Илья Кабаков, Иосиф Бакштейн, Михаил Эпштейн

Триалоги. Импровизации на свободные темы

© И. Бакштейн, наследники, 2025

© И. Кабаков, наследники, 2025

© М. Эпштейн, состав, тексты, комментарии, 2025

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

* * *

Введение

Как это начиналось. Исторический и биографический контекст

В 1982–1983 годах произошел ряд событий, усиливших ощущение конца эпохи – и вместе с тем того тупика, в который зашла советская история. 10 ноября 1982 года умер Леонид Брежнев, его сменил Юрий Андропов, и эпоха застоя двинулась в направлении еще большей безнадежности и вместе с тем зловещей неопределенности. Андропов сам признал, что создано общество, законов которого мы сами еще не понимаем. В отличие от Константина Черненко, который возглавил страну «напоследок» и воспринимался как фигура скорее фарсовая, Андропов представал как фигура зловещая, демонического масштаба, и одновременно ущербная, тронутая смертельной болезнью. Усилились ожидания «конца света», ядерного конфликта с Западом; «империя зла» наливалась свинцом и милитаристским угаром, ее агония и одновременно борьба за выживание усилились по всем фронтам. В частности, в марте 1983 года ЦК КПСС принял решение о создании Антисионистского комитета советской общественности; в сентябре СССР сбил южнокорейский самолет, слегка отклонившийся от курса, погибли сотни пассажиров; в ноябре 1983-го Андропов объявил об увеличении числа ракет, нацеленных на США…

Таков исторический контекст. Для нас троих это было время беспросветности, краха надежд на перемены. Илье Кабакову было 49, Иосифу Бакштейну 37, мне 32. Никто из нас и представить не мог, куда выведет траектория жизни: Кабаков станет всемирно известным художником, классиком современного искусства, с выставками и экспозициями в крупнейших музеях мира. Бакштейн – куратором венецианских биеннале и комиссаром биеннале московских, основателем и директором Института проблем современного искусства, названного посмертно его именем. Я тоже не предполагал, что через несколько лет перееду в США и стану преподавать в университете. Все мы были уверены, что наша жизнь закончится в СССР, в тех полуподпольных кругах – литературных, художественных, научных, – из которых нам никогда не суждено выйти в большой мир. Это придавало особую остроту нашим попыткам анализа той цивилизации, которой мы были внутренне чужды – и вместе с тем осознавали свою обреченность в ней пребывать.

«Коллективная импровизация» – модель, которую мы разработали в начале 1980-х годов. Социальное пространство тогда, на исходе тоталитарной эпохи, было закрытым, непроницаемым, и огромную роль играло неформальное, дружеское общение. Среди моих друзей были представители различных интеллектуальных и творческих профессий: художник, социолог, физик, математик, поэт, филолог… Все началось с неудовлетворенности опытом нетворческого общения творческих людей. Встречаясь, мы обсуждали политические новости, обменивались анекдотами, шутили по поводу обыденных происшествий и очередных достижений советской власти… Своего рода коллективная психотерапия – но я подозреваю, что каждый из нас был разочарован банальностью бесед, в которых нам почти нечего было сказать.

Этот парадокс меня озадачил: люди, блистательные в своем индивидуальном творчестве и в разговорах один на один, оказывались намного менее интересными или даже скучноватыми, общаясь в компании. Я воображал, что, пригласив художника А, писателя Б, критика В и физика Г и представив их друг другу, я стану свидетелем пиршества богов, каковыми они казались в своих мастерских, редакциях и институтах. Однако, собравшись вместе, они теряли свой блеск и чувствовали некоторую неловкость в атмосфере посредственности, навязанной им общепринятым форматом застольного общения. Простое правило умножения – четыре талантливых человека и, следовательно, шестнадцать возможных способов вдохновенной беседы – в данном случае не срабатывало.

Здесь мы столкнулись с проблемой соотношения между творчеством и общением, между «вертикальной» и «горизонтальной» осями символической деятельности. Творчество вырастает из уникальности индивида, в то время как в коллективе наибольший успех, как правило, достается тем, кому лучше всех удается быть «средним», «типовым», всяким и никаким. Как же решить эту проблему? Есть ли какой-нибудь способ совместить эти ценности творчества и общения так, чтобы присутствие других, вместо того чтобы парализовать уникальные способности каждого, наоборот, мобилизовало их, открывая новые горизонты мышления?

В попытках найти ответы на эти вопросы и родилась идея коллективной импровизации. Я познакомился с Ильей Кабаковым и Иосифом Бакштейном в декабре 1981 года на проводах искусствоведа и философа Бориса Гройса, уезжавшего на постоянное жительство в Германию. После этого мы встречались чаще всего в мастерской Кабакова на чердаке Дома России на Сретенке, а также собирались на днях рождения друг друга. И именно после моего дня рождения 21 апреля 1982 года у меня возникло желание сочетать разговор с творчеством, подключить к устному общению письменное[1]. Илья и Иосиф откликнулись с воодушевлением. За год с мая 1982 по апрель 1983 года мы провели четырнадцать импровизаций, посвященных таким разным темам, как «Роль мусора в цивилизации», «Истерика как черта национального характера» и «Почему в России играют в хоккей лучше, чем в футбол». Встречались чаще всего в квартире Иосифа Бакштейна и его жены художницы Ирины Наховой на Малой Грузинской улице, 28, кв. 59[2]. Обычно собирались к семи вечера. Каждая встреча длилась около четырех часов и включала два круга импровизаций: первый, основной – и второй, дополнительный: либо комментарии к текстам друг друга, либо более короткие импровизации на другую тему (мы их называли «экспромтами»).

Как это происходило

Важный вопрос, который стоял перед нами и впоследствии, в более многолюдных импровизационных сообществах, особенно во время публичных выступлений: сможем ли мы писать в присутствии друг друга? Не слишком ли это большой стресс и ответственность – связно писать на тему, над которой раньше никогда не работал, закончить текст в отведенное время и прочитать его вслух перед большой аудиторией? Перед нами – листы чистой бумаги; мы остаемся наедине со своими мыслями… И внезапно чувствуем в самой структуре импровизационного пространства нечто, что не просто позволяет, но и побуждает нас писать и думать в присутствии других. Магическое место общности, в котором мы больше не должны произносить банальности, чтобы установить контакт с другими. Ситуация, угрожавшая психологическим стрессом, вместо этого приводит в то состояние вдохновения, которое, как известно по образу Муз, снисходит к нам как нечто «иное», побуждая писать словно под чью-то диктовку. Здесь «иное» воплощается присутствием за столом других – скорее межличностно, чем надличностно.

Обычно в неформальном общении тема не задается заранее из опасения, что свобода говорящих окажется стеснена и вместо живого разговора получится нечто вроде ученого диспута или заседания на конференции. Люди готовы поступиться собственными интересами, и разговор прихотливо скользит от погоды к покупкам, от спорта к политике, вращаясь вокруг «нулевой» точки нейтральности. Во время импровизации, как только тема выбрана, все участники вольны развивать ее непредсказуемо – или же значимо от нее отклоняться. Из начальной общности следует императив индивидуализации. Все думают об одном, чтобы думать неодинаково. В то же время коллективная импровизация никогда не превращается в подобие обсуждения на конференции, поскольку в ней проявляются индивидуальные и одновременно универсалистские, а не узкопрофессиональные подходы – к общей, а не специальной теме.

После того как наши эссе были написаны и прочитаны вслух, мы писали комментарии к текстам друг друга или обсуждали и разрабатывали соотнесенные темы, – и это оказывалось новым витком мышления, переходящим в новый виток общения. Наши размышления переплетались и становились неразделимы, тексты высвечивали друг друга как в точках совпадения, так и расхождения.

Вот как примерно распределялось время наших импровизаций – обычно с семи до одиннадцати вечера:

1. Один из нас – по очереди – предлагает одну или несколько тем, мы выбираем одну и приступаем к работе, как правило, за одним столом, разложив на нем чистые листы. Первая, основная импровизация продолжается около двух часов.

2. Затем в течение часа мы читаем вслух и обсуждаем наши тексты, рассматриваем дополнительные повороты темы.

3. Далее в течение получаса мы либо пишем комментарии к текстам друг друга, либо создаем новую, короткую импровизацию, иногда на одну из тем, которые были отброшены вначале.

4. Мы читаем вслух экспромты, обсуждаем их и примерно в 11 часов вечера расстаемся, сложив все исписанные листы для передачи машинистке.

При чтении импровизаций нужно прежде всего учесть, что это действительно импровизации. Мы к ним не готовились и не правили, не переделывали их. Изредка поверх машинописной перепечатки можно увидеть поправки, но это лишь исправления орфографических ошибок или неразборчиво написанных слов. Это спонтанное мышление, и в этом его сила и слабость. Это голос подсознания, предстающего сознанию в своей феноменологической чистоте и текучести. Мы описывали эти феномены именно такими, какими они являлись нам, без предварительного изучения и последующей редакторской работы. Отсюда неизбежные шероховатости, зигзаги мысли. Наше общение не прерывалось никакими застольями, трапезами – мы были сосредоточены на работе и ее обсуждении. Потом складывали наши листки в определенном порядке: первой шла импровизация того, кто предлагал для нее тему. К следующей встрече мы получали их напечатанными на машинке. Так складывалась наша «вечерняя энциклопедия» – не только по времени наших встреч, но и энциклопедия советской ментальности эпохи ее заката.

Если жанр первой части сессии, собственно импровизации, оставался неизменным, то жанр второй постепенно менялся. Сначала это были просто комментарии к текстам друг друга после того, как они были прочитаны вслух. Потом мы стали писать самостоятельные тексты меньшего размера – «экспромты». Поначалу они представляли собой развитие или дополнение первой темы. Например, после импровизации «Судьба» мы писали экспромт на тему «Судьба и стол», а «Хоккей» сопровождался экспромтом о спортивном комментарии; после «Отпуска» следовал «Парк культуры и отдыха». Но позднее мы освободили экспромт от привязки к первой теме и выбирали для него либо одну из ранее предложенных тем, либо предлагали другую, руководствуясь интуицией. Например, поначалу Кабаков предложил темы «Плакат и стенд» и «Склад», мы для импровизации выбрали первую, а экспромт посвятили второй. Импровизация «Моя профессия» сопровождалась никак с ней не связанным экспромтом «Сумка», а «Возможен ли эпос в наше время?» – размышлением об истерике[3].

Мифологии советского общества

Многое из того, что мы пытались осуществить в своих импровизациях, – анализ политической и бытовой мифологии советского общества – перекликалось с идеями «Мифологий» Ролана Барта, написанных в 1950-х на французском материале. Там рассматриваются «буржуазные» мифы повседневности, общественные ритуалы и суеверия: потребление, еда, предметы обихода и роскоши и т. д. Вот некоторые темы Барта: «Пеномоющие средства»; «Игрушки»; «„Глубинная“ реклама»; «Писатель на отдыхе»; «Расин есть Расин»; «Симпатичный рабочий»; «Мозг Эйнштейна», «Вино и молоко»; «Бифштекс и картошка»; «Орнаментальная кулинария»; «„Тур де Франс“ как эпопея», «Лицо Греты Гарбо»; «Круиз» и т. п.

В «Мифологиях» Барт критически рассматривал буржуазную мифологию, мы – социалистическую, которая, конечно, была гораздо более императивна и тотальна, чем буржуазная. Барт, как истинно левый, считал, что левизна и мифология почти исключают друг друга.

Истинно революционный язык не может быть мифическим… Миф и Революция исключают друг друга, потому что революционное слово полностью, то есть от начала и до конца, политично, в то время как мифическое слово в исходном пункте представляет собой политическое высказывание, а в конце – натурализованное… Буржуазия скрывает тот факт, что она буржуазия, и тем самым порождает мифы; революция же открыто заявляет о себе как о революции и тем самым делает невозможным возникновение мифов… Мифотворчество не является сущностным признаком левых сил. Прежде всего, мифологизации подвергаются очень немногие объекты, лишь некоторые политические понятия… Левые мифы… никогда не затрагивают обширной области обычных человеческих отношений, целый слой незначащей идеологии. Повседневная жизнь им недоступна…[4]

Четверть века спустя мы, жившие в обществе «зрелого социализма», уже не могли не видеть, насколько Барт заблуждался. Левая мифология, перерастая в тоталитарную, гуще окутывает общественное сознание и сильнее искажает реальность, чем правая, которая в целом действует в согласии со здравым смыслом и отражает реальность, возводя в миф естественные потребности человеческой природы: в красивом, здоровом, мирном, сытном, удобном, полезном… Революция, наоборот, вся построена на искажении реальности, насилии над бытием. Мы были погружены в разлагающиеся остатки тоталитарных, коллективистских, героических мифов, которые превращали человека в винтик государственной машины. Миф – это господство общего над индивидуальным, государства над личностью, идеологии над действительностью, и в этом смысле все наше позднесоветское бытие было погружено в миф. Наши опыты его критического понимания были одновременно попытками освобождения от него. Мы обращали метод Барта против его собственной системы, против левой идеологии, которая диктовала ему критику буржуазного мира и закрывала глаза на несравненно более могущественный и разрушительный коммунистический миф.

Задолго до Барта А. Ф. Лосев в своей «Диалектике мифа» (1930) так характеризовал этот миф, причем не на поздней стадии его остывания, идеологического закостенения, а в самой горячей, революционной фазе:

С точки зрения коммунистической мифологии, не только «призрак ходит по Европе, призрак коммунизма» (начало «Коммун<истического> манифеста»), но при этом «копошатся гады контрреволюции», «воют шакалы империализма», «оскаливает зубы гидра буржуазии», «зияют пастью финансовые акулы» и т. д. Тут же снуют такие фигуры, как «бандиты во фраках», «разбойники с моноклем», «венценосные кровопускатели», «людоеды в митрах», «рясофорные скулодробители»… Кроме того, везде тут «темные силы», «мрачная реакция», «черная рать мракобесов»; и в этой тьме – «красная заря» «мирового пожара», «красное знамя» восстаний… Картинка! И после этого говорят, что тут нет никакой мифологии[5].

Эта язвительная реплика как будто обращена прямо к Барту, который 25 лет спустя заявил, что «Миф и Революция исключают друг друга». А еще 25 лет спустя, в начале 1980-х, когда в СССР, согласно Третьей программе КПСС (1961), уже должен был быть построен коммунизм, эта мифология стала плотью и явью советского общества. Все темы наших импровизаций, от бытовых до метафизических, от «мусора» до «судьбы», от «плаката и стенда» до «хоккея и футбола», были опытом критического анализа этой мифологии – не научного, а эссеистического.

Темы и подходы

Эти импровизации слагаются в общую мозаику, потенциально широкую по охвату, хотя, конечно, оставшуюся только в замыслах и набросках, – опыт коллективного осмысления советской реальности начала 1980-х годов. Для собрания этих текстов мы придумали несколько названий: «Триалоги», «С 7 до 11» (время наших встреч), «Вечерняя энциклопедия», «Малая тривиальная энциклопедия». Последнее особенно точно отражает суть нашего замысла, играя на двойном значении слова «тривиальный». С одной стороны, оно отсылает к обыденному, повседневному уровню реальности, который становится предметом особенно пристального внимания. С другой – латинский корень «trivium», означающий перекресток трех дорог, прекрасно соотносится с форматом наших бесед, «триалогов», где сходятся три различных взгляда на рассматриваемые явления.

Темы наших импровизаций, на первый взгляд разрозненные и случайные, при более пристальном рассмотрении образуют контурную карту советской ментальности. Они группируются вокруг нескольких ключевых мотивов.

Первая группа касается предметного мира советского человека: мусор, склад, сумка, стол. Эти обыденные вещи в нашем рассмотрении приобретают почти метафизическое измерение. Мусор становится символом отношения к прошлому и настоящему, склад – воплощением государственной системы распределения, сумка – знаком кочевого быта горожанина, стол – точкой пересечения судьбы, творчества и повседневности.

Вторая группа объединяет темы, связанные с публичной сферой: плакат и стенд, отпуск, парк культуры и отдыха, хоккей, спортивный комментатор. Здесь мы исследуем механизмы формирования общественного сознания, способы пропаганды и коллективного досуга.

Третья группа затрагивает более абстрактные понятия: судьба, эпос, нация, истерия, – выводящие на уровень философских обобщений: соотношение личного и общественного, свободы и необходимости, «своего» и «чужого» в советском контексте.

Жанр триалога позволяет рассматривать каждое явление с различных точек зрения, которые не столько противоречат, сколько дополняют друг друга, создавая объемную картину. Тематическая общность позволяет особенно ясно слышать три разных голоса, каждый со своей интонацией. Если бы мне, одному из участников, можно было занять позицию стороннего наблюдателя, я бы обрисовал различия так:

Илья Кабаков – художник не только по профессии, но и по способу мышления. Его тексты – это словесные инсталляции, где бытовые детали вдруг обретают космический масштаб. Он начинает с конкретного, осязаемого: вот сумка, вот мусор, вот плакат на стене. Но постепенно эти предметы разрастаются, заполняют все пространство текста, становясь метафорами целой эпохи. Кабаков – мастер парадокса, его мысль движется рывками, неожиданными зигзагами, как будто пытаясь вырваться за пределы советской реальности, но всегда возвращаясь к ней.

Иосиф Бакштейн – аналитик и социолог. Его взгляд – это взгляд исследователя, пытающегося расчленить реальность на составные части, чтобы понять механизм ее работы. Он часто обращается к теориям, концепциям, ищет закономерности. Но за этой аналитической строгостью чувствуется глубокая эмоциональная вовлеченность, почти болезненное переживание трагикомедии советской действительности.

Михаил Эпштейн – культуролог и философ. Его тексты напоминают многослойные палимпсесты. Он видит в каждом явлении отголоски различных эпох и культур, проводит неожиданные параллели между советским бытом и античной мифологией, между коммунальной квартирой и средневековым монастырем. В этой игре понятий мысль движется по спирали, постоянно возвращаясь к исходной точке, но каждый раз на новом уровне осмысления.

Вместе эти три голоса создают полифонию, где бытовое перетекает в бытийное, конкретное – в абстрактное, а советское вдруг оказывается и антитезой, и частью общечеловеческого.

При чтении импровизаций важно помнить, что они писались одновременно и авторы никак не могли повлиять друг на друга. При этом переклички и совпадения далеко не случайны – они выражают саму мифоидеологическую природу тех феноменов, которую мы пытались раскрыть: как причастные к этой советской среде и одновременно выводящие ее в поле рефлексии. Например, в импровизации о хоккее и причинах советских побед именно в этом виде спорта все три автора проводят параллели с массовой дракой и ледовым побоищем, и эти независимые наблюдения соотносятся с самой мифической и ритуальной ролью хоккея. Особенность этих импровизаций в том, что они соединяют два уровня сознания: мифологическое и персональное. Это опыты авторской рефлексии, поставленные на самом себе как на мифологическом персонаже. В этих опытах мы выступаем как «советские люди» – а какими иными могли быть мы, рожденные и сформированные этой средой? – которые пытаются осознать, опредметить в себе слой этой советскости, а значит, преодолеть, очиститься от него.

* * *

Вообще импровизации – это как занятия экстремальными видами спорта: выделяется адреналин, человек подвергает свое мышление максимальным нагрузкам. В ходе импровизаций вырабатывается, метафорически говоря, интеллектуальный усилитель «менталин», еще неизвестный науке (отчасти известный под другими названиями: «ноотропы», «когнитивные стимуляторы», усиливающие связи между нейронами, синаптическую пластичность). Это ускоритель всех мозговых процессов, возбудитель нейронов, усилитель аксонных и дендритных связей. Импровизатор испытывает на пределе свои интеллектуально-творческие способности и постигает, что такое кратчайшая связь двух понятий, какими множественными ассоциативными путями может двигаться мысль, как придать ей наибольшую энергию, как весьма конкретную тему подвести под общие идеи и как общие идеи выразить индивидуально и экономно. Импровизатору все поле мысли открывается как бесконечная гирлянда переплетающихся понятий. «Нет вещи, которая бы не была той, и нет вещи, которая бы не была этой», – сказал философ дао Чжуан-цзы. Ему вторит сюрреалист Андре Бретон: «Любая вещь может быть описана с помощью любой другой вещи». Это «все во всем» раскованнее и рискованнее всего раскрывается в импровизации. В сущности, не так уж важно, какая для нее избирается тема, в какой точке открывается вход в континуум мысли и распаковываются его смысловые энергии. Главное, чтобы это был общий для всех участников вход в узкий тематический проем, за которым распахивается бесконечное поле смыслов.

Как и почему завершились эти тройственные сессии? Как и начались – спонтанно. Мы уже разработали этот жанр, освоили его возможности, почувствовали границы. К тому же началось лето 1983 года, мы разъехались и осенью уже не продолжали. Но был и более существенный мотив: хотелось расширить пространство этих импровизаций, включить в него больше молодых людей и представителей разных профессий. В начале 1983 года мы с Иосифом Бакштейном организовали конкурс на лучшее эссе под эгидой новосозданного Центра молодежного досуга, который возглавляла Ольга Свиблова[6]. После этого возникло новое сообщество – Клуб эссеистов, в составе семи-восьми постоянных участников. Последний триалог состоялся 11 апреля 1983 года, а заседания Клуба начались даже несколько раньше, 21 марта 1983 года. Одно сообщество как бы передало эстафету другому.

Об этом и о других импровизационных сообществах, о теориях и практиках импровизаций, об их творческой и коммуникативной природе рассказывается во втором разделе книги, где, в частности, приводятся воспоминания и размышления их участников.

Раздел первый. Триалоги

Этот раздел включает тексты всех совместных импровизаций Ильи Кабакова, Иосифа Бакштейна и Михаила Эпштейна с мая 1982 по апрель 1983 года. Тексты воспроизводятся с сохранением авторских стилистических особенностей и сокращений, как подобает архивным документам, по машинописной перепечатке того времени, сделанной прямо с рукописных листов. Исправлены только явные орфографические и пунктуационные ошибки и описки.

Общее название темы, указанное в начале каждой сессии, могло изменяться автором в заглавии конкретного текста. Поэтому схема представления импровизаций такова:

Общая тема.

Кем предложена.

Дата и время[7].

Автор и заглавие импровизации.

Тема 1. Мусор

Предложена Ильей Кабаковым. Май 1982 года

Илья Кабаков. О мусоре

Исчерпать эту тему ни в жизни, ни в искусстве, ни в исследовании – невозможно.

Грязь

Видимо, ощущение грязи возможно лишь в некотором представлении о «негрязи», т. е. уже разведенности некоторой чистоты и нечистоты. Замечателен пример (из басни) – грязная свинья, свинья в луже грязи и прочее… Свинья для нас грязна, потому что мы «видели» свинью не грязную, белую, розовую – и вот она, забравшись в лужу, испачкалась «до половины», а сверху нет, сияет прошлой белизной. Но любой, знающий позицию «с точки зрения свиньи», отлично знает, что она на самом деле «моется». Моется в буквальном смысле, плюхаясь в грязи. Так что образ «чистой свиньи» дан лишь как образ вполне идеальный, так сказать, художественный, который мы проецируем на ни в чем не повинное, весьма чистоплотное животное.

Среди прочих аспектов пары «грязь – чистота», – а сам реестр этих пар может быть представлен таким образом:

грязь – чистота

хаос – порядок

низ – верх

материальное – идеальное

отвратительное – прекрасное

бесформенное – конструктивное

текучее – твердое

изменяющееся – неизменное

первичное – вторичное

безликое – индивидуальное

нерасчлененное – расчлененное.

Возвращаясь к «дому», то есть к нашим краям, хочется представить отношение к грязи и здесь, у нас.

Хозяйка, помыв тщательно пол в доме, заходит на крыльцо с тазом или ведром грязной воды и сначала могучим движением широко разметывает грязную жижу на улицу возле дома (есть что-то в этом движении плеч и рук от движения сеятеля).

Это не вызывает, так сказать, онтологически не может вызвать никакого осуждения со стороны соседей, все происходит на их глазах, они делают то же самое.

Рассмотрим эту кинетическую притчу:

1) Крыльцо:

Крыльцо – это край дома, конец бытия и начало небытия. Крыльцо – это балкон, висящий над неизвестным, не существующим ни для меня и ни для кого иррациональным пространством, крыло самолета, только оптически совпадающее с далекими внизу безымянными реками и лесами, которые видны из иллюминатора летящего самолета… Женщина на крыльце бросает грязную воду в другое пространство, вполне безымянное, полое, не существующее, как мы бросаем кожуру в опущенное окно купе.

2) Внутренние помещения дома:

Помещение абсолютной чистоты, прибрано, подметено, расставлено. Все на своих местах, видно, сияет.

3) Прихожая:

Бурное драматическое скопление вещей, предназначенных для выхода в открытый космос внешней пустоты, доспехи для успешной борьбы с ней – коляски, велосипеды, плащи, шапки, палки, веревки, чемоданы и пр.

Голос тревоги, опасности, глухие отзвуки битвы, постоянно не затихающей, – вот атмосфера этого «арсенала». Много «пострадавших» в битве вещей – порванных, потрепанных и т. д.

4) Внешняя кожа дома. Возле крыльца:

Вещи, не пущенные в дом, под охрану дома. Обреченные быть съеденными, уничтоженными внешним молохом. Вором. Дождем. Ночью. «Неизвестночем» (без имени).

Лопата. Лестница. Телега. Ложка. Куртка.

Все, что не нашло убежища в доме, не взято под покровительство, – погибнет от него (нет у него имени).

5) Дверь:

Идеальная плоскость. Плоский запрет. Одновременно и эйдос. Идея рубежа, черты. Между бытием – небытием (см. выше список пар).

Вот это-то изначальное драматическое двуединство, доведенное у нас до парадокса, демонстрирует нашу «островную» психологию, островную и в пространственном, и во временном смысле. Мы окружены «чем-то», чему нет имени и что вызывает у каждого обитателя островка ужас, панику, желание укрыться на острове, спрятаться.

Поведение обитателя наших мест – это прежде всего разнообразнейшие формы спрятывания, укрывательства, избегательства, поведение как у ящериц или змей в безнадежном климате жаркой пустыни:

спрятаться,

укрыться,

стать незаметным,

не шуршать,

не звучать,

не двигаться,

прислушиваться,

не обращать на себя внимание,

не выползать,

сливаться с внешним миром (быть как все),

жизнь в норе (пустыня ничья, нора моя).

Возвращаясь к нашей проблеме о грязи, в дихотомии «грязь – чистота» все, естественно, располагается на этой оси следующим образом:

1) внешний мир, окружающее пространство – полный мрак, абсолютная грязь;

2) возле моей норы. Не так, не очень грязно, если что-то делать, но не стоит, так как это все – собственность и сфера грязного «ничего»;

3) крыльцо – переход в чистоту (вытирайте ноги, половик, веник и пр.);

4) предбанник, прихожая – снятие «скафандра», кожуры с налипшим на ней враждебным грязным космосом;

5) внутренняя комната, обитель чистоты; именно внутренняя комната противостоит внешнему грязному Кроносу как пространство сакрализованное – храм чистоты.

Но чувство наружного ада, грязи, хаоса, неустроенности, опасности, беспорядка не проходит, от сидения в помещениях небольшого «храма» возникает состояние не «свободы и покоя», а чувства временного и удачного спасения, укрывательства, ловкой спрятанности (как в детстве при игре в жмурки). Беготня, шаги, рев грязного бесформенного НЕКОЕГО все время существует, сохраняется за стеной убежища. Но этот баланс и составляет особую сладость, во всяком случае, минутную и отсюда романтическую и литературную у нас:

«Петров, сняв пальто, присел, огляделся: „А хорошо тут у вас!“, глядя на лампу» и т. д., «Наша бедная лачужка» и т. д.

Присутствие грязи неотделимо в нашей жизни от переживания внешнего пространства. Выходя из своего убежища, наш человек окунается в грязь всего – злобы, нечистоты, неустроенности, необязательности, случая, хотя он, как ни смешно, окружен такими же невыходцами из нор, как и он сам, но… одно дело – в норе, а другое – «в нигде».

Михаил Эпштейн. Пыль и гниль

Проблема мусора лежит в центре любой цивилизации, ибо сама по себе цивилизация есть не что иное, как способ обработки и удаления мусора. Различие западной и нашей цивилизаций состоит не столько в количестве мусора, сколько в его качестве. Хотя наша жизнь и представляется сплошь захламленной, в западной цивилизации мусора едва ли не больше. Там сама цивилизация древнее и материально производительнее – следовательно, она и воздвигнута на горе мусора, гораздо выше нашей. Скажем, в Америке на среднестатистического гражданина приходится по два килограмма мусора в день. Но это по преимуществу «сухой» мусор неорганического происхождения: всяческие коробки, пакеты, обертки, а также газеты, рекламы и прочие печатные материалы. Это мусор, заведомо изготовленный в качестве мусора и предназначенный для выброса или для вторичной переработки. Тут сама функция отхода индустриализована – мусора как бы и нет, потому что он тоже есть фабричное изделие.

Напротив, наш мусор – преимущественно органического происхождения, жидкий, влажный. Это всевозможные очистки, обрезки, сгнившие продукты. Если на Западе мусор облекает продукт как его оболочка, тара, способствующая его сохранению, то у нас мусор естественным путем возникает изнутри продукта, из его внутреннего распада и гниения, причем часто именно из-за внешней незащищенности. Наш мусор – не столько «отход», возникающий после потребления, сколько «недоприход», предшествующий потреблению. Капуста, картошка, свекла и прочие «массовые» овощи, составляющие основу российской диеты, доходят до нас уже в полумусорном состоянии, т. е. заранее принадлежат своей существенной частью ведру и помойке. Виднее всего это не в квартире, куда приносится лучшее (купленное), и не в магазине, куда доставляется не худшее (уцелевшее), а на базе, которая фактически превращается в «мать – сыру землю» – место гниения и захоронения продуктов. Западные отходы лучше кремируются, т. е. поддаются огню; наши, по традиции, удобряют ту влажную почву, из которой взошли.

Такой «живорожденный» мусор – т. е. гниль, преобладающая над сухими отходами, – есть неотпускающая власть земли над всем нашим укладом: она любит заглатывать своих детей, не успев их по-настоящему выродить. Если даже животная природа порой поддается такому искушению (кошка, «зализывающая-заглатывающая» своих котят), то растительная оказывается еще более «самоедной» и регрессивной. Как ни странно, именно «земляные» цивилизации хуже умеют обращаться с порождениями земли, чем «городские», промышленные. Ибо власть земли в том и состоит, что она не дает своим порождениям обрести самостоятельное существование в отрыве от себя – и корневой тягой заглатывает их обратно. Наша сырь и гниль – подневольная, почти ритуальная жертва и приношение матушке-земле, тогда как «антипочвенные» цивилизации воздают другому божеству – солнцу, предавая кремации свои «упокоившиеся» вещи. Различие «гнили» и «пыли» как двух разновидностей мусора в том и состоит, что гниль засасывается обратно землей, а пыль отпускается на воздушную волю.

Недаром овощехранилища, вообще хранилища всего живого, называются у нас «базами» – они «ниже всего», в основе основ, ближе всего к земле. Естественно, что основное их содержание и уходит обратно в землю. Кстати, «база» как хранилище овощей – это и есть то, что мы сделали с «базисом» и над чем возвышается наша «надстройка», – образ основы, которая втоптана сама в себя и в себе захоронена. Земля незримо витает над всеми нашими пиршествами как призрак могилы и захоронения, проникая вглубь поглощаемых яств. Земля ревнует добычу нашего рта – к своей ненасытной утробе.

И, кидая в мусорное ведро сгнившую еще до потребления провизию, мы совершаем невольный ритуал землепочитания, мы отдаем ей то, что не успели отобрать. В Древней Иудее лучшей жертвой почитался непорочный молодой ягненок, ибо он возносился Всевышнему. Наша жертва – изначально порченная, ибо сама порча и есть предназначенность к жертве, коль скоро речь идет о матери – сырой земле, о нижайшем из божеств.

Иосиф Бакштейн. На свалке

С этой темой я столкнулся впервые в разговоре с Кабаковым, когда он описывал культурную ситуацию в России через призмы оппозиции «стройка – помойка», имея, наверно, в виду, что каждый (строительный) объект в России является чем-то неопределенным по своему состоянию во времени: то ли он еще не достроен, то ли разрушается. И это довольно верное наблюдение. Логично, резюмируя эту мысль Кабакова, сказать, что Россия как нечто видимое есть большая мусорная куча, свалка ненужных вещей и, добавим, идей. Именно это соотношение было бы интересно рассмотреть подробнее. Обилие вещей и идей на свалке не означает их обилия в обращении, где они находятся в умопостигаемой связи, и порядок идей, как считал Спиноза, воспроизводит порядок вещей в мире. Тотальная свалка означает, что исходное отношение нарушено: идеи лишены той бытийной основы, которую они отображают и удваивают в мысли, а у вещей отнят их идеальный план, их живая душа, и они есть мертвые вещи, трупы, и свалка поэтому есть кладбище.

Жизнь в России есть жизнь на кладбище, но не в качестве покойников, разумеется, а в качестве гостей – тех, кто пришел навестить своих родственников в «теплый летний воскресный день». Этот кладбищенский визит аналогичен занятию старьевщика, разбирающего мусорную кучу. Конечно, русские люди не гробокопатели и не некрофилы, но они хотят перебрать в памяти слегка забытые соображения: высказанные ими самими или кем-то из знакомых или почерпнутые из книг. Русская мечтательность и есть такое воспоминание о «разных там идеях», именно непринужденное воспоминание, а не напряженное припоминание в платоновском смысле, когда обретение идеи жизненно важно, когда самобытное существование в качестве мыслящего существа поставлено под вопрос. На кладбище идей вопрос о существовании не ставится. Оно есть данность, или подарок. С другой стороны, приведение вещей и идей в соответствие есть особого рода деятельность, и довольно интенсивная, т. е. просто-напросто – труд. Жизнь на «кладбище-свалке» есть безвременный отдых, почти кончина, – почти, но не совсем. Недаром так любят в народе, особенно по молодости лет, говорить о желанном пенсионном покое. Россия есть Россия над вечным покоем, в летаргическом сне, но снится в этом сне деятельное, трудовое прошлое. Но так как его не было, оно переводится в статус вечного, вневременного, т. е. в статус идеи.

Труд в Советском Союзе есть дело чести, доблести и геройства, но не аккуратности, пунктуальности, ответственности, методичности и т. д. Этот факт был подтвержден контекст-анализом отечественной печати, работ, посвященных теме труда. Предикаты первого рода встречаются на два порядка чаще, чем предикаты второго рода. Основная смысловая зависимость наиболее часто повторяется в текстах эпохи: это связь «вечное – временное». Это очень точно отражено и в стихах Д. А. Пригова: «Неважно, что надой записанный / Реальному надою не ровня / Все что записано – на небесах записано / И если сбудется не через два-три дня / То через сколько лет там сбудется / И в высшем смысле уж сбылось / И в низшем смысле все забудется / Да и уже почти забылось».

В отличие от этого основная связь европейского мышления – каузальная, и мир предстает как законосообразное целое.

На свалке все есть ничто, прах и пепел. Тема самоуничижения очень популярна в России. В. Кожинов в своей статье в «Нашем современнике», не очень удачно, правда, попытался представить эту тему как основную во всей русской литературе. И в самом деле, русские – самоироничны. В аристократической России ничтойность была культурным обстоятельством и своего рода религиозной ценностью. В послереволюционной России тот, кто был ничем (мусором), стал всем (весью), был вызван к новому бытию. Ничтойность утратила ореол. Когда революционно-романтический туман рассеялся и стала создаваться русско-советская культура, то в ней неискоренимое «ничто перед Богом» перевоплотилось в идею актуального равенства. Но актуальное равенство возможно только между вещами.

В одном советском учебнике по социальной психологии встретилось такое рассуждение: да, действительно, если применить западные тестовые методики по определению меры и интеллектуальности, то, конечно, одни люди окажутся умнее, другие несколько глупее. Но последние могут оказаться (а по общей интонации работы можно догадаться, что чаще всего и оказываются) более достойны в нравственном, скажем, или в каком-нибудь еще отношении. Полемизируя с идеей актуального равенства и вскрывая ее наружность, обычно противопоставляют ей идею потенциального равенства – равенства возможностей. В самом деле, актуальное равенство есть равенство «людей как людей на свалке». Оно парализует любой импульс, позыв, намерение, инициативу. Равенство возможностей создает условие для самоактуализации. Независимость оценки труда от его результатов есть причина свалки как конечного результата труда.

Но каков же образ человека, который создает идею актуального равенства? Во-первых, перед кем это равенство? Потенциальное – перед Богом, актуальное же – не имеет субъекта отнесения, так как это показатель природный, эмпирический. В России не говорят: «на самом деле все люди равны», потому что в России они на самом деле не равны. На самом деле люди равны в цивилизованном обществе и потому, что там царствует в качестве регулятивной идеи идея равенства метафизического: достоинство каждого человека так велико, что их различия эмпирически абсолютно несущественны – беден я или богат, умен или глуп, уже не имеет значения… Ситуация актуального равенства – это ситуация утилизации именно эмпирических свойств «людей-как-вещей».

Комментарии

Комментарий Кабакова к тексту Эпштейна

По-английски – не возразить, но дополнить.

Дополнить идею о «земляной культуре», о ее свойстве втягивать, всасывать с особым чавканьем в свою, так сказать, гнойно-разжиженную плазму… Надо сказать, что, встречаясь с воздушной средой, с наружным космосом, внутренняя сырая ткань земли слупляется, сворачивается струпьями, распадается на мельчайшие корпускулы вещества, превращаясь в пыль.

Все покрыто у нас пылью, все постепенно само становится пылью.

Пыль – та же земля, но в другом своем виде, не всасывает на этот раз, но засыпает, застывает как пепел из постоянно действующей трещины, щелей, проплешин повсюду открытой земли, все уравнивая своим незаметным, ровным сеянием.

Пыль, продукция лета, в этом смысле может быть сравнима со снегом, так же постоянно, бесшумно и безнадежно покрывающая всю нашу бесконечную территорию. Так же, как и снег, пыль все погружает в сон, покрывая глубокие места, все сглаживая и выравнивая, давая всему один вид, один цвет, один единый для всего облик.

Сам воздух здесь напоен землей. Мы вздыхаем, притрагиваемся к самой земле, по видимости притрагиваясь к предметам, видим и различаем все сквозь флер, покров пыли; сами мысли и результат труда тоже различаешь и видишь сквозь пыль, они покрыты пылью.

Это все та же земля. То, что она не взяла прямо в свой низ, она нашла, достала, обняла собою, но уже в другом своем обличье…

Комментарии Бакштейна к тексту Кабакова

Основная мысль работы состоит в попытке реконструкции русского культурного космоса в его пространственном измерении, с выделением внешнего пространства, пространства около дома, крыльца, двери, прихожей и комнат. Смысловая ось очевидна: от грязи к чистоте, от тьмы к свету. Психологическая ось – в попытке укрыться от враждебности чужого, пугающего мира. Этому космосу противопоставляется однородный космос чистоты европейцев. У них обостренное чувство собственного Я и способность отождествлять себя с обобщенным другим создают тип пространства, где «мое» каждого сливается в «мое» всех. В России у истока – не «мое», а «наше». Здесь говорят не «Я с тобой пойду гулять в лес», а «Мы с тобой пойдем гулять в парк». Парк в России есть всегда парк культуры – особо ухоженное место, остальное – некультура, но и не природа как автономная первозданность. Русское «наше» означает отсутствие субъекта дела и речи – «ничье», не «личное», а «казенное».

Но, дойдя до этого места, я столкнулся с особой трудностью в тематизации. Закон текстового строительства требует, чтобы было сказано нечто в этом роде: «Да, конечно, все это так, жизнь в России такова, но есть здесь некая положительная для всех нас темнота, обнаружением которой оправдается вся эта работа». Тогда как бы достигнут всегда взыскуемый катарсис, разрешение, облегчение от постоянного нагнетания страха и ужасов, фантомов из русской волшебной сказки. Но и у меня, и, по-видимому, у моих собеседников такое разрешение ищется на пути выявления культурных и культовых прототипов русской жизни, как будто ссылка на Перуна или Велеса что-то объясняет. Трансцендирование вверх по русско-мировому древу должно выявить эту положительную «с точки зрения вечности» русскую идею. Но какова она?

P. S. Если всякая культура другая строится на базовой оппозиции типа конфуцианства или легизма у китайцев, разума и чувства у французов, то в России этого нет. Грязь и чистота не есть оппозиция, а тьма и свет не похожи на аналогичную пару в цветоведении Гете. Они – зарубки на пути непрерывного перехода из одного состояния в другое, даже не состояния, а самочувствия…

Комментарий Эпштейна к тексту Бакштейна

Очень выразительна мысль о том, что мусор есть духооставленность вещей, а идеология – вещеоставленность идей. Там, где вещи и идеи взаимно вычитаются, в материальном бытии царит мусор, а в духовном – «идейность». Причем сущность их, в силу взаимолишенности, эквивалентна: и мусор, и идейность основаны на равенстве. В одном случае это качественная безразличность и голая количественность частиц, слагающих кучу мусора, в другом – уравнительность, провозглашаемая идеологией. Почему же так сразу и одинаково получается – и для людей, и для вещей? Потому что вещи приобретают свою качественность благодаря человеку, которым они индивидуально сработаны и которому лично принадлежат: качественность вещей есть их бытие в качестве чьей-либо собственности. С другой стороны, и личность обретает свою качественность и независимость в мире благодаря вещам, которыми обладает. Недаром язык «помнит», что собственность есть, по корню и сути, то же, что и свобода, а обе они происходят от понятия «свое», т. е. только мне принадлежащее, личное. Собственность на вещи и есть выражение личной свободы: право иметь «свое» родственно праву быть «собой» – в той мере, в какой бытие человека, пребывающего в мире вещей, включает признак имения. «Имение» не пятнает чистоту «бытия», как полагают западные критики капитализма и экзистенциальные отрицатели собственности; иметь – это право на то, чтобы быть в мире вещей. Заметим, что слабость и неразвитость русского «имущественного» инстинкта в сравнении с бытийным выразилась в языке: там, где западный человек (англичанин, немец, француз) скажет «Я имею», русский скажет «У меня есть».

Но означает ли это экзистенциальное преимущество русских? Вдумаемся: ведь именно и только благодаря понятию «иметь» западный человек оказывается субъектом того предложения, в котором утверждает наличие у себя вещи: «я имею вещь». Русский же, оперируя глаголом бытия, предоставляет именно вещи право бытийствовать за свой собственный счет: «у меня есть вещь». Вещь-то есть, да я при ней оказываюсь всего лишь обстоятельством места: где? – «у меня». «Я» вышло из своего гордого, подлежащно-субъектного положения и в буквальном смысле склонилось, согнулось до родительного падежа. Известно, что грамматика глубже, чем лексика, выражает смысл и природу вещей. Бытийственность в России не субъектна по природе своей, а подминает и оттесняет субъект, превращает его в периферию, тогда как западное «имение» утверждает за человеческим «я» неискоренимое право субъекта, имеющего свою вещь как объект; именно «имение» выпрямляет иерархию самого бытия.

Тема 2. Судьба

Предложена Иосифом Бакштейном. Лето 1982 года

Иосиф Бакштейн. Судьба

Судьба – как судьба моего поколения и как свойственное каждому человеку, в том числе мне, ощущение своей судьбы.

Биографически, и в то же время для всех и каждого, смысл этой темы понятен по аналогии с темой смысла жизни. Но в отличие от нее она не юношески романтическая, а род самоощущения человека средних, как минимум, лет. И, кроме того, юношеское мироотношение – все в мире возможного, ожидаемого и предвосхищаемого, а другое дело – отношение к происходящему как к данности. Мне кажется, что для каждого поколения отношение к судьбе меняется по мере того, как оно, поколение, входит в историю и культуру, и случайность обстоятельств личной жизни и произвольность в толковании этих обстоятельств сменяется ощущением воплощенности. Но не в смысле воплощенности собственных замыслов, а как чисто психологическое, очень субъективное отношение к себе и своим поступкам как к действительно совершаемым. Ассоциация и ответственность за собственные деяния здесь довольно внешняя, а что касается проблемы результативности деяний, то она также внешняя по отношению к теме, поскольку ставит в зависимость глубинные самоопределения умопостигаемого «Я» от общественной оценки результата.

Тем самым я отвлекаюсь от обычного, традиционного понимания судьбы как рока или фатума, того, что не может не произойти и есть нечто внешнее человеку, поскольку предначертано. Нам свойственно жить не вопреки судьбе, а скорее невзирая на нее. Свобода и судьба – альтернативы на уровне самоощущения. Я так часто говорю именно про ощущение судьбы, потому что в качестве психологической реальности она есть нечто иное, чем род знания, чем то, о чем можно узнать из книги или от знакомых. В качестве такой реальности она возникает в жизни каждого человека независимо от внешних событий его жизни и, по-видимому, со временем жизни видоизменяется или даже исчезает.

Мне также кажется, что так понимаемое ощущение судьбы тесно связано со «свободой от судьбы», хотя они и альтернативны. Это должно быть понято по аналогии с двумя близкими по смыслу высказываниями: «Крещение смывает печать созвездий» и «Личность есть форма свободы от собственной природы». Моя судьба есть «печать созвездий», моя природная предрешенность, и я живу с собой как с наследством, от которого нельзя отказаться. И в то же время я должен действовать в этих предлагаемых обстоятельствах, пытаться увидеть в них смысл. То есть искать этот смысл здесь и теперь, а не там и тогда, т. е. не считать себя, свою природную определенность чем-то случайным. Лишь тогда я самовоплощаюсь. В противном случае жизнь есть сон, фантазия, перебор возможностей и вариантов. По-другому можно сказать, что возникновение ощущения собственной судьбы есть свидетельство свободы от собственной судьбы. Судьба идет своим чередом, и нужно ее вершить, накапливая следственный материал для будущего Суда, поскольку свободен ты от своей судьбы или нет – это твое личное дело, но судить тебя будут по твоим делам в том смысле, насколько твои дела есть реализация твоей судьбы, твоей предзаданности. Поэтому так важно развивать чувство судьбы – чувство того, что следует поступать именно так, а не иначе, что твоя связь с миром людей, твое положение среди них требуют именно этого поступка и преступно менять свое отношение в мире, а следует, напротив, действовать исходя из него, поскольку, в конце концов, «дело не в этом» положении. Восхитительное чувство собственного «я» тождественно с чувством абсолютной твоей отделенности, а значит, и независимости от этого мира. Человек судьбы, как человек свободный от своей судьбы, смотрит на вещи, как «души смотрят с высоты на ими брошенное тело». Он есть человек в мире сем, и поэтому он имеет судьбу, и он есть человек не от мира сего – и поэтому он свободен.

Здесь возникает проблема знаков судьбы и их общей значимости. Чем суеверия как форма поведения человека судьбы в себе отличаются от поисков смысла события как формы поведения человека судьбы – для себя? Первый, слепо следуя традиции, толкует события, а точнее, не толкует, а обозначает себя и свои действия и тем самым становится «тем» или «кем», в качестве кого он себя поименовал. И такого рода «знание знаков судьбы» есть знание – для всех. Оно сообщаемо, понимаемо и обсуждаемо. Знанием о суевериях можно делиться. Оно может стать (и стало в нашем поколении) популярным, как, например, гороскопы. Для человека, свободного от судьбы, знак судьбы (все тот же кирпич, упавший с крыши) есть знак только для него. Он сам, его совесть, со всей определенностью подскажет, есть ли это событие случайное и следует безразлично пройти мимо либо это кара за содеянное и греховное либо дар. (Последнее всегда сомнительно.)

С проблемой судьбы связана проблема чистоты, в том смысле, что чистота есть род самоощущения человека, выполнившего свое предназначение. И это не только предсмертный реализм судьбы. Внешней завершенности (понятности для других) жизни в понимании древних (в смысле, скажем, предсмертных сентенций) мы противопоставляем свое стремление к внутреннему ощущению осмысленности свершившегося по нашей вине.

Не только предсмертная, но и любая другая существенная ситуация возникает для нас в своем значении, когда она предрешена или исчерпана. В этом смысле навыки экзистенциального мышления могут возникнуть лишь у пережившего ситуацию «потерянного рая».

При таком отношении к теме очевидно, что самое ужасное для человека – это не стать человеком своего поколения. «Остаться, когда все уезжают, уехать, когда все остаются». Именно предстояние перед крестом эмиграции было жизненной темой поколения 70-х. И это понималось как альтернатива: выбрать свой собственный путь, свою собственную судьбу, на свой страх и на свой риск, либо разделить судьбу «всех». В этот момент для самоощущения поколения стало возможно сопоставление с рядовым чувством предшествующих поколений. До этого герои ушедших поколений воспринимались только как люди, жившие историческими судьбами, как бы лишенными личной судьбы, – все в биографических подробностях воспринималось как «приметы времени». И вдруг стало ясно, что можно быть истинным «патриотом» и «разделить судьбу своего народа», не утратив ощущения своего умопостигаемого «я». Более того, иерархия ценностей, свойственная этому «я», говорит со всей определенностью, «куда нам плыть». И голос совести, который это говорит, – не есть демон Сократа.

Илья Кабаков. Судьба

Сразу сталкиваемся с тремя возможными определениями этого понятия:

1. как внутреннее ощущение, что это есть для тебя;

2. как что-то, что ощущается «всеми», что есть для «других», и

3. как нечто «трансцендентное», т. е. то, что не может быть схвачено ни тобой, ни кем-либо вообще из людей, но что является и формируется за пределами и оттуда дается в окончательном, готовом виде.

В этом рассмотрении мне не хочется вовсе разглядывать первое, т. е. то, что есть «судьба» «для меня». Я не вижу никаких связей, образующих какую-то линию, которую я мог бы определить как целостную, выявленную; все мне представляется достаточно произвольным, скорее вяло-пассивным, следующим за чем-то, чем то, что я мог бы внутренне осознать как единое, тем более неизбежное, предопределимое. Скорее наоборот. Я чувствую внутри себя скорее человеком без судьбы, живущим сбоку чего-то реального, «судьбинного», у «забора», на «обочине» бытия. Все это касается моего скорее внутреннего ощущения участия в своей «судьбе», направления, что ли, ею.

Конечно, если посмотреть на «цепь событий», происходящих со мной, то, разумеется, можно вычертить какую-то геометрию и даже красивую геометрическую фигуру. Но все это будет скорее художественный образ, посторонний и необязательный.

О третьем пункте, третьем определении «судьбы» я сейчас, да, как вспоминаю, и раньше, никогда не имел никаких сведений, а может быть, и не обращал внимания. Во всяком случае, то, что всегда под этим подразумевалось, т. е. увязывание своей судьбы с волей бесконечно высокой инстанции, постоянное соизмерение с ее волей или внезапное ее «обретение», – такого я тоже не помню, наоборот, скорее было в этом месте состояние тишины, но не в смысле покоя, а скорее тыльной тишины, т. е. ничего, просто ничего.

