фалернское вино были подмешаны какие-то опиаты или иной дурман. Но отчего-то, когда я находился рядом с этой женщиной, явь переставала быть для меня прежней. Моё расщепленное сознание одновременно присутствовало в нескольких мирах и измерениях. Однажды, будто по ошибке, оно даже на миг перенесло меня в заснеженную Москву. И там я брёл по вечерней Остоженке. Но в этот момент я почувствовал касание теплой руки моей любовницы, и холодная Остоженка растворилась в теплоте и брызгах морской лагуны, в которую увлекала меня блистательная Настя.

Таким образом, пока я был с нею, я потерял счёт времени. Однажды я все-таки вспомнил о семье и Александре и осторожно намекнул Анастасии, что мне надо было бы, сходить домой. Я сразу заметил, как Настины глаза погрустнели.

– Настенька, что с тобой, милая?

– А то ты не понимаешь, Георгий, – горестно произнесла она. – Ты сейчас уйдешь, а мне станет без тебя одиноко. Я не хочу, чтобы ты уходил. Я хочу всегда быть с тобой, – и на ее глазах блеснули слёзы.

От её таких откровенных, по-детски искренних признаний, мое сердце затрепетало от любви. Мне казалось, что её прямота и отсутствие лукавства, как у прочих женщин, и возвышало её в моих глазах до чистоты ангела. О, господа, я уже был довольно опытным мужчиной, чтобы не знать, насколько часто любовницы, набивая себе цену, пытаются выглядеть независимыми от мужчины, почти эмансипированными. Если ты в конце свидания уходишь от них домой, она сделает вид, что даже рада твоему уходу, ибо у неё и без тебя весьма насыщенная жизнь, полная приятных безделиц. Они же вечно заняты чем-то полезным и весьма интересным. Для многих женщин сказать по-простому – «не уходи, потому что я всегда хочу быть с тобою» – подобно смерти. Редко кто способен унизиться до подобных признаний. Наше общество воспитало в них эдакую внутреннюю свободу. А я порою так скучал по тем самым Викторианским нравам, когда женщина была полностью подчинена мужчине.

Я видел в Настиных глазах то самое, столь желанное мне страдание перед разлукой. Но я продолжал говорить весьма банальные, формальные и жестокие, как мне казалось, вещи.

– Милая, ну ты же знаешь, что я женат. Женат уже давно. И этого, уже, не изменить.

– Не изменить? – эхом отвечала она, смахивая с глаз слёзы.

– Зачем ты плачешь, Настенька? – пытался я её успокоить. – Ты же знаешь, что каждую свободную минуту я буду проводить рядом с тобой. Я даже на службе давно не был и забросил все свои финансовые дела.

– Ну и что, – капризничала она. – Я не хочу ждать тебя долгими часами и спать ночами без тебя. Я хочу быть всегда рядом. Я хочу быть твоею женой.

От прямоты и очевидности таких откровений я даже растерялся.

– Разведись с ней. Ведь ты же её не любишь. А теперь, когда мы снова вместе, ты должен быть только моим.

– Настя, не всё так просто. У меня двое сыновей. Как я смогу объяснить им свой поступок? Они перестанут меня уважать. Я должен быть для них примером. Гурьевы никогда не разводились со своими женами. Меня не поймут близкие. И потом у нас с супругой общие капиталы, а развод принесет мне кучу финансовых проблем.

– Джордж, я всё сказала. И если я дорога тебе, то все твои причины перестанут для нас существовать. Я не желаю делить тебя ни с одной женщиной на земле. Ты понял?

– Настя, давай пока не станем ссориться. Я обещаю обо всём подумать.

На этом мы расстались, а я побрел по бульвару Монпарнас, крепко задумавшись над Настиными словами. Когда я приехал домой, то меня ожидал ужасный скандал. Ко мне навстречу выбежала Александра с опухшим от слёз лицом. Она бросилась мне на шею и зарыдала.

– Георгий, господи, где же ты был? – плакала она. – Мы объявили тебя в розыск. Сержант полиции постоянно находится у нас в доме. Он объездил все городские больницы и морги. Где ты был?

Оказалось, что я отсутствовал дома целых пять дней. Понимаете, пять дней! А я, находясь с Настей, этого даже не заметил. Наверное, вас интересует то, каким образом я объяснил свое, столь долгое отсутствие. И я отвечу так – я его никак не объяснил. По дороге я даже не успел выдумать причину или сочинить новую историю. Я настолько был погружен мыслями в Настину просьбу о моем разводе с женой, что даже не посчитал нужным придумать оправдания своего долгого отсутствия. Но даже в страшном сне я не мог себе представить, что меня не было дома целых пять дней!

Когда Александра расспрашивала меня о том, где я пропадал, то я не нашел ничего умнее, как занять молчаливо угрюмую оборону. Я даже пытался ей дерзить. Я поднялся в свою комнату и заперся в ней. Я решил, что всякие оправдания лишь ухудшат мое и без того сложное положение. Постепенно всё в доме утихло. Супруга ходила с каменным выражением лица и поджатыми от обиды губами. Однако и она, и сыновья продолжали делать вид, что у нас в семье всё нормально. Пару дней я пробыл дома и постарался заниматься своими финансовыми делами. Я сделал несколько важных звонков прямо из дому. Причем, делал их так, чтобы Александра слышала мои разговоры. Я отчитал одного из своих управляющих, а потом, нарочито хмурясь и вводя гневные ноты в один из совершенно ничего не значащих разговоров, я подстроил всё так, будто мне необходимо срочно уехать в контору по неотложным делам.

Стоит ли говорить о том, что как только я вырвался из дому, то тут же взял такси и помчался на Rue Delambre. Я поехал туда без звонка, потому что за эти два долгих дня я уже сходил с ума по моей ненаглядной Анастасии. Я позвонил в двери её подъезда. Открыла мне горничная. Она удивленно посмотрела на меня и попыталась остановить рукой, но я отмахнулся и, взлетев по мраморным ступеням, ворвался в Настину квартиру. Пробежав несколько комнат и гостиных, я очутился возле высокой двери, ведущей в её восточную спальню. Мое сердце не просто стучало в груди – оно бухало, словно набат. Я даже не удосужился, узнать у горничной, дома ли Анастасия Владимировна. Интуиция подсказывала мне, что я её сейчас увижу. Увижу сразу же за этими дверями. И я не ошибся. Настя была в своей комнате. На её нежные плечики был накинут весьма современный шелковый халатик канареечного цвета, расписанный японскими цветами и иероглифами. Но, боже, рядом с ней я увидел того самого красавчика, по имени Патрик. Он лежал на одном из восточных диванов и курил кальян. Его торс был полностью обнаженным. Из одежды на нём оставались лишь небольшие штаны, похожие на купальные. При виде меня он даже не пошевелился. Наоборот, выражение его лица выдавало в нём крайнюю степень безразличия и скуки. А может он пребывал в каких-то, одному ему ведомых грёзах. Зрачки его глаз плавали за полуприкрытыми веками. Рядом с соседним диваном тоже стоял кальян. Очевидно, что совсем недавно его курила Настя.

Увидев меня, ленивой походкой, она подошла и вяло чмокнула меня в щеку.

– А это ты, Джордж, – странным голосом произнесла она. – Ты пришел без звонка…

– Что он тут делает? – не выдержал я, свирепея от ревности.

– Патрик, оставь нас, – обернувшись к Аполлону, произнесла Настя.

Тот медленно встал, накинул на себя точно такой же, желтый шелковый халат и, почти не глядя на меня, вышел вон из Настиной спальни. Как только за ним закрылась дверь, я повернулся к моей рыжеволосой мучительнице и произнес:

– Ты все-таки с ним спишь?

Вместо ответа она проследовала в сторону оставленного кальяна, легла на диван и закурила. А после изрекла:

– Кстати, Джордж, ты уже развелся?

– С чего бы это?! – почти крикнул я. – Я же не сумасшедший!

– А раз нет, то и не задавай мне этих глупых вопросов о Патрике и прочих мужчинах. Ты станешь об этом меня спрашивать лишь тогда, когда я стану твоей законной женой.

– Настя, это не делается столь быстро. Бракоразводные процессы иногда идут месяцами и даже годами.

– Ну, что же поделать, Джордж. Придёшь ко мне тогда, когда покончишь со всем этим, – и она посмотрела на меня невинным взором своих изумрудных глаз.

Я подошел к ней и присел рядом.

– Ну, хорошо, я обещаю, что в ближайшие дни я поговорю с женой. Я признаюсь ей в том, что люблю другую женщину. Люблю уже давно… – я обнял Настю за плечи и прижал к себе.

– Это всё лирика, Джордж. Я не хочу с тобой встречаться ровно до тех пор, пока ты не покажешь мне документы о твоем разводе.

– Настя, не надо так. Это будет чудовищно с твоей стороны. Я просто сойду с ума. Не лишай меня возможности, видеться с тобой. Я итак все эти годы жил без тебя, словно слепой отшельник. Я обещаю, что разведусь с Александрой.

– Твою жену зовут Александрой?

– Да…

– Экое гадкое мужское имя, – поморщилась она.

Я не отвечал, уткнувшись в её колени. И тут же почувствовал, что она наконец-то расслабилась и потянулась ко мне. Мы стали с ней целоваться. А после я унёс ее на ту самую кровать. Мы снова весь день и почти всю ночь занимались с ней любовью.

Вернулся я домой под утро. Когда я поднялся в спальню, то увидел, что супруги там нет. С этой ночи она стала спать отдельно от меня. Я понимал, что так больше не может продолжаться. Что я должен открыться перед нею и попросить развода. Я знал, что подобное моё поведение ужасно оскорбляет её, и что она не заслуживает такого унижения. Я всё знал и надеялся, что очень скоро, поговорю с ней обо всём. Но проходил день за днем, а я малодушничал и оттягивал наш финальный разговор.

Сначала у старшего сына были небольшие проблемы в гимназии, потом подхватил инфлюэнцию младший. И мне казалось, что еще не время признаваться Александре в моей неверности. Я знал, что всё это будет весьма страшным ударом для нее, моих родителей и дяди.

К счастью, Настя не стала ограничивать меня во встречах. И для меня началось самое счастливое время. Она часто таскала меня по всяким модным показам, дефиле, художественным салонам и выставкам. И знакомила с той самой модельной, художественной и театральной парижской богемой.

Пару раз мы были с ней на показах у весьма эксцентричного Поля Пуаре на Les Ecole Martine. Это был невероятно талантливый, но весьма странный, как и все творческие люди, толстяк с модной стриженой бородкой. Его знали все репортёры Парижа. И у него происходили самые ошеломительные и весьма помпезные приёмы. Кстати, одной из моделей на его показах работала всем известная Киса Куприна, дочь знаменитого писателя. Удивительным было то, что Настя общалась довольно близко со всеми манекенщицами Пуаре и особенно с эмигрантками из России. При встречах с Полем, она обнимала его, словно старого знакомого. Я видел, что Настю здесь знали и все любили. И я всякий раз недоумевал, отчего же я не смог найти её в те годы, когда искал. Это оставалось для меня большой загадкой, ибо я видел, как моя рыжеволосая наяда плавала в этих кругах так, словно она давным-давно лучше всех знала все эти мутные воды модельного бизнеса. Не только воды, но и потаенные течения. Все и всегда были искренне рады ей и встречали ее, как самую близкую и давнюю знакомую. И это было мистикой!

Однажды Поль подошел ко мне, словно старый приятель, и стал просить меня, чтобы я уговорил Анастасию принять участие в его предстоящем показе.

– Я давно уговариваю это «рыжее сокровище» стать моей моделью, – жаловался он. – Я делал рекламу для своего парфюмерного отделения Les Parfums de Rosine и мне очень был нужен Настин яркий образ. И представьте себе, мой дорогой, это «рыжее чудовище» отказалось мне позировать.

В ответ я лишь пожимал плечами. Я, действительно, не знал, что ему ответить. А Настя свободно заходила в примерочные, мерила там разные наряды и выходила уже преображенной, дерзкой и всякий раз новой для меня. Конечно, я тут же покупал ей все эти обновки. Правда, Поль весьма неохотно продавал свои коллекционные вещи. А когда, после её лукавых и ласковых уговоров, все же соглашался это сделать, то называл такие астрономические суммы, что у меня моментально пересыхало горло. Но я всё чаще ездил в наш банк и брал там большие суммы наличности и чековые книжки.