Никогда не было «голоса», никто мне не «указывал», а может быть, «указывал», но я не слышал или делал вид… короче, ничего такого, о чем можно было бы говорить как о «ведомом», что-то «проводящим», «слышащем» и пр., у меня, насколько я могу вспомнить, не было.

Остается второе: моя жизнь в глазах, во мнении других, во влиянии на других, среди других. Но может ли быть это определяемо как «судьба»? Наверное, к этому нельзя было бы отнестись серьезно, вообще как-то рассматривать, все здесь произвольно, зыбко, двусмысленно, исчезаемо, как письмо по воде. То ли дело внутреннее ощущение «судьбинности», чувство особенности, а чего лучше – «избранности» своей судьбы. Или что еще прекраснее – ощущения «водимости» тобою: ты ничего не делаешь, а судьба «исполняется тобою», ты ее перо, десница, меч и тому подобное.

Но за неимением подобного поневоле обращаешься для определения своей жизни к тому образу, к той фигуре, которая рисуется, как тебе кажется, в глазах и воображении других.

Здесь я подхожу к тому, что я сейчас мог бы точно для себя определить словом «судьба».

Я мог бы ее назвать как тип определенного существования в памяти «других».

Но, во-первых, не вообще любых «других», а только тех, кого я для себя строго имею в виду, совершенно определенных «других».

Во-вторых, в совершенно определенном месте их «памяти» – в постоянной «оперативной» их памяти.

Тут, я вижу, в моем изложении начинает сливаться определение «судьбы» с желанием «иметь такую судьбу», [попасть] из пассива в желание, связанное с постоянными поступками, постоянной целью, страхами, надеждой, ощущениями удачи или провала.

Что же это за «оперативная» постоянная память других, в которую так хотелось бы поселиться, хотелось бы остаться?

…Когда едешь по шоссе на автомобиле, то огромное количество знаков стоит на дороге то справа, то слева: «уклон», «поворот направо», «объезд», «деревня Свиблово» и пр. Деревня Свиблово – это множество домов, магазин, колодцы, курятники, огороды, дом Саши Толина, моего приятеля, – все это в подробностях, по отдельности, вовсе не надо знать проезжавшему по дороге, едущему «мимо». Но надпись «деревня Свиблово» крайне необходима – это значит, что до «Куркина» (куда едет «едущий мимо») еще 26 км. Эту «деревню Свиблово» и поворот за ней направо «едущий мимо» держал в своей памяти еще заранее – а как увидел надпись, так точно собрался повернуть «куда надо».

Эта веха, эта табличка, среди других табличек, всегда будет стоять на пути, вдоль пути «едущих мимо», пока они будут ездить по этой дороге. Теперь эту метафору нетрудно в воображении перенести на сознание «другого». Он, этот другой, живет своей жизнью, «делает» свою дорогу, но я хотел бы думать, что в своем путешествии он среди других знаков остановок, поворотов и опытов имел бы и значок, в котором я принимал бы участие. Именно «имение в виду» при собственном своем движении, по собственной своей дороге. Пусть в виде упоминания «здесь завал» или «объезд».

Когда же речь идет о «постоянных» значках на дороге (включая и «здесь завал», и «объезд»), то такой знак не строится одним человеком, а формируется, «обозначается целой ассоциацией». Вот в них-то и хотелось бы встроиться, чтобы уцелеть в виде этого знака.

Теперь, чтобы быть совсем ясным и откровенным:

История любой области, которая образуется у «нас» здесь, напоминает цепочку «вешек», которую в нашем бездорожье ставят крестьяне на расстоянии 10–15 метров одну от другой, чтобы в снежные зимы можно было добраться от одной деревни к другой. Мне кажется, что во многих областях – в литературе это особенно видно – каждый, где бы он ни застал себя «сегодня», видит эту цепочку вешек, уходящую в туманную, темную даль: Бродский, Мандельштам, Блок, Лермонтов, Пушкин… Солженицын, Платонов, Чехов, Толстой, Гоголь…

Нечто подобное происходит и в музыке, театре…

В изобразительном деле не совсем так, или кажется, что не так, здесь «вешки» скорее имеют вид кустов, группировок, «тенденций»: «20-е годы», «Мир искусства», «передвижники», «академисты»… Отдельные художники не так заметны, представлены «концепциями», идеями этих «блоков». Но это неважно. «Судьбоносными» для истории этого вида деятельности являются эти «комки» времени, «значки», стоящие по сторонам дороги, в данном случае «изобразительности».

Одна из иллюзий совсем «нового», но уже становящегося «старым» времени – это надежда на то, что в этой области 60-е годы могут стать таким же комком. Но вся мучительная проблема состоит в том, чтобы этот комок и комок друзей-художников, к которым я нерасторжимо себя причисляю, был именно на дороге, возле нее – ибо ничего смешнее знака, стоящего не у дороги, и представить себе трудно. Но каковы шансы, какова вероятность – во-первых, прочности и нераспадаемости, «клейкости» комка и, во-вторых, его «придорожности»? Тут я не хочу касаться наличия «двух культур», при котором существуют две совсем различные дороги со своими собственными «опознавательными» знаками[8].

Будем считать, что та дорога, которую «мы» имеем в виду, действительно «дорога», а у них «сверху» – не «та» дорога.

Но даже и в этом «правильном» случае где надежда, где шанс, что номер получится и что ясный придорожный знак будет всем проезжающим виден (причем известно, что знак в этом месте должен стоять, – их ставят через определенные расстояния и в определенных местах – и тут как раз «такое место» и такой случай…)?

Как ни странно, здесь-то и хочется поставить слово «судьба» как обозначение удачи, случая, везения, так как я твердо почему-то чувствую: без какого-то неизвестного толчка, выверта, какого-то умысла, каприза судьбы ничего из желаемого не получится.

Да, конечно, нужны старания, много действующих на одной площадке лиц, большая масса их «продуктов», изделий, носорожье постоянство и упрямство, уникальность и «новизна» самого времени, определенная «центральность» места действия – но всего этого, как кажется, недостаточно.

Нужно «попадание» судьбы в эту копошащуюся кучу надежд, дел, ссор, чтобы весь этот сор зажечь и он стал виден и почти получил «имя», «вид знака» – попадания горящей спички, что ли.

Вот это то, что и хочется назвать везением, счастьем, «судьбой», – но это «получить» и «вызвать» человеческими силами невозможно.

Михаил Эпштейн. Судьба и судьбы

…В советском лексиконе слово «судьба» не должно иметь места.

Максим Горький

Заметим странный филологический каприз: слово «судьба» в советском языке употребляется преимущественно во множественном числе. «Судьбы мира», «судьбы народа», «судьбы отечества», «судьбы поколения», «судьбы цивилизации», «судьбы человечества» и т. д. Такое словоупотребление непривычно для уха, настроенного вслушиваться в голоса предшествующих эпох: от дореволюционного времени слово «судьба» доходит до нас, как правило, в единственном числе. Похоже на то, как если бы это слово теперь вошло в общенародный язык из профессиональной речи. Так, мы говорим «масло», «чай», «жир», часто и не подозревая, что слова эти в профессиональных жаргонах употребляются, как правило, во множественном числе: «масла», «чаи», «жиры». Стоило изменить форму слова – и сразу узнается профессиональный, расчленяюще-мастеровой взгляд на вещи. Что ему, мастеру, «чай» – бледное, общее, невыразительное понятие, когда он изготовляет чаи – высшего, первого, второго сортов, черные, зеленые, индийские, краснодарские. Только он, делающий эти чаи собственными руками, имеет привычку, а главное – право так говорить. На взгляд профана, чай есть некая «вещь в себе», чистая сущность, эссенция, субстанция, несущая, так сказать, идею чая. Ведь не может быть много идей чая в платоновском или гегелевском смысле слова, – нет, только одна, абсолютная, чистая, завершенная идея.

Отсюда мы постигаем, насколько идеалистический взгляд на вещи напоминает взгляд профана, постороннего. То же, видимо, произошло и с «судьбой», когда она по неподкупному свидетельству языка превратилась в «судьбы». Родился новый профессиональный жаргон – мастеровых судьбы, тех, для кого судьба – не веленье свыше, а послушный материал в рабочих руках. Судьбы куются. Судьбы мира – в наших руках. Если бы это оставалось на уровне фразеологизмов, можно было бы усмотреть в этом преходящее веяние: мало ли кто какие любит присловья. Но морфологические изменения – уже не в воле людей, это судьба самого языка. Произошло то, что профессиональное словцо стало общенародной нормой. Слово «судьба» звучит подозрительно, намеком на Провидение, некую всевышнюю волю, которая всегда одна, поскольку и Бог – один. «Судьба народа» – это отдает фатализмом, предопределением. Но достаточно заменить букву окончания – и слово делается родным, близким, до боли понятным, годным в любой, самый строгий и торжественный советский контекст. Потому что «судьбы» – это уже не Провидение, это слово пышет здоровьем народного эпоса, вбирает его широту, необозримое переплетение многих судеб. «Судьба» – трагическая обреченность человека, взывающего из бездны к верховному правителю мира; «судьбы» – эпическое спокойствие автора, взирающего с горных вершин на шествующих перед ним человеков.

Мы попытались объяснить, как преобразилось слово «судьба», попав в советский язык, как оно, изменив грамматическую форму, изменило философскую сущность. Но это еще не объясняет, почему оно вообще осталось в языке. Ведь могло же оно перейти в разряд историзмов или архаизмов, как «вече» или «уста», как «пророк» или «благодать». Значит, это слово по какой-то причине необходимо советскому мировоззрению и его нельзя заменить никаким другим. Понятие «судьба» оберегает нас от излишнего произвола, на который мы покушались бы, если бы судьбы не было вообще. Верно, что, перейдя во множественное число, «судьбы» стали свидетельствовать о превосходстве человека над судьбой. Судьба мистична, судьбы историчны. Из лопнувшего мистического понятия «судьба» ртутными шариками разбежались во все уголки исторического мира судьбы. «Разделяй и властвуй». Разделив судьбу на судьбы, человек овладел тем, что им владело. Люди сами стали творцами своих судеб…

Благодаря «судьбам» человек все время ощущает свою причастность к чему-то высшему, над чем он отчасти властен – но от чего не вполне свободен. Ведь известно, что жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. Вот все это множество несвобод и получило в советском лексиконе поэтическое название «судеб». Хоть человек и «взял судьбу в свои руки», но остается «причастным к судьбам народа и отечества». Благодаря понятию «судьбы» человек возвеличивается до целого, но и остается частью, одним из многих. Он – властен, и он – причастен (два главных сказуемых, относящихся к слову «судьба»). Некогда цельное и сплошное, понятие «судьбы» раздвоилось, став орудием передачи смыслов и власти. Судьба для одних уменьшилась до того, что оказалась в их руках. «Мы сами – хозяева своей судьбы». Для других судьба выросла во всенародную, оставшись «грозной», «суровой», «беспощадной». Таков исторический фон этого лингвистического фокуса – перехода слова «судьба» во множественное число.

Тема 3. Судьба и стол

Предложена Михаилом Эпштейном. Лето 1982 года

Михаил Эпштейн. Стол как символ судьбы

Стол – олицетворение прочности, крепости – стоит на четырех столбах. На него опирается человек, на нем лежат вещи. Это – сама опора, сама почва, сооруженная для удобства человека на уровне его груди. И в этом смысле стол – модель человеческой судьбы. Он – самое прочное и основательное, что есть в доме, в обжитом пространстве, и потому человек, сидящий за столом, – это воистину хозяин и божество своего домашнего мироздания. Со стола он ест и на столе он пишет, то есть здесь – все его изобилие и все его творчество. Мера обжитости пространства определяется наличием стола – он как престол, как столица (недаром все эти слова, символизирующие опору и центр, произошли от «стола»). Но именно потому, что стол – это как бы малая земля, которую человек населяет творениями и плодами рук своих, – вся неустроенность и бесприютность человека выявляется через малость и шаткость стола в сравнении с той землей, на которую поселен сам человек. Вспоминаются стихи А. Кушнера:

Большая удача – родиться

В такой беспримерной стране.

Воистину есть чем гордиться,

Вперяясь в просторы в окне.

Но силы нужны и отвага

Сидеть под таким сквозняком!

И вся-то защита – бумага

Да лампа над шатким столом.

Не странно ли, что, воспарив мыслью до просторов необъятной страны, поэт возвращается затем именно к образу малой родины под лампой? Не странно, потому что нет ничего светлее, ровнее и чище стола, освещенного лампой, да к тому же убеленного бумагой, готовой принять и закрепить твои мысли, – в его контрасте с темнотой и пустотой раскинувшейся вокруг земли. Пусть не прозвучит каламбуром, но для человека, родящего слова под лампой, новым и буквальным смыслом наполняется извечное: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Судьба человека – вся! – пролегает между лампой, освещающей стол, и темнотой, глядящей в окно.

Илья Кабаков. Стол и Судьба

«Судьба» как понятие, как образ сразу предстает в самом общем виде как какая-то организация, конструкция, тектоника по сравнению с хаосом, бесформенностью, безвидностью.

…Кроме этого, в нем, в этом понятии, есть привкус ритуала, представления с каким-то мистическим смыслом, отзвуком.

…Судьба, хотя ее можно представить разворачивающейся во времени, все же в конце концов, после завершения действия, четко и резко предстоит как неподвижное нечто, как какая-то окончательная скульптура, с резко обозначенным контуром и своим абрисом.

«Судьба» чего-то и предстоит в конце концов как некий ни на что не сводимый предмет, резко отделенный от своего фона, не знающий ни своего окружения, ни своих причин и последствий, существующий отдельно, завершенный в своей оконченности и неподвижности.

Поза сидящего за столом человека весьма сходна, имеет много общего с теми определениями, которые приведены выше.

Вне сомнения, эта поза ритуализирована, можно было бы сказать, что она сакральна.

Глядя на человека, сидящего за столом, если смотреть на него со спины, мы можем сказать, что он равно занят чтением, писанием, едой, размышлением, но в равной степени все эти занятия глубоко связаны с онтологией бытия, укоренены в глубинные слои, затрагивают основные слои жизни, слои, где действует «судьба», где при внешней неподвижности, «безвидимости» она явственно присутствует.

Стол в этом случае выполняет роль сакрального прибора, инструмента, того, что сопутствует ритуалу, участвует в нем, сам становясь при этом священным и магическим. Молчаливый предмет – как циновка в мечети, скамья в католическом храме: он, разумеется, не столь канонизирован и украшен, но для каждого, сидящего за столом, он – поле, держащее его судьбу.

Сам предмет, все его части прекрасно изображают это символическое содержание – четыре ножки, как колонны, поддерживающие то, что водружено на них, как опоры, бестрепетно и прочно несут само священное поле, щит для великого действа.

Само поле стола, как уже многими было замечено (натюрморты, сервировка и др.), предстает как поле бытия, арена жизни в микроразмере, демонстрируя все мироздание в своей прихотливой и целесообразной топографии.

Можно прямо сказать, что в некотором отношении топография стола, когда мы смотрим на нее сверху, – это образ мира, данный как судьба, этот порядок вменяется нам – письменный ли стол перед нами, обеденный, шахматный или стол-рулетка.

Недаром же классический литературный образ стола как рока, как судьбы, где человек может погибнуть или вознестись по манию случая, манию судьбы, – это карточный стол и т. д.

Иосиф Бакштейн. Судьба и стол

Стол как сущность, совершенно равнодушная к теме судьбы. Он неодушевлен и потому собственной судьбы не имеет. Но в то же время он – итог судьбы дерева, он – обстоятельство в судьбе пишущего, едящего, пьющего, он – историческая реликвия и след времени, он – составная часть мира природы и разделяет его судьбу. Стол возвышается вместе со своим обладателем, его украшают, полируют, инкрустируют, чинят, если он ветшает. Вместе с тем стол продают с молотка, ломают, сжигают, пускают на поделки – если дела владельца плохи. Стол есть символ – горизонтальности, устойчивости, положительности характера (стремление к обладанию им есть признак заботы о своей судьбе), вещной основы мира, его материальности, человеческого и государственного взаимопонимания (стол переговоров). Стол разделяет людей, позволяя им уединиться, – но он их и объединяет («за общей трапезой»). Сидение за одним столом говорит об общности судеб. Стол – носитель образа вселенского мира – «за столом никто у нас не лишний» – и самого рая.

Но стол не просто вещь, он – простая вещь, бесхитростная штука, и в этом своем качестве есть укор любой сложности, двойственности и двусмысленности. С другой стороны, к нему в качестве аргумента равно прибегают геолог и ученый, материалист и идеалист…

Тема 4. Инородцы в культуре

Предложена Михаилом Эпштейном. Лето 1982 года

Михаил Эпштейн. О русскоязычных еврейских поэтах (Пастернак и Мандельштам)

Мандельштама сравнивали с верблюдом, чуть презрительно откинувшим голову. Пастернака сравнивали с арабским скакуном. Безотносительно к национальным предрассудкам их помещали туда, в аравийский, семитский мир, по животным прообразам которого они были слеплены.

И сама животность этих уподоблений не случайна. В поэзии обоих есть нечто не– (сверх– или недо-)человеческое: такая крепость и густота материального мира, какой не найдешь в поэзии русской. Русские поэты – от Пушкина до Блока и Есенина – в основном дыхательны, интонационны: на их стихи можно писать романсы, петь их. Чужая семитская кровь, запекшаяся в русском слове, обнаруживается прежде всего в его неподатливости для песни, для дыхательных усилий. В основном это поэзия для глаз, для умственного восприятия и толкования, а не для вольного песенного простора. Пастернак и Мандельштам антифольклорны, чего нельзя сказать о Хлебникове, Цветаевой и других крупнейших авангардных обновителях русского языка. Те-то как раз возвращали его в лоно фольклора, к ритмизованной магии устного слова, славянской (Цветаева) или азиатской, тюркской (Хлебников). Мандельштам и Пастернак ввели в русскую поэзию новый, дегуманизированный с христианской точки зрения словарь, состоящий из названий веществ, трав, минералов, всяческих кристаллических скоплений. Для них поэзия перестает быть орудием музыкальной души, лиры или гитары, она становится текстом, бесчисленно многослойным и требующим почти талмудической интерпретации. Она – инвентарь, опись, учиненная мирозданию; отсюда и редкостно уплотненный, «нерусский» их язык. Они не пишут готовыми речевыми конструкциями, идиомами, так просто, ясно и светло, как Пушкин, Некрасов, Есенин. «Октябрь уж наступил, уж роща отряхает / Последние листы с нагих своих ветвей», «Отговорила роща золотая / Березовым веселым языком». Все понятно, естественно: если отряхает листы, то они последние, а ветви уже нагие; если роща отговорила, то березовым языком. Повтор смыслов, даже тавтология – следствие куплетной песенной природы стиха: вольная неторопливая интонация, в которой нет ничего тревожного для мысли, – все естественно и как будто самоочевидно. Национальная поэзия на своем языке и должна быть «глуповата», потому что она идет за языком, за тем общепринятым его складом, который поневоле обрекает на пошлость – ту самую пошлость, которая родственна фольклорной «эстетике тождества» и которая так нравится народу в родных поэтах и превращает их в великих, расхожих и т. д.

Мандельштам и Пастернак лишены этого заведенного порядка, этой самоочевидности, которая за три слова заставляет угадать четвертое. У них слова согнаны со всего языка и приставлены друг к другу вопреки очевидности и напевности. «С полу, звезда́ми облитого, / К месяцу, вдоль по ограде / Тянется волос ракитовый, / Дыбятся клочья и пряди» (Пастернак). Набрано всяких слов отовсюду, и спрессованы они в такую громоздкую глыбу, в которой все топорщится: не притерты эти слова, все вместе они раньше никогда не бывали. «Дыбятся клочья» – это же «не по-русски». Пастернак и Мандельштам – современники «ГОЭЛРО», «учхозов» и прочих словесных чудищ советской эпохи, когда на русском языке стали говориться нерусские вещи. Это надо сразу признать, чтобы не требовать от них того, чего требуют от русской поэзии славянофилы. Никакой «духовности» и «романсовости». Ощущение неимоверной плотности их стихов как раз потому, что слова распирают друг друга, между ними нет пауз, тех вздохов и выдохов, которыми роднятся в своем кругу почитатели родной поэзии. И по звуковой уплотненности, по преобладанию согласных, по лексической нацеленности на именование материалов – это семитская, библейская поэзия, наиболее привыкшая к такому материалу, из которого сделаны скрижали. Это даже и не поэзия стихий в греческом смысле – подвижных, воспламеняющихся. Нет, это поэзия веществ. У Мандельштама даже воздух неподвижен как мрамор (в его сознании это дает порой римские параллели, но уместнее скорее вспомнить палестинский пейзаж).

Есть и принципиальная разница. Мандельштам – талмудист, Пастернак – хасид. Для первого – тяжесть закона, для второго – веселье богопричастия. Но это не легкомыслие вообще, а именно иудейское легкомыслие, как оно практиковалось в хасидской среде: беззаботность сердца, слишком крепко верящего, чтобы отягощаться сомнениями. У Пастернака в стихах много пляса, припева, скороговорки, но заметьте, это не человек веселится, а опять-таки Божий мир и все населяющие его твари: снега, дожди, ручьи и пр. «Снег идет, и все в смятеньи, / Все пускается в полет, – / Черной лестницы ступени, / Перекрестка поворот». И даже пастернаковские «ни гугу», «цыкнул», «охулки» и пр., весь этот просторечный московский говорок – вовсе не русская просторечность, всегда грубоватая, ругательная, а именно хасидская непринужденность и любовь к легким, мелькающим словам.

И тесно им было в русской среде, тянуло туда, в аравийскую сторону, достичь которой они в постижимых пределах ближе всего могли в Закавказье (их маршрут совпадал с пушкинским, только тот продвинулся чуть подальше, до Турции, в масштабах, пропорциональных удаленности своей родины – не Аравия, а Африка). И здесь различие характерно: у Мандельштама преобладает Армения – страна кристаллических обнаженных пород, тверди и закона; и легкомысленная, зелено-виноградная, упиянная вином Грузия – у Пастернака. Армения – это талмудическое Закавказье, Грузия – хасидское, и каждый из поэтов выбрал образ родины себе по складу.

Что касается Бродского, то он…

Илья Кабаков. Мандельштам, Пастернак, Бродский (евреи в русской культуре)

Прежде чем сказать что-либо о трех знаменитых поэтах, нужно сказать себе – действительно ли мне о них интересно что-то сказать, и в связи с их еврейством. Интересно сказать вот о чем, вот какие идеи преподнести себе:

1) Еврей в русской культуре выступает как провинциал, как персонаж с периферии.

2) Еврей в русской культуре выступает как существо, внеположное этой культуре, пришедший из пустого во что-то уже существующее.

3) Пришедший в это что-то, как ни странно, он становится не членом этой культуры, а ее строителем.

Связка всех этих трех пунктов парадоксальна.

* * *

Подробнее разглядим каждый из трех пунктов.

1) Периферийное проникновение на центр есть точное перетолкование самого имени «еврей»[9] как перешедшего из одного места на другое, но не в кочующем смысле, а в смысле «нашедшем место». В данном контексте – окончательно нашедшем место своего обитания, своего жизнеустроения (изгнание Бродского как насилие ничего в этом смысле не меняет). Но пришедший с периферии может выполнять на окончательном месте обитания две роли – разрушительную и созидательную, а скорее всего, одновременно и ту и другую. Но в любом случае для него как для вновь прибывшего и незнаемого особенно характерны повышенная активность, витальность, заряженность, вообще повышенная, форсированная бытийственность.

2) Еврей пришел «ниоткуда» «куда-то» и застал «там» уже «что-то». Если признать, что само слово «еврей» напрямую связано со словом «книга»[10], то дико и нелепо звучит фраза «пришедший ниоткуда». Было очень «откуда» – и всем известно, что это значит. Но для разбираемого куска времени и места евреи – а это связано с этими тремя поэтами – местные, русские евреи разорвали связь со своим корнем и со своей книгой и вошли в другой дом, встретились с другой книгой. Возможно, произошел перенос все того же старого, неутихающего внимания к чужому, но уже написанному тексту, к чужому, но бесконечно значимому смыслу.

3) Текст, который обнаружил еврей, войдя в эту новую «книгу», ему показался не очень интересен. (Здесь мне не хочется рассматривать соображение, высказанное Розановым, что еврей вообще по своей природе не способен прочесть подлинно «местный текст», понять глубинную особенность местного «сообщения».) Еврей конструирует новый текст, сообразуясь с местным материалом и считаясь со своими соображениями.

Во всех трех членах вышеприведенного парадокса присутствует внутренне им присущий разрыв, трещина между смыслом и материалом, между предметом и осмыслением, в каждой ситуации – разведенность и противопоставление.

* * *

Но основное, глубинное:

сладострастное, нежное, первое принадлежание этому месту, связанность с ним, участие в нем. Но почему же? Потому, что оно не подлинное, не «его» место. Но почему же с таким надрывом, с такими слезами и кровью?

Потому что смысл находится в другом месте.

* * *

Узел довольно страшный. Легче смысл ищется и находится в месте, где его нельзя найти. Описанием другого текста лучше схватывается потеря своего. Перечислением всех окружающих смыслов легче достигается их обессмысленность перед лицом другого смысла. В криках восторга и словах умиления слышнее и надрывнее слышен плач. Чтобы разрыв был сильней, слияние должно быть полным.

* * *

При чем здесь Пастернак, Мандельштам и Бродский?

Иосиф Бакштейн. Инородцы в культуре

В этногенетической концепции Л. Н. Гумилева есть ставшее уже печально известным понятие «химерный этнос» – это такой этнос, который живет на территории другого этноса и нарушает естественное течение его жизни, пагубно воздействуя, в частности, на окружающую среду. Хотя сам Гумилев об этом прямо не говорит, но есть основания считать евреев таким «химерным» этносом. Почему это важно, когда мы говорим о воздействии евреев на русскую культуру? Эффективность воздействия любого человека или группы на культуру или социальную систему зависит, если опять воспользоваться термином Гумилева, от степени их «пассионарности», энергийности. Евреи интуитивно воспринимаются извне и сами осознают себя изнутри как пассионарный народ. За уже двухтысячелетнюю историю рассеяния, за то время, когда радикально не один раз менялось этническое лицо Европы, – евреи сохранили свое этническое своеобразие. Но почему? Историко-культурные ответы хорошо известны. Самый радикальный сводится к тому, что евреи, по крайней мере, в цивилизованном, европейском мире живут как у себя дома, а все остальные народы у них «в гостях». Так происходит потому, что европейский, особенно протестантский мир в сильнейшей степени библеизирован, в ущерб его афинизации. А раз так, то общепринятая система критериев оценки деятельности ставит еврея в априорное преимущественное положение.

Биопсихический ответ на тот же вопрос состоит в том, что энергия евреев не идет на глубинное освоение всякого рода естественных основ народной жизни, в том числе на освоение территории – ощущаемой и воспринимаемой природы. Симптоматично в этой связи, что евреям в черте оседлости было запрещено заниматься земледелием. В отношении культуры это означает, что евреи никогда не отождествляют себя всецело с культурой того народа, на территории которого они живут. Пока была черта оседлости, парадоксов не возникало. После революции (а до революции в случае крестившихся евреев) стали появляться «кентавр-объекты» – русские евреи, евреи, сознательно пытающиеся встроиться в русскую культуру. Но что же из этого сознательного намерения вышло? Парадоксальность намерения видна из рассмотрения поведения евреев, принявших православие – традиционно русскую форму религиозности. Тем самым они из всех евреев, живущих на территории России, в наибольшей степени стремятся слиться со своими русскими братьями во Христе.

Не делая длительного экскурса в эту проблему, приведем лишь одну цитату из статьи крещеной еврейки, в которой она описывает свои поиски истинной России. Среди прочего автор пишет: «Встречаются изредка в православных храмах лица, которые изнутри освещены благодатью Божией». Мне нравится это «изредка». Просто как в анекдоте: бывают и среди вас, евреев, хорошие люди. Я привел этот пример только потому, что убежден в искренности автора и его приверженности своей вере. Вообще же, что касается русских евреев, то эффективность их творчества была очевидно выше, по-видимому, чем даже у тех русских, которые сравнимы с ними по силе дарования. Можно с уверенностью сказать, что именно эти три поэта: Мандельштам, Пастернак, Бродский – определили лицо современной русской поэзии. Но, не занимаясь оценками, все равно можно утверждать, что одна художественная способность у этих троих развита интенсивнее, чем у их русских собратьев: это способность к самоописанию. «Нам судья противен, защитник страшен / Нам дороже свайка, чем матч столетья. / Дайте нам обед и компот на третье» (Бродский, «Песня невинности, она же – опыта»).

Может быть, это и не самая характерная для Бродского строфа, но важно другое: уровень повседневности еврейским поэтом фиксируется с большой ясностью и отчетливостью, и именно это есть основной признак культурного сознания – быть в состоянии исчерпывающе выразить содержание своего сознания, своих мыслей и чувств. Артикуляционная способность еврея оказывается выше. Но в силу вышеприведенной ссылки на Гумилева это понятно: описанное предполагает дистанцию по отношению к описываемому объекту. Установление этой дистанции требует особого усилия. В то же время еврей уже находится на значительной культурной дистанции от «естественных» основ русской народной жизни. Очень характерными примерами такого рода служат плоды творчества А. Галича и В. Высоцкого – создателей русско-советского фольклора. Из Пастернака приходят почему-то на память: «„ЗИМы“, „ЗИСы“ и „Татры“, / Сдвинув полосы фар, / Подъезжают к театру / И слепят тротуар. / И великой эпохи / След на каждом шагу / B толчее, в суматохе, / В метках шин на снегу…» («Вакханалия»).

Осмелившись сделать канцеляризмы языком поэзии, Пастернак и продемонстрировал свою дистанционную способность. Подобное утверждение относительно Мандельштама труднее аргументировать – его поэтика не ориентирована на стихию повседневной речи. Но все же он был первым поэтом, возвысившим свой голос, чтобы сказать о том, о чем думали про себя почти все 150 миллионов, – о сатанизме Сталина. И это, по-моему, был акт не только и не столько личной смелости, сколько выражение верности себе, своему поэтическому лицу: «не отступаться от лица» – это Пастернак сказал, имея в виду именно его.

Теперь о том, насколько оправданны опасения тех, кто видит в творчестве еврея угрозу для русской культуры. Если понимать культуру как конечную сумму мест – то опасения оправданны, т. к. более пассионарный еврей при достижении ситуации равных возможностей опережает всегда несколько размагниченного русского. Но культура менее всего похожа на учреждение со штатным расписанием, где-то и кем-то утвержденным, будь то сам Господь Бог. Другое возражение состоит в том, что невозможно доказать, что этническая культура есть нечто целостное и однозначно идентифицируемое. Оппоненты как бы знают, что такое культура, в то время как в любой фиксированной точке пространства и времени это неизвестно, – но становится известно в результате творческого усилия. В противном случае возникает устойчивый, визуально хорошо отработанный образ русской культуры, который (образ) справедливо называют «этнографическим». С этим образом устойчиво сочетается проблематика «вечных ценностей», т. е. ценностей, известных из прошлого опыта и потому ценных всегда и везде. Есть еще один источник опасений – энергийный, даже точнее – «ауральный»: интенсивно размышляющий еврей «отравляет» русский культурный космос. И этот аргумент неоспорим.

Комментарии

Комментарий Кабакова к тексту Бакштейна

Точное попадание, укол – в точку саморефлексии, в самоописание, присущее «еврейству» разбираемых авторов. Но и русским поэтам это также свойственно – многоречивые, занимающие долгие страницы описания самочувствия, переживания, пришедших мыслей, контроверз, разъедающих сомнений.

Но разница тут радикальна. У еврейских авторов буквально тотальная, всеохватывающая рефлексия, и все «сознание» именно целиком вовлечено в нее постоянно и с неизбывной силой. Именно все сознание, взятое как единое и целое (а не как страдающий персонаж), вовлечено в этот процесс, и эта деятельность у еврейских поэтов предстает как единственно действительная, важная и решающая. Один слой сознания восстает на другой, каждый уровень видит соседний и «другое». Но что это, как не гигантский живой свод комментариев, комментариев к комментариям, созерцаемых одновременно, а не последовательно? Что это, как не встреча многих текстов, данных в одной, единой книге? Но, проецируя на поэтический материал: что это, как не модель культуры, природа которой – в ее саморефлексии?

Комментарий Кабакова к тексту Эпштейна

Особенно интересно написание статьи евреем о еврейских поэтах. Получается эффект бинокля с двумя линзами, спереди и сзади. Луч, проходящий сквозь обе линзы, приобретает особую цветовую окрашенность. В статье, в ее ритме, пении, в ее дыхании, вернее, задыхании усиливаются, налагаясь друг на друга, синхронные ноты, увеличивают до всплеска размах волн. Хочется назвать их: это волны нашей истерии.

На дне искусства лежит истерия. Точнее, на дне поэзии. Плач от поэзии – плач истерический. Но поэзия жаждет высечь, извести этот плач из слушателей. Но прежде – из себя самой. В любой еврейской молитве, в любом рассказе моей тети Ривы о том, как она ходила навещать соседку в больнице, в игре Исаака Стерна – я слышу это сладкое движение к истерическим слезам.

Истерия есть освобождение. Это вопль, который должен кончиться счастьем. Истерический крик превышает всякий адрес – слушателя, – за ним стоит общий для всех вопль к тому, который…

Это внутреннее психическое движение движет «еврейские» тексты и приводит к счастливому концу в слезах. Такое я увидел в тексте Миши Эпштейна о текстах других…

Комментарий Бакштейна к тексту Эпштейна

Да, действительно, похоже на правду сопоставление песенности, душевности русских поэтов и сконструированности стихов Мандельштама и Пастернака. Но вот какие возникают вопросы: 1. Поздний Пастернак – его явно речевая интонация. 2. Религиозная поэзия позднего Пастернака. Правда, мне кажется, что эта поэзия – в каком-то смысле единственный пример русскоязычной религиозной поэзии (что должно подтверждать тезис Эпштейна), поэзии рефлектирующего христианина. Сохранение христианской сути дела в народной рецепции русского православия многими справедливо ставилось под сомнение. Языческие включения слишком очевидны. Христианство в России не случайно называют религией «куличей и крашеных яиц». Пастернак первым (а Бродский вторым) совершил классицистский ход по вероисповедному поводу: поэтически переложил евангельские события и, более того, глубинное самоощущение православного в пасхальную ночь. Словно сознавая свою отторженность от русской национальной почвы (и крови), он компенсирует ее совершением предельного перехода – изображая соучастие природы в крестной смерти Спасителя. «И март разбрасывает снег…», «Деревья смотрят нагишом…» – «На Страстной» Пастернака.

Христианство – религия существ, наделенных самосознанием и индивидуальной волей к спасению. Попечительная особенность русского православия сказалась в том, какое место в нем занимает концепция «святости», «святых» – особо избранных Богом людей, заступников за народ, за всех и каждого. Мандельштам стал лютеранином оттого, что остро ощущал метафизическое равенство людей.

Комментарий Эпштейна к тексту Кабакова

Влечение еврея к русской (именно к русской больше, чем к какой-либо другой) культуре объяснимо, мне кажется, тем, что культура эта имеет множество пробелов, подлежащих восполнению. Свято место пусто не бывает. Напротив, для евреев сама пустота имеет священный смысл. Как дух Божий (дух их Бога!), они носятся над темной бездной, которая «безвидна и пуста». Восхитительное предчувствие акта творчества в небывалой культурной пустотности, свободе (по сравнению с которой политическая несвобода мелка и почти неощутима, как пустяк в сравнении с великой жаждущей пустотой), – вот мне кажется, причина нескончаемого эйфорического мироощущения еврея в России. Вы пишете: восторг как форма отчаяния, я бы сказал – отчаяние как форма восторга. Да, все плохо, но зато как много хорошего я могу совершить! Известно, что евреи мало занимались миссионерством и не любили обращать в свою веру. Культ они сохраняли для себя. Но зато культуру они могут создавать только для других. Для культа нужно только небо, для культуры – только земля, которую евреи всегда застают уже в чужом владении. Именно обращение в культуру – форма еврейского миссионерства. И точно так же, как культура (в сельскохозяйственном смысле) создается на основе местных дикорастущих злаков, так и еврей – прирожденный культиватор чужой почвенной целины. Вы говорили как-то о России как о дикой пустоте, тянущей и втягивающей в себя всякое содержание с Запада. А евреи – то содержание, которое само хочет втянуться. Есть пустота, ищущая содержания. И есть содержание, ищущее пустоты.

Комментарий Бакштейна к тексту Кабакова

Моя точка зрения, как мне кажется, очень близка к точке зрения Кабакова. В основе обеих – мысль об отчуждении евреев от сущностных сил национальной культуры. Но очень важна мысль Кабакова о нерасторжимой для любого еврея связи с культурой книги – изначальная словесность еврейства. Мистика «обретения места» у евреев мне тоже понятна как выражение тоски о безвозвратно утраченной почве. Кстати, существует мнение, что еврей, обретший почву (в Израиле), да еще во втором поколении, как-то катастрофически глупеет, т. е. теряет свои пассионарные черты, которые нам знакомы по евреям диаспоры. И наконец, поскольку евреи – народ слова по преимуществу, то они и выполняют особую работу в отношении языка того народа, среди которого им доводится жить. Но христианизация народов Европы, их библеизация и, следовательно, возникновение особой языковой интуиции уже сделали невозможным активное вторжение в эти языки еврейского гения (примеры Гейне и Пруста нехарактерны). Другое дело Россия…

Факсимиле импровизации Ильи Кабакова о евреях в русской культуре

Тема 5. Хоккей

Темы, предложенные Михаилом Эпштейном: «Хоккей», «Балет»

Среди достижений советской культуры во всем мире бесспорно признаны хоккей и балет. Можно рассмотреть один из этих видов спорта или искусства, чтобы определить его место в культуре и благодаря этому лучше понять саму культуру

Выбрана тема «Хоккей». 23.09.1982. 19:00–21:00

Михаил Эпштейн. Хоккей и футбол

Один из проклятых вопросов советского времени: почему хоккей, а не футбол? Страсть к футболу в народе безмерна, но постигают нас в нем одни разочарования – если иметь в виду мировые первенства, а не междоусобные внутрисоюзные баталии, которыми никогда не утолится до конца гордое народное сердце. По вложенным надеждам и сбережениям давно и не один раз быть бы нам мировыми чемпионами; но футбол все время обманывает своих поклонников, словно красавица-южанка, легко ускользающая от неповоротливых северных увальней. Зато удача в хоккее всегда с нами, как верная и скромная жена.

Мне кажется, что футбол мы любим совершенно иначе, чем хоккей, – более трепетной, уязвленной и терпкой любовью. Хоккей мы полюбили из благодарности за то, что быстро и даже неожиданно для себя достигли в нем успехов, – полюбили в ответ на расположение к нам хоккейной фортуны. Футбол же остается прекрасным и недостижимым, как первая любовь, как сны и надежды юности. Не сказывается ли в нашей всенародной любви к футболу та, еще пушкинско-лермонтовская мечта по югу, которая объединяет всех северян, даже немца Гете и англичанина Байрона? Не есть ли тяга к футболу – массовый, демократический вариант этого романтического томления? Ты знаешь край, где зреют лимоны, где небо не тускнеет, где цветет миндаль?[11] – и где люди парят над блаженными, вечнозелеными эдемскими лугами, легко перебрасывая друг другу круглый, как плод с древа жизни, мяч?

А счастье катится, как обруч золотой,

Чужую волю исполняя,

И ты гоняешься за легкою весной,

Ладонью воздух рассекая [12].

Так могут быть продолжены мотивы Гете и Мандельштама нашей современной, несентиментальной, но глубоко тоскующей жизнью.

И ведь откуда приходят к нам лучшие футбольные достижения? С западных и южных пределов страны. Киевское и тбилисское «Динамо» – это напоминание о том, какой в буквальном смысле динамичной могла бы стать наша жизнь, пойди она по историческим следам Киевской Руси или по географическим следам кавказских завоеваний, перенесись столица поближе к Черному морю или к Западной Европе. Не пришлось бы тогда хмурым и озабоченным поклонникам московского «Спартака» и ЦСКА проводить скучные зимы в долгом предвкушении коротких летних месяцев – предвкушении, которое, как всегда, будет обмануто, потому что мяч улыбается югу, мяч похож на Солнце, а шайба – на Луну. Если от этих спортивных предметов исходит для болельщиков некий символический смысл и сияние, то от мяча исходит свет полуденный, солнечный, а от шайбы – северный, лунный, ночной.

Урок сравнения футбола с хоккеем состоит, в частности, в том, что от своей судьбы не уйдешь. Хотелось бы нам побеждать в футболе, но дано побеждать только в хоккее. Победителей не судят – не судят и своих побед.

Заметим, что судьбы наши в хоккее точно соответствуют всему державному укладу нашей жизни. Как неоспорим наш приоритет в мировом хоккее, точно так же неоспорим приоритет одной команды – конечно же, армейской – внутри страны. Все хоккейные первенства несут на себе печать единоначалия – в мире победит СССР, в СССР победит ЦСКА. В хоккее мы достигли полного централизма, который всегда сопутствует нашим успехам в труде и боях. Как есть Большой театр в балете, Станиславский – в театре, Горький – в прозе, Маяковский – в поэзии, Шостакович – в музыке (сравниваем не дарования, но степень концентрации и представительности) – так есть ЦСКА в хоккее. Возможно, что именно благодаря этой мон-архичности, или однопартийности, советского хоккея он достиг победы на мировой арене. Централизм у нас – принцип всякой победоносной организации.

А в футболе наши силы вместе не сведены, разбросаны по разным городам и командам с южной щедростью и пестротой. Южный импульсивный характер футбола труднее поддается централизации, тут нужны иные, мало нам известные принципы вольной ассоциации. Оттого-то, конечно, и гораздо интереснее нам воспринимать внутренний футбол, чем хоккей, с его заведомо предрешенной победой Центрального спортивного клуба армии. …То «Спартак», то «Динамо», то «Торпедо», а то вдруг и «Пахтакор» или «Черноморец». В футболе соревнуются команды с разными манерами, игра остается игрой – с непредсказуемым исходом.

Но именно этот повышенный интерес к внутренним играм оборачивается разочарованиями на международных полях. Мы любим футбол еще и как свою несостоявшуюся «демократию»…

Далеко не случайно, что в хоккее у нас первенствует армейская команда – ведь сама суть хоккея оруженосна. Недаром говорят: «хоккейные рыцари», «хоккейные доспехи». О футболе так не скажешь – игра эта более доверчива и открыта, в ней выступает безоружный человек, оснащенный только тем, что дала ему природа. В хоккее: голова облечена в шлем, тело (у вратаря) в кольчугу, на ногах – острые лезвия, в руках – загнутая палка. Щитки на ногах, нагрудник, налокотники, шлем с маской… Перед нами – современный рыцарь; и то, что успехов он достигает на ледовом поле, – тоже напророчено нам историей. Лед – стихия скольжения, неустойчивости, символ революционного сдвига и колебания. «Под снежком – ледок. / Скользко, тяжко, / Всякий ходок / Скользит – ах, бедняжка!» (поэма Блока «Двенадцать») – так зачиналась революция, так она осиливала мятежников Кронштадта на льду Финского залива, и тот же боевой дух продолжает витать на наших ледовых полях.

Кто же лучше выстоит в этом мире, скользком, как каток? Нет более свойского со льдом человека, чем россиянин, и повелось это не с гололедных октябрьских лет, а гораздо раньше, с Александра Невского. Вот архетип и предвестие теперешних ледовых побед… Далее можно вообразить – пусть в виде пародии – целую ледовую патриотическую оду. От Александра Невского идет дальнейший опыт зимних военных кампаний с Наполеоном и Гитлером, – от него же идет и более скромный, непритязательный, но по-своему пророческий успех наших хоккеистов. Всех этих иноземцев, привыкших тупо упираться в землю и намертво осиливать на ней врага, мы пересилили, поставив их на родной наш скользкий покров. Их «почвенному» мы противопоставили свое «ледовое» и победили в том мире, где нога отталкивается не от «данной точки», «предмета», как любят выражаться немцы, а от самого движения, где движение растет из утраты основы и немецкая диалектика превращена в ликующую, опьяняющую скользкость и относительность. Орден Александра Невского – как торжественно и по праву засиял бы он на груди тех, кто в наши дни отстаивает славу отечества в ледовых побоищах!

Мудрый и угрюмый хранитель России Константин Победоносцев так выразился в разговоре с философом Дмитрием Мережковским: «Да знаете ли вы, что такое Россия? Ледяная пустыня, а по ней ходит лихой человек». Вот хоккеисты – это и есть «лихие люди» России, истинные хозяева ее ледяной пустыни.

Илья Кабаков. Почему мы побеждаем в хоккей?

Действительно, почему?

Почему мы побеждаем в «хоккей» постоянно, всегда и везде, монотонно, без спадов, с любой командой?

Почему наша могучая «карусель», закрученная, как веретено, заставляет теряться мощных изобретательных профессионалов, злых и жестких, дружные коллективы Швеции и собрание «Суперзвезд» Канады и Америки?

И почему с таким же ровным постоянством мы монотонно и обреченно проигрываем в футбол на тех же международных аренах, и если не «споткнемся» на первых этапах, то на вторых, третьих это будет как бы непременно?

Об этом же, об этом разительном различии, разводя руки, спрашивал корреспондент после провала советской сборной на чемпионате мира 1982 года у одного из (5!) тренеров – ответ был невразумителен: «Шенгелия не бил по мячу всю игру» и пр.

Удивляет при сравнении нашего хоккея и футбола и то, что перед лицом иностранных команд, «неприятеля», играя на «чужих» полях, т. е. в самом стане неприятеля, наши хоккеисты и футболисты ведут себя как будто совсем по-разному, хотя мы отлично видим, что «играет», «сражается» на поле и там и здесь в сущности один и тот же тип бойца, спортсмена – и мы знаем, какой: напористый, техничный, профессионал высокого класса, нацеленный «на победу», на «взятие врага» и т. д. и т. п. Но при всем этом – результаты прямо противоположные: при виде «противника», «врага» наша хоккейная команда начинает перемалывать, перетирать одну за другой все встречающиеся ей на пути иностранные команды, и ее плотность, вязкость, мощь как бы восходит на все новую и новую ступень, как бы самовозгораясь от нового и все более сильного соперника. В конце любого турнира она выглядит намного мощнее, чем в начале, так что можно видеть в конце как бы могучего, полного сил и сокрушения бойца, свирепо и трезво ждущего следующего соперника и обретающего все новые силы от все нового и нового поверженного. Совсем не то, повторяю, остается впечатление от наших футболистов, у которых, наоборот, как бы силы расходуются, теряются к каждой следующей встрече, и, беспомощные, потерянные, они ждут своего близкого поражения, оно как бы висит, ждет их совсем рядом.

Так что же за рок, за мистика действует постоянно как в том, так и в другом случае, почему одни и те же люди в одних случаях вырастают перед лицом всего света до непобедимых богатырей – а в другом ждут, как обреченные, часа своего поражения перед тем же лицом?

Конечно, специалисты видят свои причины: тренировка, техника, хорошая злость, дух коллективизма…

Мне же кажется, причина в другом, и самая главная – в территории, арене происходящего.

…Каждый, чье детство прошло в военные и послевоенные годы, знает, помнит одну и ту же сцену: толпа шпаны ждет кого-то в маленьком проулке, чтобы встретить, избить, растерзать. Мороз, ожидание этой сцены постоянно висело над каждым, каждый, по причине или без нее, мог стать жертвой этой стаи. Каждый обитатель нашей страны, мужчина, подросток, женщина инстинктивно чувствовали, знали «эти», «такие» места, избегали их, постоянно ожидая найти на этих маленьких площадках, зажатых среди спин домов и заборов, на этих маленьких пустырях, – эти жуткие «стаи», – и они действительно там возникали. Один из таких страшных небольших пустырей примыкал к торцу нашей школы, где я учился, и из него постоянно неслись стоны и приглушенные крики – а если выглянуть в окно третьего этажа, то можно было бы увидеть то, что происходило. До сего дня я помню жуткое зрелище: я видел, уже в сумерках, как «стая» этих существ в рваных страшных отрепьях, числом 25–30, бросилась и начала терзать одного человека, сатанея и урча, производя что-то невозможное, немыслимое над ним. И вдруг я отчетливо услышал как бы полусвист, полушипение. Его производил какой-то «малолеток», как тогда говорили, лица которого не было видно. При этом звуке стая этих зверей как будто расступилась, образуя как бы проход к своей жертве, и по этой щели, этой пустоте это существо как бы мелькнуло в какой-то особой тишине к открывшейся жертве, и что оно стало там проделывать – от ужаса и подступившей рвоты я уже ничего не помню…

Много уже лет прошло с тех пор, но когда я вижу «наш» хоккей по телевизору – постоянно и ярко горит передо мной воспоминание детства.

Ошибки не может здесь быть – одно и то же явление было и там и здесь, один и тот же сокровенный сценарий, одно и то же действие, один и тот же результат.

Один образ, одна сцена накладывается на другую, совпадая во всех своих точках.

Маленькая площадка для игры в хоккей – крошечный пустырь, зажатый домами и заборами. Клюшки хоккеистов – и палки, прутья там; но самое главное растет, возникает на глазах – это роковое, сатанинское превращение нескольких человек в единую, слипшуюся свору, совершенно новое существо, с этого мгновения живущее уже по собственным тошнотворным законам, безглазое, нерасчлененное, подвластное своим нечеловеческим законам, имеющее одну лишь свою вмененную цель: заворожить, замучить, растерзать свою жертву. Вот появление этого нового кошмарного существа, этого тела, зрелище того, что оно может сделать, – всему этому мы свидетели, когда мы смотрим на «наш хоккей».

Ничего близкого даже невозможно и представить, чтобы возникло, получилось у «них». Там отдельные «рекордсмены», может быть, удачно сыгранные «коллективы», команды, а у нас…

Неудивительно поэтому, какое невозможное чувство пробуждает это зрелище у наших зрителей, – смотреть на них так же страшно, как и на арену.

Нечего и говорить, что чувствует при этом жертва…

…Я вижу, как набухает «гол» в этом теле, как, распаляясь от своего существования, от своей эйфории, это тело порождает свое жало, своего лидера для нанесения последнего страшного удара.

Можно сказать, что этот ужас, этот гол неизбежно зреет, гнездится в этом «теле», постоянно порождается им, как страшный обрывок моего кошмара есть квинтэссенции и «глаз» ада той, своей стаи…

…Но всему причина «размер площадки». Несложно понять из предыдущего, что весь этот вихрь и ужас возможен на небольшом пространстве, наподобие коробки без крышки, где может возникнуть и свободно шевелиться это «тело», образующееся из нескольких близко мечущихся персонажей. Нужна большая скорость мелькания этих комочков, чтобы они сплелись в единое, вязкое, передвигающееся целое.

Ничего подобного, разумеется, не может возникнуть, если площадка будет побольше, как футбольное поле, например. Расстояние между членами банды слишком велико, а некоторые вообще не в поле зрения – и тело, тело, которое действует инстинктивно, бессознательно, автоматично, – не «зарождается», его «нет», а поэтому нет и «звериного экстаза», эйфории, подавления, победы – всего того, чем славен непобедимый «наш» хоккей.

Иосиф Бакштейн. Хоккей как символ достижений советской культуры

Мне долго было непонятно, почему советский спорт преуспевает в хоккее и терпит поражение в футболе. Одно из возможных объяснений состоит в том, что хоккей – самая неигровая игра. Пять полевых игроков – это мало в том смысле, что все они видны одним взглядом, единомоментно схватываемы наблюдателем. По гипотезе психолога Джорджа Миллера, оперативная память человека содержит 7±2 единицы. Большее число элементов воспринимается как куча. Единосхватываемость, по-видимому, есть условие того, что игроками на поле может командовать один человек – лидер тройки нападающих или тренер – и строить комбинации. Число полевых игроков в футболе равно десяти, и здесь фокус не проходит, приходится полагаться на искусство и мастерство каждого и команду представлять как ансамбль потенциальных солистов. И здесь советскому спортивному счастью приходит конец, поскольку советский спортсмен, по сути своей, не игрок, а боец, воин, единственная цель которого – победа любой ценой. И это так, хотя не победа даже есть цель сама по себе. Победа есть символ, идея, если угодно, идеал – состояния сознания и образ действий советского человека. Вся его жизнь в норме должна быть не буднями, не повседневностью с ее мелочными заботами, а праздником, каждый час – звездным часом, каждое трудовое достижение – победой, проявлением героизма, поэтому так важно в нашей стране идеологическое значение спорта и каждой спортивной победы, она превращается в символ достижений всей страны. Отечественная традиция превращает игрока в воина, в то время как некоторые зарубежные направления мысли представляют себе военные действия по игровой модели – так, войны выигрывают, существует военное искусство и т. п. Жесткая силовая природа хоккея – прямое, непосредственное выражение военного характера советского спорта. Недаром хоккейные команды именуют «ледовыми дружинами».

Для феноменологии хоккея важно то, что это игра для русских чужеродная, но ставшая своей, родной, игра зимняя, холодная (русская привычка к холоду). Время пребывания на поле игроков мало, измеряется секундами, – им еще надо предельно выложиться, это их основная цель. Игроки – как бы пули, которыми тренер расстреливает в упор команду противника. Важной представляется и такой элемент хоккея, как клюшка. С нею хоккей еще больше напоминает драку. Но что такое драка, как не «война» – игра без правил, символ голой результативности. Игроки в хоккее одеты, в то время как в футболе раздеты. Хоккейные латы – скафандр, в котором игрок находится в состоянии круговой обороны. В отличие от футбола с его планомерными, относительно медленными атаками, хоккей своей молниеносностью заставляет игрока ждать нападения потенциально отовсюду. Не так ли и в нашей жизни? – круговая оборона – ее удел[13].

Тема 6. Спортивный комментатор

Предложена Ильей Кабаковым. 23.09.82. 21:53

Илья Кабаков. Комментатор

Комментатор – само слово по определению означает, что некто берется сопровождать словом события, давая им профессиональное истолкование, объясняя скрытые от глаз профана технические конструктивные тонкости, то, что всегда скрыто от внешнего глаза, но содержится в самом деле. А если идет речь о футболе, хоккее, волейболе – объясняются функции игроков, смысл комбинации, общей тактики, манеры игроков…

Ничего подобного, разумеется, нет у наших комментаторов, у большинства из них.

Мало того что если речь идет о демонстрации матча в хоккей или футбол по телевизору, то даже неискушенный зритель, а таких практически нет – все всё прекрасно видят и понимают, – гораздо больше замечает и распознает, чем любой из комментаторов, так что создается впечатление, что по эфиру несется голос далекого от спорта и вообще от какой-то специальности человека, нужный лишь для того, чтобы изображение было «озвучено».

Но, разумеется, это далеко не так, просто функции наших комментаторов совсем иные и их внимание, их роль лишь отчасти связаны с тем, что происходит на хоккейном или футбольном поле…

Они как бы всем существом своим сращены, совпадают не с тем, что происходит там, на поле, а, как ни странно, с нами, со мной, со зрителем. Этот комментатор – как бы мой сосед, который сидит рядом со мной на стуле и все время вскрикивает, ужасается, ободряет. Он как раз выступает в образе этого анонимного общего зрителя, общего соседа. А соседу по стулу, по скамье на стадионе вовсе не обязательно быть специалистом, спокойным ценителем, стратегом… Наоборот, он может быть совсем никем, частным лицом, профаном… Он, это частное лицо, хочет победы, боится поражения, он за «своих», за «наших», он переживает, страдает, торжествует…

…И тут, собственно, и выясняется роль, настоящая роль наших комментаторов.

Они есть голос всех нас – тех нас, которыми мы должны быть, – и в этом смысле они – корифеи хора, как руководители клаки на стадионах, раскачивают, возбуждают, организуют коллективную, общую реакцию «нас всех» на то, что мы видим. Особенно это смешно и страшна эта «коллективная» возбужденность, когда «комментируются» в таком роде не коллективные игры: футбол, хоккей, – а «одиночные»: бокс, штанга, бег. Комментатор изо всех сил изображает дело так, что это «мы» бежим, «мы» бьем, «мы» поднимаем.

Особенно откровенен в этом смысле Николай Озеров, наиболее «ответственный» комментатор, комментатор самых главных матчей. Он, правильно понимая свою роль, ведет, не стесняясь, буквально репортажи с места сражений, где идет война не на жизнь, а на смерть. В его изложении все происходит как на подлинном поле боя, где соперник именуется противником, чуть ли не врагом, а все спортивное действо, эта игра имеет грозную и свирепую атмосферу битвы. Так можно было бы «комментировать» битву при Бородино: «Наши наступают, враг очень силен, строит козни, наши поднялись во весь рост. Ура!» и т. п.

Иногда зрители (в домах отдыха и пр.) безразличны или раздражены этим, а иногда, когда «мы» «даем», крики и победное возбуждение зрителей и расчетливого «комментатора» совпадают – и происходит то, что в древности называлось «катарсисом», т. е. массовое освобождение чего-то толпой при экстатических выкриках их «корифея».

Что и требовалось доказать.

Иосиф Бакштейн. Функции комментирования в хоккее

Исходная ситуация такова: одни люди что-то делают, причем что-то важное для других; другие наблюдают за этим делом и делятся своими впечатлениями; третьи – хотя и смотрят, но общенародного права голоса лишены. Традиция спортивного комментирования идет от «черных репродукторов» нашего детства, когда она была вынужденной, а комментатор мог быть одним из самых популярных людей в стране (Вадим Синявский). Основные функции комментирования в хоккее: информативная, защитительная (своей команды) и функция коллективного катарсиса. Отечественный комментатор склонен выполнять в основном последние две, особенно когда его голос доносится из-за рубежа нашей необъятной Родины. Тогда его интонация – либо интонация вопля: «Караул – наших бьют», либо эйфории: «Ура – наши бьют». Достичь коллективного катарсиса было проще футбольным комментаторам прошлого. Их сверхотчетливая скороговорка, яркая интонационная гамма их голоса, а главное – полная зависимость восприятия и впечатления от этого голоса, действительная зачарованность им, слияние с ним – источник популярности комментатора. Телевидение – другое дело. Оно демократичнее, индивидуалистичнее и рационалистичнее. Комментатор – уже не деспот, не оракул, он – такой же свидетель события, как и мы. Распространение телевидения в народе походит на распространение Библии – каждый сам обладает мнением по поводу увиденного и может судить об этом. Он сидит у себя дома, он невидим для других. Радиокомментатор напоминает священника или даже шамана, а ТВ-комментатор – даже не евангелист, он профессионал, он лучше нас знает историю вопроса. А мы хоть и равночестные свидетели, но все же профаны. В этом виден своего рода протестантский характер телефицированной культуры…

Тема 7. Плакат и стенд

Темы, предложенные Ильей Кабаковым: 1. Плакат и стенд. 2. На складе. 3. Проект

Выбрана: Плакат и стенд. Октябрь 1982 года

Илья Кабаков. Плакат и стенд

…Партия сказала: будет! Комсомол ответил: есть!

Из песни

И в том и другом виде объектов заключено характерное – они открыты, открываются, обращены вовне. Сила их излияния, их трансляция чрезвычайно высока и намного превышает силу, необходимую для восприятия не только отдельным человеком, но даже и группой лиц, но, что особенно любопытно, даже, насколько это представляется реально-возможным, максимальным скоплением людей (на стадионе, на демонстрации, на огромной площади).

Создается впечатление, что подлинный адресат как плакатов, так и стендов в каком-то смысле трансцендентен человеческому материалу и представляет идейные монады, существующие автономно, самодостаточно, наподобие античных небожителей, отделенных от земных обитателей тонким полупрозрачным эфиром. Действительно, большое количество плакатов, лозунгов расположены на карнизах зданий, высоко над землей, так сказать, не в горизонте человеческого обозрения; а стенды, в свою очередь, в коридорах, лестничных клетках учреждений, на бульварах и т. д., т. е. в местах, по преимуществу «проходных», где остановиться и задержать внимание почти невозможно.

В чем же тут дело, как разрешается это противоречие между активной, беспрерывной, оглушающей потоком сообщений обращенностью – и безразличием, безадресностью, неизбирательностью самого объекта обращения, его адресата?

Это противоречие, по нашему мнению, разрешается очень просто. По-настоящему подлинная беседа, контакт происходит не между плакатами, стендами и людьми, а как раз совершенно в другом месте – между самими плакатами и стендами.

Эти два начала и не имеют, и не имели никогда никакого отношения к двуногой единице, а относятся только одна к другой как две субстанции. У каждой из них свои эйдетические проблемы, между собою решаемые на бесконечно высоком уровне, где, как сообщил поэт, «звезда с звездою говорит».

В чем же состоят эти вопросы, о чем беседа?

Плакат выражает собой голос, идущий сверху на землю, необсуждаемый приказ, распоряжение. Это текст, не имеющий, как правило, субъекта распоряжения (наподобие: «Мы, Николай Второй» и т. д.) и выступающий как чистый императив; требование, за которым следует немедленное выполнение: «Стройте…», «Выше знамя…», «Вперед, до полной…», «Поднимайте…», «Расширяйте…», «Созывайте…», «Несите…» и т. д.

Громоподобная, не знающая обсуждений, задержек, пререканий Требовательность составляет основную атмосферу плаката. Спокойствие, вескость, а главное, сила, спокойствие силы – вот что исходит от каждого плаката (конечно, здесь имеется в виду плакат политический, а не торговая реклама и т. п.). Повторяю, каждый из плакатов похож по внутренней ориентации на прямой и режущий удар молнии в раскатах грома или на приговор, который «окончательный и обжалованию не подлежит».

Что же тогда стенд? Стенд – это ответ «земного» на «небесное», ответ долины на голос гор, ответ робкий, услужливый, поспешный, всего, что кишит, ползает, живет на поверхности земли, всех этих полей, лесов, городов и самих ее обитателей на приказ «свыше», выражение окончательного, немедленного и полного послушания. Именно «немедленность», «мгновенность» исполнения высокого приказа как раз и поражает в этой паре «вышестоящего» и «нижестоящего», начальника и подчиненного. По логике реально живущего, после отданного приказа должно пройти какое-то время на его исполнение, хотя бы и небольшое. Но в отношениях «плакат – стенд» этого не происходит. На появившийся утром плакат: «Поднимем удой молока…» и т. п. – уже к вечеру появляется стенд «Там-то и там-то уже поднят удой на…». Эта особая встреча времен, будущего и настоящего факта, которому еще предстоит совершиться, и мгновенно, в ту же секунду уже совершенного, законченного, придает, повторяю, особый смысл этому отношению высших сил и сил низших и земных, удел которых – выполнять распоряжения и отчитываться перед горними силами в немедленно выполненном. Этот отчет перед горним заимодавцем поражает своим разнообразием видов, своим обилием. Здесь и общегородские стенды-отчеты о выполненном всем городом как единым целым. Здесь и стенды в отдельных учреждениях в виде больших стенгазет и маленьких стендов о веселой поездке за город и о коллективном походе в театр или на овощную базу. В исторических, краеведческих музеях стенды с оружием, новым и старым, стенды с чучелами птиц и богатствами местной природы. В парках – стенды «Не проходите мимо» и «Вилы в бок», бичующие «явные…» и т. д. Но на каком бы материале, самом разнообразном и включающем всю шкалу нашей общественной, частной и даже интимной жизни, они ни составлялись, на всех них лежит один главный отпечаток: это всегда отчет перед неизвестным, но всевидящим, к которому вся человеческая жизнь без остатка обращена. Это-то и поражает в стендах – необыкновенная, подробнейшая открытость, детская, подчеркнутая искренность, какая-то особая приподнятость в самопоказывании тому, кого никто никогда не видел, повсеместный эксгибиционизм в сторону того, кто даже ни разу не сказал, нравится ли ему это, нужна ли ему эта демонстрация, эта самоанкета. Но сказать, что эта выставка безоглядна, что она искренна, близка к исповеди, было бы неправильно.

Намерение полного, безоглядного отчета перекрывается совсем иным, придающим совсем другой смысл самому этому отчету.

Ситуация со стендом скорее напоминает ситуацию отчета управляющего имением барину, ненадолго и внезапно заехавшему в свое имение, – и о котором известно, что он вскоре его надолго покинет и вдаваться в суть дела не станет.

Отчет состоит из безбожного вранья, и в изложении доминируют два основных художественных приема: просветленная радость от сознания полного благополучия всех дел и подробнейшего, а главное – долгого перечисления фактов и примеров этого благополучия.

Этими двумя свойствами и обладают все наши стенды, включая и стенды типа «Не проходите мимо…». Это радостный, открытый, распахнутый показ перед таинственным «никем» о прекрасном положении дел в самых различных сферах, в большом и малом, в целом и в подробностях, о постоянной удаче, победах, вообще полном победившем счастье и успехе, стоящем за каждым событием, где бы оно ни происходило. Фотографию мест, цифры, графики, портреты людей, вообще документация призваны подтвердить, что радость эта не беспочвенна (так и видишь палец управляющего, показывающего барину цифру под последней чертой).

Вообще, реализм документации стенда по контрасту с мифической образностью плаката призван подкрепить под строгим глазом истца реальность «совершенного» и «исполненного».

Итак:

Голос плаката – это голос хозяина всех и вся, приказывающего сделать что-либо в ближайшем будущем.

Голос стенда – это голос народа, отвечающий на этот приказ не только немедленной и радостной готовностью к исполнению, но – парадоксально – докладывающий об уже мгновенной выполненности его.

Ужасен жуткий иррационализм приказа – но не менее кошмарен в своей шизофренической радости ответ на него.

Вот давно уже сгармонизованный дуэт мужского и женского голоса, звучащий у нас повсюду.

Вот дуэт, не знающий ни соперников себе, ни другой программы – за их отсутствием.

…Музыка, звучащая только в нашем концертном зале, зале на 260 миллионов мест.

Михаил Эпштейн. Плакат и стенд, или Буква как факт материальной культуры

Накануне праздников можно видеть, как рабочие, вооруженные новейшей техникой, поднимают в воздух огромные буквы, часто превышающие их собственный рост. Тогда по-новому осознаешь, что буква – это прежде всего явление материальной культуры и может восприниматься на вес. Легко вообразить человека, нагнувшегося над буквой, или продевшего свое тело в петельку буквы, или с напряжением выжимающего букву, как штангу, на своих мускулистых руках.

Мы привыкли к букве как условному знаку, отсылающему к иной реальности, и вся многовековая работа культуры сводилась к тому, чтобы утончить и облегчить букву, сделать ее как можно условнее, поместить на кончик пера, в память машины, откуда она извлекается легчайшим прикосновением. Человек создал послушный знаковый мир, в котором все исполняется по малейшему капризу его пальца. «Что написано пером, не вырубишь топором»…

И вдруг топором вытесываются буквы, которые не то что пером не зачеркнешь, но даже и с места не сдвинешь. Поразительный факт возвращения письма в лоно природной тяжести и трудовой необходимости. Но разве все эти поэтические метафоры у Маяковского: «я знаю тяжесть слов», «я прохожу по строчечному фронту» и пр. – не предполагают, что слово в самом деле должно стать чем-то весомым, трудным для письма? В этом смысле плакат – самое последовательное утяжеление слова, характерное для всей советской культуры, поэзии в том числе. Буквы в плакатах таковы, что становятся частью материальной среды. Их не замечаешь так же, как стен домов, с которыми они сравнимы по величине. Есть такая игра: искать на карте географические названия. Неискусные игроки загадывают названия помельче, но они-то как раз и находимы легче всего. Все маленькое, сжатое в своем материальном объеме тем самым вырастает в условном значении и становится насущнее для взгляда и ума. Если бы лозунги писались мельчайшими буквами на жалких обрывках бумаги, приклеенных к фонарному столбу, – их бы жадно читали, как и сейчас читают всякие самодельные объявления: авось да всплывет что-то редкое, неожиданное, полузапретное. Чем меньше форма, тем она символичнее. Это прекрасно понято на Дальнем Востоке: культура малых форм вызывает глубокое сосредоточение, медитацию, пытающуюся как бы настичь то содержание, которое все время уходит за пределы формы, не выявлено в ней. Чем массивнее форма, тем менее она знакова, и мы проходим мимо нее, как через скучный массив необработанного материала, нагромождение пустоватых объемов и величин. Вот почему и хитрые игроки загадывают названия покрупнее – их не видишь точно так же, как плакатов на улицах города.

Сразу выдвигается возражение: ну а как быть с рекламой, которая тоже вроде бы составляет широко развернутую часть материальной среды? Но заметим, что реклама обычно отличается от плакатов своей световой подвижностью. Тем-то и привлекает она, что периодически исчезает и появляется – мелькает, мерцает, пульсирует, меняет свою форму. Можно сказать, что это типично западный способ привлечения внимания, в отличие от восточного. Там привлекают малостью неподвижной формы, на Западе – подвижностью большой. Но в обоих случаях форма не сливается с косной субстанцией мира: она либо выделена из нее в пространстве – своей подчеркнутой малостью, либо во времени – своей усиленной изменчивостью. В СССР форма остается большой и неподвижной, т. е. практически сливается с материей.

Невозможно представить себе политический лозунг в виде мерцающего неона, мельтешащих букв, перестраивающихся картинок. Такая неустойчивость противна самому духу лозунга, верному на века. Реклама нас зазывает – она похожа на глаз подмигивающей кокотки. Плакат смотрит строго и прямо, немигающим взглядом, от которого хочется поскорее отвести глаза, – трудно выдержать его испытующую неподвижность. В животных стаях соперничество за место вожака порой превращается в поединок взглядов: самцы в упор смотрят друг на друга, и кто отводит глаза – уступает власть. Подмигивающая реклама выражает готовность услужить, всегда оказаться в твоем распоряжении. Немигающий плакат выражает хищную волю к власти. Даже ночью плакаты подсвечиваются ровным, немигающим светом, что выделяет их среди суматошной и головокружительной рекламы.

Жанры официальной словесности никогда не существуют в одиночку. Документы располагаются парами: постановление – отчет, приказ – рапорт, предписание – донесение, облигация – таблица… Каждый документ есть символ – одна из частей глиняной таблички, которую разламывали в Древней Греции представители породненных семейств, чтобы впоследствии, сложив подходящие обломки, они могли узнать друг друга. По документам узнают друг друга личность и государство, поэтому документы – надежнейшая скрепа их отношений.

Тем самым оправдана и взаимная необходимость двух самых монументальных жанров письменности – плаката и стенда. Плакат – это как бы нисходящий документ, а стенд – восходящий. Плакат – это клич, обращенный государством к народу, а стенд – отклик народа на призыв государства, отчет в сделанном и достигнутом. В речевой модальности: плакат – это повелительное наклонение: «Крепите!.. Созидайте!.. Объединяйтесь!..» Стенд – изъявительное наклонение совершенного вида, чаще в форме безличного глагола или причастия среднего рода, дабы подчеркнуть непреложное наличие факта как явления самой природы: «Построено здравниц… Выдано угля… Произведено на душу населения…» И рядом – красочное изображение нашего настоящего или близкого будущего в виде башенного крана или упитанной коровы.

Стенды отличаются от плакатов также и тем, что в большей мере содержат изображения, числа, диаграммы, графики. Плакаты гнушаются подобной мелкостью – они говорят только буквами или столь символическими изображениями, которые условностью немного уступают буквам: зубчатыми стенами, сияющими звездами, озаренными профилями… Плакаты – это идеи, а стенды – факты.

Заметим, что между фактами и идеями всегда зияет огромное пространство – не только в буквальном, но и в переносном смысле слова. Плакаты никогда и отдаленно не приближаются к конкретности стендов. Вот в этом зиянии между идеей и фактом и свершается таинственная, незримая воля коллектива, его сила – или, временами, слабость. Гражданин и государство окликают друг друга, но редко встречаются напрямую, слишком уж несовместимы их запросы и величины. Нелепо было бы помещать буквы плакатного масштаба в стенд или вывешивать стенд на высоту плаката. Верх остается верхом, низ – низом, и – «с места они не сойдут». Где-то посредине между ними свершается то, что одному воздуху известно, что никакими буквами не запишешь.

Тема 8. Склад

Предложена Ильей Кабаковым. Октябрь 1982 года

Илья Кабаков. Склад

К этой теме, «Склад», мне хочется сделать небольшое предисловие.

Оно касается проблемы, так часто обсуждаемой в нашем небольшом художественном мирке: «Как, каким образом можно было изобразить нашу современность и как раз в ее уникальности, непохожести на „иное“, в ее „местном виде“?» Тут предлагают как бы три рецепта, три возможности.

Первый – изображение «нашей» современности с точки зрения «хорошего» русского искусства, преимущественно XIX века.

Второй – применяя доброкачественный метод западной живописи, может быть, и современной.

Третий – можно назвать его «естественный». Это «писать как пишется», уповая на то, что, будучи нарисованным из нашего сегодня, оно само по себе, естественно, и будет адекватно современной местной действительности.

Все три способа имеют свои недостатки. Старый русский нехорош тем, что хотя написано при его помощи и вполне «местное», но, к сожалению, не «современное»: весь метод, композиция – все будет из прошлой, хоть и «нашей» культуры.

Современный западный – по той же причине, но наоборот: будет современным, но не наше.

Оба метода плохи потому, что подходят к «нашему сегодня» со стороны, хотя и по-разному.

Третий способ лишен привкуса «стороннего», он «внутри», но зато именно поэтому он и не может, будучи частной, нерефлекторной деятельностью, охватить нечто существенное и, главное, оказывается растворенным в «сегодняшней» жизни.

А не попробовать ли следующую идею?

Что, если обратиться к поискам такого предмета, который сам бы выступал в двух ролях одновременно: сам был бы уникальным, характерным для нашего места и сегодняшнего дня предметом и одновременно с этим оказался бы пригодным для метаописания всех других окружающих нас сегодня явлений?

Мне кажется, что таким предметом у нас является «стенд». Он сам есть необыкновенное и не встречаемое, насколько я знаю, в других краях сегодня изделие, а с другой стороны, прикасается к столь большому спектру проблем и образов нашей жизни, что их даже трудно сразу и перечислить.

К такому же «предмету», вернее, целому комплексу предметов можно отнести и «склад».

Мне кажется, он может сыграть роль метаописания нашего бытия, не меньшую, а может быть, и большую, чем «стенд».

Вот только темы, которые несут в себе заряд образности:

1. Каталогизация.

2. Запертость.

3. Охрана.

4. Таинственность.

5. Трудность получения накладной.

6. Затрудненность пользования из-за всего этого.

7. Ненужность, заброшенность склада.

8. Превращение большинства товаров по причине долгого хранения и «невыдачи» в пыль и мусор.

9. Новый кладовщик, новая опись, общая неразбериха.

10. Воровство со склада.

11. Попадание всех новых и новых вещей на склад, именно на склад, а не в жизнь на дело.

12. Жизнь, автономная жизнь на складе, жизнь, забывшая жизнь за складом и наоборот.

13. Архив документации. Склад в складе.

14. История этого склада, его апокрифы, воспоминания о нем.

Михаил Эпштейн. На складе

Склад, где все вещи расположены в строгом порядке, мог бы служить символом и прообразом мировой гармонии. Все здесь расчислено, распределено по рубрикам, отражено в списках – понятийная иерархия и классификация вещей обретает наглядное воплощение в пространстве. Нигде не может быть такого точного соответствия между названием, зафиксированным на бумаге, и реальным существованием вещей, как на складе. Пока вещи используются – вносятся, выносятся, пускаются в дело и в оборот, – их трудно зарегистрировать в числе и слове. На складе они обретают блаженную неподвижность, свидетельством чему становится инвентарный список, где названия, не переплетаясь никакими грамматическими связями, стоят отдельно, под номерами, в неподвижном вертикальном порядке.

Число – слово – вещь: идеальное соответствие пифагорейско-платонического толка. Если люди в соответствии с нумерационным порядком выстраиваются в очередь, то вещи таким же числовым способом упорядочиваются на складе. Людям присуще движение, а вещам – неподвижность, но в известном смысле можно сказать, что очередь – это подвижный образ склада, а склад – неподвижный образ очереди. Общее между ними – организация всех единиц, человеческих и предметных, сообразно порядковому номеру, в духе философии пифагорейства.

Не поэтому ли в Советском государстве склад приобретает особый, высокосимволический смысл? Случайно ли, что церковные помещения, лишаясь своего сакрального назначения, отводились, как правило, именно под склады?

При этом происходила не отмена священного, а как бы его замена. Склад – такой же идеальный порядок в материальном мире, как церковь – в духовном. Склад – это материалистическая церковь, где вместо молящихся людей, обретающих высокий строй души, собрано множество вещей, включенных в четкий инвентарный строй. И церковь, и склад – это как бы замкнутые приюты гармонии в падшем, грешном, разворованном и расхищенном мире. Согрешить, похитить душу у Бога – в светско-советском измерении это все равно что похитить вещь со склада, из хранилища общественной собственности.

Одна из ведущих фигур нашей действительности – кладовщик, пастырь всеобщих и ничьих вещей, неподкупный и непродажный, как совесть. Все перед ним заискивают – не только простые служащие, но и начальники, директора производства. Все должны чувствовать перед ним свою недостойность, мучиться нечистой совестью. Ибо он стоит на пороге сакрального мира, отделяя его от несакрального. Директора во всей их хозяйственной суете – по эту сторону, а кладовщик – по ту. Он царь и хранитель недвижного царства вещей, за пределами которого их гармония может только потерпеть убыток, разлад – в руках беспокойных производственников. Выпустить вещь со склада – все равно что низринуть ее в темную, грешную земную жизнь.

И потому так надежны складские засовы и так суровы кладовщики: они охраняют наше счастливое будущее. Там ждет нас вечное изобилие и совершенное устроение всех вещей. И поскольку все мы живем и работаем во имя будущего, принося ему в жертву сиюминутные интересы, – постольку и складской ранг вещей несравненно выше их производственного ранга. Хранить и пополнять вещи на складе – не в том ли высший закон общества, устремленного в идеальное будущее? Ведь где, как не на складе, это будущее уже достигнуто, пусть пока еще за оградой. Это еще не весь полностью преображенный мир, но уже счастливый заповедник, прообраз грядущего царства, где вещи познали свою собственную меру и человек нарекает их имена.

Главное в социализме, как учил Ленин, – это учет и контроль: повсеместный, всеобщий, универсальный. «Социализм – это учет. Если вы хотите взять на учет каждый кусок железа и ткани, то это и будет социализм». Но такой контроль предполагает бытие вещи на складе: только там она полностью «учтена» и совпадает со своим описанием. «Каждый кусок ткани», взятый в аспекте учета и контроля, уже не покрывает тела, не служит одеждой, не подвержен каждодневному износу, но пребывает под своим инвентарным номером. Государство всеобщего учета и контроля – это и есть государство-склад, профессиональное общество кладовщиков. И задача уже не в том, чтобы вывозить вещи со склада, подвергая их превратностям промышленного и торгового оборота, а в том, чтобы свозить их на склад, распределяя по нужным местам, в полноте разумного обустройства. По мере того как вся наша жизнь будет перемещаться на склад, формироваться по образу и подобию склада, счастливое будущее перейдет в настоящее, – и страна, под мощными засовами и с суровыми кладовщиками, заживет четкой и упорядоченной складской жизнью.

Но беда в том, что даже на склад, в его вечный покой, прорывается время. От неподвижности имущество портится, гниет, ржавеет. Вещи, которые не обновляются временем, старятся от времени. И потому чем больше склад приближается к своему идеалу, тем скорее он превращается в свалку, в кладбище нетронутых вещей. Не тронутых никем и ничем, кроме времени. Как только склад восторжествует в нашей жизни, мы обнаружим себя на кладбище, и наш кладовщик, как кладбищенский сторож, отопрет ворота собственной рукой – выносить уже нечего, некому, не для кого.

Иосиф Бакштейн. Склад в жизни и в искусстве

Как сила, чуждая народной вольнице, склад занимает непомерно большое место в нашем искусстве. Что мы имеем в виду? В одном из самых популярных кинофильмов 60-х годов – «Коммунист» – его герой Василий Губанов представлен как плакатное воплощение нормативных качеств члена партии. Он – идеал бескорыстия, готовности выполнять любые партийные поручения.

И чтобы оттенить эти плакатные черты, авторы фильма руками секретаря партячейки направляют работать Губанова на склад, заведовать им. Герой, разумеется, протестует, потому что склад – место вовсе не геройское. Но подчиняется воле партии, начинает свою складскую деятельность, начинает с того, что кулачно расправляется с предыдущим завскладом, который, конечно, пьяница и вор. Какова культурная подоплека этого сценарного хода? Она очевидна: дать возможность Губанову совершить геройство в прозаической должности. Итак, склад – символ повседневности, рачительной хозяйственности, контроля и учета, которые у нас не пользуются особым уважением, о чем вынужден был специально напомнить В. И. Ленин в своем знаменитом определении социализма.

Остановимся на одном важном аспекте – отношение народа к складу, к его содержимому.

Сошлемся еще раз на пример: в одной из кульминационных сцен «Поднятой целины», «бабий бунт», разъяренные казачки требуют у Давыдова ключи от склада, где лежит отобранный у них семенной хлеб.

В другом кинофильме администратор, чья деятельность изображается сочувственно, чтобы накормить своих рабочих, идет на подлог, чтобы забрать муку со склада, которую местные бюрократы не решаются раздать народу.

Поскольку идея собственности еще не восторжествовала в нашем отечестве окончательно, то содержимое склада рассматривается как потенциально свое – либо когда-то отнятое, требующее возврата, либо ничейное и тем более свое.

За этим нигилистическим отношением к складскому хозяйству стоит представление о складе как мечте о гибели вещей: они там или ветшают, или исчезают в неизвестном направлении. Поэтому не следует использовать склад как разновидность общественных услуг, а самому свою вещь спрятать: «подальше положишь – поближе возьмешь».

С идеей гибели вещей на складе связана версия исчезновения товаров в цикле «производство – распределение – обмен – потребление». Склад как место распределения-обмена произведенного продукта есть черная дыра нашего народного хозяйства.

Тема 9. Отпуск

Предложена Иосифом Бакштейном. 18.12.1982. 19:15–21:00

Иосиф Бакштейн. Отпуск

Отпуск как разновидность свободного времени естественно противопоставить рабочему времени, а отношение к отпуску – отношению к труду. Это с одной стороны. С другой стороны, во время отпуска человек предоставлен самому себе, и характер и направление его действий проясняет тип самой личности. В каком-то смысле поведение человека в это время носит всегда вне– или даже антиобщественный характер.

Человек укрывается от общества, пытается стать невидимым, закрытым для посторонних взглядов, траектория его перемещений невычислима. Он делает только то, что ему нравится здесь и теперь, встречается только с теми, кто ему приятен, избегает всего, что напоминает ему о непременном, обязательном, безотлагательном.

Отпуск – это время, когда делаешь не то, что велят, а то, что хочется. Но чего же, собственно, хочется? Конечно, всегда есть какие-то дела, которые надо успеть сделать, какие-то заранее запланированные занятия. Но именно в качестве запланированных они не являются совсем свободными. В этом смысле свободным может быть только спонтанное действие, в котором реализует себя человек. Точно так же, как мы обнаруживаем свою сущность не только в рационально построенной речи, когда мы требуем, чтобы нас понимали в соответствии с прямыми значениями тех слов и оборотов, которые мы употребляем, но и в тех оговорках, нечаянно вырвавшихся словах, фигурах умолчания, изменении интонации и ритма речи. (В каком-то смысле всю философскую антропологию можно разделить на две части по тому, в какой сфере – явной и рациональной или тайной и импульсивной – укореняется суть совершаемого человеком.)

В рамках этой аналогии отпуск, свободное от непреложных обязанностей время, время самоценных занятий предоставляет возможность быть самим собой в смысле реализации своих глубинных влечений. Коль скоро способность к отправлению непреложных, социально санкционированных действий формируется в зрелом возрасте, свобода от этих действий означает актуализацию глубинных структур личности, глубинных и в смысле мотивов инфантильного происхождения, и в смысле личного, а равно и «коллективного бессознательного», и в смысле допустимости карнавального «чаепития у станка».

Некто, имевший возможность сравнивать различные общественные системы, уверял, что европейское понимание народоправства и осуществление такового на деле рождает в гражданах ощущение свободы их существования не только и не столько в политическом смысле, сколько как возможность осуществить свои «детские капризы», произвольно возникающие желания. Из этого следует, что, когда такой гражданин или гражданка задумывается над вопросом: «Кто есть я?» – они отвечают что-нибудь вроде: «Я есть тот, кто любит это, а не то мороженое, кому нравится кататься на лодке и не нравится кататься на коньках».

Людям фольклорных эпох было просто в отношении временно́го аспекта их существования. У них были будни, когда они трудились на своих виноградниках, и были праздники, когда у них было время задуматься о смысле происходящего с ними и вокруг. Религиозные реформаторы сняли это противопоставление утверждениями типа: «Твой труд есть твоя молитва». Труд стал синонимом осмысленного занятия, целенаправленного и эффективного. На деятельном поприще человек пытался реализовать свои способности и задатки, и это было возможно, коль скоро это было процессом именно самореализации. А время, свободное от труда, было простым временем восстановления растраченных сил. Но потом Бог умер, и труд лишился своей сакральной санкции, превратившись в средство достижения благополучия. Но и здесь человек имел шанс найти себя – в сфере досуга, если, конечно, он себя искал. Произведя нечто, человек часть этого нечто потреблял, а себя тем самым воспроизводил. Но когда труд стал средством выражения общественной лояльности, дело зашло в тупик. Для демонстрации лояльности достаточно на работу прийти. Нечто делать – уже не обязательно. И тогда возникает проблема отпуска: человек хочет, чтобы его пораньше отпустили, – все равно «делать нечего», – вот, кстати, ответ на вопрос – что делать?

Когда рабочее время окончательно перестанет быть пространством самореализации личности, таковым перестанет быть и свободное время и даже ежегодный оплачиваемый отпуск – его наиболее длительная часть. Мы часто видим такие сцены: человек сидит с удочкой на берегу реки, хотя рыбы в ней нет, и он это хорошо знает, или копается целыми днями на своем огороде, хотя надежды на то, что что-то вырастет, мало: непогода или окрестные подростки не позволят; или лежит до одурения под раскаленным солнцем, хотя есть шанс, что его от этого кондратий хватит.

Объединяет этих людей то, что они чувствуют себя в отпуску. Они сосредоточены на процессе, а не на результате, на своем состоянии и самочувствии, а не на реакциях общественности. Они весь год работали, ходили в присутствие от звонка до звонка, и вот их отпустили, они предоставлены самим себе. Отчасти они предоставлены самим себе и на работе, когда начальство ушло. Тогда начинается настоящая жизнь: все просыпаются, голоса звучат ясней, уверенней, все говорят о действительно важном и значительном. С другой стороны, для свободных профессий отпуск – абсурд. Свободный художник всегда сам с собой, он не в состоянии сам себя отпустить, т. к. действующий в нем духовно-психологический механизм есть «непрерывное производство», перемалывающее впечатления. И в то же время он всегда в отпуску, т. к. всегда «не у дел», в лучшем из миров.

Илья Кабаков. Отпуск

Отпуск. В самом слове заключено что-то бюрократическое и унизительное: в одном ряду с ним – допуск, пропуск, выпуск. Кому-то что-то разрешают, с большим трудом, нехотя, утверждая где-то наверху, непременно где-то занося, фиксируя. Отпускание на время, с непременным скорым возвращением обратно.

Работа и канцеляризм.

Работа, проникнутая канцеляризмом. Человек, отпущенный с работы не другим человеком, но каким-то механизмом, выпущенный в свой город (выпуск), через какое-то особое отверстие, где требуется пропуск.

Для нашего времени характерно разделение жизни на два состояния, которые квалифицируются соответственно как плохое – хорошее: работа – отдых (отпуск), причем произошла замена в этой паре понятий вполне биологических (природно-естественных): «труд» – «отдых» на понятия аксиологические (социальные): «работа» – «отпуск».

Это сейчас и есть самое существенное: не «труд и отдых», а «работа и отпуск».

Сравним в этой связке вчерашний «труд» и вчерашний «отдых».

Вчерашний «труд» – разумеется, для яркости изложения того, что хотелось бы сказать, – воспринимается как целенаправленная деятельность, включенная в единое природное целое, воспринимаемая субъектом труда как естественное, нормальное звено в замкнутой природной же цепочке всех завершенных, цикличных процессов общего миропорядка. Сам «труд» при этом (в сознании трудовых классов общества, разумеется, крестьянства, ремесленников и т. д.) воспринимается как маховик, главный привод, пускающий в ход всю карусель социально-природного космоса, непрерывно строящий весь ход мерного, постоянного его движения. При такой установке сознания «труд» является, по своему определению, неостановимым, беспрерывным, – что мы, собственно, и сейчас можем наблюдать в домашнем крестьянском хозяйстве, в труде ремесленников, народных умельцев, «мастериц» и т. д. Как бы ни был тяжел, однообразен этот труд, идея отпущенности, отхода от него у труженика даже не стоит – ведь сам «труд», результат труда от этого может погибнуть, умереть, – сама мысль о такой возможности непереносима для «труженика». Поэтому «отдых» оказывается здесь мимолетным, досадным интервалом, действительно необходимым для восстановления сил. Достаточно вспомнить «аморальность» в таких случаях «отдыхания» – всевозможные клички: бездельник, лежебока, лентяй, лодырь. Во всех них «перерыв» в труде изображается как «отлынивание» от труда. Чаще же, «моральнее» практикуется «отдых» в процессе самого труда, мыслимого как непрерывный, непрекращаемый («умрем, тогда отдохнем»). «Отдых» здесь как замена одного вида труда на другой, как разумная ритмизация всего его процесса, создание «комфортной» ситуации во время труда и т. п.

Совсем не таковы взаимоотношения между сегодняшними «работа – отпуск».

Что бы ни предлагалось в благих утопиях и ни рассказывалось в сусальных репортажах, в огромном большинстве случаев сегодняшняя работа имеет мало общего с прошлым «трудом». Прежде всего, эта «работа» выпала в сознание «труженика» из целостного социально-природного космоса, не является естественной частью его, а как раз наоборот – является для него чем-то роковым, навязанным ему извне, от чего лучше, «естественнее» всего было бы избавиться. «Работа» есть мучительная, то тяжелая, то нудная повинность, непонятная изнутри «противоестественность». «Естественная», подлинная жизнь есть как раз в существовании без этой «работы», возможно, в поисках подменного на «работу» труда.

В этой ситуации, понятно, совсем другое содержание приобретает понятие «отпуска». Это совсем не отдых от работы, отдых после работы – ведь в самой работе часто почти отсутствует сам труд и, следовательно, само утомление, усталость. Нет, «отпуск» сегодня – это избавление от мучительной мороки, бессмыслицы, суеты, нервотрепки, пустоты, лжи, небытия – сбрасывание, забвение всего этого. Так же как сегодня «работа» противостоит труду («все работают, но никто не трудится»), так и «отдых» противостоит «отпуску». И если в первой паре акцент ценности ставится на первом слове – «труд», то во второй паре – на втором слове, на слове «отпуск».

Но есть в этой четверке и еще одна весьма примечательная «зеркальная» особенность – если отдых, как мы раньше сказали, стремится быть растворенным в труде, стать в пределе, так сказать, одним из видов «труда», «работа» в свой черед стремится раствориться в отпуске, быть в пределе отпуском.

Отпуск в своей сути понимается здесь совершенно однозначно, как «ничегонеделание».

Действительно, все наши агрегаты для отпуска: санатории, дома отдыха, базы отдыха и прочие – программируют прямо-таки каталептическое состояние ничегонеделания. Но это не знаменитое dolce far niente (итал. – сладкое безделье) – вечное растворение, слияние и прочее; скорее наоборот – это тоскливое, мучительное слоняние после завтрака до обеда и с обеда до ужина в полной и гнетущей пустоте и скуке. Т. н. «активный отдых, туризм» и пр. – по существу, то же самое, плохо припорошенное экзальтированное возбуждение «здоровыми» атавистическими импульсами…

В наших отпусках звучит не здоровая натуральная жизнь (ее нельзя внезапно получить за 12 или 24 дня), а голос прострации, забвения, голос пустоты. Подлинная жизнь не возникает, не может возникнуть за чертой постылой, навязанной, необъяснимой работы – какова «работа», таков и «отпуск». Фантасмагоричность, необъяснимость работы не дают и осмысленности, вменяемости своей противоположности – «отпуску», и вот откуда – ничегошность, бездеятельность нашего существования во время «отпуска».

Но снова хочется вернуться к самому смыслу, заключенному в слове «отпуск». Быть в отпуске – значит быть отпущенным, но не «вольноотпущенным», а отпущенным на время, на срок. Приходит на ум сравнение с дворовой собакой, которую «отпустили», «спустили» с цепи («Ваш Полкан отпущен или подвязан?»). Эта «отпущенность» пока, до срока, стоит в сознании «отпускника» не меньше, чем у «работника», и сообщает ему запретный энтузиазм «прогула» во время его «отпуска». Прогул же сообщает, придает всему особый бесшабашный, почти скандальный оттенок – «день, да наш», хоть час, да мой. Мало того, скрученная, свернутая ежедневными пеленами «работающая единица» в это мгновение отпуска ищет чуть ли не чуда, какого-то неслыханного счастья, встречи… Все это вместе: поиск удовольствия, ожидание какого-то счастья, неумение распорядиться собой в чужих, сосчитанных условиях ничегонеделания и все это усиленное «организованным» или неорганизованным сервисом – создает особую гремучую смесь, которая и называется «отпуском». Но есть в нем, в отпуске, что-то волнующее, как бы брезжущее. Это как бы встающее из мороки, из этого вырезанного из повседневности окна какое-то воспоминание о чем-то… Оно, скорее всего, напоминает пробуждение ото сна, сна тяжелого, кошмарного, который хотелось бы забыть, пробуждение к чему-то другому и лучшему, которое вот-вот станет яснее, отчетливей… Жизнь станет красивей, добрей, мы сами и все вокруг станут добрее, интереснее, талантливее, люди, которых мы даже и не знаем до отпуска, стали нам бесконечно близкими, дорогими, родными. Мы сами поражены нравственной метаморфозой, случившейся с нами, мы совсем другие, чем были, – мы почти в раю, среди новой райской природы, с новыми, только здесь обретенными сестрами и братьями, мы уже чувствуем сияющую вечность – но вот наступил день изгнания: мы сами купили билет, и за этой роковой чертой никогда уже мы не узнаем, если и встретим, тех, с которыми мы были вместе в лучах правды, любви и тишины.

Михаил Эпштейн. Отпуск как отпущение

В слове «отпуск», пропыленном и скучном, как производственный график: «А с такого-то числа по такое-то вы уходите в отпуск!» – вдруг мелькнет глубина, когда погрузишься в его корень. Отпуск – отпускать – отпущение. Не есть ли отпуск – явленное в этой жизни и единственно доступное нам отпущение грехов, исторгших первочеловека из рая и ввергших в заботу каждодневного и мучительного труда? Каждый седьмой день недели и каждый двенадцатый месяц года мы обретаем покой (древнееврейское «шабат» – суббота), или воскресаем из тлена (христианский праздник – воскресение), или получаем отпущение от грехов (собственно отпуск): сами слова нашего календаря несут отблеск древней благодати.

Значит, изначальный смысл отпуска состоит в том, чтобы вернуться в утраченный рай, с трудового поля – в заповедный сад, вкусить плодов от древа жизни. Вот и посмотрим, где мы этот рай обретаем.

Прежде всего на окраинах: в Карелии и Прибалтике, в Крыму и на Кавказе, в Карпатах: чем дальше к Югу, Западу или Северу – тем ближе рай. (Восток представляет единственное исключение – там и окраины-то нигде не видать, кроме как на карте: непроходимые дебри, такая внутриконтинентальность, что никуда из нее не выбраться.)

Там, где обрывается великая среднерусская платформа, вдруг веет открытостью миров иных – громоздятся горы или плещутся моря (в Карелии – озера). Кончается гнет равнинной земли, трудовых полей, и распахивается путь к небу или воде – субстанциям легким и райским. Трудно даже вообразить, какое влияние на образ жизни оказывает субстанция, какую тяжесть – уже не ощутимую, привычную – испытывает человек, заброшенный в центр земного массива, на тысячи километров вокруг. Земля лежит на нем, давит и погребает. Вспомним тоску платоновских героев, копающих котлованы, – им кажется, что назначение человека – всю эту грязную глину вырыть до дна, где должен наконец открыться выход; но чем глубже забираются в эту яму землекопы, тем больше она похожа на пустой гроб. Раньше думалось: прокопаем эту яму до дна – на другой стороне отдохнем; но поскольку дна не видно, преодоление земли совершается уже по-иному – на поверхности, в бегстве к иным рубежам. Взбираясь на горы, погружаясь в море, человек, по сути, преследует одну цель – уйти от земли, сбросить с плеч трудовое проклятье, которое тяжелее всего там, где больше всего земли и притяжение ее сильнее.

Из моря когда-то выплеснулась на берег первая жизнь, чтобы, обсыхая и твердея, готовиться к напряжению земного пути. Поэтому человек, едущий к морю, как бы едет назад. Поезд несет его не только через тысячи верст, но и через тысячи лет, и, подъезжая к морю, распластываясь на берегу, он вползает в море уже зыбкой амебой или медузой, которой равно легки и безразличны любые перемещения, ибо она столь же аморфна и не напряжена, как и окружающая вода.

Человек, едущий в горы, напротив, готовит себя к сверхсильным напряжениям и преодолениям. Он устремлен не назад, а вперед – к небу, его манит вертикаль, он трансцендирует себя по каменным кручам в верхнюю беспредельность. Альпинисты – странные люди, в глубине своей – мистики или экзистенциалисты. Они как бы удручены равнинностью нашей повседневной жизни – и в отпуске сами создают себе пограничные ситуации: благодаря тому, что каждую минуту можно свалиться в пропасть, вся предыдущая и последующая жизнь в скучном городке и заштатной конторе приобретает неоценимую прелесть.

Ведь это еще вопрос – от чего мы отдыхаем. На море едут люди, действительно много работающие, в том числе творческая интеллигенция. Смысл отдыха в том, чтобы отдышаться от трудовых усилий, расслабиться, обрести блаженство покоя, морского покачивания, взвешенности. В горы, как мне представляется, идут люди, желающие отдохнуть от безделья: всякие инженеры, студенты, техническая интеллигенция, административные, хозяйственные, средние научные работники, чья обычная жизнь – не порыв и утомление, а привычная, не слишком утомительная тщета. Ведь и собраться в горы нелегко – значит, они целый год отдаются этой подготовке, возмещая расслабленность трудовых буден трудоемкими досугами. Отпуск становится запуском, силы, сбереженные годом, наконец тратятся в изнеможении одного месяца. Поскольку в равнинности земли и обычного времяпрепровождения им достается поза лежа и навзничь, то во время отпуска они ставят эту землю отвесно и карабкаются по ней в небеса, – это вертикальное положение тела есть единственный способ вновь почувствовать себя человеком прямоходящим.

Но кроме двух экзотических видов досуга: в горах и на море – есть еще ностальгические, среди которых тоже упомянем два: сбор грибов и ловля рыбы. Тут срабатывает память о хозяйственных занятиях предков. Горы и море – это, в принципе, аристократический досуг, поскольку он самоцелен и не приносит никакого полезного результата. Так отдыхали дворяне – ехали на воды расслабляться и закаливаться, занимались верховой ездой, но все это на потребу собственного тела. В таком отдыхе человек, его здоровье, крепость и пр., выступает как высшая цель. Грибы и рыбная ловля – это крестьянский досуг, ухватывающий наряду с удовольствием еще и кусочек осязаемой пользы. Тут человек не просто нежится и берет у природы, как на море, и не просто усиливается и покоряет природу, как в горах, а взаимодействует с нею, дает – и берет, прикладывает усилия – и получает вознаграждение.

Отличие этих занятий от обыкновенного труда в том, что здесь полагаешься на милость природы и не вымучиваешь результат, а получаешь его, как дар. Ходишь, например, по лесу, склонившись к земле, внимательно всматриваясь в нее… Да когда же и где ты так обращен к земле, как не в сборе грибов? Хождение по грибы – это модифицированная, облегченная страсть к кладоискательству, вера в то, что земля-то как раз и прячет богатства и готова выдать их тебе. Наше доверие и внимание к земле, весь комплекс почвенничества сгущается в грибных поисках. Грибы и внешне похожи на маленьких, условных человечков: шляпка и ножка – голова и туловище; так что, ища грибы, человек не только кланяется земле – своей матери, но и посещает своих меньших братьев, от той же земли рожденных.

Ловля рыбы – такое же возвращение к природе, но уже в образе реки, а не земли. Главное и там и тут – это терпенье, долгие, медленные часы, проведенные в сборе грибов или ловле рыбы. Не блаженство потребителя и не усилие покорителя, как на море и в горах, а ровное, спокойное претерпевание, в котором неожиданно сказывается восточная замесь русского человека. Ведь что такое сидеть на берегу реки, созерцая поплавок? Это как пупок свой созерцать: вода потихоньку колышется, как древнеиндийская майя, но взгляд должен пребыть неподвижен среди этого блестящего марева. Рыбная ловля, как и собирание грибов, – это прежде всего дисциплина точного взгляда. Природа здесь действует как бы сама, посылая нам свои дары, и задача человека – только подстеречь, засечь взглядом. Внутренняя неподвижность, созерцательность, замирание…

Вот почему эти виды отдыха, грибной и рыбный, малопонятны деятельным западным людям… Горы и море, протестантская или эпикурейская этика сосредоточенного усилия или расслабляющего наслаждения, – это им близко. Но терпеливое общение с грибами и рыбами, послушная согбенность, сонаклоненность над землей и водой – это ближе Востоку. Так в сборе грибов и ловле рыбы мы возвращаем родным лесам и рекам, родному Востоку то, что отнимаем у него, устремляясь к южным и западным морям и горам.