А потом Настя таскала меня в Les Parfums de Rosine и знакомила с Эммануэлем Булером и Анри Альмерасом. Это были знаменитые парфюмеры, создающие ароматы для дома Пуаре. Я скупал ей множество дорогих флаконов, пудру и помаду. Со всех показов и походов по магазинам мы возвращались к ней на квартиру, навьюченные огромными пакетами и дорогими шуршащими свертками.

Помимо Пуаре, Настя была знакома с Мадлен Вионне, Коко Шанель, Жа́нной Ланвин, Жаком Дусе и прочими знаменитостями в мире моды. И всюду она улыбалась, скользила шелками, сияла глазами и благоухала своим природным магическим ароматом, который я продолжал с жадностью пить, словно священную амброзию. Я любовался ею, я был ею горд. И я радовался тому, что могу тратить на неё свои деньги.

У блистательной маленькой Коко мы покупали Насте костюмы, обувь и, конечно же духи – её знаменитую «Шанель № 5». Правда, я не понимал, зачем Насте духи – ведь её собственный аромат был в разы лучше любых, самых изысканных и дорогих в мире духов.

– Настя, когда-то я очень серьезно занимался изучением запахов, – признался ей я. – Я привозил множество духов, эссенций, благовоний и эфирных масел. Я скупал их в Новом и Старом свете, буквально по всему миру. Только одного розового масла в моей коллекции насчитывалось более пятидесяти видов. Я даже купил себе несколько средневековых трактатов о природе запаха, а так же записки всем известного парфюмера из Лиона.

– Вот как? – в её глазах появился неподдельный интерес.

– Я колдовал, я творил и смешивал. Я священнодействовал в своем кабинете – сначала в Москве, а после уже здесь, в Париже. Я пытался по памяти воспроизвести твой аромат.

– И каковы успехи? У тебя получилось?

– А никаких успехов! Твой аромат невозможно повторить. Этого никому не дано. Это – твоя природа. И она совершенна.

В ответ она лишь хитро улыбалась и хохотала, запрокинув голову с копной пружинистых локонов. А потом всё же просила меня покупать для нее Ess Bouquet, Chanel № 5, La Rose Jaсqueminot от Coty, Crab Apple Blossom и Guerlain Mitsouko.

Мы часто посещали с ней Самаритен (La Samaritaine), Галерею Лафайет (Galeries Lafayette) и прочие дорогие магазины. А там мы покупали Насте туфельки, шляпки, сумочки, платья и снова духи. Однажды я купил в Самаритене ей роскошное манто из соболя, цена которого была равна стоимости хорошего авто.

Но это всё были мелочи. Потом мы стали скупать золото и камни. Мы стали ходить по самым дорогим ювелирам и аукционам ювелирных изделий. Нам удалось купить несколько элитных, почти королевских украшений. Настя желала носить украшения с историей. Одно время я даже мечтал заполучить для нее ту самую жемчужину Зинаиды Юсуповой – легендарную Пелегрину. Но нам это не удалось.

Зато было несколько бриллиантовых, рубиновых и сапфировых колье. А так же множество комплектов и сережек с изумрудами. Ведь именно изумруды Настя и предпочитала всем иным камням.

Даже мой вездесущий дядя Николай Александрович внезапно заметил, что мой счёт в банке уменьшился на весьма приличную сумму. Кстати сказать, дядя к тому времени так и был одинок. Ему на тот момент стукнуло пятьдесят четыре года. Он так и прожил всю жизнь закоренелым холостяком, и ни одной его самой красивой любовнице, коих он довольно часто менял, словно перчатки, так и не удалось склонить его к матримониальному браку. Дядя жил тогда на три дома. Большую часть времени он проводил в Сан-Франциско. Но бывал наездами у родителей в Швейцарии и у нас в Париже. Он телеграфировал о том, что озабочен моими огромными тратами. Видимо, мой вездесущий родственник стал подозревать, что всё это произошло неспроста. А так как, не смотря на мой солидный возраст, он до сих пор имел привычку покровительствовать мне и моей семье, а так же исподволь контролировать меня, очевидно памятуя о печальных событиях моей юности, то и в этот раз он пообещал мне приехать в Париж и поговорить обо всём начистоту. Разумеется, в разговоре он сослался на то, что сильно соскучился по моим сыновьям и Александре. Меня совсем не напугали его намёки. Я решил для себя, что как только он приедет, это будет весьма удачный повод, рассказать ему о моем намерении развестись с Александрой и жениться на Насте. Но у дяди вдруг возникли какие-то срочные дела в одной из его американских компаний, и его приезд задержался на целых два месяца.

Я, как мог, оттягивал свой решающий разговор с женой. Вы еще очень молодые люди, и вам, скорее всего, ни разу не приходилось разводиться. Ах, если бы вы знали, как я мучился в эти дни. Какие муки совести терзали меня ночами, словно злые псы. Я ведь любил своих сыновей, да и сама Александра была для меня образцом добропорядочной супруги и матери. Я знал, что предстоящий развод сделает меня изгоем в русской эмигрантской диаспоре. Знал, что я стану порицаем и гоним за свой неблаговидный поступок. Знал, что мое собственное семейство примет сторону жены и подвергнет меня жестокому остракизму. Я всё это знал… И тем не менее, с каждым днём я понимал все отчетливей, что жить без Анастасии я уже не смогу. Я любил её больше жизни. Я был болен ею насквозь.

То, что мое светлое чувство было настоящей болезнью, я уже давно не сомневался. Этот факт стал мне понятным, еще тогда, в дореволюционной Москве. Тогда, в Преображенской клинике и мужском монастыре. А сейчас я просто плыл уже по течению. Я не сопротивлялся этому погибельному чувству. Я расслабился и я наслаждался страстью к этой женщине.

После ежедневных тасканий по модным показам, магазинам, ателье мод и салонам красоты, начались наши походы по художественным выставкам и галереям. Настя знакомила меня с новыми художниками и открывала новые имена. В основном это были модные тогда кубисты, символисты, фовисты, экспрессионисты, дадаисты, футуристы и множество постимпрессионистов.

Настя водила меня на встречи с Пикассо, Марком Шагалом, Кандинским, Фернаном Леже и Анри Матиссом. С кем-то из них мы встречались в «Ротонде» и «Куполе», с кем-то в ресторане «Максим» и «Петрограде».

Мы двигались от одного мероприятия к другому – мы скользили и парили с ней по русскому Парижу. Мы были в гуще всех событий и в то же время вне их. Мы часто ездили на юго-запад – в Бийанкур (Boulogne-Billancourt). Здесь в каждом русском ресторанчике или художественном салоне и кафе – от позднего вечера до утра не стихали споры о литературе, искусстве, смысле жизни, любви и смерти. Мы с упоением слушали стихи Константина Бальмонта и песни Вертинского. Ах, как хорошо пел Вертинский о любви.

А мы с Настей, словно два гимназиста, часто, тайком от всех, держались за руки и целовались в полумраке задних рядов и плохо освещенных ресторанных столиков. А потом, украдкой, я вёл ее гостиничные номера, и там мы предавались безумствам целые сутки.

Так как знаменитая «Ротонда» находилась ближе к её дому, то именно здесь чаще всего мы и завтракали, либо обедали с моей ненаглядной парижанкой. Но иногда мы шли пешком до кафе Дё маго? «Les Deux Magots». Это тоже довольно известное богемное местечко, расположенное в квартале Сен-Жермен-де-Пре (Quartier Saint-Germain-des-Pres). И оно было излюбленным место встречи писателей, художников, актеров, политиков и просто светских звёзд. Бывали мы с Настей и в знаменитом кафе де Флор (Cafe de Flore). Поговаривали, что именно здесь когда-то проходили «Парижские вечера» Гийома Аполлинера. А напротив кафе де Флор располагалось и брассери Липп (Lipp). Здесь было самое лучшее пиво. Да, господа, иногда моя великосветская мадонна снисходила до довольно приземлённых человеческих удовольствий. Вместе со всеми посетителями мы пили с ней пиво. Я любовался ею, когда она весьма грациозно сдувала с кружки пену и щелкала пальцами фисташки.

Вообще в шестом округе нам было на что посмотреть. Мы гуляли мимо фонтанов, роскошных цветочных клумб, дворцов и водоёмов в Королевском Люксембургском саду. А после шли делать покупки в изумительных лавчонках, полных антиквариата и дорогих старинных украшений. Я покупал ей кучу милых, но весьма дорогих безделушек. Всё то, на чём останавливался её восхищенный взгляд. В одной подобной лавке, где хозяином был старый еврей, отлично разбирающийся в русском искусстве, я купил Насте фарфоровый императорский сервиз, а так же яйцо Фаберже и бронзовые подсвечники из какого-то русского дворца. Господи, как же я был счастлив, когда видел на её лице несомненную радость. Она очень любила дорогие подарки. А я любил их дарить…

Я часто сожалел о том, как мало времени было у нас с Настей. На счастье, в то лето стояла отличная погода, и за один день мы успевали посетить кучу разных мест. Чаще всего мы шли с ней под руку, словно муж и жена, и я с наслаждением следил за тем, как многие мужчины оборачивались нам вслед. Я торжествовал!

Мы гуляли с ней мимо Лувра, Триумфальной арки, королевского дворец Пале-Рояль с садами, площади Дофина, по Вандомской площади, сада Тюильри, церкви Сент-Шапель и Сент-Эсташ. Настю безумно тянуло туда, где процветала роскошь – тот самый «парижский шик» в гротескных и безумных его проявлениях. Особенно она любила гулять здесь вечерами. «Чрево Парижа» в свете электрических огней было просто неповторимо, как был неповторим блеск её темнеющих к вечеру, изумрудных глаз.

Ну и куда же без Эйфелевой башни и Елисейских полей (avenue des Champs-Elysees)… Однажды вечером, когда мы бродили по Елисейским полям, начался сильный дождь. И мы едва успели укрыться под карнизом одного из домов, недалеко от ресторана Ледуайен (Pavillon Ledoyen). Я помню, как из открытого окна банкетного зала несся джаз Пола Уайтмена, а мы с Настей хохотали от счастья, а после я прижимал к себе её мокрое от дождя лицо и целовал в прохладные губы, а мои ладони скользили по влажному шёлку её узкой спины. В эти минуты мы теряли счёт времени. Мы наслаждались летним Парижем, мы парили над ним, и не было в этом мире ничего более важного, чем наша любовь.

На все свидания Настя наряжалась так, что увидев её, у меня всякий раз захватывало дух от откровенного восхищения. Все эти милые шляпки-клош из французской соломки с фиалками на низких полях, все модные наряды из тончайшего шифона, газа и чёрт знает каких немыслимых шелков и прочих тканей. Фото моей мадонны можно было бы с легкостью ставить на любую обложку самого модного парижского журнала. Повторюсь – как часто мужчины оглядывались нам вслед. И как эти моменты будоражили во мне кровь. Я безумно ревновал эту женщину к каждому мужскому взгляду. И в то же время я очень гордился тем, что рядом со мною шествует настоящая королева. О, это был очень сильный афродизиак – любовь, страсть и ревность – в одном флаконе. Ей богу, я был твёрдо уверен в том, что во всем Париже нет женщины прекраснее её.

Я помню, как однажды мы были приглашены на встречу с каким-то малоизвестным, но по слухам талантливым художником-кубистом в ресторан «У Максима». Мы вышли с Настей возле площади Согласия (Place de la Concorde) и двинулись в сторону улицы Руаяль (Rue Royale). И там, прямо на площади, нас окружила компания весьма странных мелких французиков, торговцев открытками с видами Парижа. И один из них сунул нам с Настей целую стопку открыток с весьма фривольным, если не сказать более – похабным содержанием. Как только торговец «срамным товаром» понял, что наши с Настей взоры зацепились за эти фотографии, он достал из-под полы пачку совсем откровенной порнографии и продал нам её за несколько франков. Настя замедлила шаги и расширенными от изумления глазами рассматривала эти фотографии. А после она довольно красноречиво посмотрела на меня и сжала мою ладонь.

В тот день мы не попали на званый обед к «Максиму». Вместо обеда мы отправились в ближайший отель и пробыли там двое суток, прерываясь лишь на еду и шампанское.