Тема 10. Парк культуры и отдыха

Предложена Ильей Кабаковым. 18.12.1982

Илья Кабаков. Парк культуры и отдыха. Бичующие стихи

Вот парк культуры

И отдыха! И в нем

Гуляю я. Кругом стоят деревья.

Прохладное мороженое ем я

И наслаждаюся хорошим зимним днем.

Культуры парк? Конечно, и культуры.

Кругом вздымаются отличные скульптуры:

То дискобол, то женщина с веслом.

Вот бюст ученого, вот профиль космонавта,

Шахтер, извлекший антрацит со дна глубокой шахты,

Вот мраморный олень, застывший над прудом.

И отдыха следы повсюду вижу я:

Железом звякая, веселая семья

Мчит, легкокрылая, по набережной льдистой.

Над ними лампочек сияет ряд цветной,

И им вослед гурьбою удалой

Табун детей, все в свитерах ворсистых.

Бывало, слышал я: «Культура, ох, трудна!

Классическая музыка! Она

От слушателя требует затрат, усилий многих».

Но что же это за «культура», если в ней

Одни лишь только знания ценней

И мягкость стульев для физически убогих.

Но если отдых нам неправильно понять,

То тоже время можно потерять.

Как много среди нас его не берегущих!

Лежащих пьяными, над урнами блюющих.

Иль в душных комнатах танцующих и пьющих,

С случайной женщиной ложащихся в кровать!

Парк отдыха! культуры! Только в нем,

Подвержены природе и натуре,

Мчась на коньках, культуру мы найдем,

На свежем воздухе культурно отдохнем

И создадим условия фигуре!

Иосиф Бакштейн. Культура как отдых

У того, кому посчастливилось родиться в Москве, слова «парк культуры» ассоциируются в основном с одним волшебным местом: ЦПКиО им. Горького. Его в большей степени, чем другие московские рекреации, можно счесть парковой моделью мира. Благодаря и его центральному положению на территории города, и степени насыщения экспонатами. Но есть еще одно культурно-просветительное обстоятельство: наличие в ЦПКиО двух основных частей: «Нескучного сада», напоминающего местами английский парк, а местами детскую площадку, и территории для собственно развлечений – питейных заведений, аттракционов – качелей и каруселей. Легко заметить, что это деление напоминает противопоставление мира райского – не тронутого соблазнами и мира падшего – погрязшего в наслаждениях.

И все же аналогию следует уточнить: может быть, весь парк есть образ рая, но в двух его аспектах: возвышенном, пасторально-пейзажном, и в аспекте невинных игр на технической основе.

Кроме того, парковая магия в эпоху культа личности имела еще одно измерение – преисподнее: как известно, первая линия метро была проложена так, чтобы соединить два главных парка города – им. Горького и Сокольники. Тем самым вся топография города благодаря этим ориентирам приобретала парковый характер. Этот эффект усиливался целомудренной образностью: райские дворцы – под землей и райские кущи на земле.

Важна, на наш взгляд, и синонимия культуры и отдыха. Культура не есть дело, предмет творческих усилий, она есть сфера потребления, досуга и развлечений. Определение «культурный» в лексиконе эпохи шло через запятую с определением «зажиточный»…

Михаил Эпштейн. Парк культуры и отдыха

Парк – это, кажется, единственное место, где мы сливаемся с народом, течем в его полноводной реке. На городских улицах – совсем не то: река разбивается на множество ручейков, втекающих в магазины, кишащих мелкими водоворотами. Не то – и на просторных набережных в Юрмале или Ялте, где мы сливаемся с местным элементом – природным и человеческим, теряем московскую самость и прохаживаемся то ли с жизнерадостной непосредственностью южан, то ли с отчужденным достоинством прибалтийцев. Но каковы мы у себя, среди московской публики?

Прежде всего, само понятие «публика», едва сохраненное с далеких времен, приобретает свой смысл только здесь, в парке. Во всех других местах собрание людей не является публикой, но обществом, коллективом, совещанием, союзом, группой. Публика – это собрание людей, не знающих определенно, что они будут делать во время своего совместного пребывания. Публика может иметь свою волю, но никому ее не навязывает, в отличие от толпы. «Публика» – это расслабленное, добродушное, праздное – или лишь культурно озабоченное – состояние человеческой массы.

Нам, привыкшим к толпам в транспорте и магазинах, непривычно очутиться среди публики. Мы идем по парковым аллеям и думаем: чего же мы хотим? Чего же хотят все, идущие впереди, рядом и вслед? Неужели этот порядок следования ничего не означает и тот, кто идет впереди, не будет приобщен к неким благам раньше, чем тот, кто идет позади?

И тогда рождается спасительная идея: чем просто ходить – не встать ли в очередь? Вон их сколько: и к качелям, и к каруселям, и к кегельбану… Длиннее, чем к мясу или колбасе, да и понятно почему. Ведь в парке у людей гораздо больше времени, значит, и очереди длиннее – они растягиваются на два-три часа. Но зато, когда мы стоим в очереди, мы как будто идем, продвигаемся вперед. А когда мы просто ходим, мы все равно что стоим на месте.

Стыд бесцельного хождения – вот что ощущаешь в парке. На приморской набережной хоть дышишь воздухом. На торговой улице хоть запасаешься припасами. А по парковой аллее – усыпанной мелким гравием и так хрустящей, будто она укоряет тебя самим избыточным шумом шагов, а попутно еще и фиксирует отпечатки следов, – стыдно ходить.

И вся публика на этих аллеях непривычно томится. Что ж, разве для того мы живем, чтобы так вот ходить и вокруг этого чахлого озера, раскручивая какой-то неведомый маховик легкой, беззаботной жизни? «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Нет, не нужны нам покой и воля, а дайте лучше маленькое счастье, часть нашу кровную. Лучше мы встанем в очередь и за счастьем постоим, чем на воле походим.

Тема 11. Моя профессия

Предложена Михаилом Эпштейном. Каждый размышляет о своей профессии в самом узком, конкретном, стандартном смысле этого слова

11.03.1983. 7:15

Михаил Эпштейн. Почему я литературовед?

Ответить на этот вопрос сложнее, чем «Почему моя мама – инженер, а отец – бухгалтер?». В литературоведении есть некая загадка, которая, быть может, сродни общей мистике нашего времени.

До революции и слова-то такого громоздкого, в 17 букв, практически не существовало. Были критики, занимающиеся современностью, боровшиеся за утверждение своих взглядов и мнений, и филологи, изучавшие обстоятельно, объективно, научно такую древность, которая к современности уже не имела животрепещущего отношения и могла быть отстранена с полной академической непредвзятостью. В середине XIX века за Пушкина, скажем, все еще сражались критики, а Державиным уже занимались филологи. «Или – или». Или ты признаешься в своей субъективности, пристрастности к тем или иным современным веяниям – и тогда ты критик, властитель умов, трибун, советчик граждан, наставник молодежи. Или ты зарываешься в архивную пыль, надеваешь академическую ермолку – и тогда луч быстролетной славы не осияет тебя, зато минувшие века скажут тебе спасибо за сухую и строгую правду.

Однако наша эпоха выявила новые взаимоотношения между правдой и мнением. Оказалось, что истина по природе своей пристрастна, а тенденциозность, если она передовая и совпадает с направлением общественного развития, в высшей степени объективна. И тогда между критикой и филологией, заметно оттесняя ту и другую, стала расти новая область – литературоведение, которое отринуло и субъективистский задор и гениальничающее самоутверждение прежних критиков, и дотошную кропотливость и мнимую непричастность прежних филологов, создавая как бы непрестанный переход тенденции в факт и непрерывно извлекая из фактов тенденции – в форме диалектического и всесторонне обоснованного утверждения о том, что подлинная наука тенденциозна, а передовая тенденциозность – объективна.

Наши строгие и взвешенные формулировки требуют избегать как субъективизма (читай: критического рвения, экстравагантности), так и объективизма (читай: филологической отрешенности, нейтралитета). То, что получается за вычетом критической и филологической крайностей из словесных дисциплин, это и есть – литературоведение. Оно всегда в меру научно (какой вряд ли может быть критика) и в меру причастно (как не дано филологии). Литературоведение – идеально взвешенный продукт нашей эпохи. Изучая Пушкина, мы скажем о нем, что он гуманист, что он учит нас бороться за светлое будущее, что он преследовался самодержавием и был другом декабристов, что в «Евгении Онегине» выражен разлад… и невозможность… Кто бы так раньше сказал? Критик? Но это было слишком самоочевидно, банально, лишено насущного пафоса и забот времени. Филолог? Но это не его дело – вытаскивать из образов всякие популярные идеи, он лучше попытается расшифровать еще одно свидетельство из архива. Теперь это делает литературовед, который в каждом факте видит далекоидущую тенденцию, а в каждой достойной дойти до нас тенденции – неоспоримый факт. Прежний критик чем-то напоминал Ноздрева – он рвался в прибыльное дело, царил в общественных местах и всюду затевал скандалы, приносящие публичную известность. Прежний филолог напоминал Плюшкина – он возился с зачерствевшими крошками документов, с бедными огарочками и четвертушками бумаги, свято их хранил и пестовал, не обращая внимания на то, что происходит вокруг, в социальном мире. Кто же такой литературовед, кому он ближе всего на знакомой и хорошо отработанной нами клавиатуре гоголевских национальных типов? Ну конечно, любезнейшему Павлу Ивановичу, который и с Ноздревым, и с Плюшкиным может договориться, который и расторопен, почти как Ноздрев, и прижимист, почти как Плюшкин, и сочетает крайнюю щедрость и широту в светском обращении с крайней бережливостью в материальных обстоятельствах.

И все-таки не будем вкладывать в образ Чичикова-литературоведа слишком много иронии. Ведь и Гоголь почуял недюжинную натуру в своем герое и захотел, сохранив за ним деловые качества, морально их облагородить, наставить на истинный путь служения общечеловеческому благу. Вот и в литературоведении, именно благодаря сочетанию двух посылок, создающих возможность для подтасовки, содержится возможность если не высокой праведности, то истинной полезности. В самом деле, немало лучших современных умов работает у нас именно в литературоведении. Оно позволяет то, чего не позволяют более прямые, односторонние дисциплины: философия, история, экономика. Там академический и тенденциозный момент резко разграничены – и либо надо быть до конца причастным, либо полностью непричастным. Литературоведение дает возможность: 1) умалчивать о некоторых тенденциях, поскольку они не соответствуют фактам; 2) выпячивать некоторые факты, которые не соответствуют нужным тенденциям. Литературоведение гораздо динамичнее, внутренне амбивалентнее, чем критика и филология; именно потому, что оно содержит в себе возможность обмана, оно может обманывать самих обманщиков. Здесь уместно вспомнить «Ревизора», где создатели фикции так поторопились принять ее за реальный факт, что сами себя обманули: факт оказался фиктивным, а подлинный, незамеченный факт вынырнул откуда-то сбоку в самом конце действия. В литературоведении есть жизнь обмана и потому – правда жизни, которых сейчас лишены большинство дисциплин, как грубо причастных идеологии, так и вовсе не причастных.

И потому, хотя Чичиков шельмец и обманщик, быстрый бег его тройки наполняет вихрем всю Россию и символизирует самое лучшее, передовое в ней. Такова уж наша судьба: дальше всех идут не люди, спутанные и ограниченные своею честностью, а умные обманщики, такие, что глупых обманщиков их же обманом могут перехитрить.

Илья Кабаков. Моя профессия

Моя профессия – «художник-иллюстратор детских книг» – пришла ко мне совершенно случайно. Придется описать, как она возникла.

Учился я в эвакуации, т. е. примерно в 1942–1943 годах, в узбекской школе в Самарканде. Отец был на фронте, жили мы вдвоем с матерью. Как-то после занятий великовозрастный мой соучастник предложил посмотреть голых женщин. Мы после уроков перелезли через забор у большого серого дома напротив нашей школы, толкнули окно первого этажа и очутились в длинном коридоре. Уже темнело, в коридоре не было ни души. Голые женщины висели в рамах и без рам по всей длине стены. Как я сейчас понимаю, это были студенческие этюды с обнаженной модели.

Внезапно мой приятель исчез в окне, оставив меня одного, а в конце коридора появилась фигура огромной птицы, которая на высоких худых лапах стала подходить ко мне. Видимо, я стал дрожать. Птица спросила, нравятся ли мне картины на стенах? Я сказал, что нравятся. А ты рисуешь? Я сказал, что да, хотя и соврал – я не помню, чтобы я рисовал до этого. «Завтра у нас прием в художественную школу, приноси рисунки». Я ушел домой и нарисовал на четырех выдернутых из тетради листках в клетку: «Несется конница, едут танки, летят самолеты» (четвертый – не помню).

Все было нарисовано карандашом черным, поперек, по диагонали через все это – фамилия крупными буквами. Понес в то здание. Там, в комнате сидело несколько человек и птица тоже, посмеялись и тут же сказали, что я принят в 1-й (4-й) класс Ленинградской художественной школы при Академии художеств. (Это в ее коридор мы залезли вчера вечером.)

Все это было как во сне, да и дальнейшие занятия в этой школе, потом в московской художественной, а потом – в Московском художественном институте им. Сурикова со всеми общеобразовательными и художественными курсами прошли тоже в каком-то тоскливом, как дождь, тягостном прозябании и скуке, унынии, и обреченность на все это: уроки, рисование, жизнь в школе – все воспринималось как одинаковая принужденность, за и от которой нет ни выхода, ни спасения и которая была, есть и будет всегда и везде.

Особенно страшным мороком той жизни, от которого не было спасения, была эта проницающая все и вся предопределенность, предустановленность всех форм жизни, учебы, поведения, долженствования слов, отчетов, которые непонятно почему нужны были этому внешнему для тебя миру, который ты внутренне не мог ни понять, ни наполнить.

Оставалось только мимикрировать, изображать с известной правдоподобностью то, что от тебя ожидали учителя, директор, товарищи.

То же самое происходило и по отношению к так называемому «рисованию». Еще прежде, чем я мог разобраться, что мне нравится рисовать, а что нет, прежде чем мог бы начаться «естественный» рост художественного образования, за которым бы я мог следовать и в котором я что-либо мог понять, я уже должен был (под страхом получения плохих отметок и изгнания из школы и института) выдавать «продукцию» в полном смысле этого слова «казенную», то есть ту, которая ожидалась от меня и за которую ставились «хорошие» оценки. И я должен был научиться ее изготавливать – изготавливать то среднее, проходное изделие, которое было нужно «им», которое я «внутренне» не понимал и к которому не имел никакого отношения, хотя оно и было изготовлено моими руками. Это очень близко к поведению медведя, осла, собаки на арене цирка. Так же как и они, я делал внешние, непонятные для себя поклоны, антраша, и хотя разница между учеником художественной школы и животным в цирке разительна («надо же, медведь, а танцует» и «талантливый ученик, видно, будет очень интересным художником»), но существо самой ситуации – в точном смысле слова «отчуждение» – и в том и в другом случае совпадают.

Я потому так долго говорю об этих начальных годах учебы «на художника», что и потом, в дальнейшей художественной жизни сохранился полностью этот дуализм: для «них» и для «себя», жизнь для «них» и жизнь для «себя». «Для них» – это значит «как у них положено», а это я изучил прекрасно, как цирковой медведь, за все 7+6 лет учебы (7 – в школе и 6 – в институте). «Для них» – «прописка», поступление в «Союз художников», а главное – получать деньги за то, за что у «них» полагается. За книжную иллюстрацию (если бы я кончал в художественном институте «живописный» факультет, я бы работал в «живописном комбинате» – делал на заказ картины, а я кончал графический по книжному отделению, и, значит, я иллюстратор книг для детей).

Сразу же скажу, что эта позиция, отношение к моей профессии выработалось еще в середине института, т. е. в 1953–1955 годах, и практически не изменилось по сей день: сделать так, чтобы она давала много денег, чтобы она предоставила приемлемый для властей (милиции и т. д.) представительный общественный панцирь, чтобы эта работа по возможности была всегда и, самое главное, чтобы ни в психическом плане, ни во времени она не могла захватить всей моей жизни и чтобы она, будучи по природе внешней мне, все больше, так сказать, сжималась, прежде всего «в энергии и во времени».

Я сразу же, как только стал «работать» – делать «книжки», понял, что никакого «существа» дела в этой работе нет, т. е., может быть, где-то и есть, но только не у нас. То есть никакого адресата моей работы не существует – а именно «милого, умного, доброго» ребенка, к которому адресованы и текст, и рисунок, которые делают авторы и я как художник этой книги. Я знал только один тип и автора, и художника – тот, который адресуется только непосредственно к своему редактору, своему «прямому» начальству. Рисунок должен понравиться только ему – редактору, и никому более (художнику какому-нибудь, случайному зрителю или, упаси боже, неизвестно откуда взявшемуся ребенку). В известном смысле, этот тандем художник – редактор – по существу сакрален: он не нуждается в апробации другим, «непосвященным» взглядом. Но сказать, что художник хочет порадовать своим рисунком своего редактора (Олю, Витю, Соню и т. д.), было бы глубоким заблуждением. И хотя редактор (Оля, Соня, Витя) и употребляет слова «красивый рисунок», «мне нравится» и т. д., на самом деле внутри следует такое соображение: «Если мой вышестоящий начальник (главный художник, главный редактор и т. д.) посмотрит на этот рисунок, попадет мне или нет?» За такой попадет, а за такой – нет. Но и вышестоящий начальник поднимет эти рисунки не потому, что они нравятся ему или нет, а он точно, до микрона знает: если он выпустит такую книжку, с такими рисунками, что последует для него от комитета по делам печати, «выскочит» он на этой книге или нет, а в нижней части оценочной шкалы – попадет ему или нет и т. д. Но и «Комитет», вернее, главный художник комитета тоже не последний в этом ряду, и над ним… и вся лестница уходит вверх, теряясь в бесконечности.

Профессионализм в нашем деле (может быть, и в других) состоит, как я сейчас убежден, в точнейшем просчете всех этих критериев, требований, «взглядов». А «вариантов», отклонений очень немного – их почти нет: нарушение карается, как в Госавтоинспекции, изыманием водительских прав. «Или – или». Многое часто в нашем маленьком художественном мирке доходит до курьезов.

Я никогда не видел настоящего зайца, не знаю, как он выглядит, хотя рисую в книжках его уже 25 лет. То же и коровы, дома, автомобили, школьники, деревья и пр. и пр. Объяснение очень простое. Мой заяц не настоящий, не «из жизни», а тот, который «проходил» у начальства вчера, позавчера, следовательно, «пройдет» сегодня и завтра и будет проходить у следующего поколения книжных художников. То же и с детскими личиками, собаками, мамами, «дядями», одеждами и всем остальным «материальным миром». Несложно понять, что все это распространяется и на «художественный почерк», манеру, в которой исполнены иллюстрации. Их не так много, и начинающий профессионал их уже «застает» в тот момент, когда начинается его карьера. По существу, он берет напрокат все это из сравнительно небольшого «художественного фонда», слегка комбинируя, но всегда обязательно пользуясь старым репертуаром, наподобие пользования вещами в театральной костюмерной, где опытный костюмер подберет всем любой «ансамбль» при точном знании всего, что есть в этот момент в его гардеробе.

При всем этом хочется добавить: не менее важным и именно «профессиональным» является, помимо самого художественного продукта, и тип твоего поведения в редакции. Обязательным, все под тем же «страхом изгнания», является:

1) выполнение работы в срок, желательно даже раньше срока («пролонгировать» заказ, разумеется, по творческим соображениям, могут только большие художники, творцы, мэтры и т. д.);

2) быть покладистым, «легким», готовым поправить, изменить рисунок в любой момент, по первому требованию, не «фордыбачить», не настаивать на каком-то своем «видении» и почерке и т. д. Прав всегда редактор, потому что только он наиболее «прозрачен», через него глядят на твой рисунок глаза его начальника, а за ним начальника начальника и вся уходящая вверх шеренга высших. И если делаешь «ошибку», то вызываешь «поправку» твоих изделий, а значит, недостаточно проникался этими «взорами», изготавливая свое изделие, и понес его на «прием», недостаточно взглянув этими взорами на рисунок, – не от себя, а от них и, следовательно, уже сделал ошибку, за которой может последовать… Понятно, следовательно, что в «идеале» ты уже и изготавливать рисунок должен в том смысле, что это начальники как бы рисуют его при помощи тебя для себя. Но это уже высший пилотаж – и это уже и есть высокий профессионализм, а пока художник что-то рисует сам по себе, «как ему кажется», а потом несет и «встречает», к огорчению… – он еще на пути к профессионализму;

3) по возможности стать «членом семьи», которая по принципу и есть любая редакция: встречаться, приходить к ним «как к себе домой», беседовать за жизнь, делиться всем, стать родным и неотъемлемым. (Этого третьего пункта я не выполнял никогда.)

Сам я, как понимаю о себе, «проходимый» профессионал. У нас в книжной детской иллюстрации есть три категории – низшая, средняя и высшая. Соответственно: «допустимая», «проходящая» и «восхитительная». Допустимая – это те, у которых рисунки почти проходят, могут пройти у «начальства», но слишком много в них «ошибок», неучтенных «проходных» требований. «Проходные» художники – это те, рисунки которых по всем статьям учитывают все правила, ограничения, условия прохода у начальства. Эти рисунки, так сказать, невозможно «не принять».

Но начальник не просто счетная машина, он тоже человек, ему не чуждо «восхищение», и он должен, что еще важнее, «восхитить» следующего начальника и т. д. Этому соответствуют художники «восхитительной» категории, которые не только выполняют все «проходные» тесты, но и добавляют от себя такие «фиоритуры», что они как бы преображают, как птицы, суровый и безжалостный мир «начальственной» необходимости. Они как бы своей музыкой вносят в эту серую, затхлую атмосферу как бы голос, звук свободы, они предлагают в своих работах как бы чудо преображения, показывая своим искусством, что сухие окаменевшие параграфы и правила можно снять как песню «от себя» и произносить чужие, ничейные слова «как свои»…

…Это наши, свои, настоящие Орфеи. Изумленно, снизу вверх наблюдаю, слежу их свободный полет, их широкий размах крыльев, горделивую осанку…

Иосиф Бакштейн. Моя профессия. Статья в стенгазету

Когда мои новые знакомые спрашивают меня о моей профессии, я не знаю, что толком отвечать, мнусь, стесняюсь, краснею и после долгой паузы, заикаясь, начинаю объяснять, что я называюсь на работе – «социологом». Не «я – социолог», а именно что «называюсь на работе». И причина такой реакции вовсе не в том, что область моих основных интересов лежит за границей моих служебных обязанностей, и не в том, что мое образование совершенно иное. При тех же умственных интересах я бы мог работать и инженером, и водопроводчиком, и сторожем, как это часто бывает с моими добрыми знакомыми, и они, эти знакомые, не отводят глаза, когда им задают аналогичный вопрос, и прямо на него отвечают. Они вправе рассчитывать на то, что их правильно и буквально поймут. У спрашивающего сразу, именно сразу, возникнет образ служебных действий отвечающего, даже если конкретное профессиональное содержание не откроется до конца. Когда, допустим, художник спрашивает химика, чем он занимается, и химик отвечает: «Я занимаюсь химией», то есть, скажем, химией белка, то художник его поймет, даже без особых комментариев, хотя и будет благодарен химику за две-три любопытные истории про способы добывания этого самого белка, его практическое, потребительское назначение или о месте белка в личной жизни химика. Иначе говоря, общественное, а не только собственно научное значение профессии станет понятно.

Иное дело социология. Что это за наука, которая, имея более чем вековую историю, лишь 20 лет назад появилась на отечественном интеллектуальном горизонте? Каково ее общественное назначение? Ответить на эти вопросы сложно, так как деятельность социолога в гораздо большей степени, чем деятельность иного гуманитария, внутренне парадоксальна.

Этот иной гуманитарий либо имеет классический объект изучения, скажем, манускрипт XII века, и над ним корпит, либо его деятельность имеет идеологическое назначение и служит интересам нации, способствуя ее мировоззренческой консолидации, как, скажем, исторический материализм, научный коммунизм, научный атеизм, теория социалистической культуры и т. п. Важно то, что в том и другом случае достигается однородность поля научного опыта. Мы имеем в виду соответствие целей и средств, языка описания и темы, интересов администрации учреждения и самого работника. Социология же (исключая ее небольшую по удельному весу и вторичную по идеям и методам – теоретическую часть) – наука прикладная, способствующая (или препятствующая) каким-то конкретным общественным процессам. Но что и к чему она прикладывает? И тут мы сталкиваемся с парадоксальным статусом социологического знания в социальной структуре. Формально это знание о том, что есть на самом деле. Но сложность состоит в том, что раз объект изучения – сами люди, их мнения, потребности, интересы, намерения, пожелания, то люди должны знать хотя бы в какой-то мере самих себя. Они должны быть уверены в том, что их замечательные качества существуют сами по себе, в относительной независимости от всего многообразия социальных и культурных сил. И эта презумпция собственного существования важна и принципиальна, даже если существуют методы (вроде психоаналитических), построенные на анализе косвенных значений высказываний, определения параметров личности, до, вне и независимо от познавательных и волевых ее проявлений. В то же время каждый практикующий социолог, особенно столичный, заехавший в дальнюю даль, знает ситуации, когда вопрошаемый сам смотрит вопросительно и пытается угадать по твоему выражению лица желательный ответ, и тогда социолог начинает понимать, что его принимают за «начальство». Какого же рода знание можно извлечь из такого общения? Но и тогда, когда в положение интервьюируемых попадает восходящая генерация, с безумной отвагой во взоре, с беспримерной независимостью суждений, ситуация, как ни странно, принципиально не меняется. Но почему? Ведь объективное знание получено. Вот, оно уже приняло форму пухлого отчета и отправлено в вышестоящую инстанцию, и я сам, как ответственный исполнитель, ручаюсь, что все, там написанное, – правда от первой до последней цифры. Это знание добыто дорогой ценой. Подсчитано все: сколько человек играет на баяне в Мурманской области, сколько билетов на последний сеанс продано в зимний сезон в Нечерноземье, каково количество поломанных скамеек в парках города Весьегонска.

А дело просто в том, что знания обо всех этих баянах, аккордеонах, балалайках, съеденной колбасе, выпитом пиве никогда не достаточно. Оно должно быть полным, всеохватывающим, тотальным. Не должно быть ни одной стороны в жизни человека, которая ускользнула бы от изыскательского внимания социолога. Но этот познавательный идеал недостижим. Достаточно вспомнить притчу о деликатных взаимоотношениях между абсолютной и относительной истиной.

Но диалектика – диалектикой, и все же – зачем пытаться достигать на конечном временном отрезке недосягаемого идеала? А затем, что на стадии прикладывания полученное знание превращается в… норму, точнее, норматив. Все системы жизнеобеспечения, все стороны общественных взаимоотношений, чтобы существовать, воспроизводиться, должны быть нормированы. Это как бы способ трансляции жизненного потока не «снизу», от спонтанности поступка, а «сверху» – от обдуманности решения. И действительно, сверху – виднее. Но что же получается, раз познавательный идеал – недостижим? Как тогда возможна жизнь? Да, вот так и возможна. Не благодаря знанию, но и не вопреки ему, а как-то независимо от него. Знание – знанием, а жизнь – жизнью.

Построили кинотеатр – хорошо, сходим – поглядим, нет – тоже не страшно, дома посидим, телевизор посмотрим или по улице погуляем. Ну а уж если совсем промашка выйдет, скажем, забыли продмаг открыть (торговая сеть ведь тоже предмет изучения и планирования), – напишем в центральные органы печати, поставим вопрос перед руководством…

Есть еще одна, помимо нормирующей, функция социального знания – обосновывающая. Как и рядовой гражданин, испытывающий затруднения при ответе на какой-нибудь элементарный вопрос вроде «Нравится ему или нет композиция нового здания Горсовета?», – руководящий работник, принимающий важные решения, может не взять на себя всю полноту ответственности по обсуждаемому вопросу. И тогда он призывает эксперта и дает ему задание изучить этот вопрос и доставить докладную записку с приложением рекомендуемого решения. Вот какая история такого рода произошла в городе N. В этом городе жило довольно много людей татарской национальности. И они иногда по достижении преклонного возраста умирали, переходили в лучший мир, в сады с гуриями. А поскольку эти почтенные покойники, а равно их чада и домочадцы крепко еще держались своих обычаев и верований, то, гарантируя свободу совести населения, город содержал отдельное мусульманское кладбище. И благодарные татары периодически совершали печальный похоронный обряд. Так длилось много лет, до тех пор пока кладбище не исчерпало своих земельных ресурсов. И тогда руководство города решило, что пора уже гражданам города татарской национальности пойти навстречу процессу слияния наций и нести своих почивших предков на общегородские места захоронения. Но татары заупрямились и очередного покойника хоронить в указанном начальством месте отказались. В городе возник татарский вопрос. Запросили центр. Столица отвечала – у нас кладбищенские ресурсы мусульман велики. Мы об этом важном вопросе еще не думали, готового решения не имеем. Думайте сами.

Руководство N забеспокоилось. Велика ответственность взять на себя решение национального вопроса. И тогда призвали одного этносоциолога, предложили за день написать докладную с проектом решения. Он и написал, и даже приложил план и разрез мусульманской могилы, и решение такое подготовил: «Принимая во внимание, с одной стороны, положительное воздействие на все стороны общественной жизни процесса сближения наций, а с другой – рост национального самосознания и расцвет национальных культур, открыть в городе N новое мусульманское кладбище». Что и было сделано.

Тема 12. Сумка

Предложена Ильей Кабаковым. 11.03.1983. 22:10–22:45

Илья Кабаков. Сумка

При мысли о «сумке» сразу же выпрыгивает фигура, несущая сумку, множество фигур… но все эти фигуры – женские. Сумки утром тощие, сморщенные, – вечером разбухшие, тяжелые…

Сумки полузакрытые, прозрачные – видны коробки, банки, плоды, молочные пакеты – все продукты, еда, пища… По сравнению с этими увешанными сумками «носильщицами снеди» мужчины выглядят деловыми, духовными, почти астральными существами со своими портфелями и аскетическими, сухощавыми «дипломатами». Действительно, «избранная» каста, высокий пол, занятый высшими интересами. При виде портфелей приходит на ум образ бесконечной, напряженной учебы, бессонных ночей, мучительной ищущей мысли. Куда, с чем идет мужчина с портфелем? Разумеется, на ученое или инженерное совещание, портфель давится от смелых, жаждущих осуществлений проектов, сложных, специальных вариантов, ждущих своих опровержений, наполняющих другой портфель…

«Дипломаты» выше по рангу портфеля, значительней, может быть, таинственней. В них – не плоды бессонных ночей какого-то конкретного ученого, изобретателя, их собственных мнений, соображений… В них, скорее, – материалы, так сказать, объективного характера, ценности, возможно, глобального типа, спрессованные в небольшие, всего в несколько страниц бумаги, хранящиеся в небольшой папке. Оттого так сухощав и плосок «дипломат» по сравнению с распухшим, расхлябанным портфелем.

Особый страх и трепет в этом смысле внушает вид черных «дипломатов» в руках стройных, подтянутых офицеров. Вне всякого сомнения, в них на глянцевитой бумаге с грифом «Совершенно секретно» находятся секреты, возможно, самого Генерального штаба, с указанием расположения войск и линий обороны. А может быть, таинственные карты и, может быть, еще более невыносимо секретное…

…Вот почему меня охватило невыразимым трепетом, когда в очереди за колбасой я оказался стоящим за высоким, стройным офицером, который, получив свою порцию колбасы, щелкнул замками своего «дипломата», намереваясь положить туда свою покупку. Возможно, сейчас я могу мельком взглянуть внутрь и – какая неосторожность, потеря бдительности! – увидеть эти тонкие, чуть голубоватые листки, листки военной тайны в папке с надписью «Совершенно секретно!»… В открывшейся темноватой, пустой глубине дипломата сухо блеснули на миг – две бутылки водки, лимон и коробка фруктового мармелада.

Михаил Эпштейн. Сумка и городское кочевье

Сумка – важнейшая принадлежность городского кочевья. Мы ходим нагруженные покупками, снедью, которую, охотничьими уловками раздобыв в городе, тащим в домашнюю берлогу. Наши руки вытянуты, как по стойке смирно, потому что их отяжеляет съедобный груз. «…Грудой свертков навьюченный люд: каждый сам себе царь и верблюд» (И. Бродский). Посмотрите на вечернюю толпу в городе – как высоко и отрешенно проплывают лица и плечи. Руки, окутывающие обычно человека маревом жестов, здесь вечно опущены и оттянуты, как у носильщиков. Они не жестикулируют, не сигналят, не общаются – они несут. Они обращены не в социальную горизонталь коммуникации, а в физическую вертикаль гравитации. Сумчатость – признак нашего исторического нищенства и кочевья. В старину сумы носили нищие, бродяги, ссыльные, почтальоны, солдаты, охотники, т. е. люди, разными тяготами исторгнутые из оседлого жизненного уклада. Сума была принадлежностью изгоев общества и немногих скитальческих профессий. Теперь она распространилась во все слои общества. Дух кочевья так широко разлился по современной жизни, что сумка-сума появилась в руках почти у каждого. Мы все – нищие, несущие на себе собственное имущество; охотники, бродящие по городу в поисках редкой добычи; солдаты, устраивающие свои временные бивуаки в чужой местности (очереди в палатках и магазинах)… Человек стал животным сумчатым. Он носит на себе будущее содержимое своего желудка.

Да и как одолеть пространство между магазином и домом, если не с помощью сумы, набитой продуктами? Мы вряд ли отдаем себе отчет, насколько наши города, широко раздвинув пути коммуникации, но не обеспечив их частными средствами передвижения, возродили дух кочевья внутри городской среды, казалось бы, начисто его исключающей. В былые времена закупленное носили или возили – целыми мешками, от лавки до дома – рабочие или слуги, в специальной одежде. Теперь носят не раз в месяц – где столько закупишь и разместишь? – а чуть ли не каждый день, и не в запачканных фартуках, а в тех же официальных одеждах, в которых появляются в учреждении и театре. По привычке нам уже не бьет в глаза это противоестественное смешение стилей в проплывающих мимо женщинах: легкий развевающийся плащ, платье с оборками, кружевами – и мешочек с поклажей, как у странницы, идущей далеко на богомолье. Вот смешение европейщины и азиатчины: облик сумчатой модницы – как собор Василия Блаженного.

В этих сумках, плывущих по городу, есть что-то неприкрыто хищное и грубо материалистическое. Это как бы вывороченный наизнанку живот, выползшие кишки, которые человек придерживает собственными руками. Внутреннее и наружное странно перебивают друг друга в облике советского человека: вот он прилично одет, даже чрезмерно закутан и подоткнут со всех сторон от морозных напастей – и вдруг такое разверзание чрева с торчащими пакетами молока и розовым проблеском колбасы. В сравнении с западным человеком советский отличается дважды: чрезмерно закутывает то, что может быть открыто, и чрезмерно выставляет то, что должно быть спрятано. Туго стянут в своих социальных покровах и обнажен в физиологических запросах. Невольнее в одном, развязнее в другом.

Правда, функция ношения сумок доверена у нас в основном женщинам – может быть, потому, что им привычнее «носить» от природы: раздутое, «беременное» чрево сумки как бы входит в ряд их естественных обязанностей перед мужем и обществом. Мужчины носят портфели, которые по своей форме, плоской, а порой даже несколько впалой, так же гармонируют с мужской фигурой, как раздутые матерчатые сумки – с женской и материнской. В сумках носят пищу живота своего, в портфелях – пищу разума: в основном бумаги, папки и книги, тонкие, плоские, как знаковые субстанции.

Хорошо бы, однако, провести опыт: раскрыть портфели у мужчин, едущих, скажем, в одном вагоне метро. Пожалуй, в большинстве этих портфелей рядом с книгой или даже при ее отсутствии оказались бы какие-нибудь пакеты, кульки, та же колбаса. А у женщины в сумке наверняка нашлась бы книга. Пол в нашей жизни – почти столь же эфемерная оболочка, как разница между сумкой и портфелем: разная форма, но содержимое почти одинаково. Правда, стоит добавить, что колбаса, извлеченная из портфеля, как-то неуловимо пахнет бумагой, а книжка, извлеченная из сумки, молоком. Это те самые запахи, по которым мы с детства привыкли различать отца и мать.

Иосиф Бакштейн. Я и сумка

Я никогда не выхожу из дома без сумки, будь то портфель, баул, рюкзак, саквояж, авоська или просто сумка, матерчатая или полиэтиленовая. Меня всегда преследует страх, что я что-то увижу в городе такое, что мне захочется купить, а я не смогу это унести – не хватит рук.

Но это значит, что мне всегда что-то надо, всегда чего-то не хватает, что у меня какая-то страсть к приобретательству. Но вроде бы это не так. Я могу просидеть несколько дней в доме, не выходя, сведя к минимуму потребности. Значит, дело не только в жажде вещей. Сам выход в город, за пределы жилища, в открытый космос площадей и перекрестков, страхи и опасности, с этим связанные, требует хотя бы в какой-то мере сохранить связь с домом, со всем родным и знакомым. Надо взять с собой некий прожиточный минимум вещей и предметов: ключи от квартиры, документы, деньги, тетради, папки, библиографические карточки: фотографии близких, книжку, чтобы читать в метро, другую книжку, уже прочитанную, чтобы отдать ее владельцу, еще одну книжку, свою собственную, – чтобы дать почитать приятелю, и многое, многое другое.

Вот, оказывается, для чего нужна сумка: не для того, чтобы что-то приобрести, а для того, чтобы поддержать существование. Когда выходишь из дома, скорее боишься что-нибудь из взятого с собой потерять, чем пополнить запасы. Теперь о виде предпочтительных сумок. Они обязательно должны носиться через плечо, чтобы были свободны руки. Это – удобно, можно долго нести тяжелый груз, но главное – придает индифферентный, независимый вид, вид вечного странника. Любовь к сумкам – признак бесприютности: все свое – ношу с собой. Моя сумка – мой дом. При этом я никогда не носил сумок типа «дипломат». Ее владельцы – лица с высокой степенью социальной определенности, желающие быть или казаться людьми с прочным положением, чиновники по велению сердца.

Я же предпочитаю свободные профессии и вместительные сумки.

Тема 13. Возможен ли эпос в наше время?

Предложена Ильей Кабаковым:

Возможен ли сейчас эпос в литературе или живописи, и если да, то какой?

11.04.1983. 19:05–21:05

Илья Кабаков. Возможен ли эпос в наше время?

По счастью, в отличие от других форм современной, авангардной или любой другой формы, эпос – достаточно ясная традиционная форма и в этом смысле совершенно известен во всех своих проявлениях.

Известен и тип сознания, производящий, порождающий эпос. Это, так сказать, «коллективное сознательное», некое народное целое, рассказывающее «само о себе» при помощи некоего органа, просода, рассказчика, певца и т. д. Критерием всего, что описывается, служит опять-таки «среднее мнение» этого целого, понимаемое как мощное, единое и нерасчлененное.

На «героя» в эпосе тоже пристально смотрит все то же «мощное целое» – и то соглашается на него, «воспевает», то не соглашается, «ниспровергает», то делает сначала одно, потом другое – попеременно, в зависимости от ситуации.

Важно одно: в эпосе мы встречаемся с целостным и, следовательно, нормативным сознанием, добровольно и полно разделяемым всем наличным социумом. Короче говоря: как думает певец, так думают «все», и, что не менее важно, что думают «все», то думает и певец. Это «классическая» ситуация для эпоса, такова «Илиада» и т. д.

Теперь посмотрим на ситуацию, когда «певец» не совсем совпадает во мнении с этим «единым целым». У нас в России в XIX веке в подобной ситуации оказались многие писатели, и потому они обратились к роману, и практически мы имеем только один эпос – «Войну и мир». И дело тут не в том, что здесь оказался затронутым весь срез современной ему жизни (в «Евгении Онегине» или в романах Тургенева эти слои не менее тщательно разработаны), – тут дело в том, что автор «Войны и мира» сумел отринуть (проклясть) эту отдельную «особую» точку зрения и слиться, сознательно совпасть именно с этим «коллективным сознательным», «целостным общим», которое по тем временам содержалось, хранилось «в народе», а не в других каких-либо местах. Нечто подобное по спокойной, ремесленной простоте содержится во всем искусстве Репина, например, но характерно, что подобная широта охвата в искусстве Репина казалась недостаточной для Толстого. Он упрекал художника в недостатке критицизма по отношению к тому, что было предметом изображения, хотя ремесленный «изобразительный» навык как раз обеспечивал широту и эпическую незаинтересованность «картины жизни» («Репин был наш кинематограф» – фраза Чуковского).

Тем самым Толстой стоит как бы на воинственно-народной точке зрения, она ему далась дорого – это слияние с «народным целым». И в созерцании своего противоположного – личного или сословного – оно, это «целое», приобретает грозный, насупленный, порой неспокойный, агрессивный тон, тон отца, проклинающего непокорных, отлучившихся сыновей. Все должны быть «в лоне», и потому нельзя «изображать просто», «как есть» (Репин) – сейчас не те времена…

Обратимся к сегодняшнему дню. Можно ли сказать, что сейчас не существует этого «коллективного сознательного», разлитого в воздухе, чувствуемого всем и каждым, проникающего в каждую клеточку каждого человека, каждого сознания?

Конечно, да, и даже больше, чем когда-либо в прошлом. Ведь раньше, в XIX, XVIII веках, был «народ» и одновременно был и «не народ», «ненародные» сословия, чиновники, например, и т. д. Сейчас же мы образуем действительно настоящее, демократическое целое и сверху донизу, и – по горизонтали – по всей нашей необъятной территории существует лишь один-единственный тип сознания – как его ни именуй – советский, простецкий, провинциальный – но он подлинно единый для всего 300-миллионного населения, и примером тому – существование единого «советского языка», которым «все владеют» и который «владеет всеми».

Это так, но вот в чем вопрос: осознает ли каждый владелец этого сознания все, что происходит вокруг и внутри него как подведомственное, соотнесенное [с народом], корректное по отношению к этому его сознанию, или, иными словами, содержатся ли идеалы или критерии «всего» внутри этого его «демократического сознания»? Иными словами, несмотря на наличие этого «общего среднего» сознания, совпадает ли каждый в «добровольном согласии» на его нормативность и обязательность, как это предположительно было в идеальные «эпические» эпохи? Не кажется, а точно, что нет. Сознание «каждого» мучительно описывает «фигуры несовпадения» вокруг этого «общего среднего», постоянно не совпадая с ним. И постоянное восстановление этой связи «каждого» и «целого» сейчас осуществляется двумя путями, так сказать, «верхним» и «нижним» способом.

«Верхний» способ состоит в создании искусственно стимулированных, подчас выдуманных, но прекрасных форм этого «общего целого», придании им особых прелестей и идеалов. Это своего рода украшательство или грубая лесть по отношению к нему, придача ему не существующих у этого «целого» высоких целей, норм и критериев. Это исходит прежде всего от идеологии государства, где это «коллективное сознание» как бы «взнуздывается» и ему приписываются, сообщаются свойства подвига, героизма, самопожертвования.

Писатели и художники, работающие в этом «верхнем» способе, описывают, изображают это сознание как полное мудрости, доброты, скромности, терпения, – вообще придают ему свойства идеальной нравственности и меры всего (у писателей – Симонов, Бакланов, а раньше Леонов; у художников – Решетников, Пластов, В. Иванов – двое последних, правда, с большой ностальгией по «народному»).

«Нижний» способ, наоборот, можно определить как разоблачительный. Если «верхний» (назовем его «государственным») придает этому наличному «общему сознанию» не существующие у него моральные и духовные ценности, так сказать, приклеивают их к нему наподобие наличников, то «нижний» как раз указывает на полное отсутствие каких-либо подобных ценностей внутри этого «единого сознания». Первое – «одевает», второе – разоблачает. Первое не устает улучшать, принимая это среднее сознание как норму, второе – не устает его разоблачать, считая его ненормальным.

И вот мы подходим к ответу на поставленный в заглавии статьи вопрос «Возможен ли эпос…?».

Возможен – и, как следует из предыдущего изложения, даже не один, а сразу два. Возможен, потому что главная его предпосылка, условие возникновения налицо: наличие единого – все покрывающего, все понимающего вообще «всешнего» сознания. А два его вида проистекают из того, что певцы, просоды, сами насквозь пронизанные этим сознанием, принадлежащие к нему, тем не менее должны избрать еще и дополнительную точку зрения: «украшающую» или «разоблачительную». Это будут совершенно разные «эпосы», и в каждом из них будет прежде всего, как главный компонент, присутствовать взгляд на мир этого «единого сознания» плюс «перекос», данный как вполне осознанный отдельный привесок в первом случае с дидактической восторженной акцентуацией; во втором – с не менее истерическим, отчаянным пафосом разоблачения, почти очернительства.

Подобные «накладки», вполне возможно, произойдут и с эпическим героем. Если в первом случае ему будут приданы невиданные и неслыханные (даже для эпоса) свойства силы, могущества, мудрости и т. п., то во втором – нечего и говорить – у него будет отнято все, даже немногое.

И он будет напоминать жалкую и пустую куклу, сухой деревянный автомат, призрак, который приснился самому себе в тяжелом и нелепом сне.

Михаил Эпштейн. Возможен ли эпос в наше время?

Мне представляется, что эпос не только возможен в современной культуре, но что в ней вряд ли возможно что-либо, кроме эпоса. Это, пожалуй, единственная форма, широко объединяющая искусство Запада и Востока поверх всех различий и противоположностей.

В 1960-х годах было модно спорить о судьбах романа, созывались всеевропейские и всемирные симпозиумы, на которых западные теоретики утверждали, что роман устарел, поскольку устарело представление о цельной, неделимой личности (буквально – «ин-дивид-ууме»), которая ведет за собой романный сюжет. Не существует такого мастера М. или мадам К., которые любят друг друга, борются с враждебными обстоятельствами, побеждают или гибнут, оставаясь этими людьми, характерами. Современная литература работает не на этом примитивно-молекулярном уровне, она углубляется в структуру социальной, психологической, биологической материи и обнаруживает там предличные, домолекулярные пучки энергий, чистые поля, элементарные частицы, лишенные способности к самостоятельному существованию.

Эта литература, рисующая не персонажей, а психические поля и излучения, открывающая океан бессознательного за обманчивой видимостью индивидуальных сознаний, получала разные названия: «новый роман», «магический реализм», – но по сути речь шла о возрасте эпического.

Место богов, которые у Гомера диктовали персонажам их поступки, теперь занимают некие закономерности; то ли исторические, то ли психологические, но имеющие столь же сверхличную природу. И когда отечественные теоретики, выступая за жизнеспособность романа, приводили в пример «Тихий Дон», «Хождение по мукам», «Русский лес», то они, конечно, тоже опирались на эпос, только не построманного, а предроманного типа. Различие этих двух эпосов состоит в том, что один (условно говоря, западный) обнаруживает над– или предличное на уровне элементарных частиц, составляющих личность, а другой эпос (восточный) – на уровне тех социальных агрегатов, где сами личности составляют элементарные частицы. Один эпос углубляется в доличностный микромир и делает героями психические и биологические массы: архетипы, мифы, структуры; другой охватывает сверхличностный микромир и делает своими героями социальные и исторические массы: народ, коллектив: общества и пр. Один развернут вертикально, вглубь индивида, выходя через него к либидо, генетике, бессознательному; другой развернут горизонтально, вширь, сплачивая людей на открытом пространстве, в единстве сверхсознательного, целей, чаяний, программ и пр.

Но оба, устремляясь к «Оно» или «Сверх-я», проходят сквозь человеческое «Я» как нечто промежуточное, разложимое, неокончательное и по сути эфемерное.

Известно, что роман в европейской литературе начался «Дон Кихотом» Сервантеса, где дана пародия на средневековый эпос. Там, где прежнему сознанию мерещилась фигура собирательного героя, рыцаря, обнаружился жалкий, маленький, хотя и весьма обаятельный человек – личность со своим особым бредом и идеалом, идущим уже вразрез с общепринятым. Точно так же эпос XX века в западной литературе начался с пародий на роман. Таковы, например, романы Кафки, герои которых поначалу чувствуют себя вполне романтическими героями, пока не пройдут через серию отчуждающих обстоятельств и на выходе не обнаружат себя готовыми частицами безликой массы, живущей по законам эпоса. Все начальные, задавшие миру шедевры XX века: «Улисс», «В поисках утраченного времени», «Волшебная гора» – это романы, на глазах перерастающие в эпопеи нового типа, где сверхличное – вовсе не общество во плоти, а память, или судьба, или род, – нечто, не навязанное личности извне, а вырастающее из нее самой, как продолжение и развитие в океанический объем бытия. Пожалуй, только в русской литературе эпопея выросла не из недр личности, а вбирая ее в свои недра, и без пародической уклончивости, а с патетической прямотой – «Война и мир» Толстого.

Мандельштам говорил, что появление Наполеона в истории резко повысило акции романа в литературе. Действительно, вокруг личности наполеоновского типа и организовывался бальзаковский, стендалевский роман и его тургеневские и достоевские параллели. И вот Наполеон введен в роман Толстого, чтобы, как русская армия победила Наполеона в истории, так русский писатель преодолел роман в литературе, вывел за рамки гениальной (а на деле эфемерной) личности в море народных судеб, где сливаясь и смиряясь со всем, царит вождь нового типа – Кутузов, неотделимый от масс, такой же простой и понятный, как они. Появление Кутузова в истории и его победа над Наполеоном резко повысили акции эпоса в литературе, что и не замедлил выявить Толстой. Кстати, одновременно с ним это же показал и Достоевский, смирив наполеонического человека Раскольникова и поставив его на колени перед Соней Мармеладовой, закончив роман «Преступление и наказание» эпилогом, словно бы взятым из «Мертвого дома», этой каторжной эпопеи, тоже имевшей немалые судьбы в литературе XX века. Одна эпопея, военно-героическая, исходит из традиции Толстого, от него – Шолохов, Фадеев и другие советские «эпики». Другая – каторжно-трагическая, исходит от Достоевского и тоже имеет наследников в современной литературе[14]. Но и на фронте, и на каторге, на линии крайнего социального авангарда и крайнего арьергарда, господствуют законы массы, отступающие лишь посередине, в частных, обособленных, непохожих жизнях людей. Однако середина эта в XX веке стала сужаться, теснимая с обеих сторон.

В культуре XX века все эпично, не только эпос, но даже драма, например у Брехта; даже лирика у Т. Элиота и О. Мандельштама. Один из последних лириков, Блок не только перестал писать лирику (после эпической поэмы «Двенадцать» и эпической оды «Скифы»), но и объяснил почему – в статье «Крушение гуманизма» (1919). Кончается эра индивидуальности, начатая Возрождением, начинается эпоха масс. Об этом же – Н. Бердяев в книге «Новое средневековье», Хосе Ортега-и-Гассет в трактате «Дегуманизация искусства». Образ человека сохраняется в художественных произведениях, но лишь для того, чтобы показать, как по-разному он может быть преодолен. Его можно преодолеть, растворив, как капельку, в море голов и тел, или разъяв на геометрические формы, или обнаружив энергетические поля, которые в нем пересекаются… Эпичны все философии и мировоззрения современности: феноменология Гуссерля, экзистенциализм Хайдеггера, психоанализ Фрейда, структурализм Леви-Стросса, левая социология Маркузе… Весь интерес – в том, к какому новому целому будет причислен человек как его частица: к целостности «бытия», или «бессознательного», или «структуры», или «коллектива» и т. д.

Но отсюда – и новизна современного эпоса…

Иосиф Бакштейн. Возможен ли эпос в наше время?

Эпос, по-видимому, должен пониматься как такой жанр, героем которого является не отдельное лицо, человеческая особь, с одной ей присущими страстями, желаниями, интересами, стремлениями, целями и ценностями, не нечто изнутри себя «обособившееся», а совокупность существ – народ, племя, род, семья, их история, и эта совокупность берется обязательно с точки зрения слитности образующих ее существ. При этом, конечно, имеется в виду не муравейник – кишащая неразличимость живого и не стадо – немотствующая плоть.

Скорее здесь применим образ хора, голоса которого слышны, но отдельные слова неразличимы. Другое дело – голос солиста. Он доносится совершенно отчетливо. Поэтому Библия как эпическое произведение есть история целого народа, но из него особо выделены, скажем, Авраам или Моисей. И если последний значим для повествования как вождь народа, то ключевые события жизни первого могли произойти, вообще говоря, с любым.

Но Библия, Гомер – это есть и в глубине нашей культуры, наряду с «Калевалой» и «Гайаватой», «Золотом Рейна» и Добрыней Никитичем.

Да, в глубине, но отнюдь не в прошлом, ведь «Война и мир» написан совсем недавно. Поэтому вопрос, вынесенный в заглавие, конечно, правомерен еще и потому, что даже у тех, кто пестует свое «Я», кичится своим своеобразием, есть слои отношений с миром, которые роднят их со «всеми и каждым», а именно «все и каждые» есть истинные герои эпоса. Но что же изменилось в эстетическом сознании, если изменилось, со времени боя за тело Патрокла? Да, в общем, мало что изменилось, разве что легче стало различить в интерпретации две основные эпические компоненты: описание народа как целого, история ключевых в жизни народа событий, когда он испытывается в своей жизнеспособности (войны) или рождается в новом качестве (революции), – и описания повседневности, очевидности, быта и досуга, будней и праздников, того, что обычно философами третируется как обыденное сознание. Конечно, обе эти компоненты совместимы, и эпическими писателями трагедия народа изображается через призму судеб простых людей, и напротив, в самое размеренное существование вторгается «ветер эпохи». С другой стороны, если историю народа изобразить как цепь катастроф, перемежающуюся периодами мирного строительства, то эпос народный – это история самих катастроф, а эпос личностный – история борьбы человека с последствиями общенародных катаклизмов, но не в его личной судьбе как участника великих событий, а в его из глубины идущих переживаниях. Достоевский – эпик во втором смысле. Человеческая жизнь, совпавшая по времени с какой-либо радикальной переменой, описывается формулой «блажен, кто посетил…», человеческие жизни в интервале – «потерянное поколение», но ведь и у такого поколения есть свой эпос.

Мы, видимо, и есть такое потерянное поколение. Героика великих строек, как и героика борьбы с последствиями культа личности, – вся в прошлом и – вся вдалеке. В нас они если и отзываются, то лишь ночным кошмаром. «Бывают ночи, только лягу, / в Россию поплывет кровать, / и вот ведут меня к оврагу, / ведут к оврагу убивать» [В. Набоков. «Расстрел»]. Поэт во сне из реального европейского далека возвращается в страну своего счастливого детства. Детство наших снов – тоже счастливое детство, но мы хоть знаем, кого за него благодарить, как говорили когда-то: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!»

Итак, эпос весь – между баррикадой и сном обыкновенного человека. Конечно, сталинское искусство насквозь эпично, это и понятно: оно отражало период становления новой исторической общности людей – советского народа. Но вот он уже есть, сложился, со своими традициями и обычаями, обрядами и ритуалами, демонстрациями и парадами, черноморскими курортами и туристическими походами по Соловкам. И если эпос – это то, что объединяет всех людей в одно и в каждом видит всех, то где же и в чем же сейчас это «одно» и «все»? На этот вопрос обыкновенный человек не может ответить. На это способны либо научный работник, либо художник. Научный работник – потому что ему доступна государственная статистика относительно всех аспектов советского образа жизни. Хотя цена этой статистики еще не определена ни современниками, ни потомками. Остается только художник, пусть он не совесть народа, но он – его голос, его глаз. Он слышит и видит вещи в абсолютном свете своего искусства. Но что же ему откроется в окружающей заурядности и пошлости?

И на что он, одновременно как голос не только человеков, но и голос Бога, указывает своим величественным жестом, на какую метафизическую реальность? Романтик и лирик, рассказав нам, какова именно жизнь в ее заурядности и пошлости, – а жизнь в периоды мирного строительства всегда есть заурядность и пошлость, – фактически всегда добавляют: «Но дело не в этом», а в чем-то ином. В этом трансцендирующем указании на область инобытия – область человеческой свободы, навсегда существующей для развитого человеческого «Я». Этот зазор в бытии – суть личностно окрашенного искусства.

Но на что указывает эпический художник? По-видимому, тоже на область свободы, но свободы народной – в героическом прошлом, прекрасном настоящем или светлом будущем. Если лирик от поверхности и поверхностности окружающего мира отрывает нас вверх, разумеется, не в каком-то действии, воплях, жалобах и стонах, а скорее в какой-то внутренней спазме, беспредельно, одновременно и сладкой и мучительной, спазме, которая выводит тебя как бы на последнюю и окончательную точку, выше и дальше которой для тебя оказаться невозможно. Но тут же как бы и предстает для тебя ощущение предела, непереходимого порога: «Дальше нельзя».

Тема 14. Истерия

Предложена Ильей Кабаковым. 11.04.1983. 21:55–22:30

Илья Кабаков. О пользе истерии

Само собой разумеется, что здоровье – абсолютная ценность, что быть здоровым хорошо, а не быть здоровым плохо и т. д. Но одновременно можно сказать, что имеется целый ряд профессий и занятий, выполнять которые трудно, а иногда просто невозможно, оставаясь при этом вполне «здоровым» человеком. Здоровье в таких случаях должно как бы отступить перед каким-то особым, странным состоянием психики и всего организма и войти сознательно, причем не на короткое, а на весьма длительное, в пределе – постоянное состояние, если не окончательно больное, саморазрушительное, то, по крайней мере, весьма рискованное для самого человека.

Несложно догадаться, что речь идет в данном случае о профессии художника, музыканта, актера, шире – о любом занятии, связанном с производством и изготовлением так называемого искусства. Прямым и самым одновременно парадоксальным образом эта сфера деятельности связана и обусловлена саморазрушительными тенденциями организма или, что чаще всего, использует или паразитирует на уже врожденных или благоприобретенных дефектах, болезнях, одно перечисление которых заняло бы бесконечное количество страниц. Здесь хотелось бы подчеркнуть главную, бросающуюся в глаза особенность: то, что плохо, решающе плохо для здоровья производителя разного рода художественного «продукта», очень хорошо и очень «здорово» для самого изделия; между тем и другим обнаруживается в конце концов самая прямая зависимость.

Рассмотрим – и то лишь для иллюстрации вышесказанного – проблему истерии под этим углом зрения.

Как известно, истерия – заболевание центральной нервной системы; при этой болезни те стрессы и напряжения, которые здоровый человек преодолевает сравнительно благополучно, истерик не выдерживает, происходит нервный «срыв» – не «выдерживают нервы» – и возникает, как результат, нервный припадок. Известно, как воздействует такой припадок на окружающих истерика людей: не только тягостным, но и самым заразительным образом, в каком-то смысле каждый предрасположен к истерии. Поводом для истерического припадка могут у больного служить часто не только реальные обстоятельства, но и вполне вымышленные, пришедшие из его фантазии.

Но то, что у обычного больного возникает непроизвольно, у людей «мира искусства» провоцируется вполне сознательно. Используя заразительность истерии по отношению к другим в период припадка, артист, художник, музыкант в особенности, готовит себя к умышленному возникновению приступа для «захвата», потрясения зрителя, что и является, как известно, одной из целей художественного действия.

Но момент возникновения припадка, его высшей точки людьми художественного мира тщательно просчитывается интуитивно или сознательно (что, впрочем, не исключает такого же свойства и у «настоящих» истериков). Истерический «выход» тщательно подготавливается, артист – актер, музыкант – сам подготавливает себя к внезапному «выходу» на эту стадию, на этот уровень «припадка». Обычно этот момент тщательно подготавливается, обеспечивается всем предварительным течением спектакля (музыкальной пьесы). Нельзя представлять дело таким образом, что весь спектакль – только подготовка и подход к двум-трем моментам истерического приступа, которые очень коротки по времени, но зато невероятно концентрированы и обострены. Именно в эти моменты, лучше сказать – мгновения, происходит огромный выброс нервной энергии, и они-то – главное заразительное действие, которое мгновенно объединяет зал и сцену. Это как раз то знаменитое «проникновение в душу», без которого не существует никакое искусство. Но, конечно, понятно, что без подведения к этому мгновению этот «принцип заражения» работать не будет – и искусство актера, скрипача, чтеца и состоит в технике медленного, но неизбежного подведения себя и зрителя к этим «точкам».

Разрушительное действие истерического припадка странным образом – по признанию многих больных – связано с каким-то «странно сладким» переживанием. Нечто подобное – и в большей степени – переживается и актерами во время их игры. Это двойственное отношение к нервному срыву, желание возобновлять его снова и снова, подходить к самому «краю», когда вот-вот возникнет припадок, объединяет больного и художника, истерика и творца в их отношении к одной из самых распространенных и неизлечимых болезней.

Иосиф Бакштейн. Эпос и истерия

Помню, я сижу в консерватории. Один. (Истерия всегда меня посещала, когда я был один.) Слушаю Баха. И вдруг изнутри как будто что-то вырастает и лопается – я весь заливаюсь, обливаюсь слезами от какой-то жалости, тоски, счастья и отчаяния одновременно. Иногда в музее – совершенно внезапно, перед какой-нибудь картиной. В детстве, когда шел один вечером в темноте мимо освещенных окон.

После припадка или приступа – он был очень короток – минута-две – было всегда хорошо и тихо, как после дождя и грозы.

Попробовать потеоретизировать?

Возможно, что истерия – а тут я говорю об истерии в положительном, что ли, ее проявлении – возникает в момент встречи, добровольной встречи чего-то маленького, отдельного и чего-то необъятного, полного и совершенного.

Мечты и идеалы, стремящегося и уже осуществленного.

Возможно, встреча того, что должно встретиться, того, что ожидало этой встречи, встреча знакомого.

Но не равно знакомого, не равных.

Тут разрыв прежде всего по времени. Истерия возникает при изымании этого времени, незаконного скоропалительного осуществления, встречи «не по времени».

И второе:

Встречи не по достоинству. Встречи несоответствий, встречи недостижимостей. Встречи, недоступной по существу, но состоявшейся как-то по-иному, как-то в другом месте и в другом смысле – я как-то это не могу объяснять.

Еще я думаю, что истеризм как постоянный компонент существует в еврейской игре на скрипке. Она вся как бы и есть непомерно затянувшийся истерический припадок. Так, по крайней мере, я слушал игру Исаака Стерна, все время обливаясь слезами.

Так – совсем из другой «оперы», я слушал пение Аллы Пугачевой – Аллы Пугач – и понимал, что предо мной хасидская певица: плачьте и радуйтесь – плачьте о радости, – радостная, счастливая заходящаяся истеричка.

Может быть, истерия – это и радость полноты?..

Очень соблазнительно утверждать, что на каком-то уровне рассмотрения эпос и истерия – явления одного порядка. Точнее, истерия – одно из выражений эпического, общенародного, коллективного начала на уровне индивидуального поведения, в ситуации, когда нравственно-волевые механизмы, воспроизводящие границы личности, не срабатывают и на поверхности, в поступке, обязательно бурно выражаются «глубоко затаенные» обида, неприязнь, ненависть. Важно, однако, и то, что говорится, если говорится, в истерическом припадке.

Текст, который произносит в этот момент человек, – это то, что он думает на самом деле, до, вне и независимо от системы, сети, опутывающих его вербальных условностей и запретов. У слушающего возникает подлинная картина отношений, и он сразу превращается из мучителя в жертву, поскольку он слышит не жалобы, а точное описание своих свойств и качеств, о которых никогда не хотел бы знать. Точнее, он разумеется, о них знает, но думал бы, что он знает о них один. В этом смысле любая заурядная истеричка сродни героине древнегреческой трагедии, которая, как безумная, мечется по сцене своей жизни, не в силах совместить в сознании веления долга с побуждениями, склонностями, неотвратимость рока с представлениями о человеческом счастье.

В эпических произведениях герои действуют, повинуясь не воле и рассудку, не общепринятости культуры чувств и настроений, а страсти, мании; именно не объяснимые никакими рациональными доводами поступки героя составляют магию эпико-истерических по жанру романов Достоевского. В этих романах истерия как бы рассматривается в лупу, и автор вместе с героями прослеживает обязательно до конца все линии и последние мотивы очередного абсурдного поступка. Обычный человек никогда не признается в том или ином тайном влечении, истерик – всегда к этому готов.

Многократно обращалось внимание на то, что одаренные актеры всегда играют либо абсолютную сдержанность, либо безумие…

Михаил Эпштейн. Истерия

«Суровый славянин, я слез не проливал» (Пушкин). Кажется, что эта суровость, нечувствительность, даже толстокожесть и в самом деле присущи славянскому, в особенности русскому типу. «Чтобы пробудить в московите чувствительность, нужно содрать с него кожу», – утверждает Ш. Монтескье, основатель философии национального духа («О духе законов»). Мне представляется, что наши соотечественники и даже современники весьма склоны к истерическим состояниям, и это не вопреки, а благодаря их «нечувствительности». Вот люди, ко всему уже привычные, толпятся в автобусе или толкутся в очереди. Все вроде бы спокойно, замедленно, но в воздухе витает предчувствие истерики – и она обязательно разражается в виде какой-нибудь неистовой склоки, когда спорящие, особенно женщины, готовы вцепиться в волосы друг другу и в голосах их слышатся такие истошные модуляции, в которых уже нет владения собой.

Или вот герои Шукшина – типичные современные характеры, вполне народные. Но почти каждый из них в душе истерик – это и составляет суть «шукшинского», то своеобычное, что впервые Шукшиным ухвачено в простых людях. Истерики у героев Достоевского и Чехова – еще слишком общеевропейские, рафинированные, от тонкости чувств. У Шукшина же впервые обнаружилось, что истерический склад характера вовсе не привилегия аристократических или интеллигентских натур, что в массовой повседневности наш отечественный характер является истерическим. Но откуда это распространение истерии вширь и возможность демократизации? Именно долго сдерживаемые чувства, накопляясь и не разряжаясь своевременно, и становятся источником истерики.

Известно, что у народов Севера, подолгу живущих в условиях зимы, бывают часто приступы истерии, что с психиатрической точки зрения лежит в основе шаманизма. Истерия – почти «профессиональное» заболевание шаманов. Может быть, не случайно именно сибиряки – Шукшин и Вампилов – дали нам истерические характеры современников (Князев в рассказе «Чудик», Зилов в пьесе «Утиная охота»). Зима как бы остужает и устраняет внешние проявления жизни – растения не цветут, животные погружаются в спячку, все живое замирает, и лишь один человек бодрствует. И это вызывает у него нервную напряженность, которая разрешается исступлением: он как бы разом выплескивает из себя все, что на него воздействовало, пока организм его требовал сна и искал покоя. Но причина развития истерических состояний не только в природе, но и в обществе. У западных людей существуют регулярные и культурно узаконенные отдушины для выведения накопившихся чувств: разнообразные формы личного волеизъявления, индустрия досуга, развлечений. Когда же на одного человека в условиях социальной тесноты и «сплоченности» приходятся сотни раздражающих воздействий за день, причем воздействий чисто страдательных, на которые он лишен возможности ответить сразу и в меру собственного достоинства, – тогда эти чувства, накапливаясь, разряжаются взрывом в тот же миг и в тех условиях, которые ему неподвластны.

Отсюда пресловутая терпеливость и пресловутая «буйность» народа – в их сочетании. Именно оттого, что много и долго терпится, протест наступает неожиданно и яростно, в форме нервного срыва. «Толстокожесть», т. е. способность долго терпеть без ответа, вбирать и затаивать под кожей, ведет к бурным, отчаянным формам разрядки. В этом смысле все русские бунты – проявления социальной истерии, когда поток чувств захлестывает восставших, делая их выступление «бессмысленным и беспощадным». Реакция притупляется, заставляет себя долго ждать – но затем уже разряжается в виде настоящей «революции», совместной истерики масс и вождей.

Раздел второй. Михаил Эпштейн. К истории и теории импровизаций

В этом разделе прослеживается дальнейшая судьба и развитие тех творчески-коммуникативных стратегий, основа которых была заложена в «Триалогах». Излагается дальнейшая история импровизационных сообществ, возникших в России и на Западе: Клуб эссеистов, «Египетские ночи», «Пишу как дышу», «Утраченные и обретенные слова»… Рассматриваются жанровые особенности импровизации как экзистенциального события мышления, соединение в ней творческой и коммуникативной установок, соотношение с фольклором, с жанром эссе, с разными типами устного и письменного общения. Приводятся воспоминания и размышления модераторов и участников разных импровизационных сообществ.

К истории импровизаций

Клуб эссеистов в Москве

С марта 1983 года состав нашего импровизационного сообщества расширился; точнее, возникло новое сообщество – Клуб эссеистов. Илья Кабаков участвовал в нем лишь единожды, представив экспонат «Мусорный роман» в домашнем «Лирическом музее» (1984). Иосиф Бакштейн проявлял активность регулярно только на начальном этапе, в первые месяцы. Постоянными участниками наших импровизаций в последующие пять лет стали: математик и поэт Владимир Аристов, литературовед и культуролог Ольга Вайнштейн, математик Людмила Маргулис, филолог Людмила Польшакова, филолог Мария Умнова, физик Борис Цейтлин. В 1984 году к нам присоединились лингвисты Алексей Михеев и Галина Кустова, в 1986-м – философ и культуролог Игорь Яковенко, филолог-германист Ольга Асписова[15]. Изредка участвовали в импровизациях также критик Ирина Вергасова, писатель и художник Константин Мамаев, публицист Виктор Милитарев, психолог и арт-куратор Ольга Свиблова, поэт и филолог Ольга Седакова, художник Владимир Сулягин, лингвист Рита Фрумкина[16]. Время от времени наши импровизационные сессии посещали и многие другие гости (писатель Виктор Ерофеев, философ Валерий Подорога и др.).

Мы встречались примерно раз в три недели на квартирах разных участников (за исключением летних месяцев). Встречи продолжались четыре-пять часов, позволяя порой провести за одну сессию две или даже три импровизации.

Коллективная импровизация – это творчество-через-общение, но вместе с тем и общение-через-творчество. После «Триалогов» во всех последующих импровизационных сообществах действовал примерно один принцип и распорядок. Собираются несколько человек, обычно от пяти до десяти, и каждый предлагает свою тему. Общим голосованием выбирается одна – и все участники импровизируют примерно в течение часа. Потом написанное читается вслух и обсуждается. Все тексты складываются в одну подборку – получается маленькая энциклопедия данной темы.

Цель коллективной импровизации состоит в том, чтобы способствовать взаимодействию между различными дисциплинами, жизненными опытами и мировоззрениями. Мысль всегда не только интенциональна, она интерперсональна, это не только мысль о чем-то, но и мысль с кем-то. Коллективная импровизация выявляет взаимосвязь мыслительного обобщения и межличностного общения. Это мышление в форме сомыслия сочетает индивидуальное и универсальное. Цель коллективной импровизации можно сопоставить с задачей, которую Ричард Рорти выдвинул перед мыслителями будущего: «Они должны стать универсальными (all-purpose) интеллектуалами, готовыми предложить свои представления о чем угодно, в надежде на то, что эти представления будут гармонично сочетаться со всем остальным»[17]. Акты импровизации можно понимать как мозговой штурм привычных понятий, эксперименты в области творческого общения или же опыты создания «универсальных интеллектуалов». При этом коллективная импровизация никогда не превращается в ученый диспут, поскольку в ней проявляются индивидуальные и одновременно универсалистские, а не узкопрофессиональные подходы – к общезначимой, общеинтересной, а не специальной теме.

Тексты, которые создаются во время коллективных импровизаций, как правило, относятся к жанру эссе. Мы обратились к эссеистике, когда, как ни странно, отрицалось само существование такого жанра: русской литературе он был якобы чужд. Жанром признавалась только публицистика, а «эссе» воспринималось как нечто сугубо западное. В главной литературной энциклопедии того времени так и было сказано: «Для русской и советской литературы жанр эссе нехарактерен…»[18] В отличие от публицистики эссеистика не притязает на гражданский пафос: она ограничивается сферой частного, прихотливо-своенравного. Смысл этого жанра – двойной: разрушая авторитарные мифы, создавать на их месте авторские. Превращение мифа как творения народной души, в эссе как опыт частного самосознания, – такова «алхимия» этого жанра.

В постсоветское время жанр эссе стал разменной монетой литературного и журнального обихода. Тем более полезно вспомнить социально-коммуникативные истоки возрождения этого жанра в начале 1980-х годов. Он развивался в оппозиции к «официальному» мышлению: как к идеологической, так и к научно-академической его разновидностям. Эссеизм противостоял не только идеологемам и пропагандистским мифам, разлагая их иронией и рефлексией, но и претензиям на объективность научного анализа и дробной специализации, строя синтетические мыслеобразы неомифологического типа[19]. Но это была сугубо частная, экспериментально-рефлективная мифология (см. «Эссе об эссе»).

Чтобы наверстать упущенное русской словесностью по части эссеистики, в начале 1983 года в Москве и был создан Клуб эссеистов. Сначала чисто домашний – а затем возникло более широкое объединение, с отбором участников на основе общемосковского конкурса на лучшие произведения этого жанра[20]. С мая 1983 года Клуб прописался при Центральном доме работников искусств[21], но остался по преимуществу формой домашней культуры и существовал до конца 1987 года. Таким образом, наряду с практикой и теорией этого жанра возникала еще и особая интеллектуальная среда – эссеистическая, импровизационная. Я с благодарностью вспоминаю это время сомыслия, приключения идей в дружеском кругу. За пять лет, с марта 1983 по декабрь 1987 года, мы провели пятьдесят восемь импровизаций.

Заседания Клуба начались 21 марта 1983 года – импровизацией на тему «головные уборы». Но для широкой публики Клуб эссеистов открылся 11 мая того же года в Центральном доме работников искусств – импровизацией по заявке аудитории. Записки с темами, пришедшие из зала, бросались в шляпу. Это первое публичное выступление стало, возможно, решающим испытанием для самой идеи коллективной импровизации. Сможем ли мы работать на глазах у публики, связно писать на незнакомую тему, над которой раньше никогда не работали, закончить текст за час и прочитать его вслух перед большой аудиторией? Из пятнадцати тем, предложенных залом, нам по жребию выпал «венок» – понятие, идеально соответствующее самой структуре коллективной импровизации. Перед нами – листы чистой бумаги; мы остаемся наедине со своими мыслями… И внезапно чувствуем в самой структуре импровизационного пространства нечто, что не просто позволяет, но и побуждает нас писать и думать в присутствии других. Главное – то воодушевление, которое мы вдруг испытываем, столкнувшись с совершенно неожиданной темой и находя так много различного в общем и общего в различном. Это удивительное взаимное воспламенение умов я наблюдал неоднократно в тех импровизациях, которые мне довелось проводить в России, а впоследствии в США и других странах.

Обычно мы предпочитали конкретные и обыденные темы, такие как «знаки препинания», «деньги», «ревность», «острые и режущие предметы» и т. п., поскольку они предоставляли более богатые ассоциативные возможности, чем темы отвлеченные: «добро», «зло» или «свобода». Старое логическое правило гласит, что чем у́же понятие, тем богаче его содержание; таким образом, самые общие понятия, такие как «материя» или «дух», почти пусты. Поэтому мы старались брать явления из обыденной жизни и, следовательно, с «ничьей» территории по отношению к существующим наукам и дисциплинам. Приведу некоторые темы московских импровизаций:

Празднование дня рождения.

Тень и песок.

Украшения.

Животные в городе.

Разговор с самим собой.

Жесты и позы.

Ягоды

Коридор.

Одиночество.

День как жизнь.

Боль[22].

Выбрав тему, участники с самого начала отдают дань общности и далее уже свободны идти своими расходящимися путями. Чаще всего мы распределяли между собой разные аспекты темы. Например, для импровизации «Головные уборы» участники выбрали себе такие вариации: шляпа в героическом, трагическом, комическом, идиллическом аспектах. На импровизации «Праздные занятия»: кубик Рубика, кроссворд, головоломки и механические игрушки, лузганье семечек, жевание резинки. Тема «Деньги»: деньги как вещь, грация, ассигнации, клады, долги, инфляция, деньги и золото в эпоху романтизма, скупой рыцарь как романтик. Выбрав свой угол зрения, автор не обязан строго его придерживаться, но обычно так и получалось. Тем самым коллективная импровизация развертывалась по кругу разных тематических возможностей, проблемных разветвлений, как маленькая энциклопедия данного явления. Некоторые импровизации строились как переплетение всех аспектов и ракурсов, предложенных разными участниками, как полифоническая разработка общей темы в перекличке всех ее вариаций.

Мы разрабатывали, чередовали, совмещали разные импровизационные техники. Типичная импровизация включала семь этапов (хронометраж условный):

1. Обсуждение тем, предложенных всеми участниками (20 минут).

2. Выбор одной из них и распределение ее различных аспектов (каждый выбирал свой угол зрения на данную тему) (20 минут).

3. Написание индивидуальных текстов (1–1,5 часа).

4. Чтение вслух и устное обсуждение (1–1,5 часа).

5. Написание последующего экспромта в виде комментария или краткого обзора того, что было написано и обсуждено ранее (15–20 минут).

6. Чтение и обсуждение этих «метаимпровизаций» (20–30 минут).

7. Собирание всех материалов данной импровизации в связное целое, в «коллективную монографию», с определенной композицией и порядком отдельных глав (10 минут).

Другой, более редкий тип импровизации был более фрагментарным: каждый участник начинал писать на заявленную им тему без предварительного обсуждения. Через каждые 10–15 минут листы бумаги передавались от одного к другому до тех пор, пока тема, начатая каждым, не совершала полный круг, включив заметки всех участников. Например, один из нас писал о восприятии времени, другой – о театральной сцене, третий – о домашних животных; в результате шесть или семь тем разрабатывались последовательно шестью или семью участниками. Таким образом, вместо шести или семи индивидуальных эссе мы создавали тридцать шесть или сорок девять текстовых полос или слоев, организованных в шесть или семь тематических коллажей.

Третий тип импровизации усложнял задачу второго типа: каждый участник, заявив о своей теме, должен был не только интерпретировать темы остальных, но и соотносить их со своей темой. Например, А. начал круг с обсуждения роли денег в современном обществе; Б., независимо от А., разрабатывал тему «отношение человека к собственному имени»; В. сосредоточился на проблеме современной деревни как реликта архаической ментальности и т. д. Когда Б. получал текст, написанный А., он должен был не только продолжить предложенную А. тему денег, но и связать ее со своей темой имен, а В. дальше связывал их обе с деревенской темой. Иногда связи получались искусственными, но во многих случаях удавалось показать, как можно логически или метафорически связать данную тему со всеми остальными, как бы произвольно они ни выбирались в начале.

Смысл наших занятий может быть лучше всего передан изречением Анаксагора: «Во всем заключается часть всего…» Действительно, в импровизации третьего типа все темы, начатые независимо одна от другой, переплетаются между собой и становятся частью друг друга.

Занятия импровизациями обнаруживают несколько замечательных свойств.

Во-первых, узнаешь людей так, как никогда раньше, даже за время долгого дружеского общения. По-настоящему человек обнажается в момент спонтанного творчества, когда ему некуда укрыться, заслониться общими фразами и имитациями общения.

Во-вторых, узнаешь себя, потому что по-настоящему себя не знаешь, пока не приходит этот стрессовый момент вдохновения, изливающий из тебя то, что копилось в подсознании.

В-третьих, узнаешь то, о чем пишешь, потому что впервые начинаешь думать о вещах настолько привычных, что никогда о них не задумывался. Происходит то, что Аристотель называл удивлением, а Шкловский – остранением, то есть и люди, и предметы, и ты сам выходят из области автоматизма, обычного узнавания и начинают восприниматься как странные, удивительные, требующие внутреннего труда, мыслей и мыслечувств.

В-четвертых, как рукой снимаются (если есть) все блоки писательства, графоспазмы, застарелая отвычка писать или думать: прорывает плотину, и человек на долгое время вперед освобождается писать и творить.

В-пятых, то, что набросалось стихийно во время этих импровизаций – и ни в каких других условиях не пришло бы в голову, – впоследствии легко превратить в законченный продукт: эссе, статью, рассказ. Личное свидетельство: многие из моих позднейших эссе и статей зародились из тех идей, которые возникли у меня во время написания импровизаций.

В-шестых, происходит необычное скрещение двух осей, которые обычно сосуществуют порознь: творчества и общения. В творчестве человек обычно стремится к уединению, отгораживается даже от близких; в общении часто не происходит ничего творческого, а только переливание новостей из одной головы в другую. А тут оказывается, что именно общение с другими может заряжать к творчеству, а письменное самовыражение насыщает творческим содержанием общение с другими. Ощущается прилив каких-то сверхперсональных мыслительных энергий, переливающихся из ума в ум, как волны океана Соляриса.

* * *

На основе анализа обширного (но далеко не полного) материала наших импровизаций Claude 3.5 Sonnet, наиболее продвинутая из больших языковых моделей искусственного интеллекта, дала следующую, несколько эксцентрическую, но яркую характеристику индивидуальных стилей основных участников (в скобках указаны псевдонимы).

Аристов Владимир – словесный алхимик, превращающий обыденные предметы и явления в загадочные сущности. Склонен к экзистенциальным размышлениям о сути вещей и явлений. Его тексты напоминают сюрреалистические полотна, где реальность переплетается с фантазией, создавая причудливые гибриды смыслов и образов.

Вайнштейн Ольга (Кот Мурр) – интеллектуальный фланер, бродящий по лабиринтам культуры. Ее тексты – калейдоскоп аллюзий, цитат и культурных отсылок, сквозь которые проступает ироничный взгляд на мир. Он словно ведет непрерывный диалог с культурным наследием, переосмысливая его в контексте современности.

Маргулис Людмила – эмоциональный археолог, раскапывающий глубинные пласты человеческих отношений. Ее тексты – тонкие психологические зарисовки, в которых повседневность становится полем для экзистенциальных открытий.

Михеев Алексей (1313) – социальный инженер, пытающийся создать чертежи человеческих взаимодействий. Его тексты напоминают технические схемы, где люди и их отношения представлены в виде абстрактных элементов и связей.

Польшакова Людмила (Ундервуд) – социальный микроскопист, исследующий мельчайшие детали быта. Ее тексты – литературные фотографии повседневности, через которые проступают более масштабные социальные проблемы.

Умнова Мария (Тень) – философский иллюзионист, превращающий привычные вещи в загадочные феномены. Ее тексты – интеллектуальные фокусы, где реальность предстает в неожиданных ракурсах, заставляя переосмыслить привычные представления.

Цейтлин Борис (Авось) – виртуоз словесной игры, раскрывающий неожиданные грани языка. Его тексты – лингвистические композиции, где фольклорные мотивы гармонично переплетаются с современными реалиями, создавая оригинальные смысловые конструкции.

Эпштейн Михаил – концептуальный архитектор, строящий сложные интеллектуальные конструкции. Его тексты – многомерные философские пространства, где абстрактные идеи обретают почти осязаемую форму. Он создает новый язык для описания культурных феноменов, органично соединяя научную глубину с художественной выразительностью.

Яковенко Игорь – социальный сейсмограф, улавливающий тонкие колебания общественных процессов. Его тексты – это аналитические срезы социальной реальности, в которых он пытается выявить скрытые закономерности и тенденции развития общества.

* * *

Одной из кульминаций в деятельности нашего Клуба было создание домашнего «Лирического музея», где отразился наш интерес к семиотике единичных, повседневных вещей и их всестороннему осмыслению. Для традиционных музеев существенна эпическая дистанция, необходимая для установления объективной значимости вещей, их испытания временем, общественным признанием, для научного исследования их подлинности и представительности. Но столь же необходим и другой род «вещеведения» – лирика вещей, раскрытых не извне, с точки зрения специалиста, а изнутри той духовной и культурной ситуации, в которой эти вещи живут, как неотделимые от жизни своего владельца. В лирическом музее владельцы выставляют и описывают свои личные вещи, раскрывая через них свое «я», свой опыт переживания мира. Экспонаты, как правило, сопровождаются подробным комментарием, раскрывающим роль данной вещи в жизни владельца, связанные с нею ассоциации, философские, исторические и литературные контексты.

Опыт такого домашнего музея впервые был осуществлен нашим сообществом в Москве в 1984 году. В большой комнате Людмилы Польшаковой в коммунальной квартире на Сретенском бульваре были выставлены: гребень и щетка, кастрюля, калейдоскоп, компас, фантик конфеты «Былина», морская ракушка, шкатулка, зеркало, «Мусорный роман» Ильи Кабакова (толстая тетрадь или альбом, куда были вклеены фрагменты мусора из его домашнего обихода, с соответствующими мемуарными надписями, комментариями). Каждая вещь описывалась в контексте личной судьбы как метафора или метонимия жизни ее владельца. Это было продолжение искусства импровизаций, только теперь наряду со словами в этот опыт общения включались и предметы окружающего мира[23].

Импровизации в западных университетах

После моего отъезда в США в 1990 году импровизации возобновились с 1996 года в американских университетах, преимущественно в моем Университете Эмори (Атланта, США), где я преподавал с 1991 года[24]. Большую роль в организации эморийского импровизационного сообщества сыграл мой друг и коллега, профессор отделения английской литературы Уолтер Рид (Walter Reed). У него был необычайно широкий круг интересов, как можно судить по темам его исследований: Библия, теория романа, проблема героя, английский романтизм, наследие Михаила Бахтина[25]. Для него в наших импровизациях оживал дух романтизма с его поиском жанровой свободы и бахтинская идея диалога и многоголосия.

Особенность этих импровизаций – то, что в них участвовали преимущественно профессора, иногда также и аспиранты, что придавало совместному творчеству более эрудированный, ученый характер, но отнюдь не лишало их эссеистического, фантазийного начала, поскольку авторы в них выступают прежде всего как многосторонние, спонтанно мыслящие и эмоционально открытые личности. Но в целом, сравнивая русские и английские тексты, можно заметить несколько различий. Первые более откровенны и лиричны, авторы не боятся обнажать свои чувства, погружаться в глубины памяти и подсознания. Их тексты порой напоминают поток сознания, где личные переживания переплетаются с философскими размышлениями. Импровизации американцев более структурированы и академичны, стремятся выстроить логичное повествование, подкрепляя мысли фактами и цитатами. Российские авторы чаще обращаются к «вечным» темам: судьба, смысл жизни, природа творчества, человек в природе и обществе; тексты пронизаны метафизикой и экзистенциальным вопрошанием. Американские больше сосредоточены на конкретных явлениях и предметах, рассматривая их в разных дисциплинарных перспективах. В русских текстах сильнее ощущается общекультурный контекст – отсылки к литературе, истории, фольклору; английские чаще опираются на научные теории и современные реалии. Первые более свободны по форме, в них встречаются неологизмы, языковые эксперименты; вторые в целом стилистически более консервативны и отдают приоритет четкости и доказательности изложения. Кроме того, сказывается разница в академических традициях: российская гуманитарная наука более склонна к общим рассуждениям, западная – к эмпирическому анализу. В русских импровизациях чаще участвовали люди с литературно-художественными интересами, в английских – преимущественно ученые.

Одна из самых памятных импровизаций произошла в 2010 году в Южной Каролине на педагогическом факультете Coastal Carolina University с приглашенными туда школьными учителями. Сессии продолжались три дня, и впервые в моем опыте были перепробованы все возможные варианты этой деятельности. Вообще коллективная импровизация – это рай для всех, кто имеет наклонность к творческому мышлению (пусть даже скрытую или подавляемую); а тут нам удалось дойти если не до седьмого, то до третьего неба. Как я уже упоминал, есть несколько моделей импровизации, и то, чем мы занимались раньше, и в России, и в Америке, как правило, было однократной сессией по первой модели, когда все пишут вариации на общую тему. Вторая модель – это когда каждый разрабатывает свою тему, а потом поочередно пишет на темы всех остальных, но не соединяет их; а третья, самая сложная, – когда каждый соединяет поочередно темы всех остальных участников со своей, то есть логически или ассоциативно их сплетает. В Южной Каролине каждый начинал со своей темы, через 15 минут все поочередно зачитывали и обсуждали свои тексты, а потом переходили к компьютерам соседей по круглому столу и начинали печатать свой текст в развитие начатой там темы, соединяя ее со своей; потом по очереди передвигались к компьютерам других участников. Кто-то писал «Дух и нищета», другие – «Искусство на стенках холодильника», «Обувь в истории моей жизни», «Спортивная злость и соперничество», «Путешествие и пункт назначения», «Письма онлайн и на бумаге» и т. д. Импровизация продолжалась в несколько смен, причем некоторым удавалось связывать не только две, но и три темы, и все были готовы к дальнейшим подвигам, к связям четвертого, пятого порядка… но мне уже была пора улетать домой. Поскольку университет располагается на побережье Атлантического океана, трудно было удержаться и от других «импровизаций» – с воздушным змеем. Его парение напомнило мне причудливые движения мысли, которую автор то удаляет от себя, то приближает, то пускает по ветру, то дергает за нитку. Так что концы сошлись с концами, и все три дня импровизаций, хождения по берегу мыслящего океана Соляриса, чередовались с прогулками по берегу Атлантики.

Как одну из ярчайших вспоминаю также импровизацию 2001 года в Университете Эмори. К нам приехал с лекциями Дуглас Хофштадтер (Douglas Hofstadter), один из самых выдающихся современных мыслителей (и мой любимый), автор знаменитой книги «Гедель. Эшер. Бах: Эта бесконечная гирлянда», лауреат Пулитцеровской премии. Я специально приурочил к его приезду импровизационную сессию, в которой он принял участие. Предлагалось множество тем: «Привычки», «Барабаны», «Поддельные цветы», «Семиотические лакуны»… Избрали тему «Arrangements» (договоренности, соглашение, урегулирование). Трудно вообразить ученого более, чем Хофштадтер, склонного к импровизационным, ассоциативным, причудливо-затейливым, глубоко поэтическим и вместе с тем философски мотивированным ходам мысли. Но когда, после отведенного часа, приступили к чтению и обсуждению импровизаций, выяснилось, что ему ничего не удалось написать. Единственное, что он зачитал, – это список слов и понятий, которые ассоциируются у него с arrangements. В моем опыте более ста импросессий это был, кажется, единственный случай прямого отказа, когда «не сработало», «не случилось». В этой же сессии участвовала наша университетская преподавательница танца Lori Teague. И вот, не прибегая к ручке и бумаге, она вскочила на стол и станцевала тему импровизации, притом так пластически, выразительно, воодушевленно, что заслужила громкие рукоплескания.

Эта неожиданная сессия напомнила о том, что непредвиденное входит в саму природу импровизации (от лат. improvisus, «непредвиденный»). Профессиональная сила и подготовленность может вдруг, необъяснимо, дать осечку, и, наоборот, выбор нестандартных средств может привести к триумфу. Импровизация, как увеличительное стекло, фокусирует в себе все рискованное, свободное, авантюрное в творческих способностях человека. Это как бы творчество в квадрате, то есть творчество самих условий, жанров, моделей творчества. Обычно мы творим в предустановленных жанрах и обстоятельствах, обеспечивая себе уединение, покой, невмешательство случая, тогда как импровизация как раз превращает все «помехи» обычному акту творчества (присутствие других людей, разговоры, выбор неизвестной темы и пр.) в свои плюсы, в свои изначальные условия.

Новые импровизационные сообщества

В 2010 году импровизации с моей модерацией возобновились в Москве, уже с меняющимся составом участников. Чаще всего в них принимали участие критик и эссеист Ольга Балла, психолог Нина Бычкова (Люрья), психолог и поэт Ольга Сульчинская, историк науки Елена Эберле. Среди других участников: поэт и эссеист Анна Аркатова, журналист Андрей Архангельский, поэт и общественный деятель Евгений Бунимович, генеральный директор журнала «Знание – сила» Игорь Харичев, поэт и эссеист Татьяна Щербина.

Из этих встреч два года спустя, в 2012 году, выкристаллизовались два новых устойчивых импровизационных сообщества: «Египетские ночи» и «Пишу как дышу». Решающей для их возникновения оказалась наша встреча 24 июня 2010 года в Москве, на Малой Басманной улице, в квартире Анны Аркатовой и с участием круга ее друзей, молодых поэтов. Выбор пал на две темы: 1. «Нетрадиционные способы передвижения во сне». 2. «Эскалатор». Участники познакомились с методом коллективных импровизаций, что и дало толчок к образованию в 2012 году двух новых сообществ: «Египетские ночи», которые до 2018 года вели Анна Аркатова и Ольга Сульчинская, а с 2018 года до наших дней – Аркатова; и «Пишу как дышу», которое с 2012 по 2018 год вела Ольга Сульчинская[26].

Судя по публикациям в «Журнальном зале», первые импровизации «Египетских ночей», названных так в честь загадочной, незавершенной повести Пушкина о гениальном импровизаторе, состоялись 31 января 2012 года. Первые темы: «Сгореть или закопаться» и «Что делать с обидой»[27].

Ниже я привожу два письма ко мне Ольги Сульчинской от июня 2012 года, которые фиксируют сам момент создания новых сообществ.

Два письма Ольги Сульчинской Михаилу Эпштейну

1.

15 июня 2012 года.

Миша, здравствуйте.

Вы, наверно, помните, как мы собирались у Анны Аркатовой на импровизацию.

Позже, чувствуя нехватку этих занятий, мы с Анной, вдохновляясь Вашими идеями, решили продолжить традицию своими силами. И вот в клубе Журнального зала прошло уже пять сессий импровизации, появилась своя страничка (там вывешивают четыре выбранных эссе для примера, т. к. объем ограничен), а недавно мы сделали и в ЖЖ свою страничку: http://egypet-nights.livejournal.com.

И там будем выкладывать все созданные произведения.

Вот такие новости.

Спасибо Вам за вдохновляющий пример.

С уважением, искренне Ваша,

Ольга Сульчинская

2.

Июнь 2012 года

Миша, здравствуйте.

Для меня очень много значит слово Вашего одобрения!

Конечно же, можно давать ссылки на наше сообщество. Вот здесь как раз появились новые тексты – с нашего последнего «заседания»: http://egypet-nights.livejournal.com/1036.html.

А я за это время успела провести одну группу импровизаций – с нелитераторами! Собралось четырнадцать молодых и незнакомых мне людей, которым это было интересно, – и мы четыре с половиной часа импровизировали! Было необыкновенно занятно. Самым удивительным оказался один молодой мужчина, который на первую тему написал три предложения, а когда читал их, едва разжимал губы. Но зато второе эссе уже стало в два раза больше, а главное – как он говорил! Он читал его громко, не стесняясь, и даже начал улыбаться!

У меня есть мечта – создать на основе Вашей эссе-методики группу для тех, кто еще не пишет – но хочет писать. При этом, видимо, придется добавлять психологических техник – потому что приходят зажатые участники, им нужна разминка и разогрев – без чего литераторы, конечно, свободно обходятся.

Интересно, что те четырнадцать, что у меня были прошлый раз, также очень настаивали на необходимости каких-то теоретических сведений – знаний о «литературных приемах».

Я пока не поняла, стоит ли за этим реальная потребность или опасения и желание за что-то спрятаться. Вообще-то, мой опыт подсказывает, что теоретическая часть мало кого увлекает…

Над этим еще предстоит поразмышлять.

Спасибо Вам.

С искренним пожеланием успехов и удач,

Ваша Оля

Сообщества «Египетские ночи» и «Пишу как дышу» имеют свои отличительные черты по сравнению с предыдущими. В «Триалогах» и в Клубе эссеистов преобладал интерес к идеям, к анализу понятий, социальных явлений, культурных архетипов и стереотипов. В «Египетских ночах» – более сюжетный и автобиографический подход: многие импровизации – это рассказы о себе, о разных жизненных эпизодах, не столько медитации, сколько истории. Темы часто задаются не столько предметно, сколько ситуативно и повествовательно, с упором на глаголы, предикаты: «Дворы, которые мы потеряли», «Как справиться с солнечным днем», «Лабораторная мышь сбежала», «За минуту до того, как ты все испортишь», «Портфель был собран с вечера», «Зачем ты так со мной?»[28].

Сообщество «Пишу как дышу» сочетает литературное творчество с психологическими техниками, разрабатывает терапевтическую проблематику на основе автобиографического письма и общения в группе.

В 2023 году возникло англоязычное сообществе в Атланте (США): «Lost and Found Writings» (модератор Ирина Кон – Irina Kohn). Участники – люди немолодые, с большим жизненным опытом – делятся своими переживаниями, воспоминаниями, размышлениями, фокусируя их на определенных словах-триггерах: отвага, перемены, дерево, смех…

Наконец в 2024 году к импровизационному движению подключился искусственный интеллект. По инициативе Михаила Эпштейна и в ответ на его промпты большая языковая модель Claude 3.5 Sonnet приняла участие в нескольких импровизациях сообщества «Египетские ночи»: на темы «Выйти и опять зайти», «Самое распространенное явление в моей жизни», «Памятник мобильному телефону» и др. (с июля 2024). В отличие от других участников, которым на импровизацию предоставляется 15 минут, «Клод Сонетов» справляется с ней за полминуты. Особенность ИИ-импровизаций – не только скорость, но и, при отсутствии автобиографического «я», широта культурно-исторических аналогий и ассоциаций, которые, при всем своем многообразии и заостренной парадоксальности, всегда выстраиваются в логическую цепь и приводят к мотивированным обобщениям[29].

О работе всех этих сообществ рассказывают их модераторы и участники в разделе «Импровизаторы об импровизациях».

К теории импровизаций

Творчество и коммуникация

Слово «импровизация» восходит к латинскому providere (предвидеть) и буквально означает «непредвиденное». Импровизировать – значит творить непредвиденно, непредсказуемо для самого создателя. Но ведь таково любое творчество, и если оно утрачивает свою непредвиденность, то подменяется ученостью, знанием, эрудицией. Что же отличает импровизацию от собственно творчества, которое до известной степени тоже импровизационно?

Как правило, в творчестве непредвиденное возникает в уме самого создателя. Уединение и погружение в себя – необходимые условия для творческого самовыражения: человек размышляет и мысленно беседует сам с собой, поэтому разговоры с другими его отвлекают. Совершенно иной представляется ситуация, при которой непредвиденное возникает в сознании другого человека, вне компетенции и горизонта творца. Тема импровизации предложена мне кем-то другим или дана в обмен на другую тему. Импровизация – такой тип творческой деятельности, который развивается между полюсами известного и неизвестного, заключенными в разных сознаниях. Именно поэтому импровизация, в отличие от сосредоточенного на самом себе творчества, должна включать процесс коммуникации. Из встречи двух сознаний рождаются две непредсказуемости.

Однако импровизация отличается не только от творчества, но и от общения. Обычные модели коммуникации предполагают, что один собеседник сообщает другому нечто, уже известное говорящему. Как правило, в общении воспроизводятся лишь те факты и идеи, которые существовали до процесса коммуникации и независимо от него. Хотя импровизация немыслима вне общения, она преследует иные цели. Здесь нечто неизвестное порождает нечто еще более неизвестное. Новая для импровизатора тема и необходимость быстрого ее развития в присутствии других запускает неожиданные для него творческие импульсы и ассоциации.

Таким образом, импровизация отличается от творчества в привычном понимании тем, что включает в себя общение с другим сознанием, а от обычного общения – тем, что в ней присутствует творческий акт и создается что-то неизвестное и непредсказуемое. В большинстве случаев общение отвлекает от творчества – и наоборот, творческая деятельность является помехой процессу общения. Однако в процессе импровизации творчество и коммуникация скорее усиливают, чем нейтрализуют друг друга. Специфика импровизации в том, что это творчество через общение. Словно бы я смотрю на себя глазами других, ощущаю их ожидание и удивление; и тот «незнакомец», каким они меня воспринимают, побуждает меня найти в себе, точнее, создать эту «инаковость», составляющую цель импровизации. Встреча с сознанием другого и открытие инаковости в собственном сознании – два взаимно стимулирующих процесса в импровизации.

Чередование устной и письменной коммуникации сродни диалектике «самости» и «инаковости», которая нарушается как при кабинетном затворничестве, так и в легкой застольной беседе.

Экзистенциальное событие мышления

Незнакомая тема, требующая немедленного развития, мобилизует весь интеллектуальный потенциал, – как в ситуации смертельной опасности у человека могут внезапно проявиться сверхъестественные способности. Ум, атакованный некоей задачей, отчаянно ищет творческого решения и мгновенно сосредоточивается в ответ на угрозу своей несостоятельности. Ни одна другая ситуация не бросает нам такого интеллектуального вызова. Написание экзаменационного сочинения на заданную тему или участие в мозговой атаке (brain storm) включают элементы подготовки и предварительного знания возможных вопросов и задач (предмет университетского курса, повестка дня конференции, тема профессионального обсуждения). Лишь во время импровизации множество возможных тем абсолютно открыто и простирается на все мыслимые предметы и дисциплины.

Импровизация предполагает умение приложить свои интеллектуальные способности к любой области человеческого опыта. Каждый знает что-то о лягушках, но кто, кроме зоологов, специалистов по земноводным, когда-либо сосредоточенно размышлял о них? Чем они отличаются от жаб? Как они отражены в литературе и мифологии? Почему они послужили предметом вдохновения сказочников и Аристофана? Как их воспринимали в разные эпохи? Какова их символическая роль в родной и чужих культурах? Каково мое личное отношение к этим созданиям, как они вписываются в мою картину мира, соотносятся с моей психологией и метафизикой, с моими страхами и фантазиями?[30] Досадно, если нечто, присутствующее в нашем чувственном опыте, отсутствует в интеллектуальном. Мы должны думать о том, что чувствуем, и чувствовать то, о чем думаем, – не потому, что эти способности совпадают, но именно потому, что они так различны и не могут заменять друг друга.