На дворе стоял июнь. Теперь я стал всё реже ночевать дома. Я вёл себя откровенно по-хамски по отношению к своей супруге. Нет, я не ссорился с Александрой. Я чаще молчал, отвечая односложно на какие-то бытовые и короткие вопросы. Я всё ждал, когда Александра сама не выдержит и положит конец нашему браку. Я ждал, когда она закатит мне истерику и выгонит из дома. Но вместо этого она собрала вещи и, взяв с собою сыновей, молча, укатила на курорт в Ниццу, оставив мне короткую записку, что мальчикам после учебы нужен морской воздух, и что они отправляются на отдых в одну из гостиниц на Лазурном берегу. Она не написала о том, когда вернется назад. И, тем не менее, не смотря на муки совести, после отъезда семьи я почувствовал значительное облегчение. Теперь я был свободен в своих поступках, словно ветер.

Глава 8

За окном опустились глубокие сумерки, когда граф внезапно замолчал.

– Может, продолжим завтра, Георгий Павлович? – спросил Алекс.

– Да, пожалуй, уже слишком поздно, – граф отстраненно посмотрел на нас с Алексом и перевел взгляд на тёмное окно, где в уютной тишине парижской ночи монотонно стучали капли осеннего дождя.

– Мы, наверное, пойдем, – я решительно встал и потянул за собой Алекса. – Если вы не против, Георгий Павлович, то мы навестим вас завтра, ибо ваш рассказ прерван на самом интересном месте. И мы бы непременно желали его дослушать до конца.

– Да, конец уже близок, – произнес Гурьев весьма двусмысленную фразу и грустно улыбнулся.

Потом он решительно поднялся из кресла.

– Хорошо, я жду вас завтра в это же самое время. Если бы я попытался рассказать всю мою историю сегодня, то вам бы пришлось задержаться у меня до утра. А нам всем непременно нужно выспаться.

* * *

Когда мы с Алексом возвращались от графа на метро, мой белокурый друг повернулся ко мне и произнес:

– Ты знаешь, все эти дни я хожу, словно завороженный. Я настолько поглощен рассказом нашего милого графа, что вся моя предыдущая жизнь мне кажется какой-то мелкой, суетной и пустой.

– Со мною происходит тоже самое, – я кивнул и рассеянно посмотрел на полупустой вагон, наполненный несколькими клерками, возвращающимися с Монмартра в центр Парижа. – Я забросил все свои дела. Даже ma tante Амели уже неоднократно пеняла мне на то, что я пропадаю все эти дни. – Но веришь, я тоже ни о чём ином не могу думать. И не успокоюсь, пока не услышу окончания всей этой странной и мистической истории.

– Да, история и вправду слишком полна мистики. И я всякий раз терзаюсь сомнениями о том, насколько наш граф может считаться душевно здоровым человеком, – смущенно произнёс Алекс.

– Я и сам об этом часто думаю. Уж, не сумасшедший ли он.

– Творческие люди довольно часто не ладят с рассудком. Но, когда мы бывали с ним в обществе, во время разных мероприятий, проводимых русской диаспорой, то я не встречал более здравого в своих рассуждениях человека, чем он.

– Я не знаю, какова доля мистики и воображения в его рассказах, но я понял одно – это ему надо было писать книги. Мне кажется, что помимо живописного таланта, этот человек имеет несомненный талант рассказчика.

– Ты прав… Знаешь Боря, все эти дни меня преследует яркий образ его Анастасии. Ты будешь смеяться, но вчера вечером, когда я входил в парадное, мне померещилось, что по улице лёгкой походкой пролетела женщина с точно такими же волосами, как описывал её граф. Целый водопад длинных ярко рыжих волос. А потом она пропала, словно мираж.

– Нет, Алекс, я не стану смеяться, – на миг я запнулся. – Мне было стыдно тебе сказать, но вчера я тоже видел рыжеволосую незнакомку. Только не на улице, а во дворе дома. Я собрался укладываться на ночь и случайно посмотрел в окно. А там, внизу на мостовой, в темноте, под тусклым фонарем, стояла ОНА. И эта женщина была точной копией Анастасии. Подняв прекрасное лицо, она смотрела на моё окно. А вернее сказать, прямо на меня. Мне в душу.

– Ты шутишь?

– Нисколько…

– Может, мы тоже сходим с ума? Тебе не кажется, что паранойя графа весьма заразна?

В ответ я рассмеялся.

Когда мы проезжали мимо какой-то станции, то оба, не сговариваясь, посмотрели на освещенный лампами перрон. И там, в полумраке каменной ниши, мы оба заметили стройный, летящий силуэт рыжеволосой женщины. И не успели мы что-либо сообразить, как незнакомка быстро пропала из виду.

– Ты видел это?

– Да. Похоже, мы и вправду оба спятили, друг мой Борька…

* * *

На следующий день граф снова ожидал нас в своем особняке, на улице Де-Соль (Rue des Saules). Он гостеприимно предложил нам кофе с булочками. От булочек мы с Алексом скромно отказались. А кофе выпили и приготовились с жадностью слушать продолжение.

Продолжение рассказа графа Гурьева Георгия Павловича

– Итак, после отъезда Александры я уже не мудрствовал лукаво относительно создания себе новых алиби из-за собственного отсутствия в семье. И держать нарочито обиженную мину мне уже тоже не пришлось. Когда я ночевал дома, а происходило это весьма редко, то мой день начинался с легкого и сытного завтрака. Я не просто ходил по дому, я буквально летал на крыльях, влекомый той извечной силой, имя которой – ЛЮБОВЬ.

С утра я принимал душ, брился, одевался в новомодные костюмы от лучших парижских кутюрье, пил крепкий кофе с коньяком или ромом и летел навстречу к своему рыжему счастью.

Прогулки по Монпарнасу нам с Настей чуточку наскучили, и мы перенеслись с ней сюда, на Монмартр. Каждый наш новый вечер начинался в каком-нибудь кабачке, а заканчивался в одной из местных гостиниц. Мы шлялись с ней по богемной деревне Монмартр с утра до поздней ночи. Мы настолько вовлеклись во все местные попойки и гульбища, что часто у нас даже не было сил, ехать на такси домой. Как и тогда, много лет назад, мы с ней снова нюхали кокаин и курили опиум. Но это было нечасто. Нам не нужны были никакие допинги, ибо мы и так ходили, словно помешанные или вечно пьяные. Мы были пьяны от наших чувств, от той всесокрушающей страсти, которая овладела нашими телами и душами.

О, как же Настя любила, чтобы я брал её грубо и властно. Теперь я отчетливо понимал, что тому юному мальчику, каким я был в далекой России, рядом с этой страстной и ненасытной нимфоманкой не могло ничего светить. Только здесь, в Париже, и особенно на Монмартре я узнал всю истинную суть этой женщины. Она была подобна огню. Эта женщина была ненасытна, словно Мессалина. Простите меня, господа, за мой моветон, но я драл эту кошку сутками, а ей всё время было мало. Под допингом или без оного она любила разные чувственные эксперименты.

Я вспоминаю, как однажды мы были с ней на площади Пигаль (place Pigalle) у подножия Монмартра. Алекс знает, что это место пользуется у парижан репутацией пристанища разврата. Но это вовсе не пугало Настю. Наоборот – её тянуло в эту «клоаку», словно магнитом. От площади Пигаль на запад уходит залитый неоном бульвар Клиши (boulevard de Clichy), где в запущенных барах La Nuit, Le Chat Noir отдыхают проститутки. Бульвар выходит на площадь Бланш (place Blanche), на которой стоит кабаре «Мулен Руж» (Moulin Rouge). Это то самое, Борис, любимое место Тулуз-Лотрека, писавшего портреты его завсегдатаев и объявившего местный канкан лучшим в мире.

И вот однажды мы с Настей посетили этот самый пресловутый «Мулен Руж». Я и ранее бывал здесь неоднократно, но, признаюсь, не очень-то любил это колоритное местечко. Кажется, я вам уже об этом говорил, отчего я не люблю канканы и кабаре. И всё бы ничего, если бы Настя не присмотрела здесь одну юную и очень хорошенькую танцовщицу. Это была тоненькая блондинка, которой на вид было не более восемнадцати лет. Очень яркая, нежная и миловидная девушка.

Моя несравненная богиня тут же, без обиняков, объявила мне о том, что больше всего на свете желает провести ночь с этой белокурой жрицей Терпсихоры. Сначала я растерялся. Я просто не знал, как реагировать на её подобные капризы. Но она настырно потребовала, чтобы я пошёл и договорился о ночи любви с этой дивой.

Смутно представляя себе сценарий этого мероприятия, я вынужден был, подобно Тулузу-Лотреку, проникнуть в закулисье и грим уборные танцовщиц из «Мулен Ружа». Чего мне это стоило, известно одному богу. Когда я разыскал белокурую чаровницу и изложил ей суть вопроса, она тут же наотрез отказалась. Тогда начался долгий торг. К счастью, эта девушка оказалась польского происхождения из Гданьска и неплохо говорила по-русски. Кое-как я уломал её провести с нами ночь за довольно приличную сумму наличных. За эти же деньги я мог бы снять трёх лучших проституток в Париже. А далее Настя, вся трепещущая от вожделения, с расширенными зрачками, повела нас в одну из местных гостиниц. А там… началось такое, что все мои прежние похождения к проституткам показались мне детским лепетом. У Насти была слишком бурная эротическая фантазия. И она представила нам с танцовщицей такой сценарий развратной оргии, что похоть моментально ударила мне в голову и гораздо ниже. Она предложила мне раздеть маленькую польку и овладеть ею, так, чтобы сама Настя с силой удерживала её. Полька, а её, кажется, звали Барбарой, по этому сценарию должна была всячески брыкаться и изображать из себя невинную девственницу.

Сначала весь спектакль выглядел весьма наигранно и нелепо, но Анастасия завела всех настолько, что несговорчивая Барбара возбудилась так, что вела себя совершенно естественно. А я, по приказу Насти, брал блондинку с силой. Настя же при этом крепко держала её раздвинутые ноги и целовала в белоснежные груди. Менялись роли и позы, и временами мне чудилось, что я оказывался совсем лишним в их женском слаженном тандеме. Я потерял счёт общим финалам сладострастия. Уходя через полтора суток из нашего номера, Барбара сказала, что если нам понадобится, она готова всегда быть к нашим услугам.

Потом в нашей с ней постели появилось еще несколько женщин. Самой младшей из них было лишь пятнадцать. Она была родом из французской деревушки, близ Парижа. Анастасия подцепила её в кабачке «Проворный кролик» (Le Lapin Agile), что находится на перекрестке улицы де Соль и Сен-Винсен. Она заприметила её тогда, когда бедная девочка считала копейки – ей не хватало денег, чтобы заплатить за ужин. Девочка была довольно миленькая – юная и пугливая. Совсем недавно она поссорилась со своим молодым человеком. Он тоже был художником. А потому она сидела в этот вечер в «Проворном кролике» и размазывала по щекам слёзы. Разумеется, что если бы мы первыми не познакомились с нею, то её бы подхватила компания их местных монмартровских гуляк, либо какой-нибудь старый ловелас. Думаю, что свежесть и красота девицы не остались бы невостребованными. Но Настя оказалась первой. Она тут же по достоинству оценила пугливость и скромность деревенской простушки. И решила забрать её домой на на Rue Delambre. Там она показала её Мадлен, а после одобрения последней, велела отмыть ее в ванной и одеть в новое платье.

Стоит ли говорить, что через час перед нами предстала довольно симпатичная и юная красавица, одетая в одно из модных платьев от Жанны Ланвен.

Потом её осмотрел семейный доктор и дал свое одобрение… По тому плотоядному и цепкому взгляду, каким моя рыжая бестия смотрела на эту деревенскую простушку, мне сразу стало понятно, какие бесы в тот момент прядали в её буйной головушке. Я видел, как её изумрудные глазищи таращились на юные перси девицы. И тогда и позднее я удивлялся тому, что Анастасия не испытывала ровно никакой ревности, когда заставляла меня ласкать эту девочку и спать с нею. Наоборот, её чрезвычайно возбуждали все эти сцены. Она любила смотреть, как я это делаю с другими. А я всегда шёл у неё на поводу, тем паче, что это было вовсе не так и трудно, ибо мы, мужчины, существа весьма похотливые и полигамные по своей природе.

А Настя таскала француженку в ту самую, потаенную комнату с позорным столбом, в которой когда-то стоял я сам. И приказывала своему мурину связывать девицу. И ставила последнюю в такие унизительные и развратные позы, что я готов был из протеста закричать и затопать ногами. Но, к счастью, всё проходило без какого-либо членовредительства и, как не странно, к взаимному удовольствию сторон. Похоже, что нашей новой знакомой были по душе все эти смелые эксперименты. Однажды я даже присутствовал при весьма гадком, но довольно возбуждающем спектакле, когда с нашей простушкой занимались любовью двое, нанятых Анастасией жиголо. Это были весьма крепкие и рослые моряки. А Настя с наслаждением следила за этой излишне горячей сценой. А после, распаленная страстью, тащила меня в одну из свободных спален в её огромной квартире и там обрушивалась на меня, словно тайфун. Потом эта девица надоела Анастасии. Она довольно быстро охладевала ко всем своим увлечениям. Тогда она отправила последнюю к Мадлен, а та определила девушку в простые горничные.

Последний раз я видел нашу милую деревенщину, одетой в русский сарафан и красный кокошник с каменьями в стиле «а ля рус». Тогда многие в Париже были помешаны на этом стиле и русских кокошниках. Их полюбили еще с «Русских сезонов» Дягилева. И вот юная француженка, одетая в театральный костюм, сидела рядом с Мадлен в просторной кухне и пила чай с пастилой. А ее глаза были припухшие и заплаканные, как и в тот день, когда мы её впервые встретили в кабачке «Проворный кролик».

Я всё это рассказываю скорее для того, чтобы хоть немного пролить свет на яркий образ Анастасии. В этой женщине было столько же страсти и порока, сколь, как не странно, нежности и чистоты. И я никогда не знал, когда она будет вести себя кротко, наивно и робко, словно девочка, а когда она вновь станет шалой, развратной и опытной, словно ведьма, прожившая на этой земле сотни веков. Моя рыжая Лилит…

И еще… В долгом рассказе о своей Лилит я мало касался темы её интеллекта. Очевидно, что у вас, мои друзья, могло сложиться ложное впечатление о том, что я восхищался лишь ее необыкновенной красотой, всякий раз избегая тем, связанным с её умом. Как вы помните, она уехала из России, не получив даже аттестата гимназии. И по отзыву преподавателей Анастасия Ланская училась весьма посредственно. Однако это было не так. Мне и ранее, в России, довольно часто казалось, что Настя далеко не та наивная гимназистка, какой ей хотелось для меня казаться. А уже, живя в Париже, она, как я понял, постоянно занималась самообразованием, не считая того, что она с отличием закончила художественные курсы в Парижской Академии изящных искусств. И знаете, она недурно и, пожалуй, даже очень талантливо рисовала. Однажды я видел несколько её городских пейзажей, написанных в манере постимпрессионизма. И они были потрясающими. Я даже ругал её за то, что она мало уделяла времени на занятия живописью. Она вполне могла бы утереть нос многим новомодным художникам. Мы даже мечтали с ней устроить выставку нашего совместного творчества – с двумя залами. Чтобы один зал был заполнен моими работами, а другой – её.

И потом она неплохо разбиралась в истории живописи. Чего только стоит коллекция её картин, воспоминания о которой до сих пор сводят меня с ума, ибо я не в состоянии дать хоть какое-то рациональное объяснение тому, что тогда увидел в ее домашней галерее.

Еще она много читала и довольно много знала. Она свободно разговаривала на темы, связанные с мировой историей, политикой, экономикой, модой, театральными новостями и литературой. Я был ошеломлен тем фактом, что мы с ней, как оказалось, любили и читали одних и тех же писателей. Я видел на её столе «Опыты Мишеля Монтеня», «Жизнь двенадцати цезарей Светония» и «Сравнительные жизнеописания Плутарха». Помимо этого я видел в её прелестных ручках томики Бунина, Толстова, Чехова. Она любила вникать в психологические статьи Зигмунда Фрейда. Она читала Константина Бальмонта, Федора Сологуба, Тэффи, Гумилёва и Зинаиду Гиппиус. Господи, да она знала многие произведения талантливых русских эмигрантов. Но равно с ними, она всё так же читала Бальзака, Мопассана и Мюссе.

В разговорах Настя довольно часто упоминала крылатые латинские выражения и знала несколько языков. Иногда я поражался глубине и нетривиальности её суждений о человеческой природе, обществе, праве и морали. Да, она, как и я, очень не любила лживых моралистов.

Я не раз говорил вам о том, что часто я смотрел на её темнеющие от мыслей глаза и видел перед собой не юную женщину, а довольно зрелую и умудренную опытом. И как много лет назад мне становилось страшно от тех метаморфоз, которые иногда случались с её милым обликом. Он менялся прямо на глазах, превращая её в некую Верховную жрицу, королеву Лунного мира, Царицу неведомых земель или попросту великолепную и роскошную ведьму.

Но это наваждение заканчивалось всякий раз, когда она, словно выныривая из глубокого сна, моргнув длинными ресницами и тряхнув волосами, отпускала от себя тяжелые мысли и вновь смотрела на меня чистым взором невинного ребенка. А её губы трогала та самая, кроткая улыбка, столь похожая на улыбку Клео де Мерод.

* * *

Гурьев курил трубку и с грустью смотрел в окно, за которым шуршал желтыми листьями старый клен.

– А вы знаете, – сказал он вдруг после длинной паузы. – Уже здесь, в Париже, я видел и другие фото той самой, знаменитой танцовщицы Клео де Мерод. И что же я обнаружил? На части её снимков улыбка этой женщины тоже показалась мне весьма мистической, почти ведьминской… Недаром её обожали все мужчины – от принцев и королей, до художников и банкиров.

* * *

– Мы с Настей, словно юные студенты, продолжали прожигать это страстное лето 1922 года. Это тёплое и незабываемое парижское лето.

А еще я её рисовал… Я наконец-то отыскал свой мольберт, оставленный еще тогда, в первые дни, в её спальне, и стал писать с неё портреты. Это занятие было хорошо мне знакомо, ибо я писал её нежное лицо и волосы с тех самых пор, когда впервые увидел её в заснеженной Москве. Я даже показал ей свои прежние наброски и рисунки. Как не странно, она растрогалась и, обняв меня за голову, прошептала:

– Бедный мой, как же ты страдал…

А после я писал её обнаженной. Она лежала на одном из своих восточных диванов, и её длинные локоны каскадом сбегали вниз по шелковым подушкам. Боже, что это были за минуты. Мы прерывались с ней каждые полчаса. И я любил её столь нежно и неистово, что у меня потом еще долго шла кругом голова. А иногда я, задыхаясь от восхищения, отрывался от мольберта и садился рядом с нею на мягкий ковер. Я брал её тонкие кисти, унизанные старинными перстнями, и целовал каждый её пальчик.

А потом мы вновь гуляли с ней по Парижу.

Ах, где мы с ней только не побывали за эти дни. Излюбленным местом для наших прогулок всё же оставался Монмартр. Пьянея от художественных споров, богемных сборищ и дружеских попоек, мы не уезжали отсюда по нескольку дней. И так же, как и много лет назад это делали местные импрессионисты, мы любили с Настей бродить по утрам мимо всех живых легенд этого сказочного места – мимо розового домика Мориса Утрилло (La Maison Rose), расположенного на пересечении улиц Де Л-Абревуар (Rue de lAbreuvoir) и улицы Соль (Rue des Saules), огромного виноградника, посаженного еще в 16 веке Аделаидой де Саволь, первой настоятельницей аббатства Монмартр, мимо кладбища Сен-Венсан и церкви Сен-Пьер-де-Монмартр (Saint Pierre de Montmartre)…

Ну и, конечно, множество раз мы бывали с ней на Тертре, бродя часами меж рядов с живописью. О, как загорались Настины глаза, когда она видела какую-нибудь талантливую, как ей казалось, работу. Она тут же просила меня, её купить.

Ну и, разумеется, этот белый исполин – Сакре-Кёр. От него мы спускались по ступеням вниз.

На площади Сен-Пьер всегда было полно народу – туристы, зеваки, клошары, домохозяйки, няни с малышами. Собственно Монмартр и начинается здесь: кружилась карусель, а звуки шарманки дарили ощущение безмятежности. Я помню, как мы с Настей ходили по площади и ели жареные каштаны, разноцветные миндальные макароны, круассаны с яблочным джемом и соленую карамель. А потом мы останавливались, и я целовал её в сладкие от карамели губы и прижимал к себе её теплые от солнца плечи, облаченные в тонкий шелк.

И снова была площадка возле Сакре-Кёр. Однажды на рассвете, когда здесь почти не было прохожих, я обнимал свою богиню и любовался тем, как нежный свет восходящего солнца золотил её рыжие волосы. Солнце пробивало свои лучи сквозь эти божественные спирали, и весь мир сошелся для меня на кончике одного её локона. А после мы с ней оторвались от земли и полетели над спящим в светлой дымке, утренним Парижем. Со стороны это походило на любимый сюжет Шагала. Мы парили в небе, широко раскинув невесомые руки. А когда я очнулся, то понял, что я всё так же стою рядом с ней и любуюсь тем самым лучом, затаившимся в её кудрях. А гигантское светило, вздохнув, приподнялось над горизонтом и затопило собою всё пространство. И тогда не только один завиток, а вся копна ее рыжих волос сделалась золотой.

* * *

Теперь вы, верно, поняли, отчего я купил себе этот домик на Рю де Соль (Rue des Saules). Во-первых, здесь всегда тихо, и именно здесь когда-то жили многие знаменитые художники. А, как известно, в компании «великих» вдохновение приходит намного быстрее. Но я поселился здесь лишь потому, что много воспоминаний у меня связано именно с этим старым холмом и Настей. Иногда вечерами я медленно брожу по местным улочкам. И мне всюду мерещится развевающаяся копна померанцевых волос и шуршащий подол ее тонкого крепдешинового платья. Иногда мне кажется, что я слышу ее тихий смех и чувствую божественный аромат.

* * *

Закончилось всё это быстро и внезапно. Однажды я отсутствовал в округе Пасси в течение пяти дней. Я просто не ночевал дома. Мы с Настей в это время проводили особенно страстные ночи и дни. И я был на самой вершине блаженства. Я помню, что прощаясь, я так долго и нежно целовал её губы на пороге её дома, что она сказала мне:

– Георгий, иди уже… Завтра днём я снова жду тебя, – и она улыбнулась так ласково, что у меня перехватило дыхание. – Переночуешь лишь одну ночь в своем Пасси и снова ко мне.

Я будто чувствовал, что вижу её в последний раз. На душе на миг сделалось тягостно. Какое-то неприятное предчувствие захолодило грудь. Но я постарался от него отмахнуться. Я лишь смотрел на её профиль и любовался ею всей. Я словно бы впитывал в себя её образ. Вновь запоминал навсегда.

Я всё же взял себя в руки и поехал домой.

А когда вернулся в Пасси, то обнаружил, что с Лазурного берега вернулась Александра с сыновьями. Когда я, входя в дом, услышал их голоса и смех, я вдруг похолодел от мысли о том, что за всё то время, пока они находились в Ницце, я даже не написал им ни одного письма и не отправил ни одной телеграммы. И это было чудовищно!

«Что со мной? – думал я. – Отчего я позабыл обо всём на свете? Отчего перестал существовать для меня весь мир? Почему одна женщина заменила мне весь этот мир?»

От стыда и глубокого потрясения я не знал даже, как себя вести. Я нежно обнял и расцеловал сыновей и, не глядя в глаза Александре, поцеловал ей руку. Надо отдать ей должное, что вела она себя довольно спокойно и даже улыбнулась, увидев меня. Сыновья наперебой рассказывали мне о своих впечатлениях и о море. О том, как они ныряли за ракушками и прочих юношеских забавах. Я делал вид, что внимательно слушаю их, улыбался и кивал, а сам посматривал в сторону жены. Потом мы все вместе ужинали за одним семейным столом. А я всё время думал о том, как бы мне улучить минуту и позвонить Насте.