Вопрос «Зачем думать?» так же не имеет ответа, как и вопросы «Зачем чувствовать?», «Зачем дышать?» или «Зачем жить?». Высшей наградой мышлению является само мышление. Коллективная импровизация – путь к широчайшему раздвижению границ мыслимого, способ вновь пережить наш жизненный опыт уже в сознании и выразить его в слове. Все предметы нашего обыденного знания внезапно остраняются, делаются целью самостоятельного размышления, тематизируются и проблематизируются.

Импровизация делает возможным остранение не только своих объектов, но и субъектов. Люди, которых мы знали долгие годы, теперь впервые предстают перед нами в экзистенциальной, «пороговой» ситуации творчества. В этот момент они неизвестны не только нам, но даже самим себе, не знают, чего ожидать от себя. Творчество – самый загадочный и интимный момент в жизни личности, и это превращает импровизацию в поистине экзистенциальный эксперимент, в открытие себя для себя и других.

Как правило, творчество преподносится публике в заранее подготовленных, обдуманных формах и жанрах, в соответствии с установленными видами искусства (картины, стихи, танец). Их создатель уже отделен и отдален от результатов своего творчества, даже если он при этом выступает на сцене – это готовый итог труда, репетиций. В импровизации тайна творчества раскрывается наиболее спонтанно, как самосозидание личности здесь и сейчас.

Таким образом, импровизация – это не только социальное, но и экзистенциальное событие – точнее, это редчайший случай экзистенциальной социальности, где экзистенциальность и социальность не исключают, но предполагают друг друга. Мы думаем вместе – не только говорим о том, что нам уже известно, но создаем событие со-мыслия, в котором каждый участник непредсказуем не только для других, но и для себя.

Отличие коллективной импровизации от профессиональной и фольклорной

Коллективная импровизация, о которой здесь идет речь, отличается от профессиональной импровизации, проводимой на поэтических чтениях или музыкальных концертах и конкурсах. Профессиональный импровизатор выступает перед публикой, играющей лишь пассивную роль, и противостоит ей как активный творец (вспомним «Египетские ночи» А. С. Пушкина). Публика участвует только в начальный момент, предлагая тему. Коммуникативный акт здесь неполон, так как одному из участников достается привилегированная роль творчества и от аудитории его отделяет сцена.

Во время коллективной импровизации, напротив, каждый участник входит в диалогические отношения со всеми остальными. Здесь нет отдельно исполнителя и аудитории, есть только соучастники, со-мышленники (не единомышленники: они мыслят не одинаково, но в ответ друг другу). К этому типу относится и то, что можно назвать философской импровизацией, как, например, диалоги Сократа – творчество в процессе коммуникации. В диалогах Платона импровизирует не только Сократ, но и его собеседники. Это и есть прототип импровизационного сообщества, избегающего деления на исполнителя и слушателей.

Коллективная импровизация отличается не только от профессиональной, но и от фольклорной, поскольку каждый участник по-своему варьирует общую тему и скрепляет свой текст своим именем. В фольклоре одна и та же устная традиция разделяется всеми исполнителями, и творение словесного искусства, безличное и анонимное, принадлежит всем и никому. Сегодня эти фольклорные ритуалы не могут быть воспроизведены в их первоначальной форме; коллективные импровизации включают в себя индивидуальное творчество. В ходе такой импровизации складывается «постиндивидуальное» сообщество умов, предполагающее глубоко индивидуальный вклад всех участников. В отличие от фольклора коллективная импровизация – не прединдивидуальная форма творчества; в то же время она не является и чисто индивидуальным творчеством, подобно концертному исполнению. Скорее это творчество трансиндивидуальное, включающее в себя многообразие индивидуальных подходов и интерпретаций.

Зачем писать?

Почему коллективные импровизации располагают к письменной форме общения? Перед листом бумаги или монитором компьютера человек в полной мере испытывает свою личную творческую ответственность. Не будучи записанной, импровизация обычно растворяется в беседе, в обмене мнениями – то есть в собственно устном общении. Чтобы быть действительно творческой, она должна включать в себя периоды уединенного размышления.

Диалектика этих двух факторов, уединения и общения, весьма сложна. Обычно импровизации создаются в несколько этапов, в которых моменты говорения и молчания сменяют друг друга: обсуждение и выбор темы; написание; чтение и новое обсуждение; совместное создание нового экспромта или конспекта обсуждения. Таким образом, разные сознания объединяются, разъединяются и воссоединяются в процессе импровизации, представляющем диалектику индивидуального и коллективного.

До некоторой степени коллективная импровизация, как жанр, зародившийся в России, сочетает в себе опыт публичного красноречия, характерный для Запада, и опыт безмолвной медитации, характерный для Востока. Как известно, фигура писца и переписчика почитается и даже освящается в таких «книжных» культурах, как иудейская, вавилонская, египетская, исламская, византийская. В России, с ее географическим положением между Европой и Азией и с культурными обычаями, унаследованными от Византии, письмо также традиционно считалось высшим видом интеллектуальной деятельности.

Именно процесс письма решает дилемму молчания и речи. Безмолвие письма позволяет всем участникам сосуществовать в одном и том же настроении, модусе интеллектуальной деятельности и в то же время по-разному интерпретировать одну и ту же тему. В сообществе пишущих не существует разделения на субъектов и объекты, практически неизбежного в устном общении. Все мы знаем, как ненасытная «воля к говорению» одного из собеседников может с легкостью превратить всю компанию в пассивную аудиторию. Коллективное письмо – это безмолвное общение, при котором одномерное время говорения (лишь один говорящий в каждый момент) уступает место многомерному пространству совместного мышления.

Письмо накладывает гораздо больше интеллектуальных обязательств, чем устная речь, так как результат письма оказывается сразу же зафиксирован, «вменяется» своему автору. Процесс творческого (не утилитарного) письма в присутствии других – занятие довольно необычное и, по всей видимости, неудобное, в особенности если нет возможности поработать над текстом и отредактировать его (за исключением нескольких минут чисто технической правки в конце сеанса). Поскольку каждое написанное слово является окончательным, сам процесс письма становится своим собственным результатом.

Импровизатор похож на солдата, который должен исполнять свой долг, где бы он ни находился. Он лишен привилегии генерала, выбирающего место и время сражения. Он готов иметь дело с любой темой, по первому зову вступить в бой за осмысление любого аспекта человеческого опыта.

Но у коллективной импровизации, при всей ее «стрессовости», есть ряд преимуществ перед размышлением в одиночестве. Те же самые мысли никогда не пришли бы в голову участникам, если бы они работали в тиши своих кабинетов, пользуясь книгами, словарями, интернетом, предварительными заметками и планами. Многие позже признавались, что импровизация позволила им преодолеть застой в собственном мышлении, выбраться из писательских тупиков («графоспазмов») и посеять семена будущих, более основательных научных или литературных трудов.

Разумеется, импровизация не может заменить профессиональную работу писателя или ученого. С другой стороны, никакая другая интеллектуальная деятельность, какой бы плодотворной она ни была, не может заменить импровизацию. Импровизация относится к другим видам творческого мышления, как целое относится к своим частям. Она объединяет не только творчество и коммуникацию, но и теоретические и художественные жанры творчества, частные и публичные формы коммуникации.

Импровизация и эссеистика

Импровизация – это интегральная форма интеллектуальной деятельности в том же смысле, в каком эссе является интегральным жанром словесности. Продукты импровизации, как правило, принадлежат не чисто научным или художественным жанрам, но эссеистическим, экспериментально-синтетическим. Эссе – это частично дневник, исповедь, личный документ; частично – теоретическое рассуждение, обобщение, маленький трактат, статья; отчасти это и рассказ, притча, анекдот. Непосредственным результатом импровизации является насыщенная ассоциациями медитация, объединяющая фактичность (документальность) с теоретическим обобщением и игрой воображения. Импровизация и эссе соотносятся как процесс и результат, действие и его продукт; в то же время они обе интегральны по своей жанровой модели. Объединению фактичности, концептуальности и образности в эссеистике соответствует объединение познания, коммуникации и творчества в импровизации.

При этом все три составляющих должны быть выражены сознательно, в отличие от дорефлексивной мифологии, где образ, идея и бытие представлены как синкретическое единство. Таким же образом импровизация различает свои составляющие: творчество, коммуникацию и познание, в отличие от синкретической практики религиозного размышления-созерцания-действия, трансцендентальной медитации.

Синтетическая, «наджанровая» природа эссе делает его аналогом импровизации как синтетической формы творческой деятельности. Ниже я приведу свое «Эссе об эссе», написанное в 1982 году и ставшее своего рода манифестом вскоре созданного Клуба эссеистов.

Эссе об эссе

Эссе – частью признание, как дневник, частью рассуждение, как статья, частью повествование, как рассказ. В нем соединяются: бытийная достоверность, идущая от исповеди, мыслительная обобщенность, идущая от философии, образная конкретность и пластичность, идущие от литературы. Это жанр, который только и держится своей принципиальной внежанровостью. Стоит ему обрести полную откровенность, чистосердечность интимных излияний – и он превращается в исповедь или дневник. Стоит увлечься логикой рассуждения, диалектическими переходами, процессом порождения мысли – и перед нами статья или трактат. Стоит впасть в повествовательную манеру, изображение событий, развивающихся по законам сюжета, – и невольно возникает новелла, рассказ, повесть.

Эссе только тогда остается собой, когда непрестанно пересекает границы других жанров, гонимое духом странствий, стремлением все испытать и ничему не отдаться. Едва откровенность заходит слишком далеко, эссеист прикрывает ее абстрактнейшим рассуждением, а едва рассуждение грозит перерасти в стройную метафизическую систему, разрушает ее какой-нибудь неожиданной деталью, посторонним эпизодом. Эссе держится энергией взаимных помех, трением и сопротивлением плохо сочетаемых частей. Какому бы автору ни принадлежало эссе, в нем звучит некая жанровая интонация – неровная, сбивчивая: постоянное самоодергиванье и самоподстегиванье, смесь неуверенности и бесцеремонности, печаль изгнанника и дерзость бродяги. Эссеист каждый миг не знает, что же ему делать дальше, – и поэтому может позволить себе все что угодно.

Хороший эссеист – не вполне искренний человек, не слишком последовательный мыслитель и весьма посредственный рассказчик, наделенный бедным воображением. Грубо говоря, эссе так же относится ко всем другим литературным жанрам, как поддавки – к шашкам. Тот, кто проигрывает в романе или трактате, не умея выдержать сюжета или системы, тот выигрывает в эссе, где только отступления имеют ценность. Эссе – искусство уступки, и побеждают в нем слабейшие. Основоположник жанра Мишель Монтень почти на каждой странице своих «Опытов» признается в своей творческой слабости, в отсутствии философских и художественных дарований, в бессилии сочинить что-либо выразительное, законченное и общеполезное. «…Тот, кто изобличит меня в невежестве, ничуть меня этим не обидит, так как в том, что я говорю, я не отвечаю даже перед собою, не то что перед другими, и какое-либо самодовольство мне чуждо… Если я и могу иной раз кое-что усвоить, то уж совершенно неспособен запоминать прочно. …Я заимствую у других то, что не умею выразить столь же хорошо либо по недостаточной выразительности моего языка, либо по слабости моего ума» (эссе «О книгах»)[31].

Эссе родилось из сочетания бессистемной философии, отрывочной беллетристики, неоткровенного дневника – и вдруг оказалось, что именно в своей неродовитости этот жанр необычайно гибок и плодовит. Не обремененный тяжелым наследством, он, как всякий плебей, лучше приспособляется к бесконечно текучим условиям жизни, к разнообразию пишущих личностей, чем жанры, ведущие свое родословие от древности. Эссеизм – это смесь разнообразных недостатков и незаконченностей, которые внезапно дают обозреть ту область целого, которая решительно ускользает от жанров более определенных, имеющих свой идеал совершенства (поэма, трагедия, роман и пр.) – и потому отрезающих все, что не вмещается в его рамки.

И тут внезапно выясняется, что эссе не на пустом месте возникло, что оно заполнило собою ту область цельного знания и выражения, которая раньше принадлежала мифу. Вот где корни этого жанра – в древности столь глубокой, что, возникнув заново в XVI веке, он кажется безродным, отсеченным от традиции. На самом деле эссе устремляется к тому единству жизни, мысли и образа, которое изначально, в синкретической форме, укоренялось в мифе. Лишь потом эта цельность мифа разделилась на три больших, вновь и вновь ветвящихся древа: житейское, образное и понятийное; описательно-документальное, художественно-фантазийное и философско-мыслительное. И тончайшая, хрупкая веточка эссеистики, пробившаяся в расселине этих трех огромных разветвлений мифа, вдруг, дальше вытягиваясь и разрастаясь, оказалась продолжением главного ствола, средоточием той жизне-мысле-образной цельности, которая давно уже раздробилась в прочих, дальше и дальше расходящихся отраслях знания.

И теперь, в век возрождающейся мифологии, опыты целостного духовного созидания все чаще выливаются именно в эссеистическую форму. У Фридриха Ницше и Мартина Хайдеггера эссеистической становится философия, у Томаса Манна и Роберта Музиля – литература, у Василия Розанова и Габриэля Марселя – дневник. Уже не периферийные, но центральные для культуры явления приобретают оттенок эссеистической живости, беглости, непринужденности, недосказанности. Отовсюду растет тяга к мифологической цельности, которая в эссе дана не как осуществленность, а как возможность и влечение. Почти все новейшие образы-мифологемы – Сизиф у Альбера Камю, Орфей у Герберта Маркузе, доктор Фаустус и «волшебная гора» у Томаса Манна, «замок» и «процесс» у Франца Кафки, «полет» и «цитадель» у Антуана Сент-Экзюпери – порождены эссеистической манерой письма: отчасти размышляющей, отчасти живописующей, отчасти исповедующейся и проповедующей, то есть стремящейся извести мысль из бытия и провести в бытие. В русло эссеизма вливаются полноводнейшие течения литературы и философии, отчасти даже науки XX века: Карл Густав Юнг и Теодор Адорно, Альберт Швейцер и Конрад Лоренц, Андре Бретон и Альбер Камю, Поль Валери и Томас Стернз Элиот, Хорхе Луис Борхес и Октавио Пас, Ясунари Кавабата и Кобо Абэ, Генри Миллер и Норман Мейлер, Ролан Барт и Сьюзен Зонтаг. В России – Дмитрий Мережковский, Вячеслав И. Иванов, Лев Шестов, Марина Цветаева, Осип Мандельштам, Виктор Шкловский, Илья Эренбург, Иосиф Бродский, Андрей Синявский, Георгий Гачев, Андрей Битов, Сергей Аверинцев.

Эссеизм – направление гораздо более широкое и мощное, чем любое из философских или художественных направлений, шире, чем феноменология или экзистенциализм, сюрреализм или экспрессионизм и т. д., – именно потому, что он – не направление одной из культурных ветвей, а особое качество всей современной культуры, влекущейся к неомифологической цельности, к срастанию не только образа и понятия внутри культуры, но и ее самой – с бытием за пределом культуры. Эссеизм – область творческого сознания столь же всеобъемлющая, стоящая над теми течениями, которые в нее вливаются, как и мифология, из которой все они проистекли.

Но есть глубокая разница между мифологией, возникшей до всяких культурных расчленений, и эссеизмом, возникающим впоследствии на их основе. Эссеизм соединяет образ и понятие, вымысел и действительность, но не уничтожает их самостоятельности. Этим эссеизм отличается от синкретической мифологии древних эпох. А также от тотальных мифологий XX века, требующих признать идеал – фактом, необходимость – действительностью, отвлеченную мысль – материальной силой и двигателем человеческих масс, одну личность – образцом для всех других. Эссеизм воссоединяет распавшиеся части культуры – но оставляет между ними то пространство игры, иронии, рефлексии, остраненности, которое решительно враждебно догматической непреклонности всех мифологий, основанных на авторитете.

Эссеизм – мифология, основанная на авторстве. Самосознание одиночки опробует все свои возможные, поневоле относительные связи в единстве мира. Свобода личности не отрицается здесь в пользу «обезличивающего» мифа, но вырастает до права творить индивидуальный миф, обретать внеличное и сверхличное в самой себе. Эта авторская свобода мифотворчества, включающая свободу от надличной логики самого мифа, формирует сам жанр. Эссе постоянно колеблется между мифом и не-мифом, между тождеством и различием: единичность совпадает с общностью, мысль – с образом, бытие – со значением, но совпадают не до конца, выступают краями, создающими неровность, сбив… И только так, уповая на целое, но не забывая о разности его составляющих, может сбыться современное мироощущение.

Монтень придавал символическое значение надписи, начертанной на коромысле его весов: «Что знаю я?» (II, XII, 462). Действительно, этот вопрос – центральный в миросозерцании Монтеня, единственная неподвижная точка во всей «качающейся» системе его «Опытов». «Весь мир – это вечные качели» (III, 2, 19). Эссе – не единство мысли-образа-бытия, но именно опыт их соединения, попытка уравновешивания. Весы, на одну чашу которых положен факт, а на другую – идея, находятся в постоянном колебании, a устойчивым, как основание коромысла, остается лишь сомнение. Само французское слово essai произошло от латинского exagium, что означает «взвешивание». Подвижное равновесие составляющих входит не только в существо, но и в название жанра.

Эссеизм – это экспериментальная мифология, правда постепенного и неокончательного приближения к мифу, а не ложь тотального совпадения с ним. Эссеизм – это попытка предотвратить как распыление культуры, так и ее насильственное объединение; как плюрализм распавшихся частностей, так и централизм нетерпимого целого; как раздробленность узкопрофессиональной светской культуры, так и монолитность обмирщенного культа, возрождаемого с тем более фанатическим рвением, чем менее соединимы разошедшиеся края фантазии и реальности и чем труднее их спаять в непреложный догмат веры.

Эссеизм – это опыт объединения без принуждения, попытка предположить совместимость, а не навязать совместность, опыт, оставляющий в сердцевине Целого переживание неуверенности, пространство возможного, то осторожное монтеневское «не умею», «не знаю», которое единственно свято перед лицом сакрализирующей массовой мифологии. «Мое мнение о вещах не есть мера самих вещей, оно лишь должно разъяснить, в какой мере я вижу эти вещи» (Мишель Монтень[32]). Дерзость виденья – и благоговение перед самими вещами. Смелость посылок – и кротость выводов. Только благодаря этим двум дополнительным условиям, содержащимся в эссе, может создаться в наш век нечто поистине достойное…

Это эссе изменило своей теме «эссе», перейдя на значительно более широкое, несущее надежду всей культуре понятие «эссеизм». Но, кажется, только изменяя теме, эссе может оставаться верным своему жанру[33].

* * *

Как эссе, так и импровизация являются формами потенциального в культуре, тех возможностей, которые в каждом случае, при каждой конкретной попытке остаются нереализованными. Мы не должны ожидать от импровизации таких литературных шедевров, какие создаются в результате длительной, кропотливой, единоличной работы. Как правило, литературное или научное качество импровизаций ниже, чем произведений устоявшихся жанров или дисциплин. Точно так же не существует эссе, сравнимых по ценности и величию с эпосом Гомера, трагедиями Шекспира, трактатами Гегеля или романами Достоевского. Но это не означает, что эссе – низший жанр; напротив, он объединяет в себе возможности других жанров: философского, исторического и художественного. Сама широта возможностей усложняет задачу полной их реализации, поскольку расхождение между действительным исполнением и потенциальным совершенством сильнее в эссе, чем в более специфических и структурированных жанрах. Существуют совершенные по форме басни, сонеты и, возможно, рассказы, но даже великие романы часто поражают нас своими «колоссальными провалами» (по словам Уильяма Фолкнера, Томас Вулф был лучшим романистом своего поколения именно благодаря тому, что потерпел «более великую» неудачу, чем другие авторы). Еще сложнее достичь выдающегося успеха в эссе, поскольку этот жанр текуч и неопределенен; в нем отсутствуют четкие правила, задаваемые нарративной структурой романа или логической структурой философского дискурса.

Итак, импровизация, как правило, не достигает высоты индивидуального творчества, искренности личного общения или точности научного исследования. Импровизация проигрывает в сравнении с литературой, искусством, наукой… Но зато она включает в себя все эти элементы, которые в идеальном сочетании создают произведение в жанре самой культуры.

Импровизация как жанр культуры и как интегральная форма мышления-общения

В существующих словарях нет терминов, определяющих создателя культуры в целом. Есть создатели отдельных ее областей: художники, писатели, музыканты, ученые, инженеры… Культура как целое еще не стала сферой или жанром творчества (мы не принимаем в расчет политическое, административное или финансовое управление культурой или образовательную ее популяризацию, которые сами по себе культуры не творят). Творчество в жанре культуры («культуроника») является высшей возможностью интегрального мышления, которая находит свою предварительную, экспериментальную модель в коллективной импровизации. Недостатки импровизационных произведений отражают нереализованные возможности культуры в целом, ее открытость и текучесть в процессе становления. Формы романа или трагедии, трактата или монографии теснее и определеннее, чем полифонический и «полисофический» оркестр, звучащий в ансамблях со-мыслящих личностей.

Коллективная импровизация – это микрокосм разных видов культурной деятельности, в котором речь и молчание, письмо и чтение выражены во всем их различии и одновременно спрессованы в одном событии сомыслия. Именно поэтому процесс импровизации настолько интеллектуально и эмоционально интенсивен. Полюса созидания и восприятия, письма и чтения, чтения и обсуждения, которые в символической системе культуры обычно отрываются друг от друга, сложно опосредуются, разделяются годами или столетиями, – сконцентрированы в нескольких часах коллективной импровизации, здесь и сейчас.

Практика импровизации ставит социально-философский вопрос о том, как из множественности индивидуальных голосов может спонтанно, без обращения к некой управляющей внешней воле, возникать связная целостность. Это индуктивное «единство из множества» отличается от более распространенной дедуктивной модели, в которой автор «разделяет» себя на разные голоса, характеры и идеологические позиции. Как Платон в своих философских диалогах, так и Достоевский в своих полифонических романах являлись едиными авторами, создававшими многоголосие из одного творческого сознания. Но могут ли голоса разных личностей быть объединены без вмешательства предвидящей и диктующей воли «трансцендентального» автора? Это вопрос о возможности новой, поставторской культуры, которая так же будет отличаться от культуры индивидуально-авторской, как последняя – от культуры фольклорной, доавторской. Коллективная импровизация – это интеграция личности в интеллектуальное сообщество, но не в той синкретической, элементарной форме, которая предшествовала рождению авторства и индивидуальности, а во вполне сознательной, синтетической форме, когда мыслящая личность преодолевает границы самой себя.

Коллективная импровизация – это миниатюрная лаборатория такой проблематичной интеграции, которая одновременно является дезинтеграцией примитивных, фольклорных единств и прототипом открытых сообществ будущего.

Невозможно по-настоящему понять импровизацию, не будучи ее участником. Чтение текстов, созданных во время импровизаций, не производит адекватного впечатления. «Продукт» импровизации – расширение границ сознания, которое может выразиться в работах, вдохновленных ею, но написанных ее участниками уже отдельно месяцы или годы спустя. Текст как промежуточный результат импровизации является лишь путем к цели – к интегральному мышлению как таковому, опыту интеллектуального братства.

Тексты отдельной импровизации не могут рассматриваться как самодостаточные также и потому, что полным произведением необходимо считать все тексты, созданные за время существования данного импровизационного сообщества. Одна страница или глава романа не являются отдельными произведениями лишь на том основании, что они были созданы в один момент времени и отделены от других интервалами. Импровизационное сообщество имеет свою историю, отражающуюся в последовательности импровизаций, которые должны читаться как главы одного романа. Только тогда, когда данное сообщество прекращает свое существование, его труды могут считаться законченным произведением.

Однако у такого сообщества может быть и другая судьба. Постепенно расширяясь от поколения к поколению, оно может включать в себя все новых участников. Коллективная импровизация может стать одной из самых вдохновляющих форм взаимодействия между интеллектуалами будущего. Развитие интернета делает возможной такую коллективную импровизацию, в которой принимали бы участие самые яркие творческие умы, представители разных наук и мировоззрений. Да и каждая социальная сеть – это, по сути, огромное импровизационное сообщество, которое может вырасти до масштаба всего человечества.

Импровизаторы об импровизациях. Воспоминания и размышления

В эту подборку вошли тексты модераторов и участников импровизационных сообществ: Клуб эссеистов, «Египетские ночи», «Пишу как дышу» и «Утраченные и найденные слова».

Ольга Вайнштейн [34]. Веселая наука: об импровизациях, эссе и софилософии

Настоящие интересные проекты, как правило, возникают на базе хорошей дружеской компании. Залог успеха – это несколько друзей, вокруг которых складывается тусовка. В нашем случае это была компания эссеистов, мы занимались импровизациями. Инициатором был философ Михаил Эпштейн, мы собирались сначала у него дома, потом – у Люси Польшаковой, нередко и у меня. Мы выбирали тему, коротко ее обсуждали, затем брали бумагу и начинали писать эссе на время – полчаса, максимум 40 минут. И это было совершенно удивительное ощущение: в голове кипят мысли, надо успеть, ты пишешь – и перо выводит такое, чего раньше и представить не мог. Когда время истекало, мы читали эти эссе по кругу и обсуждали. Обсуждения порой затягивались, было очень интересно. Все годы аспирантуры эта компания была для меня основной: мы ходили друг к другу в гости, вместе гуляли, придумывали разные проекты. Мы устраивали коллективные акции – например, открыли в коммунальной комнате «Лирический музей вещей»: каждый принес свою любимую вещь, написал эссе, и из них составилась экспозиция. У меня тогда было зеркало, Миша Эпштейн принес калейдоскоп, Володя – бритву. Что принес Кабаков, не помню, – кажется, свой очередной мусорный альбом…

Мы практиковали импровизации и как публичный перформанс: в ЦДРИ публику просили задать нам тему, мы быстро сочиняли свои тексты и зачитывали эссе. Для меня это было еще и школой скоростного спонтанного журналистского письма. Вероятно, поэтому позже мне было легко писать статьи в модные и научно-популярные журналы.

Писание импровизации типологически близко сочинению эссе[35]. Позиция импровизатора фактически повторяет исходную установку эссеиста. В чем же состоит эта установка?

Когда автор пишет эссе, это всегда немного кокетство с самим собой: ничего серьезного, я пробую, экспериментирую. Ведь с точки зрения этимологии «эссе» – всего лишь попытка. Эссе – пространство для апробирования новых мыслей и приемов, но знает ли мир какие-нибудь великие откровения или открытия, сформулированные эссеистами? Вряд ли. А их и не ждали – ждали занимательного повествования, пару остроумных замечаний и несколько откровенных автобиографических сентенций. Вначале с простодушной миной заявляется одно, затем лукаво доказывается другое. Аргументы, вроде подтверждающие мысль, далее ее опровергают, и в результате получается диковинный спектр, вокруг самого элементарного предмета зажигается радуга неоднозначности.

Эссеисты, казалось бы, могут писать обо всем на свете, но всегда – о себе. Новалисовское «Если вы будете все время смотреть на небо, никогда не потеряете пути домой» может стать девизом этого странного племени. Они всегда идут домой, к себе. Такая свободная манера – по сути, манифестация доверия к времени, готовность отдаться временному потоку в процессе импровизации. Эссеист думает на ходу и не знает, на чем и когда кончит, его можно оборвать почти на любом слове, и текст вряд ли существенно пострадает. Белый лист бумаги создает иллюзию полной свободы, нет никаких обязательств, можно отдаться потоку сознания. Переходы от одной мысли к другой часто практически неуловимы: эссеист плетет кружева своего повествования с необыкновенной легкостью. Удивительная легкость тканья ощутима прямо-таки физически: это и непринужденность ассоциаций, и непосредственный тон, и манера намечать только абрис мысли – несколькими штрихами. В каждой линии дышит мимолетность, чувствуется парение, странный взгляд из междумирия: и цепкий, и небрежный. Многого не нужно: «прикоснуться, пометить, не больше» (Рильке), притязания на монументальность здесь бессмысленны. Что ведет автора: цепочка ассоциаций, законы фантазии, искренняя увлеченность какой-нибудь сумасбродной идеей, уязвленное самолюбие? Но важно, что возникает общий эффект живого ценностного мировосприятия: нам открыли волшебную шкатулку, и в ней – маленькая цветная вселенная, в которой все движется, переливается, звучит. Ее легко повредить: там все держится на очень нежно натянутых нитях.

Любой жанр беззащитен перед строгим анализом, а эссе – тем более. На нем еще так отчетлива печать домашности, бесхитростного дилетантства. Автор эссе независимо от возраста и литературных регалий – всегда ученик, всегда любитель. «Завершать не подобает ученику», – отвечает Вильгельм Мейстер на вопрос своего дотошного друга Вернера, упрекающего его за неоконченные работы. Зато после импровизации всегда налицо искомый результат – заряд легкости, счастливой сочинительской энергии и желание дальше писать, и неизбежная досада: как, уже пора завершать?

Это рабочее настроение – упоение процессом и готовность принять несовершенство формы – связано с сознательно поддерживаемой радостью духа. Философия веселой мудрости, веселая наука (в исходном понимании провансальских трубадуров – как техника написания поэзии) – программное свойство мышления всех эссеистов, вариант этики благоговения перед жизнью. Романтическая ирония также была призвана решить эту задачу, но она чересчур легко узаконила разрыв между проектом и исполнением. Это были бесконечные сладкие приготовления к игре, в которой разница между черновиками и беловиками намеренно стиралась.

Если брать историко-культурные контексты, практику эссеистических импровизаций интересно сопоставить с деятельностью йенских романтиков. У Новалиса и Фридриха Шлегеля легко найти сходные формы философствования[36]. Это фрагменты, проекты, гипотезы и задания. Например, постановку темы для импровизации можно сравнить с такой категорией у Новалиса, как Aufgabe – задание или задача, особый размытый тип вопрошания: «Неопределенный вопрос – вопрос, на который возможно дать множество ответов, – это задание»[37].

В задании отчетливо уловим элемент принудительности, побуждение к мышлению, что роднит его с постановкой темы во время импровизации. Среди новалисовских записей регулярно попадаются краткие заголовки вроде «О правом и левом»[38], «О внутреннем чувстве»[39], идущие как отдельные фрагменты. Это задания самому себе на будущее или прогноз будущих векторов развития культуры. Так, одно из новалисовских «заданий» было успешно выполнено художниками XX века: «Перспективная стереометрика живописи. Искусство плоскостей и линий. Кубическое искусство»[40]. Из этой же серии – жанры «гипотез» и «проектов». Недаром Фридрих Шлегель называет фрагменты ферментами познания – «fermenta cognitionis»[41], а также куриными яйцами, эмбрионами.

В черновиках Новалиса подобные краткие замечания нередко превращаются в молниеносный бросок за неожиданно мелькнувший новой идеей, причем запись фиксирует аутентичную ассоциативную цепь в раздельности и последовательности ее звеньев. Реальный путь мысли – нечто достойное доверия, ценность для познания: эта позиция подразумевает бережно-поощрительное отношение к малейшим интеллектуальным импульсам, готовность честно и внимательно следовать за ними до конца. Тогда возникает особая философская утопия, которую Новалис называет «Рай идей»: «Надо всюду собирать идеи, обеспечивать каждой особую почву, климат, особый уход, особое соседство, чтобы создать рай идей – такова подлинная система»[42]. Практика написания фрагментов и была призвана развязать сознание, снять преграды на пути мысли, создать Palatium der Erfindung – дворец открытий. Импровизации – более поздний вариант подобных поисков.

В романтической эстетике эти идеалы находили свое воплощение в свободных маргинальных жанрах: эссе, дневники, заметки на полях, письма, путевые наброски, мемуары, застольные беседы, записные книжки. Многие из них были связаны с ситуацией общения: это были беседы, споры, диалоги, table talk. Не случайно программные названия многих жанров – «Речи» или «Разговоры», «Диалоги».

Автор эссе и фрагментов всегда имеет в виду эту исходную архетипическую ситуацию общения, обращенность к собеседнику. Такому философскому другу можно довериться и – как в нашем случае – прочесть вслух незавершенные отрывки импровизаций. И более того, для нас важно, что именно у романтиков сформулирован принцип софилософии – Symphilosophie: «Не есть ли жизнь мыслящего постоянная внутренняя софилософия?»[43] – спрашивает Фридрих Шлегель, а Новалис жалуется в письме из Фрайбурга Августу-Вильгельму Шлегелю: «Мне здесь сильно не хватает книг – и еще больше людей, чтобы философствовать с ними и электризоваться от них. Идеи приходят ко мне чаще всего в разговоре…»[44] Общение для него и было возможностью приблизиться к утопии «рая идей», питательную среду для которого создают живое согласие или несогласие, игра ассоциаций, смена точек зрения, заразительная энергия интеллектуального юмора.

В практике импровизаций, в совместном писании, в чтении и обсуждении наших эссе реализовалась попытка на очередном историческом витке, в другом контексте, осуществить идеи софилософии и веселой науки. И – возвращаясь к началу – повторю: очень важна была атмосфера дружеского общения, синтезирующая интеллектуальное понимание и эмоциональный флер. Это было и в компании импровизаторов, и у йенских романтиков. Недаром Фридрих Шлегель завершает «Идеи» посвящением Новалису: «Ты не витаешь между философией и поэзией, но в твоем духе они сокровенно проникли друг в друга. Твой дух был мне ближе других при создании этих образов непонятой истины. То, что ты думал, о том думаю я, а то, о чем я думал, будешь думать и ты или уже думал об этом… Тебя я называю вместо всех других»[45].

Владимир Аристов [46]. О собраниях эссеистов

(импровизация)

Наши встречи отнюдь не напоминали занятия по перебиранию стеклянных бус. Если бы они не были спонтанным созданием новых смыслов, новых образов, то я бы, наверное, в них не участвовал. А это были собрания именно тех, кто, подозревая – не подозревая, стремился очутиться (не надеясь прочно закрепиться там) в некоем невиданном мире. Для этого надо было также постоянно оглядываться назад, в уже созданную культуру и, конечно, – друг на друга, выныривая после очередной часовой импровизации, сознавая, что мы – это мы, но иные. Однако и без юмористического сдвига невозможно было все воспринимать, потому что на самом деле все это было сверхсерьезно. Я пытался шутливо сформулировать правила («заповеди») эссеиста-импровизатора, первое из них, по-моему: «Вначале скажи, подумай потом», еще одно – почти о том же, но в слегка «сниженном» виде: «Слово как воробей – не вылетит, не поймаешь».

Для таких вроде бы импровизированных встреч, мне казалось, стоило задать вполне определенную периодичность: помнится, мы на первом занятии обсуждали это, и я предложил (и после обсуждения с предложением согласились) период три недели: интервал в месяц – редко, да и получался бы «официальный» в привычной регулярности отсчет времени, две недели – часто, не успеешь отойти от предыдущего, все осознать и подготовиться к следующему. Такой интервал отличался от двухнедельного промежутка между встречами в поэтической студии Кирилла Ковальджи или недельного периода между семинарами на кафедре теоретической физики физфака МГУ, в которых я тогда принимал участие. Регулярность задавала ритм, и новая встреча предвкушалась заранее и с легким трепетом. Благодаря таким занятиям мы не только обрели непредвиденные дружеские связи, но приоткрывали чудесное пространство, которое появлялось временами, не подразумевая будничного повторения, и представало каждый раз по-своему.

Тот список названий, что зафиксировал Миша Эпштейн, показывает всю «разношерстность» тематик. Например, тема «Венок» была выбрана в ЦДРИ в мае 1983-го, когда оглашались результаты повторного конкурса эссе. Там участвовали в импровизации, например, Игорь Винов, киевский поэт, тогда студент Литинститута и участник студии Ковальджи, и Ольга Седакова, в дальнейшем раза два приходившая на наши регулярные занятия. Боря Цейтлин, один из постоянных наших участников, выступил вроде бы с эссе под заглавием «Венок и веник», я – «Венок и венец». Публика в ЦДРИ, возможно, была разочарована «легкомысленностью» заданной темы, но таков уж был общий подход.

На импровизациях были более или менее постоянные участники, но появлялись некоторые спонтанные слушатели, они в основном тоже что-то «одноразово» писали, но затем уже, как правило, не приходили. Среди постоянных были Оля Вайнштейн, Маша Умнова, Люся Польшакова, Алеша Михеев, Галя Кустова. Ира Вергасова, одна из победительниц первого конкурса эссеистов, вначале приходила, затем несколько охладела; Ира была очень талантливым театроведом, но отличалась и своенравием. Среди появлявшихся, по сути, по одному разу были Ольга Свиблова и Лена Романова – искусствовед и поэт. Художник Владимир Сулягин, помню, тоже участвовал в импровизации под названием «Вечернее выключение (погашение) света». Володино эссе – яркое и необычное – называлось «Метонимия света». Философ Валерий Подорога присутствовал только один раз, он сказал, что ему любопытно посмотреть и послушать, сам от написания эссе отказался и после прослушивания зачитываемых вещей сказал, что, может быть, из некоторых эссеистов получатся писатели.

Нечто от домашнего музицирования было в наших дружеских, в основном вечерних встречах обычно на квартире одного из участников. Были ли эссеистические импровизации опытом «коллективного творчества»? В некотором смысле да, но каждое эссе было подписано своим именем или псевдонимом вроде «Авось», иногда инициалами. Собственный стиль каждого участника был опознаваем, так что индивидуальность не терялась, а может быть, даже подчеркивалась на фоне других произведений. Здесь, мне кажется, вырабатывалась та форма произведения, которая стала для меня важной при определении и выработке нового понятия «Idem-forma».

Собственно, эстетическое начало было значимо, хотя эссе могли иметь вид микронаучного трактата или доверительного послания. Каждый раз было что-то новое. Способ импровизационного письма приучал к готовности писать практически на любую тему, но при этом неявно подводил к мысли, что написание различных вещей требует разного темпа. В импровизации можно было бегло наметить ту существенную тему, которая затем способна была развиваться автором годами.

Для каждого из участников такие эссеистические штудии значили что-то свое, хотя и совместное тоже. Вот я гляжу на книгу Расина «Трагедии», подаренную мне за эссе «Телефон в нашей жизни» и «О метро», представленные на первый конкурс эссеистов, в книге различимы подписи Андрея Битова, Владимира Тихвинского, Ренаты Гальцевой… У меня была уже точно такая же книга в серии «Литпамятников». И я смотрел иногда на эти два одинаковых, но все же различных тома, разделенных другими томами, и, когда вглядывался в этот промежуток, как между колоннами, сами собой возникали слова из расиновской «Федры»: «Когда мы вышли из Трезенских врат…» Некоторые указания на эссеистические занятия были рассеяны везде, и каждый мог к ним обратиться в любое время между встречами. Но все же только собрания означали предельную сосредоточенность.

Помимо «мгновенных» (часовых) написаний и обсуждений были более длительные вглядывания и рефлексии, например то, что связано с описанием вещей в «Лирическом музее». Такие опыты имели продолжение: в настоящем музее – в Музее изящных (изобразительных) искусств им. Пушкина – некоторые из эссеистов выступали с чтением своих произведений на конференции «Випперовские чтения». Часть из них вошли в сборник трудов конференции под названием «Вещь в искусстве». Мои эссе о малых вещах потом появились в «Митином журнале» и в журнале «Комментарии», Кристина Зейтунян-Белоус перевела их на французский, Андрей Лебедев, давно живущий в Париже, написал о них небольшую работу.

Я подробно останавливаюсь на таком эпизоде, чтобы подчеркнуть, что труды каждого участника, хотя и по-разному, могли приводить его и к разработкам важных для него тем. В частности, одной из целей эссеизма была сосредоточенность на созерцании предмета. Здесь прослеживалась философская и поэтическая традиция: Рильке с его высказыванием о том, что «вещи поют» («Dinge singen»), стремление Хайдеггера вглядываться в вещь («чашу»). Можно вспомнить и слова Ортеги-и-Гассета: «Утверждать, будто богов нет, – значит не видеть в вещах ничего, кроме материального устройства, значит не воспринимать излучаемого ими благоухания, не видеть сияющего нимба их идеального значения». Но мы в наших опытах продвигались в понимании того, что перед нами не вещь какого-то рода, но именно эта, неповторимая вещь, что меняло отношение и к людям, – к созерцанию и даже к любованию «этим человеком» как неповторимым творением.

Постепенно выработался определенный ритуал проведения занятий: начальный выбор названия предстоящей эссе-импровизации был одним из самых волнующих, но и веселых моментов, потому что шел обмен и не относящимися к делу репликами, сама собой возникала гадательная атмосфера поиска и непредсказуемости выбора. Трудно представить даже, сколько предлагавшихся проблем для эссе осталось «за бортом». Причудливость списка написанных эссе удивительна (хотя кто может в этом смысле сравниться с Монтенем?). Помню, Миша Эпштейн неоднократно предлагал тему «Общественные туалеты», смущая некоторых участниц, я сказал, что мы пока не готовы к столь сложной теме, и она была отложена в неопределенность. Разброс в проблематике показывал, насколько огромен и еще не почувствован мир вокруг, что раскрывало какие-то немыслимые дали. Хотя в пестром многообразии импровизаций постфактум тоже можно пытаться установить некоторую классификацию.

Вещи и предметы: «Острые и режущие предметы», «Мусор», «Шляпы», «Ягоды», «Телевизор»; чувства и ощущения: «Ревность», «Настроения», «Боль»; социальные вопросы в разных аспектах: «Парикмахерская», «Деньги», «Хоккей», «Склад», «Украшения», «Жесты и позы», «Коридор», «Табу и запреты», «Учитель и ученик»; природа и ее осмысление: «Погода», «Тень и песок», «Животные в городе»; филология: «Знаки препинания», «Многословие»; литература и искусство: «Возможна ли еще эпическая форма в современной литературе?», «Время – театр – пространство»; философские проблемы, экзистенциальные переживания: «Миф и толерантность», «Празднование дня рождения», «Вечернее выключение света», «Разговор с самим собой», «День как жизнь», «Русское сознание»; фантастичность: «Голубоногие олуши» и т. д.

Нужна ли такая классификация? Понятно, что разделение крайне условно: внутри эссе происходило проникновение и на другие территории. Например, тема «Телевизор», отнесенная в «предметный» разряд, для кого-то больше соответствовала социальному явлению или могла быть включена в философскую проблематику.

Сам жанр эссе в наших встречах немного колебался и приобретал другие возможности. Происходило отчасти игровое испытание его границ. Взаимодействие с другими литературными жанрами, но не только создание «гибридов». Главное – пробы необычных онтологических сочетаний в поиске неизвестного отношения к миру. О таких перспективах я сказал в своей работе об эссе в журнале «Новое литературное обозрение» в 2010 году. Вот цитата из этой работы: «Важное свойство новой возможной формы эссе – одновременность восприятия и воспроизведения ощущения – „я“ и „ты“ не разделяются знаком диалога, но говорят „друг сквозь друга“. <…> Тот жанр, который был предзадан Марком Аврелием – „Наедине с собой“ и затем скептически переосмыслен, например, Василием Розановым, ныне „ощущает“ трепещущую границу, где „я“ – „я“ в равноправном диалоге меняется: „я иное“ перестает быть равным „я это“, а становится тождественным ему в „неравноправности“ выражения. Целостность в нынешнем эссе способна достигаться напряжением между своими „я“».

Но помимо любых теоретизирований, несомненно, с нами остались эти живые собрания (не только «в ненастные дни»), в чем-то регулярные, в чем-то анархические, от которых сохранились и усилились воспоминания, воплощенные в слова, и дружеские свидетельства непрерывности мысли вслед за ускользающей строкой.

Анна Аркатова [47]. «Египетские ночи». Территория творчества

О сообществе

Сообщество «Египетские ночи» (ЕН) возникло в 2012 году по примеру сессий, которые с 1980-х проводил и активно популяризировал Михаил Эпштейн, и, можно сказать, – на его глазах. Сообщество формировалось и существует как открытое, в том числе сетевое, но за годы приобрело статус клуба с постоянным членством и принятыми в нем правилами. Первые турниры проводились в конце нулевых по инициативе четырех поэтов – Ольги Сульчинской, Санджара Янышева, Вадима Муратханова и моей.

Пробовали стихотворные и прозаические турниры – остановились на прозе.

При содействии редактора «Русского журнала» Татьяны Тихоновой и критика Сергея Костырко – основателя и редактора «Журнального зала» – архива литературной периодики (оба были нашими постоянными участниками) – ЕН поселились в одном из флигелей Малого Гнездниковского переулка, который занимал «Русский журнал» Глеба Павловского. Турниры проводились раз в месяц. Обычный состав игроков – 6–8 человек. Приглашались (удаленно) авторитетные эксперты для анонимного отбора текстов и дальнейшей (уже не анонимной) их публикации на сайте журнала «Новый мир». Среди экспертов в разное время – поэты, писатели, критики, филологи: Сергей Гандлевский, Максим Кронгауз, Бахыт Кенжеев, Анна Наринская, Ольга Балла, Дмитрий Бак, Александр Снегирев, Инна Булкина, сербский славист Корнелия Ичин.

К 2018 году ЕН меняют дислокацию. Дмитрий Бак, директор Государственного музея истории российской литературы им. В. И. Даля, договаривается о площадке. Мы переезжаем в Музей-квартиру А. Н. Толстого на Спиридоновке (директор Инна Андреева). В нашем распоряжении – небольшой зал временных экспозиций. Собираемся по-прежнему раз в месяц. Народу значительно больше. Сдвигаем столы.

Участники – помимо литераторов – психологи, искусствоведы, художники, историки, финансисты, физики, режиссеры, врачи, фотографы.

В Музее А. Н. Толстого из четырех энтузиастов остались только Санджар Янышев и я, но среди новых адептов – лингвист Ася Аксенова, драматург и писатель Григорий Каковкин, переводчик Ирина Петрова, фотограф Соша Грухина, финансист Кирилл Кузнецов.

В телеграме: та же Ася Аксенова, искусствовед Елена Малинина, бизнес-консультант Андрей Яшин, Ольга Вербовая, врач Юрий Якобсон.

Территория творчества

Я выросла в семье, где все играли в преферанс. Все четыре поколения. Мой прадед, дед, тетка деда, брат деда, жена – моя бабушка, мой отец, его сестра и мой брат. Играли их гости старшего поколения, когда был повод собраться. Больше того – замуж я умудрилась выйти за совершенно сумасшедшего преферансиста, и даже наше свадебное путешествие, две трети которого он провел на пляже, расписывая пулю, меня не насторожило. В себе я не чувствовала азарта, но подозревала, что он кроется в какой-то другой области. Это же вирус – он не мог не передаться.

Считайте это небольшим вступлением к «Египетским ночам», нашим сеансам литературной импровизации, которые в конце концов захватили меня с головой. Им почти 20 лет, история их возникновения на поверхности. Однажды Ольга Сульчинская привела меня за невероятной величины стол в журнале «Знание – сила», где двадцать человек (мне казалось, что значительно больше) предавались блиц-сочинительству на совершенно случайную тему. Тридцать минут. Потом зачитывали свои тексты. Дирижировал всем этим Михаил Эпштейн, с неизменным вниманием и благосклонностью приветствуя каждый новый шедевр. Участники были счастливы.

Незадолго до этого в скромном шотландском пабе, где мы пережидали дождь (с тем самым супругом), я прислушалась к соседнему столику. Две почтенного возраста пары держали перед собой листочки бумаги и по очереди зачитывали написанное. Время от времени они взрывались смехом, а потом мгновенно затихали перед следующим «номером». Джентльмен в бордовом пуловере, решив, видимо, что они как-то нарушают нашу идиллию, подмигнул нам: «Простите, мы играем!» «Но во что?» – не удержалась я. «Придумываем истории на ходу!»

Теперь у меня все сложилось: компания-игра – текст-веселье. Осталось уточнить регламент.

Восемь – десять человек, можно сказать, избранных (учитывались симпатии основных игроков), сначала минут пятнадцать разминались в необязательном трепе, потом оглашали свои темы. Предполагалось, что они каждым придуманы заранее. А дальше прямым голосованием выбирали, что «пойдет в печать». Автору темы предлагалось ее прокомментировать – во избежание двусмысленного толкования. Но, как правило, обходились без этого. Изначальный регламент – 20 минут.

Сперва думали, что такая маленькая компания способна самоорганизовываться в этой нехитрой затее, – но уже на втором сеансе пришли к выводу, что должен быть свой «Михаил Эпштейн» и какая-то элементарная модерация.

Стол – о! – там был шикарный деревянный стол с лавками! – возглавила Ольга, ни разу потом не отклонившись от стихийно сложившегося ритуала.

Тут надо отметить, что сперва мы учредили две непересекающиеся сессии – поэтическую и прозаическую. На поэтическую собиралось больше народу, и она больше походила на аттракцион. Вел ее Вадим Муратханов. Участникам предлагалось выбрать наугад из нарезанных полосок одну – и прочесть стихотворную строку. Например, «Наша Таня громко плачет, уронила в речку мячик». Таким образом заявлялся размер будущей импровизации. И – вперед. Здесь сроки были жестче. Минут десять. Нам казалось, что все упивались происходящим. Но довольно скоро мы согласились с тем, что это становится однообразным. В основном все сводилось к более или менее забавным пародиям, эпиграммам, незамысловатой рифмовке. Никто этого не обозначал – но почему-то все стремились прозвучать как можно остроумнее. В итоге же выходило, что мы тешимся какой-то графоманией. В общем – отказались мы от стихов в пользу безоговорочной прозы. И заодно задумались над тем, а какой же в самом деле потенциал у такого спринта. Ну, кроме как убить вечерок. К тому же подоспело время продвинуть себя на литературном поле: конкуренция среди проектов росла и крепчала день ото дня. Десятые годы – пик товариществ, единений, смотр площадок, карусель форматов.

Так родилось нечто вроде манифеста, призыва, то, что я впоследствии использовала для презентации проекта на «гастролях».

Итак, во-первых – почему «Египетские ночи»? Оммаж пушкинской повести, таланту импровизатора, намек на интригу, шифр к метатексту. Название прижилось сразу. Особо приветствовались те, кто вопросов не задавал. Это шло как комплимент нашей нейминг-изобретательности.

Дальше:

Жанр – литературная игровая импровизация.

Форма – турнир.

Регламент – два тура по 15 минут (письмо). Чтение написанного, комментарии ведущих (по запросу авторов).

Цель – в условиях мозгового штурма мобилизовать свой творческий ресурс, дать импульс своему дарованию (причем необязательно литературному!), найти новые темы, предстать в новом качестве, преодолеть страх перед спонтанным высказыванием, освоить драматургию короткого сообщения.

А еще – получить удовольствие от общения и совместного творчества!

Спохватившись, что теперь мы – турнир, следовало изобрести какое-то поощрение, а главное – критерий успеха. Конечно, надежней всего было бы заложить призовой фонд! Но даже в этом случае нам потребуется экспертный совет. Модераторы в этой роли выступить не могут – так как они сами участники.