Поздно вечером, когда дети уже спали, Александра позвала меня в кабинет для важного разговора. А там без всяких упрёков и истерик, она сказала мне следующее:

– Георгий, я не стала начинать этот разговор при детях. Им не нужно знать о подробностях нашей семейной драмы. Я хотела поблагодарить тебя за все те годы, что ты прожил со мною. Завтра я поеду к юристам, чтобы подать на развод. Я развожусь с тобой, Георгий. Сыновья будут жить со мною. Я полагаю, что со временем они меня поймут и не осудят свою мать.

– Сашенька, Алекс, что ты такое говоришь? – рассеянно начал я. – Что тебе пришло в голову? Какой развод?

– Самый обычный, Георгий. И ты давно мечтаешь о том, чтобы расстаться со мной. А потому, давай обойдёмся без лицемерия и фальши. Хоть раз в нашей жизни давай посмотрим правде в глаза. Я всегда знала, Георгий, что ты никогда меня не любил. И что наши семейства заключили меж нами брак по расчету. Я всегда знала и чувствовала, что незадолго до нашей свадьбы у тебя была какая-то несчастная любовь к рыжеволосой девушке. И я знаю, что ты безмерно страдал по ней долгие годы.

– Александра, что ты несёшь? – бормотал я.

– Георгий, ты полагаешь, что я всё время была слепа? Но помимо этого ещё и глупа? Я видела множество твоих рисунков, где ты рисовал эту женщину. Ты рисовал её годами. Ты так и не смог её забыть. Что ж так бывает. Любовь так часто делает нас несчастными. Какой, например, сделала меня любовь к тебе. Сначала я думала, что всё равно буду терпеть твои измены, хотя бы ради детей. Но потом, особенно сегодня, я поняла, что не смогу. Я не смогу более жить с тобою под одной крышей.

– Саша, Саша, перестань…

– Георгий, мои знакомые давно говорили мне о том, что видели тебя на Монпарнасе и в ресторане «У Максима» с какой-то молодой и очень красивой рыжеволосой женщиной. Я верила и не верила им. Мне хотелось думать, что они все лгут от зависти. Ох, как мне этого хотелось. И вот, что странно, думала я, отчего у тебя вновь в любовницах рыжая женщина? По логике вещей эта женщина не может быть той самой, с какой у тебя когда-то был несчастный роман. Значит, думала я, тебе просто нравятся женщины с рыжими волосами. Я даже хотела окраситься в этот ужасный и такой вульгарный цвет. А потом я поняла, насколько я буду выглядеть для тебя жалкой после этого глупого поступка. Прости, я не желаю рассказывать тебе о собственных страданиях. Лишь потому, что не желаю твоей жалости или снисхождения. Я знала, Георгий, что у тебя всю жизнь были другие женщины. Я знала почти обо всех твоих любовницах.

– Ты следила за мною?

– Иногда. Но больше я их чувствовала, нежели видела лично. Но я мирилась с этим положением дел. Я понимала, что ты мужчина, и тебе иногда нужны такие вот плотские забавы. Я всегда закрывала на это глаза. Но не стану этого делать ныне.

– Почему? – глупо спросил я.

– Да, потому что я вижу, что ныне у тебя всё слишком серьезно, – она немного помолчала, смахивая украдкой слезы. – Знаешь, еще сегодня утром, когда мы возвращались на поезде в Париж, я подумала о том, что не смогу с тобою расстаться. Я так соскучилась по тебе. Там, в Ницце, я безумно скучала, Джордж, каждый божий день. Я всё время спрашивала у портье, нет ли от тебя письма. Но ты, Георгий, молчал. Такого не было никогда! Ни-ког-да! И всё равно, я думала о том, что всё это можно пережить. Что со временем ты расстанешься с этой женщиной, и мы вновь будем счастливы. Ну, или почти счастливы.

Я бросился на колени и обнял её за ноги:

– Саша, прости меня. Прости, я умоляю…

– Георгий, ещё этим утром я хотела тебя простить и попытаться обо всём забыть. Если бы я не увидела то, что, очевидно, не должна была увидеть. Видимо, ты не ждал моего возвращения, а потому не успел, либо не посчитал нужным «замести все следы».

– Ты о чём?

– Когда я утром вошла в нашу спальню, то обнаружила, что наша кровать разобрана и смята. Я отогнула покрывало… А там, господи, вся подушка была усыпана этими гадкими рыжими волосами. Слишком много рыжих кудрявых волос. Очевидно, Джордж, что тебе попалась кошка, которая сильно линяет. Прости меня за это грубое сравнение. Но завтра же я подаю на развод, – и она, не выдержав, зарыдала.

Я стоял, словно пораженный молний. Что такое она несла? Какие волосы? Я ни разу не приводил Настю к нам в дом? Что за мистика, думал я. В нашей спальне? Откуда?

– Александра, это какая-то чепуха, – мне казалось, что от потрясения я упаду в обморок. Мне стало трудно дышать. – Этого не может быть!

– Я могла бы простить тебе что угодно, но только не то, что ты спал с этой девкой на нашей супружеской постели.

Я плохо помнил, как прошла потом ночь. Правда, удалившись в одну из комнат, я всё же умудрился позвонить Насте и сообщить ей о том, что вернулась моя супруга с детьми, и что как только я смогу, то сразу же вырвусь к ней. Настя молча выслушала меня, а потом сказала одно лишь короткое слово: «Хорошо…»

Я так и не решился пойти в нашу общую спальню и посмотреть на простыни, где лежали Настины волосы. Уснул я только под утро, на диване, в своём кабинете. И проспал почти до одиннадцати часов. Разбудил же меня звонок адвоката моей супруги. Этот торопыга желал непременно встретиться со мной на предмет предстоящего развода. Оказалось, что пока я спал, Александра, как и обещала, успела подать документы на развод.

Я отмахнулся от назойливого чинуши и, укрывшись с головой, решил еще немного поспать. Но меня разбудил ещё один телефонный звонок. На этот раз это был мой незабвенный дядюшка Николай Александрович Гурьев. Оказалось, что он наконец-то прибыл в Париж.

– Через пару часов я буду у вас, – радостно объявил мне родственник. – Я жутко соскучился по мальчикам и Александре. Они дома?

В ответ я промямлил что-то неопределенное и, как только дядя положил трубку, я пошёл принимать душ. Голова моя трещала, словно с похмелья. Я попросил горничную принести мне зельтерской воды с таблеткой от головной боли. А потом я пил кофе. Есть совсем не хотелось, да и настроение было паршивое. Как не старался, я так и не смог дать хоть какого-либо толкового объяснения тому, о чём вчера рассказывала моя жена.

Ну, откуда там могли взяться эти рыжие волосы? Опять они! О, боже… Что за чертовщина! Но Настя же всё время была со мной. Её тайное проникновение в мой дом было просто исключено. Значит, это кто-то из прислуги пытается морочить нас с Александрой. Но кто? Кто посмел бы сделать подобное? А может, мне всех собрать на первом этаже и произвести допрос с пристрастием, думал я. Обязательно надо всё выяснить. Господи, с чего бы начать? И что они обо мне подумают? Поднимется скандал, оправдания, упреки. Горничные станут отпираться и, не дай бог, плакать. Они уже работают у нас по десять лет. И за все эти годы я не мог их уличить ни в чем дурном. Господи! Ну, что же мне делать! Как расспросить, не вызвав скандала и пересудов? А если услышат сыновья? Они всегда умудряются услышать то, что им вовсе не надо слышать. Что же делать? Что же делать…? Господи, неужели я снова болен? Неужели моё сумасшествие вновь даёт о себе знать? Ну, хорошо, а отчего тогда эти волосы видит моя жена? А может, и не видит? Может, у меня вновь были галлюцинации, и я всё придумал?

Я поднялся в спальню и, дрожа от липкого страха, заглянул туда. Кровать была уже перестелена чистым бельем.

«Господи, – вновь думал я. – Похоже, и вправду, мне всё это примерещилось. Сейчас придет жена, и я аккуратно у неё расспрошу обо всём. Хотя, господи, она, верно, не станет со мной даже говорить. Ведь она подала на развод. Или не подала? Но мне же с утра звонил адвокат. Звонил ли?»

В подобной мыслительной тяжкой чехарде прошло всё мое утро. Очнулся я только тогда, когда увидел на пороге моего дома дядю Николя. Он крепко обнял меня за плечи. Я очень был рад его видеть. Одетый, как всегда с лоском и по самой последней моде, дядя, прибывший из Сан-Франциско, выглядел великолепно. Мы не виделись с ним около года. Ему было пятьдесят четыре, но легко можно было дать гораздо меньше. Седина лишь немного тронула его виски и элегантно постриженные усы. Он был всё так же строен и подтянут.

Убедившись в том, что Александры и наших отпрысков нет дома, дядя позвал меня в ресторан «Петроград». Это было его любимое местечко. Этот ресторан находится напротив кафедрального Собора Александра Невского. Это было излюбленным местом встречи всех наших эмигрантов. Сюда хаживали все русские офицеры и генералы, купцы и промышленники, губернаторы и сенаторы дореволюционной России. Здесь на столах стояли русские самовары, а на полках матрёшки.

* * *

Последние слова графа были адресованы скорее для меня. Алекс и так знал о том, где находится этот ресторан.

* * *

– Итак, мы заказали с ним по порции грузинского шашлыка с зеленью, вина и прочей закуски. Правда, пили мы французское красное – Каберне совиньон.

После пары бокалов за встречу, дядя стал расспрашивать меня о мальчиках и их учёбе. Поделился мыслями о поступлении внучатых племянников в колледжи. Мимоходом он упомянул нескольких общих знакомых и рассказал мне о здоровье родителей. Правда, я и сам довольно часто писал отцу и матери, но он заезжал к ним в этот раз домой. Рассказывая об отце, дядя, как всегда шутил. Мы вместе смеялись, вспоминая прошлое. А потом он сразу же перешел к сути:

– Георгий, мне пришлось немного задержаться в Сан-Франциско по неотложным делам, внезапно возникшим на одном из моих заводов. Потом я заезжал в Лондон и пробыл какое-то время там. И вот я, наконец-то, оказался у тебя, в Париже.

– К чему было торопиться? Решал бы спокойно все свои дела, – с легкой улыбкой парировал я.

В ответ он нахмурился и, наклонившись, начал издалека:

– Георгий, так уж вышло, что у меня нет своих детей, и видимо, уже не будет…

– Ну, какие твои годы, – перебил его я, пытаясь отшутиться.

– Георгий, в мои годы порядочные люди нянчат уже своих внуков.

– Дядя, прости, но кто тебе этого не давал сделать? Ты всякий раз говоришь об этом так, словно бы некие тайные государственные дела не давали тебе возможности, устроить свою личную жизнь. А, может, Николай Александрович, ты всю жизнь работал на английскую разведку? А, признавайся… – я подмигнул ему. – Может, ты тайный агент Его Величества Короля Георга V? И тебе не положено жениться по какому-нибудь их циркуляру? Не? Или, может, ты тайный член масонской ложи? Тоже нет?

– Может быть… – рассмеялся он.

– Нет, право, сколько я тебя помню, ты всякий раз рассказывал мне одно и то же. Кто же мешал тебе-то жениться? Ведь за тобой бегали кучи милых поклонниц. И даже сейчас, я чаю, ты не остаешься без женского внимания.

– Не жалуюсь, Георгий. Но, видимо, не женился я всё-таки потому, что не встретил ту самую, единственную женщину, с которой я хотел бы прожить всю оставшуюся жизнь.

– Уж, больно ты переборчив, дорогой наш дядюшка Николя.

– Пошутили и хватит, Георгий. Я лишь попытался хоть как-то оправдать столь пристальное своё внимание к твоей персоне, дорогой мой племянник.

– Ну, это для меня не новость, – я рассмеялся, откинувшись спиной на кресло. – Я не удивлюсь даже, если узнаю, что ты вновь приставил ко мне своих шпионов.

– Георгий, довольно политесов. К чему они нам? Мы с тобой – самые близкие люди. Поверь, но мне хватило тогда той самой беды, которая стряслась с тобою в Москве в 1901 году. И я не желал бы повторения подобных инцидентов. Твоего странного помешательства из-за женщин и наркотиков.

– Вот даже как, – нахмурился я. – Всё припомнил?

– Еще в мае я заметил, что с твоего счёта исчезают деньги. Много денег. Довольно приличные суммы. Тогда я осторожно, посредством переписки, попытался разузнать у одного из твоих приказчиков, чьи счета ты оплачивал в те дни?

– Узнал?

– Узнал, но мало. Ты не ругай никого из своих служащих. Все сведения я выбивал с большим трудом. Для этого мне пришлось нанять двух фискальных сыщиков. И они доложили мне о том, что астрономические суммы шли на оплату счетов из дамских магазинов и аукционов с мехами и драгоценностями. И тут мне стало понятно, что дело не обошлось без женщины. Так, Георгий?

– Видимо, – зло отвечал я, отвернувшись в сторону танцпола. Я бесстрастно рассматривал одну довольно странную и неуклюжую пару, исполняющую визгливое танго. Меня снова стало мутить.

– Так… И знаешь, мне пришлось, пойти в своём дознании и дальше. Я нанял других людей, которые незаметно проследили за тобой. Прости, Георгий, но так было надо.

– Дядя, я знаю, что многим обязан тебе. Не только своим финансовым благополучием. Но и, пожалуй, самой жизнью. Всё так! Но тебе не приходило в голову, что ты слишком увлекся моим воспитанием? В эти минуты я вдвойне сожалею о том, что у тебя нет собственных детей. Возможно, что при наличии оных, ты отвёл бы свое драгоценное внимание от моей скромной персоны и ослабил бы свою волчью хватку.

– Георгий, послушай…

– Нет, это ты меня послушай. Тебе ни разу не приходило в голову, что мне давно уже не двадцать, и что я давно уже вырос? Что я и сам взрослый дяденька и не нуждаюсь в твоей опеке. Мои собственные финансовые дела идут тоже весьма неплохо, и я могу себе позволить все те траты, которые совершил, будучи в твёрдой памяти и рассудке.

– Георгий, да, пойми ты, мне ничего для тебя не жалко. Мне лишь всякий раз бывает тревожно, когда у тебя в жизни что-то идёт не так. Я просто чувствую это.

– Тебе нечего более чувствовать?

– Не дерзи мне, Жора. Я забыл спросить, как Сашенька? Здорова ли? И не отразились ли на ней твои новые адюльтеры?

– Чувствует она себя хорошо. Сегодня утром она подала на развод.

– Что? Что ты такое говоришь? Георгий, как ты можешь об этом так спокойно говорить?

– А что мне остается делать? Actio in factum. Она подала на развод.

– Я так и знал… – дядя ударил кулаком по столу. – Георгий, мои люди проследили за тобой. Я знаю, кем ты увлекся. Хотя об этой даме ходят весьма противоречивее слухи, и прошлое её не безупречно. Скажу даже больше – её прошлое это сплошная череда белых пятен, скандалов и гнусных статеек в печати. Я не нашел никаких сведений о дате и месте её рождения. Всё слишком путано… Но, более всего меня интересует вот что – почему снова рыжая женщина? Георгий, у тебя что, рыжий цвет волос – это какой-то безумный фетиш? Почему снова рыжая?

– Разве ты поверишь, если я скажу тебе, что это и есть та самая женщина, которую я полюбил еще двадцать лет назад…

– Вздор и твоё больное воображение. Она не может быть той же самой женщиной. Той должно быть под сорок. А эта девица совсем молодая. Я видел её фото. И я понимаю тебя, она очень недурна собой. И всё-таки… Георгий, ты не можешь променять свою семью, детей и репутацию в обществе на эту странную девку.

– Я и сам раньше так думал.

– Вот что, мой милый племянничек, мы не станем пороть с тобою горячку. Я берусь поговорить с Александрой об отзыве иска о разводе. Твоя же задача будет состоять в том, чтобы вымолить у жены прощение. Наверное, вам стоит куда-нибудь съездить вместе. Езжайте в Рим или к родителям. Побудьте только вдвоём, и вся дурь выйдет из твоей головы.

– Если бы всё было так просто… – я даже рассмеялся в ответ на его бодрую тираду.

– А что же сложного? Уж не думаешь ли ты и вправду разводиться? А с твоей рыжеволосой пассией я встречусь сам, благо, что теперь мне известен её адрес. Я поговорю с ней и дам ей хороших отступных. Я готов дать ей даже миллион, только чтобы она оставила тебя в покое. А потом мы вместе всё уладим, пока эта история не стала поводом для многочисленных сплетен в свете.

– В свете? Да, плевать мне на ваш свет! Не тешь себя, дядя, пустыми иллюзиями – ничего уже нельзя изменить. Развод с Александрой состоится.

– Да, почему же?!

– Потому, что я люблю другую женщину.

– Вздор! Ты несёшь вздор. Все «любови» преходящи, а семья это самое постоянное. Не сошел же ты с ума, чтобы разрушить всю собственную жизнь.

– Я разрушил её тогда, когда позволил тебе женить себя на нелюбимой женщине.

– Замолчи. Я не желаю тебя слушать. У тебя вновь началось обострение твоей паранойи!

– Может быть. И пусть я буду для всех вас сумасшедшим. Пусть. Зато я буду счастливым. И еще – не смей разговаривать с Настей. Я запрещаю тебе встречаться с ней. Она тоже любит меня и не возьмет у тебя никаких денег. Ты понял? Не смей!

В ответ он швырнул мне в лицо салфетку и потребовал счёт у официанта.

– У меня еще дела в городе. Вечером вернусь, и мы поговорим, когда ты чуточку придёшь в себя. Поговорим, когда ты остынешь.

– Я еще раз тебе повторяю, не смей встречаться с Настей! – кричал ему вдогонку я.

После этого разговора я сразу же поехал домой и стал звонить Анастасии, но она не подошла к телефону. Тогда я решил переодеться и сразу же поехать к ней, чтобы обо всём поговорить – о разводе, и о том, что не надо соглашаться на встречу с моим дядей. Я гневно подбирал слова к окончательному разговору с Николаем Александровичем. Я мысленно строил диалоги о том, как я еще раз попрошу его, не вмешиваться в мою личную жизнь.

Когда я был готов, чтобы поехать к Насте, прислуга сообщила мне, что мой младший сын сломал ногу на теннисном корте. И вместо поездки к Насте, я вынужден был поехать с сыном к хирургу. Туда же, в госпиталь, приехала потом и Александра. И хоть отношения с ней были слишком натянуты, но общие хлопоты соединили нас на оставшуюся часть вечера.

В этот день я всё еще ждал приезда дяди. Но он так и не появился. Не приехал он и на следующий день. Да и вообще я больше его никогда уже не видел. Последний раз я видел его в том самом ресторане «Петроград» – стройного, подтянутого, красивого и не по годам молодого. И я помню, как он помахал мне рукою, перед тем, как сесть в такси.

Да, господа, вы не ослышались. Я более ни разу не увидел своего незабвенного дядю – Николая Александровича Гурьева.

Через день я оказался возле квартиры Анастасии. Я стал звонить в двери, но мне никто не открывал. Я видел, что весь огромный этаж, где располагались ее апартаменты, был полностью тёмным – ни в одной из комнат не горел свет. Я долго стучал и звонил в двери, не понимая, отчего мне никто не открывает. Если Насти нет дома, рассуждал я, то должна же там быть хотя бы Мадлен Николаевна, горничные, или тот самый отвратительный Патрик. Ну, хоть кто-то же должен был открыть мне двери. С мрачными мыслями и тягостным предчувствием я уехал в свою контору. Оттуда я стал вновь звонить Насте, но всё было безрезультатно. К телефону никто не подходил. Потом я стал разыскивать дядю, но тот тоже будто канул в воду.

Его квартира находилась на Сен-Жермен-де-Пре (Quartier Saint-Germain-des-Pres) в одном из роскошах и респектабельных домов. Он жил в ней лишь тогда, когда приезжал в Париж. Я тут же поехал к нему на эту самую квартиру. И вновь меня постигла неудача. Швейцар сказал, что граф упаковал чемоданы и отбыл рано утром. Я не понимал, что произошло. Это было так не похоже на дядю. Отчего он так быстро уехал? И куда? Зачем? Мы же толком не пообщались. И он даже не увиделся с Александрой и племянниками. Неужели же он так обиделся на меня из-за того разговора в «Петрограде»? А как же мои чеки, счета и финансы? Ведь он желал обо всем этом поговорить. Куда он вообще мог подеваться?

Я, словно помешанный, мотался от конторы до квартиры Насти, в тщетных попытках хоть что-то разузнать. Невроза мне добавляли адвокаты, которые, словно зубастые псы, вцепились в наш с Александрой бракоразводный процесс. Находиться дома тоже не было сил. Всюду висело тягостное напряжение, а Александра и дети почти не разговаривали со мной.

Наверное, любой нормальный человек попытался бы повиниться перед женой и вымолить у неё прощение. Человек, дружащий со своим рассудком, всё же попытался бы сохранить семью. Нормальный и здоровый, но не я. Даже в это мятежное время я всё время думал о Насте. Я сходил без неё с ума. Я почти не заметил, как оскорбленная Александра с сыновьями переехала пожить к своей подруге Марии Р-ской, оставив меня дома в полном одиночестве.

Оставшись дома, наедине с безмолвными стенами, я ощутил безумную панику. Я вновь, как и ранее, слышал чьи-то шаги и тихий смех. Но ныне я не готов был признаться самому себе, что эти призрачные звуки принадлежали Анастасии. За эти три месяца я отвык её бояться. Страх давно ушёл из нашего общения. Я просто безумно её любил. Даже среди ночи я всё крутил и крутил диск черного телефона, в надежде, что она возьмет трубку. Но телефон предательски молчал. Нет, он молчал не просто предательски. В этом молчании было нечто большее. Некая иезуитская и почти зловещая безысходность. Уже тогда я словно бы стал что-то подозревать. Будто некая догадка стала приходить ко мне в сердце. Сначала это был лишь некий мираж, с едва уловимым контуром прозрения, а потом эта догадка стала более ощутимой. Но я продолжал гнать её от себя, словно назойливую муху. Я не хотел даже в мыслях допустить того, что Настя вновь бросила меня.

А ночью, впервые за двадцать с лишним лет мне приснился Митя. Он стоял возле окна в моём уже французском доме, в том самом английском смокинге, и хохотал мне в лицо:

– Ну что, Джордж, она снова бросила тебя? – с издевкой спрашивал он.

– Нет же! Нет. Ты всё лжешь! – отвечал я, трясясь от негодования и страха.

– Бросила, бросила…

Проснулся я ранним утром весь в поту. Принял душ и, не завтракая, сразу же вновь поехал на Rue Delambre. В этот раз дверь мне открыли. А на пороге стояла та самая сухопарая горничная, которая вновь, как и много лет назад, в доме на Остоженке, на чистом немецком отчеканила мне сухо о том, что Анастасия Владимировна Лансере отбыла из Парижа в неизвестном направлении.

У меня было явное дежавю. Да такое, что я долго смеялся, сидя на ступенях её подъезда. То, что сообщила мне эта женщина, вновь убивало меня наповал. Да, что там говорить, я уже был убит. И лишь пытался по инерции трепыхаться, всё еще не веря собственным ушам, глазам и обстоятельствам.

Я поплелся к «Ротонде» и какое-то время сидел за тем самым столиком, где мы часто любили с ней ужинать или обедать. А после, едва передвигая ногами, я снова брёл по Распаю куда глаза глядят. Я проходил несколько кварталов, а потом садился на какие-то скамьи или ступени магазинов и начинал то безудержно хохотать, то плакать…

А когда я вернулся домой, то в почтовом ящике меня ждало письмо от моего дяди Николя. Как я понял позднее, он написал мне его с вокзала.

«Мой дорогой Георгий!

Прости меня за то, что ты сейчас читаешь эти строки. Я отдал бы многое, чтобы никогда не писать тебе это письмо. Прочитав его, ты, скорее всего, будешь до конца жизни презирать меня.

Георгий, то, что произошло со мною, трудно объяснить словами. Я всегда говорил тебе о том, что ещё не встретил в жизни ту самую женщину, которую бы крепко полюбил и на которой захотел бы жениться.

И вот это произошло. Произошло то самое чудо. И эту женщину зовут Анастасия.

Прости меня, милый, если сможешь. Поверь, но то, что случилось, было сильнее меня.

Это, Георгий, судьба. И Настя тоже полюбила меня.

Взываю к твоему христианскому великодушию – прости нас обоих.

И помирись, пожалуйста, с Александрой.