Коммерческую составляющую мы, конечно (зачеркнуто – к сожалению), отмели. А вот возможность публикации – очень даже рассматривали. Наш добрый ангел, Сергей Костырко, продвинул эту идею в «Новом мире» – так мы стали одним из проектов журнала. Анонимные тексты по окончании сеанса-турнира отсылались авторитетному эксперту, с которым я договаривалась заранее. Известные поэты, прозаики, критики, литературоведы с удовольствием соглашались выбрать по два экспромта из каждой темы для печати. Я написала – с удовольствием. Но это не совсем так. То есть соглашались они с явным недоверием. А вот отчитывались – с нескрываемым восторгом. Потому что там действительно обнаруживались шедевры!

Я уже говорила, что круг наш был тесен. В нем происходила ротация, кто-то не задерживался, кто-то, от кого мы этого не ждали, вдруг становился азартным активистом. И те, кто в конце концов оставался (сеансы проводились раз в месяц), были, как правило, людьми литературными. Это не было условием, более того – мы специально подчеркивали, что не скованные литрегламентом участники чувствуют себя свободнее. И правда – писали врачи, ученые-физики, художники, финансисты, артисты. Сами поражаясь собственным открытиям. Но это вызывало интерес, как в театре-док. К ракурсу, автору, человеческому опыту. И все же соблазн рассмотреть результат как литературу был и остается очень велик. И было понятно, что, несмотря на условность происходящего, призыв чуть ли не к автоматическому письму, участники ждут именно литературной – ну, если не оценки, то реакции.

Но разница в профессиональном мастерстве не стала, к счастью, препятствием для вдохновения. Я поняла (сужу в том числе по себе), что, принимая вызов в виде неожиданной (читай – дурацкой, невообразимой, абсурдной) темы, ты неизменно спускаешься в свои кладовые, и они никогда тебя не обманывают. Другого пути нет. И основная задача «Египетских ночей» – просто показать тебе эту лестницу.

Теперь о жанре литературном. Тут было единственное ограничение – не предъявлять поэзию. Под видом верлибра такие попытки могли пробиться. Но наш постоянный круг этим не грешил. А новичкам предлагался широкий выбор – от объяснительной записки до синопсиса фильма. От анекдота до дадаической какофонии. От сна до диалога в химчистке. Но неизменно приветствовалось эссе – как наиболее соответствующий формату жанр.

Через пару сессий все более-менее определились, хотя по-прежнему можно было всякий раз писать по-разному. Санджар Янышев – это остроумные притчи, Петр Образцов – триллер, Таня Риздвенко – сценический диалог. Лена Комарова – новелла. Кирилл Кузнецов – абсурдистский стендап. Остальные дрейфовали между эссе и бытовыми красноречивыми сюжетами.

Наш сценарий предусматривал два подхода по двадцать (если народу много – по 15) минут каждый. Закономерно, что второй подход оказывался, что называется, результативней. Тексты смелее, ярче. Азарт проступал на всех стыках. И главное – все с нетерпением ждали выступления других. Этот интерес – как я теперь понимаю – был главным показателем успеха предприятия. Фокус не в своем изложении темы – а в ее интерпретации соседом! Сыграл ли свою роль естественный отбор или отсутствие жанровых ограничений – но, вне зависимости от близости к литературным рубежам, тексты не пахли графоманией и, действительно, как и заявлялось в нашей рекламе, создавали сферический портрет казуса. Вы только представьте, сколько вариантов у темы «Дмитрий перестал ходить на работу, но никому об этом не сказал». Это же целый спектакль!

Кстати, о спектакле. Со временем «Египетские ночи» набрали популярность и их стали замечать за пределами Гнездниковского переулка. На фестивалях, в литературных резиденциях и собственных мастер-классах я не упускала случая сыграть в наши импровизации. А моя трехнедельная программа в «Арткоммуналке» (литературной резиденции) в Коломне была полностью посвящена «Египетским ночам». Моей заявленной темой была «Коломна в рассказах ее жителей». Вот эти «рассказы» (со всеми жанровыми вольностями, присущими оригиналу) и составили портрет города. Причем темы выбирались традиционно – кто во что горазд, а потом открытое голосование. Формально тема не была связана с городом. Но так как автор – коломчанин, можно было подразумевать колорит и ауру места. Писали большие и маленькие компании по два-три раза в неделю. В библиотеках, колледжах, в самой «Арткоммуналке». Тексты (рукописные, как правило) сдавались мне. И тут меня осенило – да это же вербатим!

Я пригласила пару знакомых московских режиссеров и артистов, и мы разложили это многоголосие на пятерых. «Однажды в Коломне» – так назывался этот спектакль. Представление имело головокружительный успех. Но главный успех – имплантация этого творческого стимулятора. После отъезда «импровизатора» мои визави стали самоорганизовываться, придумывать темы и писать. Что и требовалось доказать.

Подвал в «Русском журнале» закрылся вместе с журналом. Мы очень грустили. Понимали, что такую атмосферу трудно повторить. Мы переехали в Музей-квартиру Алексея Толстого на Спиридоновке. В нашем распоряжении раз в месяц – два сдвинутых стола под зеленоватой клеенчатой скатертью в зале сменных выставок на первом этаже. Исключительно любезная хозяйка – директор музея Инна Андреева…

Кто-то так и не приспособился к нашей релокации. Но появились новые люди. К тому времени «Египетские ночи» уже в нескольких местах выступили со своим мастер-классом, у них появились поклонники. И среди них те, кто буквально подсел на эти сеансы! Ася Аксенова через несколько лет составит свою первую книгу прозы из этих пятнадцатиминуток. Причем, по ее собственному признанию, она пишет только 15×2 и только во время ЕН. И никогда больше. Еще как минимум трое наших участников включили свои «египетские» новеллы в прозаические сборники. То есть импульс настолько сильный, что вырабатывает рефлекс!

Своего торжества собрания в музее достигли перед самой пандемией. Сбегалась куча народу, терпению которого я удивляюсь до сих пор. Азарт доходил до того, что делали по четыре захода от 15 до 5 минут. И – о да! – пять минут – это тоже вполне легитимная дистанция для драматургии. Как у Хемингуэя: «Продаются детские башмачки. Неношеные».

Тексты по-прежнему отправлялись экспертам, но их публикация уже мало кого волновала. Успех заключался в самом участии, присутствии, в близости/поиске творческого ключа. Это особенно проступало в импровизированных кофе-брейках между турами, когда все мы (а многие ведь после рабочего дня) с удовольствием припадали к напиткам и печенькам. Когда, казалось бы, самое время для разговоров – мы оставались подключенными к другой программе. В головах вертится следующая тема. А может, предыдущая не отпускает. Во всяком случае, на лицах читается явная блаженная отстраненность актеров в короткой паузе.

Когда все встречи оказались под запретом и режим ковида парализовал привычное общение, я решила во что бы то ни стало спасти проект. «Египетские ночи» ежедневно в 18:00 вывешивали первую тему в своей группе в фейсбуке[48], а в 18:20 – вторую. Откликнулись все участники и присоединились новые! Из разных стран и городов. Великобритания, Израиль, Германия, Томск, Коломна. География расширилась. Каждый из своей «изоляции» вдохновенно выходил в сеть по предложенному графику. Экспертами служили друг другу сами авторы. А темы выдавали явный терапевтический эффект турнира, так как растерянность, страх, а у кого-то и сама болезнь вызывали определенное желание проговорить их. Или наоборот – воспроизвести параллельно ускользающий мир привычных переживаний.

Так мы продержались примерно полгода, фейсбук углядел в нашей компании нечто противоречащее его уставу – иначе не могу объяснить внезапное закрытие группы господином Цукербергом. Мы перешли в телеграм и с тех пор существуем в нем по вторникам в те же 18:00.

До сих пор речь шла в основном об устоявшемся сообществе, где все уже более-менее знали, чего от кого ждать. Это не снижало интереса – так как каждый «сообщник» был в этом смысле «надежным поставщиком товара». Но за время существования ЕН неоднократно «выгуливались». Проводить турниры везде, где бы я ни оказалась, стало моим фирменным хеппенингом. То есть писали люди или вообще не знакомые друг с другом, или не знавшие друг друга с этой стороны. Одна из последних встреч была в Риге. Участники – молодые поэты, в том числе из Украины. Импровизации оказались исключительно ресурсными и в реабилитационном плане. Стол вообще призван объединять, а текст – сочувствовать. Вы бы видели, как мы потом все обнимались!

Ольга Сульчинская [49]. «Каждый пишет, как он дышит…»

1

Первая встреча была случайной. Зато второй я ждала с нетерпением!

Как и при каких обстоятельствах я попала на литературную импровизацию впервые, решительно не могу вспомнить. Думаю, это было во второй половине нулевых… Учитывая устойчивую идею, согласно которой писательство – дело сугубо уединенное, чтобы не сказать – одинокое, меня поразило само предложение писать целой компанией. Больше даже, чем необходимость уложиться в заданное время.

Помню, что на второй импровизации мы с Анной Аркатовой уже были вместе. Затем последовали новые, каждый раз вызывавшие удивление и восторг. Разнообразие предлагаемых тем, неожиданные повороты мысли, возможность получить немедленный отклик – все это было не только увлекательно, но и совершенно необычно.

А Михаил Эпштейн, который эти литературные импровизации проводил, уезжал – причем надолго, так что от одной импровизации до другой приходилось ждать по полгода. Однажды мы выразили сожаление по поводу того, что перерывы так велики. И он подал нам простую идею – вы же можете организовать это сами!

Что немедленно и было сделано. Наше начинание поддержали поэты Санджар Янышев и Вадим Муратханов, Анна придумала изумительно точное название «Египетские ночи», а приют мы получили в сводчатом подвальчике «Журнального зала» у Татьяны Тихоновой. Раз в месяц мы собирались там, звали друзей и знакомых, обменивались новостями, идеями и текстами, смеялись и пили чай (алкоголь был строго воспрещен).

Некоторое время спустя «отцы-основатели» отошли от этого дела, переключившись на другие вызовы, но проект только набирал обороты.

В 2013 году трагически погибла Таня Тихонова – во время отпуска в Римини ее насмерть сбил на краденом автомобиле лихой абориген. Еще год спустя подвал закрылся, «Ночи» переехали в Музей Алексея Толстого, настала моя очередь уйти, и Анна осталась единственным куратором, бессменным и по сей день.

2

В 2012 году я решила попробовать вести импровизационные группы с нелитераторами. На одной из первых собралось четырнадцать молодых и совсем не знакомых мне людей, которым это было интересно, – и импровизировали четыре с половиной часа. Самым удивительным оказался один молодой мужчина, который на первую тему написал три предложения, а когда читал их, едва разжимал губы. Но зато второе эссе уже стало в два раза больше, а главное – как он говорил! Он читал его громко, не стесняясь, и даже начал улыбаться!

Основываясь на уже обкатанной методике импровизации, я написала восьмичасовой тренинг. Он был адресован всем, кто испытывает «страх чистого листа» или переживает писательский кризис.

Тренинг я назвала «Пишу как дышу» по известной строчке Булата Окуджавы. Вместе со мной тренинг вел мой коллега психотерапевт Игорь Клюшанов. Часто к нам присоединялась его жена Лера.

Литературная импровизация стала сердцем этого тренинга, но там применялись и другие техники (в частности, дыхательные) для релаксации и сосредоточения, упражнения на наблюдательность, психологическая работа с внутренним критиком и другими внутренними фигурами, препятствующими свободе самовыражения.

Отвлекусь от хронологии и замечу, что для меня во всех импровизациях процесс предложения, обсуждения и выбора тем не менее интересен, чем собственно импровизация. И вот что любопытно. В начале встречи большинство предложенных тем были «социальными» и вращались вокруг основного запроса собравшихся – писательского мастерства. А тексты имели вид советов или содержали рассуждения о том, «как оно происходит вообще». Во второй половине дня, когда участники были уже знакомы друг с другом, темы становились более личными, в текстах появлялись примеры из собственной жизни авторов и яркие детали; субъектность их была заметно выше.

Я не собирала эти тексты (они оставались у авторов) и не проводила их специального анализа, так что здесь я опираюсь исключительно на собственное впечатление.

По моим наблюдениям, заданное время не только помогает участникам концентрироваться, но и снимает зажимы, провоцируемые перфекционизмом: никто не требует от себя идеального текста в этих – игровых – условиях. При этом автор впоследствии может при желании отредактировать и доработать текст, получившийся в результате импровизации.

Один из самых впечатливших даже меня опытов случился во время дополнительной трехчасовой встречи для участников тренинга: в порядке эксперимента я предложила написать текст за пять минут. Правда, в тот раз и жанр, и тема были определены сразу и сильно эмоционально заряжены: это было письмо близкому человеку о каком-то важном жизненном событии. И все присутствовавшие справились с задачей, написав законченные произведения. А с каким волнением читали! С каким интересом и сопереживанием слушали!

3

Тогда же, около 2012 года, я начала проводить «Овальный стол психологов», приглашая тех, кто был знаком мне по редакционной работе в Psychologies и интересовался такого рода времяпрепровождением. Встречи длились около двух часов. Сначала мы собирались в редакции в какой-то выходной день, когда там никого, кроме нас, не было, а позже перекочевали под сень Центра системной семейной психотерапии – его директор Инна Хамитова участвует в «Овальном столе» с самой первой встречи. Насколько мне известно, время от времени она устраивает литературные импровизации для своих студентов.

Тренинг я регулярно вела до 2017 года. Сейчас продолжается «Овальный стол психологов», к которому иногда присоединяются также представители других профессий. Разовые письменные импровизации также случаются – по запросу или спонтанно.

Помимо тренинговой ценности (выработки навыка писать быстро, сжато, в разных жанрах и т. д.), импровизация представляется мне притягательной еще по одной важной причине. Общение, ей сопутствующее, можно назвать клубным: оно позволяет участникам испытывать чувство принадлежности вне тревоги, связанной с иерархией и конкуренцией и существующей почти во всех социальных контекстах. Игровой характер мероприятия дает возможность творчески проявить себя с гарантией безопасности. А поскольку определение значимости и дальнейшего использования полученных текстов остается полностью в ведении авторов, ничто не нарушает атмосферы дружелюбия, в которой расцветают самоценность каждого и взаимное уважение всех.

Игорь Клюшанов [50]. Я могу!

Самое яркое впечатление о литературной импровизации, безусловно, от первой встречи.

«Вот это вот я, прямо сейчас, 15 минут записывал свои мысли на предложенную тему и все, это уже эссе? И вот, я это прочитал людям, и никто не свистел и не бросался помидорами? Я могу? Я могу! Я МОГУ!!!»

Первые пять эссе я не решался опубликовать, наверное, месяц. Потом опубликовал.

Постепенно.

На тихой, безлюдной страничке во «ВКонтакте».

И ничего не произошло. Некоторое количество лайков. Даже пара репостов. «Я могу!»

После первого опыта литературной импровизации я еще года три был постоянным участником клуба «Пишу как дышу» и на каждой встрече писал по одному – по два достаточно приятных для меня текста.

В этом месте красиво было бы написать, что с тех пор я пишу по два-три поста в день или написал книгу. Но нет. Пишу редко и как-то технически, по необходимости.

В сухом остатке от этой большой работы осталась та самая уверенность: «Я могу!» Да, я и сейчас могу написать текст практически на любую тему и гораздо свободнее говорю на камеру.

Почему не пишу регулярно?

Во-первых, потому, что не выделяю для этого достаточно времени-пространства.

Во-вторых, где-то глубоко спрятанный оценщик все же пытается во время импровизации сделать «красиво». Это утомляет и портит удовольствие. В-третьих, все еще живо школьное убеждение о том, что «правильные мысли» есть только у каких-то особенных, сильно высокообразованных людей и это не про меня.

И все же, если я решаю написать текст, то все эти «во-первых» и «во-вторых» уходят, и я пишу.

С большим теплом вспоминаю встречи «Пишу как дышу», которые вела Ольга Сульчинская. Это ощущение волшебства. Вначале, на первом круге, участники говорят о том, что они не могут, о том, как поедом ест внутренний критик, о том, как мама в школе писала вместо них сочинение, а в конце появляются написанные этими же людьми, за 10–15 минут, вполне авторские, наполненные интересными идеями тексты. Много уважения и к литературной импровизации, и к работе Ольги Сульчинской.

Еще об удовольствии от редакторской работы. Когда из серенького, местами нелогичного или не очень понятного текста появляется вполне читаемое, с любопытными образами и наблюдениями эссе, ощущение «Я могу!» получает новое подкрепление.

Еще один результат литературной импровизации – отношение или, может быть, слышание текстов, написанных другими людьми. Мучительный, насильственно собранный текст всегда было легко заметить.

После опыта литературной импровизации «вкусные», родившиеся из удовольствия на кончике языка или из живого эмоционального переживания автора тексты воспринимаются как бо́льшая ценность. Их хочется запомнить, сохранить передать ближним.

Ольга Балла-Гертман [51]. Средство для самопрояснения

Помнится, будто я участвовала всего в двух импровизациях, обе с Михаилом Эпштейном, и в каждой были, кажется, по две темы, но таинственным образом не могу найти у себя на компьютере соответствующую папку[52] и по каждой импровизации сейчас помню только одну из тем. Во всяком случае, в декабре 2010 года в Сокольниках одной из тем точно было «Путешествие в одиночку», а в июле 2011-го, в редакции журнала «Знание – сила», точно была тема «Гений и добродетель».

Опыт такого участия стал для меня парадоксальным опытом сковывающего, даже стискивающего освобождения. Или, может быть, точнее, наоборот: (резко и радикально) освобождающей – а также максимально концентрирующей, интенсифицирующей – скованности-стиснутости. Ситуация, в которой предлагалось за ограниченное время на вполне случайную для тебя и непредвиденную тему – к которой ты не готовилась специально – изготовить не просто осмысленный, но еще и внятно структурированный текст, во-первых, наивно говоря, попросту учит тебя это делать. Во-вторых – что гораздо удивительнее – показывает тебе, помогает тебе увидеть, что на самом деле ты это уже умеешь. Более того, ты давно и постоянно, в разных своих, в основном рабочих, ситуациях (дедлайн, все запустила, текст сдавать, не сдать невозможно, деваться некуда) делаешь именно это – просто у тебя не было повода как следует это осознать и продумать. Импровизация ставит чистый и самоценный эксперимент – и дает возможность и осознать, и продумать, прежде всего, как работает сознание в экстремальной ситуации. Но кроме того – она позволяет увидеть, сколько всего, оказывается, содержится в твоей голове и мыслей, и знаний, которые ты и не помнишь, и не осознаешь. Необходимость быстро написать осмысленное на заданную тему – мощный опыт актуализации всего (в пределе) этого накопленного материала, лежавшего до тех пор без движения в пыльном чулане (соответственно – это опыт и вообще тонизирующий, чуть ли и не соматически тоже, встряхивающий, организующий, освещающий внезапным ярким светом валявшееся во тьме).

Если проводить такую тренировку постоянно (или, по крайней мере, – осознавать как такую тренировку всякую срочную работу), это, несомненно, поможет развить скорость реакций, – закрепить высокую их скорость не как чрезвычайщину на уровне и на грани катастрофы, но именно как норму (не говоря уже о том, что научит точнее чувствовать время и лучше его внутри себя распределять, укладываться в узкие временные рамки), а также – на уровне опять-таки нормы – вовлечет в активный оборот содержания сознания, остававшиеся долгое время без употребления, – соответственно, расширит, как я предполагаю, объем активной зоны сознания, повысит внимательность к собственным внутренним процессам и событиям.

Удивительным (ли?) образом, я умудрилась забыть еще об одном опыте импровизации, в котором – и даже целых два раза! – соблазнилась участвовать, в апреле 2020 года, во время коронавирусной самоизоляции, – о «Египетских ночах», проекте, родственном тому, что делает Михаил Эпштейн с единомышленниками, но устроенном несколько иначе. Там было труднее, потому что на выходе предполагался рассказ с вымышленными героями, умение говорить чужими голосами и воображать иные жизни, а мышление и воображение в этих категориях мне не очень свойственно. Вот еще одно полезное свойство импровизационной практики: она – вызывая на поверхность из глубины твои умения и склонности – помогает выявить, что именно тебе действительно свойственно. Такое средство для самопрояснения; тут же очередной раз стало ясно, что мне куда интереснее – и вообще чувствуется гораздо более важным – развивать мысли, чем придумывать человеческие ситуации. Писать чистую эссеистику было чистым же удовольствием, а художественное требовало очень большого напряжения, тут уж было не самовыявление, а чуть ли не самопревосхождение и самопреодоление (вот, наверно, потому я об этом и забыла): растягиваешь собственные границы, как тугую-тугую резинку, а она сопротивляется и впивается в тебя. В конце концов, если в этом упражняться систематически, резинка, скорее всего, станет более растяжимой, – но мне все-таки действительно не чувствуется настолько важным культивировать в себе умение писать о вымышленных людях и ситуациях, это не кажется (не вообще, а для меня) внутренне обязательным (чуть ли не до легковесности! – при всей трудности этого занятия), то есть нет достаточно – для успеха этого безнадежного дела – сильной мотивации. А вот эссеистика – совсем другое дело: тут чувствуются и мотивация, и весомость. Этим я была бы рада заниматься еще, и еще, и еще…

И да, этот маленький текст тоже был написан в режиме импровизации и может гордиться статусом ее живого примера.

Ирина Кон (Irina Kohn) [53]. Слова: утраченные и обретенные

Идея создания писательской группы пришла ко мне неожиданно, как бы спонтанно. Я решила организовать ее в память о моем покойном муже Шелдоне Коне (Sheldon Kohn; 1958–2019): превосходном писателе, PhD, преподавателе английской литературы, образованном человеке с удивительной художественной интуицией. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что в то время, в начале 2023 года, все компоненты сошлись воедино: группа энергичных людей, желание собраться вместе и писать, творческий энтузиазм, а главное – вдохновение, которое мы испытывали в общении друг с другом.

Мы назвали наш клуб «Lost and Found Writing». Буквально это значит «Утраченные и обретенные тексты» (идиоматически можно перевести как «Бюро писательских находок»). Импровизация – состояние души, в музыке ли, литературе, живописи, танце – везде, где присутствует спонтанное движение. Я хочу вернуться в март 2023-го, на нашу первую встречу. Слово, которое мы тогда выбрали как тему импровизации, было «companion» («друг», «компаньон»). После 45 минут письма мы начали читать наши тексты, и тут выяснилось, что воспоминания уходят так далеко и глубоко (lost, «потерянное»), подчас в самое сердце, – и момент воспроизведения их на свет божий спустя много лет (found, «найденное») ничуть не умаляет остроты и глубины чувств. Многие плакали по ушедшему другу, по родителям, по домашним животным, да и вообще по молодости как мимолетному «компаньону». Личное и дорогое затмило факт присутствия аудитории, точнее, сама аудитория своей энергией внимания и соучастия вытащила наружу эти воспоминания. Та первая встреча навсегда осталась светом в нашей памяти: многое озарило, но также научило нас видеть вокруг себя людей, которые, несмотря на грусть и тяжесть разлук, всегда находят в себе сострадание, понимание и искреннюю поддержку друг другу.

Наша группа состоит из восьми человек, все американцы, не считая меня (хотя я, родом из Петербурга, уже 30 лет живу в США). Естественно, мы пишем на английском, собираемся один раз в месяц у кого-то дома. Немного говорим о делах насущных, отводим 10–15 минут на обсуждение некоторых академических проблем: таких, как риторика и ее формы (методы, уроки), советы выдающихся писателей (Хемингуэя, Маркеса и др.) молодым, начинающим писателям, то есть нам. Эту информационную часть наших встреч я беру на себя, потому что 10 последних лет преподавала курс по написанию литературных текстов в университете (Zayed University, Абу-Даби, ОАЭ).

Каждый участник предлагает слово в качестве темы, мы обсуждаем и голосуем. Слово, выбранное большинством, становится темой для импровизации. Мы пишем в течение 45 минут, а потом читаем вслух написанное. Встреча обычно длится до 2,5–3 часов.

Все участники приблизительно одного возраста – 65+, умудренные жизненным опытом и с большим творческим потенциалом. Здесь и далее я позволю себе привести короткие комментарии самих участников.

Нэнси, скульптор, художник, ювелир:

«„Lost and Found“ собрал группу друзей, чтобы получить удовольствие от общения друг с другом и иметь возможность выразить себя творчески. За полтора года мы научились писать разными красками, с юмором, использовать факты и свободно выражать себя как личность в письменной форме. Мы никогда не представляли, что сможем делать это так хорошо».

Ее муж Майк, работавший всю жизнь в бизнесе финансовым консультантом:

«Мы с нетерпением ждем каждой встречи. Когда мы читаем наши импровизации, мы смеемся и плачем, делясь очень личными моментами нашей жизни. Это необыкновенное состояние, я очень этим дорожу».

Шери, преподаватель, специалист по речевой терапии. Она пишет свои импровизации в стихах:

«„Lost and Found“ принес не только вдохновение в мою жизнь за последние полтора года, но и крепкую дружбу, дал нам возможность смеяться до слез и плакать, не стесняясь друг друга. Я научилась выражать свои чувства, делиться реальными историями из жизни и фантазировать. Я даже начала записывать между нашими встречами мысли, которые вертелись у меня в голове, но не могли сформироваться в целое до тех пор, пока я не воплотила их в текст. Я жду каждую встречу как возможность творить самой и раствориться в творческом порыве моих друзей».

А дальше были новые встречи, новые слова, новые импровизации. Прошел год, и мы подвели первый итог. Несмотря на необыкновенный писательский прогресс, потрясло нас совсем другое. Мы не могли постичь, как наше подсознание в выборе слов для каждой сессии открывало в хронологической последовательности одну главу жизни за другой.

Вот слова в той последовательности, в какой они служили ключами, триггерами для наших импровизаций: компаньон, волшебство, любовь, судьба, отвага, перемены, дерево, случай и закономерность, смех и, наконец, весна.

Первый год определил основные вехи нашего существования. Второй год принес совершенно другой смысл: оттенки в таких словах, как голубой (blue), яркий (bright), стиль (style), вчера (yesterday) и пр. Я не хочу забегать вперед, но тенденция уже четко определилась, как и писательский стиль каждого участника. В своих комментариях Венди, медицинский работник, написала: «Наш писательский клуб научил меня, что „информация“ не то же самое, что „личная история“, и что каждый участник клуба развил собственный стиль, так что мы всегда можем понять, кто автор текста». К ее мнению присоединяется Барб, которая много лет занималась бизнесом: «Мы слушаем импровизации друг друга, истории нашей жизни, написанные сердцем. Мы смеемся и плачем. Те два-три часа, которые мы проводим вместе, учат нас думать, анализировать и фантазировать. Это доставляет мне огромное удовольствие».

Здесь я возвращаюсь к тому времени, когда мой муж организовал писательские импровизации в 2011 году в Абу-Даби, где мы жили и работали преподавателями 10 лет. Я никогда не забуду восторг и экстаз от остроумия, эрудированности и душевной выносливости членов нашей тогдашней группы, людей, живущих на чужбине, – экспатов. Тогда в импровизации на тему «родина» один участник, замечательный бельгийский художник, написал, что родина для него – это сцена, где он работает над декорациями, и он не знает другой родины.

В Атланте, в 2023 году, готовясь к нашей первой встрече, я задавала себе вопрос, откуда мой муж взял идею о письменных импровизациях, – и вдруг вспомнила. В далеком 2010 году, когда он преподавал английскую литературу в Coastal Carolina University, он от имени университета пригласил своего друга Михаила Эпштейна провести импровизации на педагогическом факультете. Раньше Михаил рассказывал ему об импровизациях, когда-то проходивших в Москве, и делился фрагментами своих опубликованных на английском книг «Transcultural Experiments: Russian and American Models of Creative Communication» и «The Transformative Humanities: A Manifesto», где рассказывается об искусстве импровизаций, об их роли в общении и творчестве. В университете Эпштейн провел несколько импровизационных сессий, которые продолжались в общей сложности три дня и так врезались в память моего мужа, что он привез эту идею на другой конец света. А я, в свою очередь, вернула ее назад в Америку – и круг замкнулся.

Закончить свои воспоминания-наблюдения я хочу комментарием Лилиан, которая работала с беженцами и иммигрантами, помогая им с трудоустройством в новой стране:

«Какое счастье, что в моем возрасте и на данном этапе моей жизни я окружена людьми, с которыми я открыто могу делиться мыслями и не бояться, что меня осудят, осадят или просто посмеются. Каждый раз я узнаю все больше нового о литературе и об искусстве писать. Я понимаю и чувствую, что, несмотря на наши различия, мы очень похожи. Мы стали одной семьей не по крови, а по обоюдному желанию принять различия, превратности жизни и полюбить всех и все, что имеем. Каждое утро я просыпаюсь и думаю о слове, которое может быть главным на нашей очередной встрече; и за рулем я часто думаю о том, что и как буду писать в следующий раз. С тех пор как я стала частью „Lost and Found“, я думаю о множестве событий, которые были потеряны в той, предимпровизационной жизни и сейчас обрели второе дыхание».

Я полностью с этим согласна. Глядя на участников клуба, я вижу, как они помолодели, как изменились их лица, какими быстрыми стали их движения. Обмениваясь историями из жизни, опытом, эмоциями, учась писать от чистого сердца, смеяться и радоваться, они открыли дверь в свою жизнь драгоценному дару – искусству импровизации.

Приложение

Михаил Эпштейн. Илья Кабаков как мыслитель[54]

Илья Кабаков (1933–2023) – один из основоположников и ведущих представителей концептуализма: как художественного направления, так и философского мировоззрения; как в Советском Союзе, так и на Западе. Он вырос в Днепропетровске, городе, из которого в советское время вышли также Леонид Брежнев и многие его политические соратники. Сам Кабаков описывает этот регион на юге Украины как «место болот, трясины, зыбучих песков, оползней и липкой глины… Плоская, безликая бесконечная равнина, которая была ареной непрестанных потоков странствующего и перемещенного человечества»[55]. Этот образ культурного вакуума стал одним из доминирующих мотивов в его более поздних художественных и философских работах. С середины 1950-х до середины 1980-х Кабаков жил в Москве, зарабатывая на жизнь иллюстрированием детских книг и одновременно закладывая основы советского концептуализма вместе с такими художниками, как Эрик Булатов и Виктор Пивоваров, Виталий Комар и Александр Меламид, с акционистом Андреем Монастырским, с поэтами Дмитрием Приговым и Львом Рубинштейном, с философом Борисом Гройсом. С 1987 года Кабаков жил в Австрии и в других европейских странах, а в 1990-х обосновался в США, поблизости от Нью-Йорка, – на Лонг-Айленде. По сравнению с другими художниками-концептуалистами Кабаков наиболее артикулирован в своих философских размышлениях. Во многих текстах он критически рассматривает современную цивилизацию, ситуацию в искусстве и общие принципы концептуалистского мышления[56].

Понятие пустоты

Мысль Кабакова примечательна тем, что она концентрируется на уникальных чертах советской цивилизации и рассматривает их как общие философские категории. Центральной категорией его мировоззрения можно назвать пустоту, или пустотность, как фундаментальную для российской и советской реальности[57]. Качества «пустоты» и «вампиризма», которые Андрей Синявский выявил в национальном гении Пушкина («Прогулки с Пушкиным» Абрама Терца), Кабаков приписывает пространству от Балтийского моря до Тихого океана, которое называет «дырой в пространстве, в мире, в ткани бытия». Пустота в этом понимании – не просто отсутствие существенного позитивного содержания, то есть пространство, ожидающее заполнения и организации. По Кабакову, в России, в отличие от Западной Европы, пустота является исходным принципом разрушения и дезорганизации. «…Пустота „живет“, превращая бытие в свою противоположность, строительство – разрушая, реальность – мистифицируя, все превращая в прах и пустоту… Живет, существует эта пустота не собою, а той жизнью, бытием вокруг, которую она, эта пустота, перерабатывает, перемалывает, проваливает в себя. Ее могучая, липкая, тошнотворная антиэнергия… выполняет страшное свое пустотное дело по отношению ко всему остальному миру, – втянуть его в себя, вынуть из него его бытие, его витальность и в пределе – ввергнуть его в свою безбытийность» (из этюда «О пустоте»)[58].

Считается, что природа не терпит пустоты, но в России эта максима переворачивается: пустота не терпит природы. Нельзя вопрошать пустоту о ее причинах и целях, потому что она уничтожает любое смыслополагание. Кабаков приводит метафорический пример. Одно дело, если «пассивная», мирная пустота на столе постепенно заполняется все новыми блюдами, которые расставляют гостеприимные хозяева, – так происходит в цивилизации Запада. И совсем другое, если под столом сидит пьяный хулиган и «постоянно, незаметно и неумолимо стягивает эту скатерть и все, что на ней ни стоит, на пол с равномерным громом и звоном падающих тарелок, ваз и стаканов… Зачем? Какая цель? Этот вопрос можно задать только живому, разумному, но не пустоте. Пустота и есть другая, противоположная сторона всякого вопроса»[59]. Поскольку такая пустота всеядна и агрессивна, все, что создается в ней, раньше или позже становится жертвой ее вампиризма. Такое существование-на-грани-несуществования характерно для всей советской цивилизации, чьи конструктивные усилия обречены проваливаться вглубь этой метафизической пустоты.

Бытие и мусор

В такой среде любое строительство содержит антиэнергию собственного отрицания, порождая другое важное для Кабакова понятие – «мусор», или «свалка». Мусор – это метафизическая категория, указывающая на присутствие ничто внутри материальных вещей; это нечто, которое одновременно является ничем. Более того, каждое «нечто» – мусор-в-становлении. Хотя такая судьба неизбежна для каждого объекта, ее историческое действие особенно ощутимо в Советском Союзе.

«Я чувствую, что человек, живущий в нашем регионе, просто задыхается в собственной жизни среди мусора, поскольку некуда его деть, некуда вымести – мы потеряли границу между мусором и не-мусорным пространством. Все покрыто, загромождено мусором – наши дома, улицы, города. Нам некуда это выбросить – он остается рядом с нами»[60].

Здесь проблема утилизации отходов – метафизическая, а не логистическая: дело не в том, что нет свалки как таковой, а в том, что нет пространства, которое не было бы свалкой. Нет трансцендентной сферы, куда можно было бы сбросить мусор (ад) или которая обещала бы какое-либо очищение от него (рай).

Для Кабакова смысл мусора амбивалентен. Это не просто негативный аспект физического существования, но ядро самого существования, поскольку реальность раскрывает свою хрупкость и «преходящесть» в форме мусора. По мере разрушения материальной целостности вещи возрастает ее сентиментальная ценность. Объект, утрачивающий функциональность, становясь мусором, – сохраняется на уровне чистого смысла, в памяти. Таким образом, мусор внутренне более идеален и духовен, чем те новехонькие вещи, которые служат нам своей материальной полезностью. От имени одного из своих персонажей, «человека, который никогда ничего не выбрасывал», Кабаков пишет: «Как это ни странно, я чувствую, что именно мусор, та самая грязь, где перемешаны и неотсортированы важные бумаги и простые обрывки, составляет подлинную и единственную реальную ткань моей жизни, как бы смешно и абсурдно это ни выглядело со стороны»[61]. Когда вещи раскрывают свою тленность и «ничтожность», они также возрастают в своей эмоциональной и ностальгической ценности. Парадоксальным образом, свалка – это не только кладбище умерших вещей, но и царство их бессмертия, где они раскрывают смысл своего события-с-человеком.

Многие выставки Кабакова демонстрируют предметы мусора, сопровождаемые подробными описаниями, этикетками, которые казались бы более подходящими для редких музейных экспонатов, объектов почитания, наподобие памятных вещей знаменитых исторических личностей. Метафизическая свалка Кабакова – это и есть перевернутый музей, где объекты, в отличие от типичных экспонатов, не имеют самостоятельного мемориального значения, а являются жалкими и ничтожными обломками чьей-то жизни – такими, как обгоревшая спичка, сморщенный огрызок яблока, старый чек или карандаш со сломанным грифелем. Метафизическое напряжение возникает из отношения между незначительной материальностью этих объектов и их монументальной словесной презентацией.

Реальность и язык

Отношение между реальностью и языком – ключевой момент в философии Кабакова, которая ориентирована на логоцентризм России – любовь к словесному выражению, остающейся поразительно безразличной к миру объектов. «Если язык как первооснова человеческого бытия есть облик смысла, то „язык помойки“… – это язык, где разведен текст от значения, наименование от того, что именуется, вообще всякое слово – от того, что оно обозначает»[62]. Учитывая, что СССР – зона активной пустоты, пропитывающей все ничтожеством, деятельность языка – единственное, что остается реальным, или, используя термин Бодрийяра, «гиперреальным», поскольку он создает иллюзорную реальность означающих без означаемых. Кабаков исследует язык классических русских авторов – Гоголя, Достоевского и Чехова – как предшественников типичного советского опьянения словами, фантасмагорической многословности, присущей логоцентрическому и логократическому обществу. В характерной склонности этих классиков к избыточной, самореферентной речи Кабаков выявляет тотальную утрату самого объекта коммуникации. «Но говорить, высказываться нужно, говорить снова и снова… И вот почему б нашей великой литературе, в уме, в нервах, памяти каждого из нас невроз бесконечного говорения, реализации себя в словах по преимуществу, беспрерывное, без конца и края бушующее море слов, одолевающее все собою, залившее и эту выставку [„Жизнь мух“]…»[63]

Эти комментарии могут напомнить нам о высокой оценке диалогичности у Михаила Бахтина, но Кабаков дает гораздо менее сочувственную интерпретацию того же феномена. Для Бахтина диалогические отношения – единственный подлинный способ человеческого существования: обращение к другому посредством языка. Для Кабакова эта одержимость диалогом свидетельствует об отсутствии отношений между словами и какой-либо внеположной реальностью. Словесное общение, в которое люди стремятся погрузиться, – лишь мнимое магическое заклинание, чтобы отгонять от себя пустоту, держать ничто на расстоянии. Но само это непрерывное словоизвержение выдает присутствие ничто вокруг них и усиливает их словесный невроз. Бахтин восхищается множественной референциальностью в речи персонажей Достоевского, отсылающей к прежним разговорам, которые сами по себе пронизаны диалогическими отсылками. Кабаков видит эту склонность к многословию как симптом страха русских перед пустотой и имплицитное осознание ее вездесущности. Речь литературных персонажей может ссылаться только на другую речь, потому что за пределами их слов нет ничего, кроме пустоты, которую они стремятся заглушить своими голосами и которая только подчеркивается и углубляется их разглагольствованием.

Кабаков показывает, что диалогическая теория Бахтина может быть интерпретирована в более широкой концептуалистской парадигме как утопия, ищущая преодоления человеческого одиночества, отчуждения и овеществления. Кабаков рассматривает эту утопию в постмодернистской перспективе, раскрывая иллюзорный характер чаемого рая коммуникации, чей язык – всего лишь эксцесс самореферентности, исходящий из пустоты реальности и маскирующий ее. Попытка Бахтина преодолеть монологический солипсизм характерна для экзистенциалистского жеста бегства от объективности, который неизбежно впадает в еще более абсурдный солипсизм диалога, замкнутого на самом себе. Для монологической субъективности еще остается мир внешних объектов, тогда как для диалогической интерсубъективности, ассимилирующей все в процесс коммуникации, не остается ничего реального, кроме слов и их значений.

Концептуализм и идеология

Работы Кабакова в значительной мере посвящены рефлексии на темы советской идеологии. «Разрыв между словом и значением и составляет пространство пустоты, в котором и существует то, что можно назвать тотальной идеологичностью, энергией идеологии»[64], Кабаков выявляет своеобразную онтологическую/лингвистическую предпосылку диктатуры идей в российской истории. Когда нет реальности, к которой мог бы отсылать язык, сам язык рискует подменить собой реальность. Подобно Богу, сотворившему вселенную из ничто силой Слова, идеология обладает властью создавать реальность из языка только потому, что она исходит из ничто. «Слово, которое сорвалось и больше не закреплено в гнезде своего смысла, отныне может означать все, что угодно, сообразно направлению ветра, идеологического потока, оторванное и выброшенное из гнезда, которым было его значение, теперь может означать что угодно, в зависимости от направления идеологического ветра. На практике это означает огромный замкнутый мир подменных значений… постоянный неутихающий рев, давление этой идеологической энергии…»[65] Саму идеологию, в терминах Кабакова, можно определить как иллюзию реальности, производимую языком в отсутствие реальности как таковой. Этим объясняются грандиозные преобразовательные проекты советской эпохи, которые исходили не из экономического базиса, а из абстрактных концепций и идеологических предпосылок и часто завершались фантасмагорическим провалом. С этой точки зрения идеология – это лингвократия, способность языка производить и навязывать другим псевдореальность.

Примечательно, что Кабаков определяет сам концептуализм почти в тех же терминах, что и идеологию. Прежде всего, он тщательно отличает идеологически ориентированный советский концептуализм от западной художественной школы с тем же названием, чей принцип – «идея вместо вещи» или «одна вещь вместо другой»; например, текстуальная репрезентация стула занимает место его визуального аналога. Принцип русского концептуализма можно сформулировать как «идея вместо не-вещи», поскольку реальность, к которой отсылают западные концептуальные репрезентации, в России не существует. «Все это соприкосновение, близость, смежность, касание – вообще, контакт с ничем, с пустотой, и составляет, как нам кажется, основную особенность „русского концептуализма“»[66].

Итак, концептуализм разделяет с идеологией тенденцию подменять реальную субстанцию знаками или концептами. Но фундаментальное различие между ними в том, что идеология утверждает, будто ее знаки имеют реальные референты, тогда как концептуализм раскрывает пустотность собственных знаков. Идеология скрывает свою условность, притворяясь, что она соединяет знаки с реальностью так, чтобы объявить себя «истинной» и «всеобъемлющей». Концептуализм разоблачает эту «реальностную подмену», демонстрируя чистую знаковость всех концептов и отказываясь обосновывать себя в какой-либо реальности. Такова эстетика концептуального произведения: «Именно благодаря самозамкнутости, отсутствию окон, выхода из себя к чему-то, оно именно как висящий в воздухе предмет, как самодостаточная вещь, как фантастическое построение, как ни с чем не связанная, ни в чем не укорененная, ни из чего не происходящая склонность к гигантским глобальным спекуляциям, может быть рассмотрено со всех сторон и описано»[67]. Концептуализм органично возник в советской среде именно потому, что он является изнанкой тотальной идеологии. Реальность, представленная советской идеологией, существовала как сложный фасад, огромная и дорогая кинодекорация, а концептуализм предлагает нам зайти за кулисы, признать призрачную и абсурдную сторону этой монументальной конструкции. В то время как тоталитаризм должен основываться на монистической метафизике «идей, ставших реальностью», концептуализм предлагает серию воображаемых метафизик, которые в своем взаимодействии демонстрируют относительность каждой из них и подрывают любые метафизические претензии.

Множественные метафизики

Метафизические системы множатся внутри концептуализма посредством преодоления метафизического измерения дискурса – не через серьезную аналитическую критику (как у Людвига Витгенштейна или Жака Деррида), а через самоироничное, самопародийное конструирование систем, намеренно раскрывающих собственную условность. Традиционно метафизика основывает всю реальность на некоем общем предположении, понятии настолько широком, что из него можно вывести все явления. Идея у Платона, абсолютный дух у Гегеля, материя и экономическое производство у Маркса, воля у Шопенгауэра, жизнь у Ницше, творческий порыв у Бергсона, бытие у Хайдеггера – примеры таких грандиозных философских конструкций. Но если мы признаем, как это делает концептуализм, что все они – лишь концепты, что ни один из них не имеет привилегированного доступа к реальному, тогда любой концепт, который мы могли бы выбрать, становится одинаково эффективным для производства воображаемой метафизики. Поэтому Кабаков намеренно выбирает мелкие и тривиальные объекты в качестве оснований для метафизического дискурса, чтобы предложить концептуалистскую альтернативу грандиозным схемам традиционной метафизики.

Одним из наиболее разработанных примеров у Кабакова является обыкновенная комнатная муха, которая приобретает в его творчестве почти тот же статус, что, например, абсолютный дух Гегеля.

«Предлагаемая работа, трактат „Муха с крыльями“, почти визуально демонстрирует природу любого философского дискурса – в основе его может лежать простой, незамысловатый и даже вздорный предмет – каковым может стать обыкновенная муха, – но само качество дискурса от этого нисколько не пострадает. Тем самым доказывается (и показывается), что смысл философствования и его цель состоит вовсе не в раскрытии первоначального полагания (коль скоро им может оказаться обыкновенная муха), а в самой процедуре дискурса, в том самом слововерчении, взаимополагании начал и концов, потока связей и представлений…»[68]

Помимо демонстрации условности метафизических систем, Кабаков решает две другие, тесно связанные друг с другом философские задачи. Противопоставляя шутливую мелкость темы серьезности избранного им жанра, Кабаков не только деконструирует методологию «большой» философии, но и возводит тривиальное в ранг темы, достойной философского размышления. Вместо развития всеобъемлющих понятий Кабаков доказывает достоинства столь скромного создания, как комнатная муха, для объяснения таких важных сфер, как экономика, политика, искусство и цивилизация в целом. Тот же прием, который позволяет ему деконструировать традиционную философию, служит и для конструирования нового спектра философий, способных ассимилировать слова и понятия обыденного языка во всем его бесконечном богатстве. Этот панфилософский подход может быть применен и к таким понятиям, как стул, стол или стена, выдвигая их в качестве потенциальных универсалий, способных дать более яркое, увлекательное разъяснение мира, чем традиционные понятия вроде Истины или Бытия.

Поскольку Кабаков выбирает конкретные универсалии, гораздо более узкие по масштабу, чем вышеупомянутые основополагающие концепты, специфика его выбора придает им определенную информационную ценность, которой недостает расплывчатым общим терминам. Метафизика мухи у Кабакова оказывается более провокативно-информативной, чем традиционная всеохватная метафизика Жизни или Духа. В своем комментарии к инсталляции Кабакова «Муха с крыльями», содержащей трактат «Муха как причина и основание философского дискурса», Борис Гройс, теоретик концептуализма, пишет:

«В нашей культуре есть небольшой запас слов без определенного, строго фиксированного значения. Эти слова представляют собой своего рода лингвистические джокеры, которые, не обозначая ничего в частности, получают, именно благодаря этому, возможность обозначать практически все, что угодно. К их числу относятся, в частности, слова „бытие“, „жизнь“ или „мысль“. Эти слова означают одновременно все и ничто – и они равно приложимы к чему угодно. Поэтому эти слова традиционно пользуются в культуре большим престижем. Кабаков превращает слово „муха“ в такое же слово-джокер, которое может быть применимо потенциально к чему угодно… <…> В способности эфемерного слова, лишенного благородной философской традиции, достичь высокого статуса слов, которые эту традицию имеют, можно видеть исторический шанс, который открыт также и для мухи – шанс на построение своего собственного мушиного рая, своего собственного мира мушиных, платоновских сущностей»[69].

Множественные метафизики Кабакова предполагают одновременное двойное движение концепта. Обычный концепт – например, мухи – принимает метафизический статус, в то время как метафизический дискурс редуцируется до жанра речевой игры. Таким образом, ирония Кабакова избегает ловушки интеллектуального цинизма, а его искренность и лиризм в отношении обычных вещей не впадают в банальную сентиментальность.

Социальная философия и коммунальная квартира

Социальная философия Кабакова, как и его метафизика, основывается на обыденных понятиях, фокусируясь на противопоставлении публичных и приватных пространств и на посреднической роли «коммунальной квартиры». В интерпретации Кабакова важный исторический сдвиг в конструировании социальной жизни произошел во время и после революции: личная сфера была вытеснена публичной, от замкнутого пространства дома – к пространству улицы и площади. Кабаков отмечает, что русская литература уже в XIX веке изобиловала образами улицы: бродяги, нищие, странники. Эти «люмпен-люди» стали моделью, по которой революция формировала свое представление об общинной жизни в противовес приватности. Революция – победа уличных над домашними. Вскоре социализм институционализировал новый тип жилища, который привнес уличность в домашнюю обстановку: коммунальную квартиру, которая является центральным элементом искусства и размышлений Кабакова. Советские коммунальные квартиры представляли собой ряд комнат («домов»), соединенных длинными коридорами («улицами»). Разные семьи занимали отдельные комнаты, но кухня и санузел были в «общем пользовании». «Жизнь каждого тщательно рассматривается другими. Каждый живет в коммунальной квартире так, словно находится под увеличительным стеклом. Нет секретов. Все знают, что кто-то принес с собой, что готовится, что ты надевал вчера, что надеваешь сегодня»[70].

В теории такая прозрачность могла бы создать утопическое пространство для свободного слияния человеческих душ – то, о чем давно мечтали некоторые русские мыслители, именуя это «соборностью». Идеал соборности вдохновлял, например, славянофилов вроде Алексея Хомякова и Ивана Киреевского и символистов вроде Дмитрия Мережковского и Вячеслава Иванова, которые иногда ссылались на греческий хор как прототип такого совершенного социального тела. Но для Кабакова соборность, по крайней мере в том виде, в каком она реализовалась в коммунальной квартире, оказывается самопародией. Коммунальная квартира «напоминает греческую трагедию, где хор – коллектив – должен высказать свое мнение и свой приговор»[71]. Реальность этой «утопии» иногда оказывалась даже более трагичной – и в то же время комичной, – чем трагедии античного театра. Многие работы Кабакова представляют почти абсурдную интенсивность «диалогической» жизни в коммунальной квартире, где люди, обреченные тесниться в общем пространстве, с особым рвением защищают свои частные имущественные права. Одна из картин Кабакова изображает в центре муху, а на полях – разговор о ней: «Чья это муха?» – «Это муха Ольги». Здесь вновь подчеркивается метафизическая значимость мухи, поскольку она становится предметом абсурдных споров о праве собственности.

Инсталляции как трактаты. Вещи среди слов

Хотя философия Кабакова рассматривается в этой главе на основе его текстов, сама логика его идей исходит из художественного опыта и ведет за пределы слов. Концептуализм, вообще говоря, выходит за границы вербального дискурса, поскольку пытается включить визуальные образы и даже материальные объекты в концептуальные рамки. Это обращение к конкретным объектам – другая сторона концептуальной критики идеологии и абстрактной метафизики. Концептуализм пытается осуществить то, что Теодор Адорно обозначил как надлежащую, но недостижимую цель философского мышления:

«Философия, да и теоретическое мышление в целом, страдает от идеалистического предрассудка, потому что имеет дело только с понятиями, а не прямо с тем, к чему отсылают эти понятия. <…> Философия не может вклеить онтический субстрат в свои трактаты. Она может только толковать о нем в словах, и тем самым она ассимилирует этот субстрат, тогда как ей было бы желательно проводить различие между ним и своей собственной понятийностью»[72].