У вас отличная и крепкая семья.

Прощай, Георгий.

Не поминай лихом своего старого, но доброго к тебе дядю Колю…

10 августа 1922 г.»

* * *

Гурьев с усмешкой посмотрел на нас открытым взором серых глаз.

– Вот так, господа. Вы смотрите на меня с таким удивлением… А между тем, всё это правда. Как оказалось позднее, мой дядя действительно успел познакомиться с Настей. А потом… Потом меж ними произошло, видимо, нечто такое, что и заставило его послать мне это письмо. Словом, они весьма замечательно спелись. Чему тут удивляться? Настя не могла ему не понравиться. А он ей? Не знаю. Ему было пятьдесят четыре, но он выглядел весьма импозантно. Поверьте, моего дядю обожали все женщины. И было, видимо, за что.

Через месяц общие знакомые сообщили мне о том, что в Сан-Франциско состоялась пышная свадьба графа Гурьева и графини Лансере.

А еще через полгода я узнал о его скорой кончине. Мой дядя скончался от сердечного приступа, когда ему было пятьдесят пять.

Что касаемо нашего брака с Александрой, то он все-таки распался. В какой-то момент я понял, что при всём желании я не смогу уже ни с кем жить. Мне было почти физически плохо в обществе людей. И тем паче я не представлял себе, как после Насти я смогу хотя бы обнять другую женщину. Даже, если эта женщина столько лет была моей женой.

А Александра с детьми сначала уехала к моим родителям в Цюрих. А потом к родственникам в Америку. Через год она повторно вышла замуж. И вполне себе счастлива в новом браке.

– Подождите, граф, – не выдержал Алекс. – А Анастасия после смерти вашего дяди, куда делась?

– Куда? Мне это было уже не интересно. Я продал наш дом в Пасси. И перебрался сюда, на Монмартр.

– Неужели же это всё? – пробормотал я.

– Почти всё… Но было еще одно событие. И без него мой рассказ оказался бы неполным.

– Не томите, граф.

– С тех пор прошло около шести лет. Как я уже сказал, я перебрался на Монмартр и, не смотря на оживленность этого легендарного местечка, стал вести довольно уединенный образ жизни. Я чурался всяческих близких знакомств. Первые три года я вообще довольно редко выходил из дома, проводя всё время в полном одиночестве, молитвах и чтении книг. К счастью, в этот раз я обошелся без помощи психиатров. Наверное потому, что из-за отсутствия дяди, меня некому было спровадить в их спасительные кабинеты. Теперь мне приходилось спасаться самому. Да, я много молился и часто посещал христианские храмы. К счастью, все те наваждения, в виде слуховых и иных галлюцинаций, почти перестали меня тревожить, и сошли на нет. Иногда мне казалось, что весь груз этих мучительных образов взял на себя мой Николай Александрович. Забрал их вместе с Настей, оставив меня без Насти и без тревожных призраков, связанных с нею. И это помогло мне выжить. А мне оставались лишь те самые рисунки некогда милого образа. Только теперь я рисовал её рыжие волосы, ни от кого не таясь. Мне не нужно было прятать их от жены. Да и вообще ни от кого не нужно было прятать.

Не смотря на горечь потери, я словно бы стал намного свободнее. Мне не нужно было никого искать. И я не должен был кого-то обманывать и претворяться. Я просто знал, что родился лишь для того, чтобы встретиться с ней в этом воплощении. Встретиться и полюбить. В этой женщине уживались два равновеликих начала – святость и порок. Она была для меня ангелом и демоном – одновременно. И я был ей благодарен за те самые три месяца безмерного счастья.

Конечно, первые полгода, еще до кончины дяди, я остро ненавидел их обоих. Порой я даже не знал, кого из них я презирал сильнее – того, кого я любил и почитал больше собственного отца, близкого мне человека, который подло увёл у меня мою любовь. Или её, ту, что клялась мне в верности и бросила меня, укатив с ним в Америку.

Когда же до меня дошли новости о его смерти, то вначале, не смотря на то, что он был моим родственником, я не смог сдержать в себе сладостной удовлетворенности случившимся. Я не мог сдержать желчи. Я фантазировал о том, что это сам фатум. И что он всегда карает предателей и подлецов. Да, я не смог удержаться от тихой радости за то самое возмездие, которое, как мне казалось, весьма заслуженно получил мой Николай Александрович. Пару недель я ходил почти счастливым. Мне казалось, что вот-вот одинокая Настя предстанет предо мною в слезах покаяния. Но этого не произошло. Она даже не собиралась ко мне возвращаться. От общих знакомых я узнал о том, что через год она вновь вышла замуж. За кого – я не знал. И, если честно, не хотел уже знать.

Злость к дяде постепенно прошла, уступив место равнодушию. А еще чуть позднее, спустя два года, я всё-таки пошел в собор Александра Невского на Rue Daru и заказал по дяде поминальный молебен. Я долго стоял со свечой возле иконы Николая Чудотворца, ровно до тех пор, пока слёзы прощения не очистили мою душу.

Понемногу я стал выходить к людям, изредка общаться и рисовать не только рыжие локоны. Я стал выезжать на природу и писать пейзажи. Так я и жил все эти годы. Александра посылала мне фотографии наших взрослеющих мальчиков. А младший сын стал писать мне письма.

Прошло около шести лет, и мне казалось, что я больше никогда её не увижу.

Но я ошибся…

Случилось это внезапно. Этим летом. Когда я вечером посмотрел на лист календаря, то ужаснулся от странного совпадения. Это произошло 10 августа. Ровно в тот самый день.

Утром я проснулся от довольно странного предчувствия. Мне казалось, что в этот день произойдет что-то важное. Но что? В некой тревожности прошел мой завтрак. И как только я собрался идти на Тертр, раздался телефонный звонок. И, знаете, он звонил как-то совсем иначе, чем обычно. Еще не взяв трубку, я сразу подумал о том, что на другом конце провода находится – ОНА. Это было какое-то потрясающее сверхчувство. И у меня даже не было в том сомнений, что так могла звонить только она. Я даже не думал о том, что ей неизвестен мой новый адрес и номер телефона. И всё равно я знал, что услышу её голос. И я не ошибся. Это была Анастасия.

– Здравствуй, милый Джордж, – проворковала она ровно так, будто мы только вчера расстались. – Я ненадолго приехала в Париж и хотела бы встретиться с тобою. Ты не против?

– Против, – ответил я охрипшим от волнения голосом.

Я почувствовал, как тут же вспотели мои ладони.

– Да, нет же, Джордж. Ты не можешь быть против. Я ведь плыла на пароходе и ехала в поезде только для того, чтобы увидеть тебя.

– Не лги, Настя. Я не нужен тебе.

– Георгий, я прошу тебя, не будь занудой. Нам надо встретиться. Через час я буду ждать тебя на смотровой площадке возле Сакре-Кёр.

И она повесила трубку. Сначала я был весь в негодовании. Мне очень хотелось проучить её и никуда не пойти. Но разве я мог? Разве была такая сила, которая смогла бы меня удержать? Ровно через полчаса я уже был на условленном месте.

Я увидел её издалека. Ветер развевал ее золотые волосы и подол тонкого шифонового платья. Стоит ли говорить, господа, что эта ведьма ничуть не изменилась с тех самых пор, какой я видел её почти шесть лет тому назад. И да, она была всё так же молода, как в самый первый день нашего знакомства. Да, это мистика. Но это было именно так. Она никогда не старела. Наверное, в её организме просто отсутствовала та самая функция, которая отчитывала прожитые годы. О, боги, как она была великолепна. Белая кожаная сумочка, туфельки на каблучке и тонкий шифон какого-то жутко модного платья. И стая летящих локонов. И как много лет назад я засмотрелся на один её завиток, в котором купался солнечный луч. Я заметил его и замер в немом восхищении. А главное – я вновь ощутил ее божественный запах. О, сияж этого волшебного аромата поражал любого, кто входил в радиус, равный нескольким шагам.

– Джордж, милый мой Джордж, – она подошла ко мне, обняла и легко поцеловала в щеку.

А после взяла мою руку в свои тонкие пальцы. Нежный взгляд изумрудных глаз коснулся моего лица.

– Бедный мой, как же ты изменился. У тебя поседели виски.

– Зато ты у нас никогда не меняешься, – не без сарказма отвечал я.

– Милый, – она вновь прижалась к моей груди. – Я знаю и чувствую, что ты давно меня простил. Я хотела приехать к тебе раньше, но опасалась твоего гнева. Я ждала.

– Вот как? Славно. Она ждала. Чего, Настя?

– Ну, прости меня еще раз. Прости. Николя же отправил тебе тогда письмо, в котором просил прощения за нас двоих.

Я отпрянул от неё, освободив руки из её тонких цепких пальцев.

– Скажи, отчего ты меня так подло предала?

– Георгий, я не предавала тебя, – отвечала она плачущим голосом. – Я, наоборот, сильно любила тебя.

– Ты смеешься надо мной?

– Помилуй, да мне не до смеха. И особенно не было до смеха тогда, когда Николай Александрович встретился со мною, чтобы убедить в том, что я не должна разрушать твой счастливый брак. Он много говорил мне о том, как сильно ты любишь свою жену, и насколько она любит тебя. Он рассказывал мне о том, какие у вас славные мальчики. Поверь, он был очень убедителен в своих рассказах о вашем святом семействе. После его рассказа я почувствовала себя преступницей. А так, как я сильно тебя любила, я поняла, что не должна разрушать твой брак. Николя тогда даже предлагал мне деньги. Большие деньги лишь за то, чтобы я отстала от тебя.

– И ты их взяла?

– Нет, Георгий, я оскорбилась его предложением. И тогда он тут же предложил мне руку и сердце.

– Всё так просто?

– Он смотрел на меня точно так же, как смотришь ты. Такими же, серыми глазами. Он тут же дал понять, что влюбился в меня с первого взгляда. А что мне оставалось делать?

– А он не сказал тебе, что к этому моменту я уже решился на развод?

– Сказал, конечно. Но он сказал и том, что ты готов помириться с супругой. И что мы не должны вам в этом мешать.

– Мы? – с горечью переспросил я.

– Да… Он уговорил меня как можно скорее уехать в Америку и больше не разговаривать с тобой по телефону.

– И ты согласилась?

– Джордж, его рассказы о твоей семейной жизни действительно тронули меня, и я почувствовала себя подлой разлучницей. А так как я продолжала тебя сильно любить, то я согласилась на этот брак. Увы, мы прожили с ним недолго. Он умер…

– Ты была счастлива с ним?

– Почти. Ведь он так напоминал мне тебя.

– Господи, Настя, какое же дежавю! Много лет тому назад, когда я был еще очень юным и очень глупым мальчиком, мой дядя с целью знакомства с женским полом, свел меня с одной из своих любовниц. И с ней я впервые познал женскую ласку. Её звали Каролиной, и она сильно любила моего незабвенного дядю. Он и сам был тогда молод и хорош собою. И, не смотря на любовь этой женщины, начал ею манкировать и пренебрегать. У дяди не было долгих пристрастий. Полжизни он прожил ужасным циником. Я даже был зол на него за такое отношение к этой прекрасной юной особе. Я, наоборот, страстно влюбился в неё. Так вот, именно она тогда сказала мне ту же самую фразу о том, что я сильно напоминаю ей любимого Николя. Да, мы очень были с ним похожи. А теперь ты, спустя годы, сказала мне то же самое.

– Да, вы были похожи. И потому я согласилась на этот брак.

– А не потому ли, что он был вдвое богаче меня?

– Джордж, ты говоришь какие-то пошлости, – с грустью отозвалась она.

– Он умер, а ты осталась наследницей огромного состояния? Кстати, почему он так быстро умер, ведь он был абсолютно здоров?

– Не знаю… Отчего, Джордж, люди внезапно умирают?

– Но почему же, умирают все те люди, с которыми ты связываешься?

– Ты намекаешь на то, что я сею смерть? – бесстрастно прошептала она.

– Я не намекаю. Я знаю это. Сначала Митя, потом оба твоих супруга. Потом мой дядя.

– А потом ещё один, – зло добавила она. – Я была ещё раз замужем, Георгий. И он тоже умер.

– Вот как? А с ним-то что случилось?

– Он попал под колеса автомобиля.

– Славно! Ты не находишь всё это странным? Отчего вокруг тебя столько мистики?

Она пожала плечами и отвернулась. Её взгляд устремился в сторону лежащего, словно на ладони, Парижа.

– Ты прав, Георгий, мне часто кажется, что я лишь одним своим присутствием приношу людям множество несчастий.

– Ты и сейчас замужем?

– Да…

– И кто он?

– Зачем тебе это? Иногда я думаю о том, что и дни этого человека уже сочтены.

– Он вновь богатый старик?

– Отнюдь. Он ещё не стар.

– И какая у тебя теперь фамилия?

– После брака с Николаем Александровичем я более не стала менять свою фамилию. Меня зовут теперь графиня Гурьева Анастасия Владимировна.

– Вот даже как! – я хлопнул в ладоши. – Сбылась мечта идиота. Возлюбленная стала носить мою фамилию.

– Да, Георгий, нас с тобою теперь одинаково величают.

– Мда…

– А всё, в чём ты меня обвиняешь, Георгий, действительно похоже на некий рок. Похоже, что я проклята… Или проклят мой род по материнской линии. Когда еще был жив мой отец, то он часто называл меня ведьмой или Лилит. Точно так же он когда-то называл и мою маму. Ты будешь смеяться, но он когда-то посвятил довольно времени на изучение каких-то древних манускриптов. Он нашел их в старом монастыре, в Люблине. Там родилась моя мама. Он изучил её метрики и утверждал, что нашёл свидетельства о том, что якобы моя мама вела свою родословную от основателей женской колдовской секты. Её участницы когда-то называли себя «дочерями Лилит». А основательницей секты была некая Мария, которая утверждала, что её предков родила не дочь Евы, а сама Лилит.

– Интересно…

– Я верила ему и не верила. Чаще всего он рассказывал о своем открытии, будучи в сильном подпитии, и мы с Мадлен все его слова считали бредом. Лишь только однажды Мадлен сказала мне о том, что, похоже, мой отец был в чём-то прав. И это открытие связано с нашей внешностью. Ты верно заметил, мы не старились, как прочие женщины. А моя мать перед своей трагической смертью, будучи в возрасте сорока лет, выглядела лишь на восемнадцать.

– Опять эта мистика…

– Да, Георгий, в моей жизни было довольно мистики. Иногда мне кажется, что я не нахожусь лишь в этой жизни. Я будто скольжу сквозь время и пространство. Бывает и так, что я засыпаю в нашем времени, а просыпаюсь в прошлых веках. И я вижу рядом с собой не современные улицы и дома, а старые хижины и замки. Но это наваждение, к счастью, длится недолго.

– Господи, я сойду с ума.

– А еще, Георгий, мне с самого детства снятся очень странные сны. Иногда мне снится, будто я вовсе не человек, а бесплотный призрак, скитающийся по чужим домам и пугающий людей. Я долго брожу во сне по пустым улицам и спящим домам, оставляя на земле пряди своих волос.

– О боже…

– А однажды, когда я была уже в Париже, мне приснился один очень странный, но удивительный сон. Я видела в нём тебя, Георгий. Ты был очень худой и измученный долгими страданиями. Ты сидел почему-то в кабинете какого-то доктора. А тот рассказывал тебе о том, что я ведьма и исчадие Ада. А ты возразил ему одной фразой, которую я запомнила. Ты сказал этому человеку, что сильно любишь меня. Я могу дословно повторить твой ответ: «Я полюбил самую прекрасную женщину на земле. И даже на Страшном суде я не скажу о ней ни одного дурного слова. Она до сих пор для меня является небесным ангелом, любви которого я просто не заслуживаю».

Я онемел, господа, после этих слов. А она продолжила:

– И знаешь, Георгий, я всю жизнь помнила эти твои слова. И была за них очень благодарна тебе. Я любила тебя именно за эту фразу, услышанную мною лишь во сне.

А потом она встала на цыпочки и легко поцеловала меня в щеку.

– Я не хочу тебе зла, милый. Я не хочу твоей смерти. А потому – прощай.

Сказав это, она исчезла в толпе, словно мираж.

И более я её не видел. Когда я остался один, то понял, что даже не спросил её о том, где она остановилась. Я не взял номера её телефона. Я главное, я не успел ей сказать о том, как сильно я её люблю. До сих пор люблю.

* * *

Гурьев встал из кресла и подошел к окну.

– Ну вот, дорогие мои Алекс и Борис, на этом я закончу всю эту странную историю. Я решился рассказать вам её еще и потому, что вскоре я покину Монмартр и сам Париж.

– Как? – вырвалось у меня.

– Моя последняя встреча с Настей произошла в августе. С этого момента прошло больше двух месяцев. Я вновь попытался её найти, но безрезультатно. Я ездил на её старую квартиру на Рю Деламбре (Rue Delambre), но там живут теперь совсем другие люди. Я вновь потерял её след. И я окончательно понял, что моей жизни вряд ли хватит на то, чтобы ещё хоть раз встретить эту женщину на своем пути. Я скоро окончательно состарюсь, и мне не хотелось бы встретить её дряхлым стариком. Я не переживу еще одно потрясение. Я не желаю увидеть в её юных глазах жалость.

– Помилуйте, граф, вы еще прекрасно выглядите и полны сил. О какой старости идет речь?

– Мне недавно исполнилось пятьдесят. А ей только восемнадцать. Как и было всегда. И это очень сложно понять и принять. После нашей последней встречи, когда она прикоснулась ко мне своими нежными пальцами, а потом вновь упорхнула в неизвестном направлении, словно лёгкий ангел или ведьма на метле, мне невыносимо оставаться на этом старом парижском холме, полном воспоминаний о ней. У меня больше НЕТ СИЛ, ждать её. Нет, господа…

Я долго думал о том, куда мне вообще себя деть. Пока не решился уехать в пригород Лиона, в один старый православный мужской монастырь. Я намереваюсь поехать туда и стать там послушником. Я списался с местным настоятелем, и мне даже обещали предоставить небольшую квартирку, расположенную рядом с монастырем. Остаток своей жизни я планирую провести именно там. В молитвах. Я буду молиться за её прекрасную и мятежную душу. Вы спросите, отчего такие крайности? Почему монастырь? Всё просто, друзья. Однажды утром я вдруг отчетливо понял, что в этой жизни судьба действительно свела меня с самой настоящей Лилит. С одной из её дочерей.

Граф прошелся по гостиной. И мне вдруг стало безумно жаль этого красивого, богатого и невероятно талантливого человека.

– А вам, дорогой мой Борис Анатольевич, я рассказал всё это еще потому, что вы писатель и, причем, весьма тонкий писатель. Я был бы очень рад, если бы вы когда-нибудь смогли изложить всю эту историю на бумаге. А если не сможете или не захотите, то я тоже не буду в обиде. В этом мире даже более великие люди исчезали без следа и памяти. Время быстротечно, и от каждого из нас рано или поздно остается лишь прах, лежащий под могильным камнем. Ничто не вечно под луной – даже самая сильная любовь.

* * *

В этот вечер мы простились с Гурьевым. Всю дорогу до дому мы ехали с Алексом молча. Рассказ графа настолько взволновал нас обоих, что не было сил говорить. В эту ночь мне приснилась рыжеволосая Анастасия, стоящая на смотровой площадке Сакре-Кёр. И даже во сне я видел, как она была прекрасна. Граф был прав – она была небесным ангелом и она была Лилит.

Вскоре, примерно через пару недель, я завершил все свои парижские дела и собрался назад, в Америку. Но перед самым отъездом я вдруг вспомнил, что так и не купил у Гурьева ни одной картины. Тогда без Алекса я вновь поехал на улицу де Соль. Я хотел попросить у него пару его работ. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что все окна его дома были закрыты плотными металлическими ставнями, а возле дверей стояла табличка, на которой было написано: «FOR SALE».

Граф уже съехал из этого дома. Видимо, навсегда.

На этом я мог бы закончить свой рассказ, и его финал для многих показался бы весьма печальным. Но провидению было угодно оставить в ваших душах совсем иные впечатления.

Прошло два года.

Это случилось летом 1930. Я тогда работал в одном из американских книжных издательств и по заданию редактора оказался тем летом в Риме. Стояла прекрасная солнечная погода. А я шёл от Галереи Альберто Сорди (Galleria Alberto Sordi) по одной из итальянских улочек с рядом дорогих магазинов. И вдруг моё внимание привлек довольно импозантный мужчина, одетый в легкий серый костюм, пошитый по последней моде. Его образ показался мне до боли знакомым. И как только мужчина засмотрелся на очередную яркую вывеску и встал ко мне вполоборота, я сразу же узнал его. Это был ни кто иной, как граф Гурьев Георгий Павлович собственной персоной. Он никуда не спешил. Он медленно прогуливался по торговой улице. Казалось, что он кого-то ждёт. Я не стал к нему подходить. Я лишь немного замедлил шаги.

И тут я увидел ЕЁ. Она выпорхнула из небольшого парфюмерного магазинчика и, подхватив Гурьева за руку, начала что-то оживленно и радостно рассказывать ему на ухо, наклонив голову, увенчанную померанцевым водопадом. И я увидел, как луч солнца скользнул по её волосам и затерялся в одном из золотистых завитков.

Примечания

1

Здесь и далее – все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или когда-либо жившими людьми случайно. Как и случаен выбор географических мест и их названий. Исключением являются лишь несколько реальных исторических личностей, имена которых автор старалась упоминать в максимально уважительной и корректной форме.

2

Настоящая ведьма (франц.)

3

Белые кружева, пришиваемые к воротничку и манжетам гимназической формы.

4

Стихотворение М. Ю. Лермонтова «Додо».

5

Эдвард Молино – британский модельер, работающий в Париже, основатель модного дома собственного имени.

6

Конечно, мой друг (франц).

7

Да, это так (франц.)

8

Ле рюсы – это русские. Так называли русских эмигрантов в Париже. (Примеч. автора)

9

«Последние новости» – русскоязычная газета, издаваемая в Париже с 1920 по 1940 год. Являлась самой популярной и влиятельной газетой русской эмиграции (Примеч. автора)

10

Апаши – (фр. Les Apaches) – криминальная субкультура в Париже, существовавшая в конце XIX – начале XX веков. Апаши орудовали в основном в Бельвиле, Бастилии, Монмартре, но также и в других районах Парижа. Многие апаши были вооружены особыми револьверами «Апаш». (Примеч. автора)

11

Месье, пожалуйста, каштаны. (франц.)

12

Каштаны, засахаренные каштаны. (франц.)

13

Речь идет о скандальном фарсе, устроенном художниками Монмартра, когда они выдавали мазню ослиным хвостом за новую картину некого Боронали – «Заход солнца над Адриатикой». Публика, не зная о розыгрыше, поверила в её подлинность. Картина даже имела успех на престижной выставке «Салоне независимых художников». (Примеч. автора).

14

«Ame slave» – славянская душа.

15

Чезаре Ламброзо – итальянский психиатр, родоначальник антропологического направления в криминологии и уголовном праве, основной мыслью которого стала идея о прирождённом преступнике. Ломброзо сформулировал ряд практических рекомендаций к определению патологической предрасположенности того или иного индивида к преступной деятельности по набору легко отличимых внешне дизрафических признаков.

16

Первая и старейшая психиатрическая больница в Москве.

17

Нефела – персонаж древнегреческой мифологии. Буквально её имя означает «туча, облако».

18

Говорю вам, я не знаю (нем.)

19

Так на немецкий манер именовались психиатрические клиники.

20

Разве мы знакомы? (франц.)

21

Гренади́н (Grenadine) – густой сладкий сироп красного цвета, получаемый из зёрен граната, а также из некоторых ягод. Обычно используется при приготовлении алкогольных и безалкогольных напитков. Как не странно, именно этот напиток был очень любим русскими эмигрантами. Илья Эренбург писал, что именно гренадин получил большое распространение среди большевиков в Париже накануне Первой мировой войны.

22

«Cafe des Anglais» – знаменитое кафе, расположенное недалеко от «Opera Garnier».

23

Броги – это мужская обувь 20-х годов с декоративной перфорацией, которая может располагаться вдоль швов, на носках и задниках.

24

Софья Делоне – известная русская и французская художница-абстракционистка еврейского происхождения.

Content

Лана Ланитова
Анастасия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Примечания