Действительно ли философии не дано «вклеить» онтический субстрат, единичное, в свои тексты, трактаты? Ведь сами же трактаты каким-то образом вклеены в предметный субстрат, втянуты в мир единичностей. Даже рукопись «Науки логики» когда-то лежала на гегелевском столе в соседстве с перьями и чернильницей. Если вещи могут окружать трактат, почему трактат не может окружать вещи, вписывать их в себя? Допустимо представить себе и такие трактаты – текстовые емкости виртуально-электронного пространства, – которые будут разворачиваться вокруг единичностей: данного дома, дерева или травинки, – и будут именно вклеивать в текст этот онтический субстрат, одновременно подчеркивая его инородность понятиям, несводимость к общему. Именно таков философский смысл «тотальных инсталляций» Кабакова: это не просто художественные объекты, сопровождаемые объемными текстами, иногда размером в целую книгу (как, например, «Жизнь мух»). Их можно рассматривать иначе: как философские тексты, вобравшие в себя онтический субстрат, то есть физическое бытие тех объектов, о которых идет речь. Конкретные объекты становятся элементами философского дискурса в той мере, в какой сам дискурс не пытается ассимилировать их, а вместо этого признает их несводимый характер.

По сути, многие инсталляции Кабакова, например «Дворец проектов» (1998), представляют собой философский или квазифилософский текст, в который «вклеен» онтический субстрат. Например, в инсталляции Кабакова «Человек, улетевший в космос из своей комнаты» онтический субстрат – комната, полная загадочных инструментов и мусора, с красноречивой дырой в потолке, – вклеен в повествование о безумном изобретателе, взлетевшем в небо, пробив крышу дома. (Судя по всему, «космический корабль», о котором идет речь, был чем-то вроде самодельной катапульты.) Инсталляции Кабакова зачастую связаны – саморефлексивно и гротескно – с попыткой воплощения головокружительных проектов, метафизических устремлений, утопических идей. Кроме того, цель Кабакова – превратить гиперболу в литоту, связать большие идеи и большие слова («вечность», «бессмертие» или «воскресение») с крошечными объектами, которые демонстрируют внутреннюю иронию утопизма, превращенного в материальное действие. Один из шестидесяти пяти проектов, составляющих «Дворец проектов», иронично освещает идею русского философа Николая Федорова о воскрешении всех мертвых:

«Единственной достойной целью живого человека может быть воскрешение всех людей, умерших в прошлом… В этом проекте смерть понимается как нечто, чего не должно быть, что приносит несчастье и несправедливость всему человечеству, что можно преодолеть, если все живущие сосредоточат на этом все свои усилия. Эта теория получила название „Философия общего дела“ и получила широкое распространение в философских и интеллектуальных кругах российского общества того времени (конец XIX – начало XX в.) …Русская мысль всегда вращалась вокруг поисков идей общего смысла жизни для всего человечества как единого целого»[73].

В инсталляции Кабакова это возвышенное видение проиллюстрировано столом, покрытым фанерой. На столе – пластиковый ящик, заполненный на десять – тринадцать сантиметров грунтом. В этот ящик «посажено» около пятидесяти белых фигурок, вырезанных из бумаги и вертикально воткнутых в грунт таким образом, что они касаются его лишь ногами, не погружаясь в него. Эти крошечные фигурки «воскресших» людей в пластиковом боксе иронически оттеняют словесную грандиозность этого проекта. В этой инсталляции маленький объект не проецируется гиперболически в будущее как предначертанное воскресение всех мертвых, а сопровождает текст как материально незначительная, ироничная иллюстрация грандиозного видения. Слово и вещь образуют гротескную пару, подобно Дон Кихоту и Санчо Пансе. Масштабные отношения здесь важны: инсталляция работает как семиотическая машина, которая семантически увеличивает и материально уменьшает текст в системе его означаемых.

Философия Кабакова 1980-х и 1990-х годов все больше стремится выразиться в форме трактатов-инсталляций. Его эстетика дает объяснение исторической прогрессии преобладающих художественных модусов: от иконы к фреске, от фрески к живописи и, наконец, к инсталляции. Инсталляция воспроизводит материальное окружение человеческого бытия в наибольшей степени осязаемо, достоверно, в то же время позволяя художнику создавать пространство, наглядно иллюстрирующее философские идеи.

Философия, идеократия и безумие

Одна из инсталляций Кабакова под названием «Сумасшедший дом, или Институт творческих исследований» (1991) представляет собой серию пространств, спроектированных его вымышленными персонажами – пациентами психиатрического заведения, где их пытаются лечить, предоставляя возможность выразить свои расстройства в творческих импульсах, обычно подавляемых обществом. Пациенты именуются «авторами», а врачи – «соавторами», и их произведения трактуют как «новаторские». Документируя этот процесс, Кабаков получает возможность представить различные философские позиции в видимой и пространственной форме, снабжая каждую из них сопроводительными текстами, в том числе медицинскими диагнозами пациентов и изложением оригинальных теорий, вдохновляющих их творчество. Так, один из разделов этой инсталляции состоит из серии картин, соединенных вдоль стен веревками; они варьируются по уровню исполнения от якобы выдающихся до любительских. «Автор» (пациент) объясняет концепцию этой работы: продемонстрировать метод выравнивания неравномерного распределения энергий в мире, поскольку «энергия лучших, „сильнейших“ была передана „слабым“, и их качество было выровнено, оставаясь при этом довольно высоким»[74]. Другая инсталляция, «Туалет», иллюстрирует проблему выражения индивидуальности в условиях тоталитарного режима и, расширительно, общефилософскую «проблему других сознаний». Автор установил две высокие двери, на матовых стеклах которых написано слово «туалет». Текст поясняет, что в коммунальной квартире единственным убежищем является уборная, где можно на время скрыться от ада, состоящего из других людей.

Можно возразить, что это презентации пародийных философий, которых придерживаются вымышленные персонажи, а не сама «философия». Однако главный вклад Кабакова заключается в том, что он организует персонажное мышление на уровне эклектической смеси, пастиша, как способа постмодернистского творчества. Причем философия самого Кабакова незримо возвышается над всем этим разгулом проектов как предположение, что ни одна из визуальных философий в лечебнице не может быть привилегирована относительно других. Таких привилегий лишены и те идеи, которые выдаются за «истинные» и «спасительные» в той грандиозной психлечебнице, которую составляют наши лучшие университеты и интеллектуальные институции. Инсталляции Кабакова, постулируя множество возможных миров, иллюстрируют относительность понятия «реальности», которая существует лишь как серия философий, каждая из которых предлагает собственную модель реальности, не предоставляя критериев для проверки истинности своих утверждений.

Тема безумия характерна для концептуалистского мышления, поскольку оно обращено к жизни в идеократическом обществе, которое порождает особые психические искривления. Идеи, доведенные до крайности и преувеличенные, как это происходит в тоталитарной идеологии, вырождаются в различные виды навязчивых идей. С этой точки зрения идеократия – это психическое заболевание, поражающее целое общество и воспроизводящее себя в индивидуальных маниях своих субъектов. Это погружение в «нарушенное сознание» характерно для концептуалистских мыслителей, поскольку сами концепты, отрываясь от реальности и становясь самодостаточными ментальными единицами, граничат с idées fixes.

Здесь стоит провести параллель с «Желтым домом» философа и писателя Александра Зиновьева, основанную на автобиографическом материале его работы в московском Институте философии[75]. Там ему приходилось вступать в общение с психически нездоровыми людьми, чьи рукописи присылались КГБ в институт на экспертизу профессиональным философам. Авторы амбициозных посланий были двух типов: убежденные марксисты или упорные противники марксизма. Этот эпизод иллюстрирует три важных и взаимосвязанных момента: некоторые психические заболевания возникали на идейной почве; спецслужбы (КГБ) стремились держать психику граждан под наблюдением; и частью миссии философского института было «диагностировать» эти случаи и определять, подпадают ли они под категорию «медицинских» или «идеологических» нарушений. Это применение философской экспертизы спецслужбой может показаться невероятным, но оно раскрывает базовую установку идеократического государства: отклонения от социальных и психологических норм проистекают из философских ошибок. Возникнув как реализация философского проекта «диалектического и исторического материализма», советская система не имела других критериев для оценки медицинской и политической адекватности граждан, кроме философских принципов. Если психическое расстройство вызвано чрезмерной озабоченностью марксистскими идеями, то естественно обратиться за помощью к специалистам по марксизму. В идеократическом обществе философия фундаментально ответственна за безумие государства и поэтому призвана отслеживать ментальное здоровье его граждан.

Общий творческий проект Кабакова выводит философию из ее узкой академической области в сферу искусства и обыденной речи. Расширяя определение философии, Кабаков более, чем другие мыслители, откликался на уникально русский способ философствования, который заключается не столько в обобщенном мышлении о мире, сколько в конкретном воплощении концептов в повседневной жизни. Кабаков демонстрирует абсурдность существования, полностью подчиненного идейным конструктам. Концептуализм одновременно раскрывает условный характер концептов и концептуальный характер реальности. «Таким образом <…> наше местное мышление уже изначально можно было назвать „концептуальным“»[76]. Кабаков оказал мощное влияние на многих российских художников и мыслителей конца XX – начала XXI века, которые продолжали развивать концептуальные модели, основанные на исторических особенностях российской ментальности.

Письмо Ильи Кабакова Михаилу Эпштейну – отзыв о статье

В октябре 2021 года вышла на английском моя книга «Идеи против идеократии: немарксистская мысль позднего советского периода (1953–1991)» (Нью-Йорк и Лондон: Bloomsbury Academic, 2022)[77]. В раздел книги «Постмодернистская мысль. Концептуализм» была включена глава «Метафизика пустоты. Философские инсталляции Ильи Кабакова»[78]. Я сделал перевод этой главы на русский и послал ее Кабакову. Через несколько дней Эмилия Кабакова переслала мне по электронной почте его письмо, которое воспроизводится ниже.

Дорогой Миша!

Бесконечно благодарю и, как говорили в прошлом, снимаю шляпу! Я, конечно, ожидал что-то, но такого! Чудесный, глубокий текст, по-настоящему такой, с которым, точнее верхом, можно спокойно въезжать в историю… Каждый параграф один другого лучше и все вместе создают объем, по существу голографическую трехмерную, нет, многомерную фигуру описываемого предмета исследования…

Но, отходя на расстояние от счастья и эмоций, можно сказать, что Вами, Миша, осуществлен настоящий исторический прорыв, открыта дверь, которую до Вас открыть никому не приходило в голову. Да, иногда сегодня появляется связка: «Поэт и мыслитель такой-то…» Но художник! Такого в истории еще не возникало. Ведь изначально это по разному ведомству, в лучшем случае: «Тонкий художник под влиянием критика такого-то отразил в своих полотнах»… Одним словом, умное животное. Но «Инсталляции как трактаты», «Философские инсталляции»… Пожелание только одно: чтобы было непременно скоро издание двухтомника на русском языке[79].

P. S. Где можно купить сейчас Вашу книгу о постмодернизме?[80] Ваш благодарный – не то слово! Илья

12 ноября 2021 г.

Хронология импровизаций

Здесь приводится список импровизаций, в которых Михаил Эпштейн выступал модератором и автором и материалы которых хранятся в его архиве. Некоторые из них доступны в интернете.

Клуб эссеистов. Москва (1983–1987)

Постоянные участники: Владимир Аристов, Ольга Вайнштейн, Галина Кустова, Людмила Маргулис, Алексей Михеев, Людмила Польшакова, Мария Умнова, Борис Цейтлин, Михаил Эпштейн, Игорь Яковенко.

Головные уборы. 21.03.1983.

Об импровизации. 16.04.1983.

Ревность. 16.04.1983.

Дом. 16.04.1983.

Время-театр-пространство. 30.04.1983.

Курение. 30.04.1983.

Венок. 11.05.1983.

Парикмахерская. 21.05.1983.

Вечернее погашение света. 11.06.1983.

Знаки препинания. 25.06.1983.

День рождения, юбилей. 16.07.1983.

Острые и режущие предметы. 16.07.1983.

Ягоды. 06.08.1983.

Праздные занятия. 11.09.1983.

Игры. 11.09.1983.

Обувь. 01.10.1983.

Голубоногие олуши, слизистые прыгуны и другие фантастические существа. 01.10.1983.

Холод. 12.11.1983.

Тень и песок. 12.11.1983.

Об ограниченности разума. 09.12.1983.

Национальные характеры. 30.12.1983.

Пять переплетающихся тем (время, грехи…). 21.01.1984.

Деньги. 11.02.1984.

О человеческих взаимоотношениях. 03.03.1984.

Настроения. 24.03.1984.

Украшения. 14.04.1984.

День как жизнь. 05.05.1984.

Деревня и город. 26.05.1984.

Сон. 23.06.1984.

Животные в городе. 14.07.1984.

Народ и новизна. 04.08.1984.

Лето (от Иссык-Куля до Балатона). 16.09.1984.

Жесты и позы. 27.10.1984.

Клуб публицистов. 01.11.1984.

Боль. 17.11.1984.

Системность и системы. 08.12.1984.

Погода. 23.12.1984.

Разговор с самим собой. 19.01.1985.

Учитель и ученик. 09.02.1985.

Обида. 02.03.1985.

Одиночество. 23.03.1985.

Возрасты жизни. 20.04.1985.

Многословие. 05.10.1985.

Концепции русской литературы. 02.11.1985.

Коридор. 02.11.1985.

Авангардизм. 07.12.1985.

Глобальные проекты. Что и как может спасти человечество. 04.01.1986.

Эсхатологические темы. 01.02.1986.

Путь к Богу. 01.03.1986.

Телевизор. 05.04.1986.

Пять переплетающихся тем: дух и духовность, человек и его имя и др. 05.10.1986.

Миф и терпимость. 07.12.1986.

Русский ум. 03.01.1987.

Восемь тем со взаимными комментариями (мир и душа, фильм «Плюмбум» и др.). 07.02.1987.

Авторитет. 07.03.1987.

Табу и запреты. 04.04.1987.

Патология. 06.06.1987.

Назначение клуба. 02.11.1987.

Виселица. 07.12.1987.

Лирический музей

Домашний лирический музей как часть импровизационного проекта был развернут в квартире Людмилы Польшаковой по адресу: Москва, Сретенский бульвар, дом 6/1, кв. 24, с 7 ноября 1984 по 13 января 1985 года. Участники и названия экспонатов дают представление о предметно-проблемном многообразии этого эксперимента.

Владимир Аристов. «Кусочек мыла». «Лезвие бритвы».

Ольга Вайнштейн. «Зеркало, стеклянный шар, призма и очки».

Илья Кабаков. «Собрание мусора».

Виктория Кабакова. «Жест» (разбитая рюмка).

Людмила Маргулис. «Морские камешки».

Алексей Михеев. «Два календаря».

Павел Мирзоев (8 лет). «Алюминиевая кастрюля».

Людмила Польшакова. «Ваза бабушки, не полученная мной по наследству».

Мария Умнова. «Компас (бутылка)».

Борис Цейтлин. «Соломенный абажур».

Михаил Эпштейн. «Фантик», «Калейдоскоп», а также вступительные и объяснительные тексты: «Что такое лирический музей?», «Предположения о природе вещей»; статья «Вещь и слово»; литературное приложение к музею – «Лирическое „мы“ в вопросах и ответах».

Импровизации постсоветского времени [81]

1. Внутренний двигатель. Что движет моей внутренней жизнью?

2. Первая любовь

3. С какими людьми из прошлого я хотел бы встретиться?

Атланта (США). 24.04.2010.

Елена Глазова-Корригэн, Вера Проскурина, Олег Проскурин.

1. Обида

2. Выход из немоты

Москва. 28.05.2010.

Наталья Алеяга, Валерий Бычков, Нина Бычкова (Люрья), Элида Кабасси, Яна Ларионова, Евгения Мячина.

1. Десять заповедей и другие системы аксиом

2. Реклама

Москва, галерея «Эхо». 16.06.2010.

Андрей Архангельский, Евгений Бунимович, Елена Эберле, Илья Колли, Александр Люсый, Татьяна Щербина.

1. Нетрадиционные способы передвижения во сне

2. Эскалатор

Москва. 24.06.2010.

Анна Аркатова, Фатима Богатова, Ирина Василькова, Ирина Ермакова, Ольга Сульчинская, Санджар Янышев. Среди предложенных тем: «Амплуа благородного старика», «Невыносимая легкость бытия», «Лабиринт как смыслообразование», «Наука расставания», «Благороден ли риск?» и др.

Асеманты (слова без определенного значения)

Москва. Институт инновационных стратегий в развитии образования. 10.07.2010.

Нина Бычкова (Люрья), Яна Ларионова, Жанна Жумагалиева, Ольга Сульчинская, Марина Филоник.

Фрагмент

Украина, с. Лишня (под Киевом). 6-й Летний Богословский Институт. 06.08.2010.

Евгений Галена, Елена Глазова-Корригэн, Алексей Сигов, Константин Сигов, Александр Филоненко.

Путешествие в одиночку

Москва. 19.12.2010.

Ольга Балла, Екатерина Борисова, Светлана Бунина, Алла Быкова, Ольга Державская, Дмитрий Ловец, Алиса Суворова, Елена Эберле.

Гений и добродетель

Москва, редакция журнала «Знание – сила». 09.07.2011.

Ольга Балла, Ольга Гарбуз, Ольга Сластикова, Игорь Харичев, Елена Эберле (всего около 15 участников).

Импровизации в сообществе «Египетские ночи»

Телеграм-канал[82] с участием Михаила Эпштейна и искусственного интеллекта – большой языковой модели Claude 3.5 Sonnet. Куратор Анна Аркатова.

09.07.2024.

1. Выйти и опять зайти

2. Самое распространенное явление в моей жизни

16.07.2024.

1. Матрас встречает шторм

2. Наша задача – спасти пчел

20.07.2024.

Памятник мобильному телефону

27.08.2024.

1. Бывший и бывалый

2. Те, кто начинает с десерта

Импровизации на английском [83]

Bowling Green (OH, USA). Bowling Green University. Institute of Society and Culture. 19.10.1996.

1. The Possibilities and Limitations of Technology (Возможности и границы технологии)

Ellen Berry et al. 13 participants.

2. Silence, Stillness, and Spirituality. Ellen Berry et al. 5 participants

Ellen Berry (English), Vida Penezic (Popular Culture), Francisco Cabanallis (Romance Languages); Patrick Alexander (American Culture Studies) et al.

Stringes and Borders. What I don’t Understand in my Profession (Струны и границы. И о том, чего я не понимаю в своей профессии)

Santiago de Compostela (Spain), International Conference «The Future of the Humanities in Europe and the USA». 31.07.1997.

Belts (Пояса)

Kingston, Rhode Island (USA). The University of Rhode Island. 28.03.2003.

Sona Aronian (Modern Languages/Russian, University of Rhode Island); Stephen Barber (English, University of Rhode Island); Mary Cappello (English, University of Rhode Island); Mikhail Epstein (Russian-REALC, Emory); Thomas Epstein (Russian, Boston College); Dan Novak (Philosophy, Feinstein College of Continuing Education, URI/Providence); Jean Walton (English, University of Rhode Island).

Topics suggested: questions; author; belts; still water; linguistic lacunae; shoes; trigger.

Frogs (Лягушки)

Atlanta, Georgia (USA). Emory University. 28.02.1998.

Raymond Ganga (Environmental); Robin LaBlank (Writing, Oglethorpe University); Rosemary M. Magee (Emory College); Emilia Medina (Spanish, Emory); P. V. Rao (Physics, Emory); Walter L. Reed (English, Emory); Linda Taylor (English, Oglethorpe University).

Arranging and Arrangements (Договоренности)

Atlanta, Georgia (USA). Emory University Conference Center. 23.03.2001.

Marshall Duke (Psychology, Emory University); Douglas Hofstadter (Computer Science and Cognitive Science, Indiana University, Bloomington); Sidney Perkowitz (Physics, Emory); Loree Reed (Minister, Episcopal Church); Walter Reed (English, Emory); Lori Teague (Dance, Emory).

Water (Вода)

Atlanta, Georgia (USA). Emory University. 23.04.2003.

Simon Kress, Elizabeth Milewicz, Brian Croxall, Carla Gober, Melissa Sexton, Ajaya Bhadra Khanal, Christopher Hays, Walter Reed.

My Best and Worst Speech Genres (Речевые жанры, в которых я достигаю наибольшего и наименьшего успеха)

Atlanta, Georgia (USA). Emory University. 08.11.2008.

Instructors and graduate students of the course «Mikhail Bakhtin and His Circles» taught by Prof. Walter Reed and Prof. Mikhail Epstein, Fall 2008

Topics suggested: lampshade, the future, fleas, blues, the Bakhtinian social, sand, c(h)ords, intercourse.

Threads (Нити)

Atlanta, Georgia (USA). Emory University, faculty and administration. 23.01.2009.

Creativity and Arts Series, directed by Rosemary Magee, Vice President and Secretary of the University

Kevin Corrigan (ILA); Hal Jacobs (College); Anna Leo (Dance); Julie Seaman (Law); Bobbi Patterson (College); Vicky Hertzberg (SPH); Randy Fullerton; Olivia Smith; Rosemary Magee (University); Leslie Taylor; Sam Engle; Mary Loftus (Emory Magazine).

Walled Cities and Wasteland (Укрепленные города и пустоши)

Atlanta, Georgia (USA). Emory University. 25.05.2009.

Religion, Cognition, and Praxis Working Group.

Elizabeth Goodstein, Walter Reed, Edward L. Queen et al.

Improvisations on multiple topics: dogs, obesity, computers, gardens, shopping, things we drink with; food toppings, plate tectonics (Импровизации на разные темы: собаки, ожирения, компьютеры, покупки; предметы, с помощью которых мы пьем; гарниры, тектоника плит).

Myrtle Beach, South Carolina (USA). Coastal Carolina University. 17–18.04.2010.

Sheldon Kohn (English Studies); Bonney (English); Priscilla (Nursing); Nancy (Technology); Abby (English); Jay (English); Caenie (English); Jason (Science).

Envy (Зависть)

Durham (UK), Durham University. The Institute of Advanced Study. 22.02.2011.

Participants and topics suggested: Mikhail Epstein: 1. If I had a clone… 2. Moods vs. emotions; Alastair Renfrew: Superpowers; Andrew Crumey: 1. Envy. 2. Inside; Catherine: 1. Bottles. 2. Strings; Maif: Theories of Fragmentation; Lieselotte: Rebelliousness outside.

The Tongue. On the Intersections and Tensions between Language and Anatomy. (Язык. На пересечениях и в трениях между языком и анатомией)

Atlanta, Georgia (USA). Emory University. 14.11.2015.

Walter Reed, Marianna Taymanova et al.

Topics suggested: Frame, Outer Space, Helplessness, Primary Silence, Personeity.

Библиография

Эта библиография включает основные публикации по проблематике данной книги, а также сайты импровизаций.

Эпштейн М. Вещь и слово. К проекту «лирического музея» или «мемориала вещей» / Вещь в искусстве. Материалы научной конференции. 1984 (вып. XVII). М.: Советский художник, 1986. С. 302–324.

Аристов В., Михеев А. Тексты с описанием вещей-экспонатов лирического музея / Там же. С. 324–331.

Эпштейн М. Законы свободного жанра. Эссеистика и эссеизм в культуре Нового времени // Вопросы литературы. 1987. № 7. С. 120–152.

Berry E., Epstein M. Transcultural Experiments: Russian and American Models of Creative Communication (Транскультурные эксперименты. Русская и американская модели творческой коммуникации). New York: Palgrave MacMillan, 1999. 340 p.:

Part 3. B. Collective Improvisations, p. 201–239.

Epstein M. Improvisational Community, p. 201–213.

Sample Sessions at Universities, p. 214–239.

Improvisations at Bowling Green State University. Compiled by Ellen E. Berry, p. 214–220.

Improvisations at Emory University. Compiled by Mikhail Epstein, p. 220–228.

Berry E. Nomads at Home. Improvisations in the Academy, p. 229–239[84].

Epstein M. Intellectual Improvisations and Improvisational Communities (Интеллектуальные импровизации и импровизационные сообщества) // Frakcija. Performing Arts Magazine. 2002. № 24/25. Autumn. P. 63–71.

Эпштейн М. Эссеистика как нулевая дисциплина / Эпштейн Михаил. Знак пробела. О будущем гуманитарных наук. М.: Новое литературное обозрение, 2004. (Лауреаты премии «Либерти»). С. 712–733.

Эпштейн M. Все эссе: В 2 т. Т. 1. В России (1970–1980-е); Т. 2. Из Америки (1990–2000-е). Екатеринбург: У-Фактория, 2005. 544 с. + 704 с.

Эпштейн M. Импровизационное сообщество: как совмещаются ценности творчества и общения / Пер. с англ. М. Эскиной / Ценности. Каноны. Цены: Текст как средство межкультурного обмена. М.: МГУ, 2005. С. 30–48.

Эпштейн М. Амероссия. Избранная эссеистика / Amerussia. Selected Essays. М.: Серебряные нити, 2007. (Параллельные тексты). 504 с.

Эпштейн M. Коллективная импровизация. Творчество через общение / Творчество вне традиционных классификаций гуманитарных наук: Материалы конференции / Под ред. Ю. С. Степанова, В. В. Фещенко. М.: Эйдос, 2008. С. 283–297.

Эпштейн М. Коллективная импровизация: творчество через общение (Части 1 и 2) // Топос. Литературно-философский журнал. 15 и 16 декабря 2008. https://www.topos.ru/article/6529; https://www.topos.ru/article/6530.

Кабаков И., Эпштейн М. Каталог. Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2010. 344 с. (Диалоги о жизни и творчестве Ильи Кабакова). Перевод на английский (частичный): Catalog. Thematic conversations between Ilya Kabakov and his longtime friend the cultural theorist Mikhail Epstein / Ilya Kabakov. On Art. Ed. by Matthew Jesse Jackson. Transl. Antonina Bouis. Chicago: University of Chicago Press, 2018. Р. 276–355.

Эпштейн M. Клуб эссеистов и коллективная импровизация: творчество через общение (Из интеллектуальной истории 1980-х) // Новое литературное обозрение. 2010. № 104. С. 223–235.

Эпштейн М. Коллективная импровизация: творчество через общение / Эпштейн Михаил. От знания – к творчеству. Как гуманитарные науки могут изменять мир. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016. С. 384–406.

Эпштейн M. Вещь и слово. О лирическом музее и новой мемориальности / Эпштейн Михаил. Постмодернизм в России. СПб.: Азбука, 2019. (Новый культурный код). С. 294–323.

Эпштейн M. Пустота как прием. Слово и изображение у Ильи Кабакова / Там же. С. 258–293.

Epstein M. The Metaphysics of Emptiness. The Philosophical Installations of Ilya Kabakov / Epstein Mikhail. Ideas Against Ideocracy: Non-Marxist Thought of the Late Soviet Period (1953–1991). New York; London: Bloomsbury Academic, 2022. P. 181–193.

Вайнштейн О. Об эссеистах, музее и перформансах. Об интеллектуальном усилии / Портал Арзамас. https://arzamas.academy/materials/502.

Сайты

Impronet (Improvisational Network) (Импронет, импровизационная сеть) – сайт коллективных импровизаций на английском языке на сервере Университета Эмори (с 1996). http://www.emory.edu/INTELNET/impro_home.html.

Сообщество «Египетские ночи», кураторы Анна Аркатова (с 2012) и Ольга Сульчинская (2012–2018). Москва. В Журнальном зале: magazines.gorky.media/page/proekt-egipetskie-nochi; https://magazines.gorky.media/biblio_rubric/egipetskie-nochi. В Живом Журнале: http://egypet-nights.livejournal.com/; http://egypet-nights.livejournal.com/1036.html. В телеграме: https://t.me/EgyptNights

Об авторах

Илья Кабаков (Ilya Kabakov)

Илья Иосифович Кабаков – выдающийся советский и американский художник-концептуалист (30 сентября 1933, Днепропетровск (ныне Днепр, Украина) – 27 мая 2023, Мэттитак, Лонг-Айленд, штат Нью-Йорк, США). Его творчество оказало значительное влияние на развитие современного искусства как в России, так и во всем мире.

Кабаков получил образование в Московском государственном академическом художественном институте им. В. И. Сурикова, где учился с 1951 по 1957 год. В начале карьеры он работал как иллюстратор детских книг, что позволило ему избежать идеологического давления советской системы и одновременно развивать свой уникальный художественный стиль.

В 1970-х годах Кабаков стал одной из ключевых фигур московского концептуализма – неофициального художественного движения, которое критически осмысляло советскую действительность. Его ранние работы, такие как серия «Десять персонажей» (1970–1975), уже демонстрировали интерес к исследованию человеческой психологии и социальных отношений в контексте советского общества.

Одно из важнейших художественных открытий Ильи Кабакова – жанр «тотальной инсталляции», в котором он мастерски воссоздает атмосферу советского быта. Среди них «Человек, улетевший в космос из своей комнаты» (1985) – метафора побега из серой советской реальности и «Туалет» (1992) – ироничный комментарий на тему приватности и публичности в советском обществе. Художник исследует темы памяти, утопии, бюрократии и человеческого существования в тоталитарном обществе. Его работы часто включают элементы текста, рисунка и объектов повседневного обихода, создавая многослойные нарративы, которые приглашают зрителя к активному взаимодействию и интерпретации.

В 1987 году Кабаков получил возможность выехать за границу для участия в выставках, а в 1988 году эмигрировал в США. Этот период ознаменовал начало его международного признания. В 1990-х годах Кабаков провел ряд крупных выставок в ведущих музеях мира, включая Музей современного искусства в Нью-Йорке и Центр Помпиду в Париже.

Работая с середины 1990-х годов в соавторстве с женой Эмилией, Кабаков создал множество масштабных инсталляций, которые стали знаковыми произведениями современного искусства.

Творчество Кабакова отмечено многочисленными наградами и признанием критиков. Его работы находятся в коллекциях крупнейших музеев мира, включая Тейт Модерн в Лондоне, Центр Помпиду в Париже и Музей Гуггенхайма в Нью-Йорке. Кабаков считается одним из самых влиятельных художников постсоветского пространства. Его уникальный подход к созданию «тотальных инсталляций» оказал значительное влияние на развитие современного искусства, открыв новые возможности для выражения сложных идей через пространственные и контекстуальные решения. Творчество Кабакова продолжает вдохновлять новые поколения художников и исследователей, оставаясь актуальным и провокационным в контексте глобальных культурных дискуссий.

Иосиф Бакштейн (Joseph Backstein)

Иосиф Маркович Бакштейн (21 сентября 1945, Москва – 12 января 2024, Лондон) – известный российский искусствовед, куратор, социолог и организатор художественных проектов. Получил образование в Московском государственном университете им. М. В. Ломоносова, где изучал философию и социологию. В 1970-х годах начал свою деятельность в сфере современного искусства, став одним из ключевых теоретиков московского концептуализма.

Бакштейн сыграл важную роль в становлении и развитии постсоветского искусства. В 1991 году он основал Институт проблем современного искусства (ИПСИ) в Москве, который стал первым негосударственным образовательным учреждением в области современного искусства в России.

С 1992 года Бакштейн был комиссаром Московской биеннале современного искусства, одного из крупнейших международных художественных событий в России. Под его руководством организовано множество выставок и проектов, способствовавших интеграции российского искусства в мировой контекст.

Как теоретик Бакштейн внес значительный вклад в осмысление процессов, происходящих в современном искусстве. Его статьи и лекции охватывают широкий спектр тем – от концептуализма до социальной роли искусства в постсоветском обществе.

Бакштейн – автор многочисленных публикаций по теории и истории современного искусства. Его деятельность как куратора, педагога и организатора оказала существенное влияние на формирование современной художественной сцены в России и развитие культурных связей между Россией и международным арт-сообществом.

Михаил Эпштейн (Mikhail Epstein)

Михаил Наумович Эпштейн – российско-американский философ, филолог, культуролог, эссеист, профессор, родился 21 апреля 1950 года в Москве.

Окончил филологический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова в 1972 году. В 1970–1980-х годах был членом Союза писателей и активным участником неофициальной интеллектуальной жизни Москвы, организатором Клуба эссеистов, дискуссий о новых литературных направлениях, междисциплинарных семинаров и ассоциаций «Образ и мысль» и «Лаборатория современной культуры».

В 1990 году эмигрировал в США, где продолжил академическую карьеру. Преподавал в Университете Эмори (Атланта) с 1990 по 2023 год, занимая должность профессора русской литературы и теории культуры. С 2012 по 2015 год являлся профессором культурной теории и русской литературы в Даремском университете (Великобритания).

Эпштейн известен новаторскими работами в области философии, культурологии и литературоведения, в частности теории постмодернизма. Он автор около пятидесяти книг и сотен статей и эссе, переведенных на многие языки мира. Среди его важнейших концепций – «транскультура», «протеизм», «минимальная религия», «проективный словарь». Его вклад в науку включает разработку таких дисциплин, как «культуроника» (наука о творческих трансформациях культуры) и «хоррология» (наука о механизмах страха и ужаса в культуре).

Эпштейн – лауреат многочисленных премий, включая премию Андрея Белого (1991), награды Лондонского института социальных изобретений (1995), Международного конкурса эссеистики (Берлин-Веймар, 1999), Liberty Prize (США, 2000) и Modern Language Association (США, 2023). Его работы оказали влияние на развитие гуманитарной мысли как в России, так и за рубежом, способствуя междисциплинарному диалогу и формированию новых подходов в философии и культурологии.

Иллюстрации

Фотографии импровизаций 1980-х годов, вероятно, не сохранились.

В те годы фотосъемка была редкостью – даже значимые культурные события, включая литературные вечера и диспуты, часто оставались незадокументированными. Причины были как технические (неразвитость фотодела), так и социально-политические: участники подобных мероприятий избегали создавать визуальные свидетельства, которые могли быть использованы властями против них. Поэтому соавторы «Триалогов» представлены здесь не в моменты импровизаций, а в компании друг друга, в окружении близких и друзей.

И. Кабаков и М. Эпштейн. Дом на Лонг-Айленде, работа над совместной книгой диалогов, вышедшей в 2010 году под заглавием «Каталог», 2009

Дмитрий Пригов, Илья Кабаков, Иосиф Бакштейн, Сабина Хэнсген, Антон Носик (стоят); Виктория Мочалова, Владимир Сорокин, Ирина Нахова (сидят). 1985. Фото Дж. Гэмбрелл

М. Эпштейн, И. Бакштейн, Л. Рубинштейн. Конференция в Лас-Вегасе, 2000

Э. Кабакова, И. Кабаков, М. Эпштейн. Лонг-Айленд, 2007

М. Тайманова, М. Эпштейн, И. Кабаков, Э. Кабакова. Лонг-Айленд, 2016

М. Эпштейн и И. Кабаков. Лонг-Айленд, 2016

Примечания

1

Запись в моем дневнике от 18 апреля 1983 года (я вспоминаю весь минувший год): «С апреля 82 г. – на дне моего рождения поделился замыслом с Ильей Кабаковым и Иосифом Бакштейном – проводили импровизации втроем, уже состоялось 8». Я имею в виду импровизационные сессии, каждая из которых обычно включала импровизации на две темы.

2

В этом же доме с 1976 года располагался подвальный выставочный зал горкома графиков – первое легальное пространство для экспонирования нонконформистского искусства. В той же квартире-мастерской И. Наховой проходили выставки художников-нонконформистов. См.: Дудакова-Кашуро А. Топография андерграунда: визит в пять мастерских художников-нонконформистов // The Art Newspaper Russia. 14.01.2022. https://www.theartnewspaper.ru/posts/20220114-hzys/.

3

В машинописных подборках, которые у меня сохранились, некоторые тексты отсутствуют, например нет импровизации Бакштейна на тему «Плакат и стенд» и моего экспромта на тему «Спортивный комментатор».

4

Барт Р. Избранные работы: Семиотика: Поэтика: Пер. с фр. / Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г. К. Косикова. М.: Прогресс, 1989. С. 116, 117.

5

Лосев А. Миф – число – сущность. М.: Мысль, 1994. С. 10. https://predanie.ru/book/72544-dialektika-.

6

Центр существовал недолго. Он располагался в боковом подъезде того же дома, что и Центральный дом литераторов.

7

Не все сведения, особенно о дате и времени, сохранились.

8

Кабаков имеет в виду официальную советскую культуру – и ту неофициальную, андерграундную, к которой сам принадлежал.

9

Древнееврейское «иври» буквально означает «тот, кто перешел» или «человек с другой стороны».

10

Вероятно, имеется в виду Библия (буквально «Книги»).

11

Песня Миньоны из романа Гете «Годы учения Вильгельма Мейстера».

12

Из стихотворения Осипа Мандельштама «Я в хоровод теней, топтавших нежный луг…».

13

В конце своего текста Бакштейн добавил: «Написал меньше обычного потому, что приходил водопроводчик».

14

Имеется в виду Александр Солженицын с его «Архипелагом ГУЛАГом». Очевидно, на Солженицына намекает и Илья Кабаков, когда говорит о «разоблачительном» эпосе (в противоположность воспевающему).

15

Некоторые участники импровизаций писали под псевдонимами: Ольга Вайнштейн – Кот Мурр, Людмила Польшакова – Ундервуд, Мария Умнова – Тень, Борис Цейтлин – Авось, Алексей Михеев – 1313.

16

Этот список открытый. По мере изучения архива в него включаются новые имена: студент Московской духовной академии Георгий Жоржолиани, химик Сергей Бушелев, Михаил Дворский, Мария Ходакова…

17

Rorty R. Pragmatism and Philosophy / Rorty R. After Philosophy: End or Transformation? / Ed. Kenneth Baynes, James Bohman, and Thomas McCarthy. Cambridge, MA; London: The MIT Press, 1991. P. 56.

18

Эссе / Краткая литературная энциклопедия в 9 т. Т. 8. М.: Сов. энциклопедия, 1975. Стб. 963.

19

Эпштейн М. Законы свободного жанра. Эссеистика и эссеизм в культуре Нового времени // Вопросы литературы. 1987. № 7. С. 120–152. Вошло в мою книгу: Все эссе: В 2 т. Т. 1. В России (1970–1980-е); Т. 2. Из Америки (1990–2000-е). Екатеринбург: У-Фактория, 2005. 544 с. + 704 с.

20

В жюри конкурса вошли писатели Андрей Битов, Александр Аронов, Владимир Тихвинский и критики, литературоведы Ирина Роднянская, Самарий Великовский, Виктор Камянов… В победители вышли молодые, тогда двадцати– и тридцатилетние Ольга Вайнштейн, Владимир Аристов, Ирина Вергасова, Борис Цейтлин, Мария Умнова. Они и стали ядром Клуба.

21

Это произошло благодаря содействию писателя Владимира Наумовича Тихвинского (1924–1988), члена руководящего совета ЦДРИ. В частности, при его поддержке был создан Клуб молодого критика и прошли публичные дебаты о новых направлениях в поэзии – метареализме и концептуализме (8 июня 1983 года).

22

По мере формирования сообщества и более уверенного овладения техникой импровизаций мы стали обращаться и к более общим, отвлеченным темам: «Путь к Богу», «Глобальные проекты (Как спасти мир?)» и т. п. См. «Хронологию импровизаций» в конце книги.

23

См.: Эпштейн М. Н. Вещь и слово. К проекту «лирического музея» или «мемориала вещей» / Вещь в искусстве. Материалы научной конференции. 1984 (вып. XVII). М.: Советский художник, 1986. С. 302–324; Аристов В. В., Михеев А. В. Тексты с описанием вещей-экспонатов лирического музея / Там же. С. 324–331. Перечень экспонатов «Лирического музея» см. в Хронологии импровизаций.

24

Отдельные импровизации проходили также в Англии, Испании, Украине. Англоязычные импровизации можно прочитать на сайте Импронет. IMPRONET (импровизационная сеть) – это система веб-страниц, посвященных искусству интеллектуальной импровизации и экспериментам в области креативности через коммуникацию. http://www.emory.edu/INTELNET/impro_home.htm.

25

Walter Reed’s books: Romantic Literature in Light of Bakhtin (2014), Dialogues of the Word: The Bible as Literature According to Bakhtin (1993), An Exemplary History of the Novel: The Quixotic versus the Picaresque (1981), Meditations on the Hero: A Study of the Romantic Hero in Nineteenth-Century Fiction (1974).

26

Материалы импровизаций «Египетских ночей» – на сайте Журнального зала: magazines.gorky.media/page/proekt-egipetskie-nochi; https://magazines.gorky.media/biblio_rubric/egipetskie-nochi.

27

https://magazines.gorky.media/library/egipetskie-nochi-v-klube-zhz-8.

28

Сравнение этих двух подходов, медитативного и сюжетного, – в помещенных ниже размышлениях Ольги Балла.

29

См. «Египетские ночи», https://t.me/EgyptNights.

30

Такова была первая тема коллективной импровизации в Университете Эмори (Атланта, США) в феврале 1998 года. http://www.emory.edu/INTELNET/impro_home.html.

31

Монтень М. Опыты: В 3 кн. Кн. 1–2. М.: Наука, 1980. С. 355, 356. Ср. в эссе «О самомнении»: «Кроме того, что у меня никуда не годная память, мне свойствен еще ряд других недостатков, усугубляющих мое невежество. Мой ум неповоротлив и вял» и т. д. (с. 581).

32

Монтень М. Опыты. С. 357.

33

Подробнее о жанре эссе и о развитии эссеизма см.: Эпштейн М. Законы свободного жанра. Эссеистика и эссеизм в культуре Нового времени // Вопросы литературы. 1987. № 7. С. 120–152. Вошло в его книгу: Все эссе. В 2 т. Т. 1. В России (1970–1980-е); Т. 2. Из Америки (1990–2000-е). Екатеринбург: У-Фактория, 2005. 544 с. + 704 с.

34

Филолог, литературовед, историк моды. Клуб эссеистов (Москва, 1983–1987).

35

Подробнее см.: Вайнштейн О. Б. Для чего и для кого писать эссе // Литературная учеба. 1985. № 2. С. 218–221.

36

Подробнее см.: Вайнштейн О. Б. Язык романтической мысли. О философском стиле Новалиса и Фридриха Шлегеля / Чтения по истории и теории культуры. Вып. 6. М.: РГГУ, 1994.

37

Novalis. Schriften. Die Werke Friedrich von Hardenbergs. Bd. I–IV / Hrs. R. Samuel, H.-J. Mahl. Stuttgart: W. Kohhammer, 1960–1975. Bd. II. S. 539–540. № 66. Перевод О. Б. Вайнштейн.

38

Novalis. Op. cit. Bd. II. S. 263. № 534.

39

Novalis. Op. cit. Bd. II. S. 262. № 530.

40

Novalis. Op. cit. Bd. III. S. 242. № 2.

41

Schlegel F. Werke in zwei Bänden. Berlin; Weimar: Aufbau Verlag, 1980. Bd. 1. S. 225.

42

Novalis. Op. cit. Bd. III. S. 446. № 929.

43

Novalis. Op. cit. Bd. II. S. 419. № 20 – редакторское дополнение Фридриха Шлегеля к новалисовской серии фрагментов «Цветочная пыльца».

44

Novalis. Op. cit. Bd. IV. S. 251.

45

Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Критика / Пер. Ю. Попова. М.: Искусство, 1983. Т. 1. С. 364.

46

Математик, поэт, прозаик, эссеист. Клуб эссеистов (Москва, 1983–1987).

47

Поэт, прозаик, эссеист. Модератор импровизационного сообщества «Египетские ночи» (Москва, с 2012 года).

48

Социальная сеть, признанная в РФ экстремистской и запрещенная на ее территории. – Прим. ред.

49

Поэт, психолог, литератор, редактор. Импровизационные сообщества: «Египетские ночи» (сомодератор, 2012–2018), «Пишу как дышу» (модератор, 2012–2017). Ольга Сульчинская – автор четырех книг стихов и книги по психологии. Окончила филологический факультет МГУ и Высшую школу гуманитарной психотерапии. Работала редактором, психологом, копирайтером и др. Стихи и рассказы публиковались в журналах «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Арион» и др. Стихи переводились на английский и французский языки. С 2010 года – редактор журнала Psychologies. «Пишу как дышу» – авторский психологический тренинг Ольги Сульчинской на основе методики литературной импровизации. Регулярно проводился с 2012 по 2017 год (раз в месяц). Численность групп – 10–15 человек. Профессии участников не выяснялись. Тексты не публиковались. Между тренингами проводились двухчасовые поддерживающие группы импровизаций для постоянных участников.

50

Психолог, гештальттерапевт, тренер, участник сообщества «Пишу как дышу».

51

Литературный критик, эссеист, редактор.

52

В Живом Журнале поныне живо – но с 2011 года не пополняется записями – созданное для таких импровизаций (автором этого текста) сообщество: https://improvvisazione.livejournal.com, но там выложены и тексты заочных импровизаций, которые мы одно время практиковали, и сейчас, увы, не могу вспомнить, какие из них были «наяву».

53

Преподаватель, художник. Модератор сообщества «Утраченные и обретенные слова» (Lost and Found Writing) Атланта (США), с 2023 года. Ирина Кон (Невская) родилась в Петербурге. Окончила Ленинградский государственный педагогический институт им. А. И. Герцена по специализации «преподаватель английского и немецкого языков». В России преподавала английский язык пилотам и диспетчерам в контексте фразеологии Международной организации гражданской авиации (ICAO) в Академии гражданской авиации в Петербурге, а также была редактором академической газеты. В 1992 году переехала в Атланту (штат Джорджия, США), преподавала английский язык. С 2010 по 2019 год вместе с мужем работала в Абу-Даби (Объединенные Арабские Эмираты), где преподавала английский язык в университете. Живет в Атланте. Помимо своей основной специализации, увлекается живописью и представляет свои картины на различных выставках.

54

Англоязычная версия этой статьи опубликована под названием «The Metaphysics of Emptiness. The Philosophical Installations of Ilya Kabakov» / Mikhail Epstein. Ideas Against Ideocracy: Non-Marxist Thought of the Late Soviet Period (1953–1991). New York; London: Bloomsbury Academic, 2022. P. 181–193.

55

Кабаков И. О предмете местного языка / Илья Кабаков. Жизнь мух. Das Leben der Fliegen. Life of Flies. Köln: Kölnischer Kunstverein. Edition Cantz, 1992. Р. 238.

56

См. особенно: Илья Кабаков, Михаил Эпштейн. Каталог. Вологда: Библиотека Московского концептуализма / Герман Титов, 2010. Этот диалог между Кабаковым и Эпштейном охватывает широкий круг метафизических, психологических и художественных вопросов и частично переведен в книге: Ilya Kabakov. On Art / Ed. Matthew Jesse Jackson, transl. Antonina Bouis. Chicago: University of Chicago Press, 2018. Р. 276–355.

57

Подробный анализ пустоты у Кабакова см.: Эпштейн М. Пустота как прием. Слово и изображение у Ильи Кабакова / Эпштейн М. Постмодернизм в России. СПб.: Азбука, 2019. С. 258–294. Эта статья была впервые опубликована в: Октябрь. 1993. № 10. С. 177–192.

58

Кабаков И. О пустоте / Жизнь мух. С. 84.

59

Там же.

60

Кабаков И. Десять персонажей. Лондон: Институт современного искусства, 1989. С. 45–46.

61

Там же. С. 44. Ср. с оценкой помойки у Александра Зиновьева: «Люби свою помойку… ибо это твой дом, и другого у тебя нет и не будет» (Живи. Лозанна: L’Age d’Homme, 1989. С. 17).

62

Кабаков И. О предмете местного языка / Кабаков И. Жизнь мух. С. 104.

63

Кабаков И. Гносеологическая жажда / Кабаков И. Жизнь мух. С. 112.

64

Кабаков И. О предмете местного языка. С. 104.

65

Кабаков И. О предмете местного языка. С. 104.

66

Кабаков И. Концептуализм в России / Кабаков И. Жизнь мух. С. 126.

67

Там же. С. 132.

68

Кабаков И. Муха как причина и основание философского дискурса. Предисловие / Кабаков И. Жизнь мух. С. 54.

69

Гройс Б. Будем как мухи / Кабаков И. Жизнь мух. С. 14, 16.

70

Кабаков И. Что такое коммунальная квартира? / Кабаков И. Десять персонажей. Лондон: Институт современного искусства, 1989. С. 52.

71

Там же.

72

Adorno T. Aesthetic Theory. London; New York: Routledge & Kegan Paul, 1986. P. 365.

73

Кабаков И. Дворец проектов. Артангель. Лондон: The Roundhouse, 1998. Проект 35 (без нумерации страниц).

74

Кабаков И. Клиника, или Институт творческих исследований. Мальме: Rooseum, 1991. С. 169.

75

Зиновьев А. Желтый дом. Лозанна: L’Age d’Homme, 1980.

76

Кабаков И. Концептуализм в России. С. 132.

77

Epstein M. Ideas Against Ideocracy: Non-Marxist Thought of the Late Soviet Period (1953–1991). New York; London: Bloomsbury Academic, 2022. 264 p. https://www.bloomsbury.com/us/ideas-against-ideocracy-9781501350597/.

78

The Metaphysics of Emptiness. The Philosophical Installations of Ilya Kabakov. P. 181–193.

79

Имеются в виду две книги по истории российской философии второй половины XX века, изданные на английском: 1) Epstein M. The Phoenix of Philosophy: Russian Thought of the Late Soviet Period (1953–1991). New York; London: Bloomsbury Academic, 2019. 312 p.; 2) Epstein M. Ideas Against Ideocracy: Non-Marxist Thought of the Late Soviet Period (1953–1991). New York; London: Bloomsbury Academic, 2022. 264 p. Из этих книг на русский пока переведено только несколько глав, в том числе о самом Илье Кабакове.

80

Эпштейн М. Постмодернизм в России. СПб.: Азбука, 2019. 608 с. (Новый культурный код).

81

В тех случаях, когда на одной сессии проводилось несколько импровизаций, они обозначены порядковыми номерами.

82

https://t.me/EgyptNights.

83

Англоязычные импровизации можно прочитать на сайте IMPRONET. Импронет, импровизационная сеть – это система веб-страниц, посвященных искусству интеллектуальной импровизации и экспериментам в области креативности через коммуникацию. http://www.emory.edu/INTELNET/impro_home.htm.

84

https://www.emory.edu/INTELNET/tc_17.html.

Content

Илья Кабаков, Иосиф Бакштейн, Михаил Эпштейн
Триалоги. Импровизации на свободные темы

Введение

Как это начиналось. Исторический и биографический контекст

Как это происходило

Мифологии советского общества

Темы и подходы

Раздел первый. Триалоги

Тема 1. Мусор

Илья Кабаков. О мусоре

Михаил Эпштейн. Пыль и гниль

Иосиф Бакштейн. На свалке

Комментарии

Тема 2. Судьба

Иосиф Бакштейн. Судьба

Илья Кабаков. Судьба

Михаил Эпштейн. Судьба и судьбы

Тема 3. Судьба и стол

Михаил Эпштейн. Стол как символ судьбы

Илья Кабаков. Стол и Судьба

Иосиф Бакштейн. Судьба и стол

Тема 4. Инородцы в культуре

Михаил Эпштейн. О русскоязычных еврейских поэтах (Пастернак и Мандельштам)

Илья Кабаков. Мандельштам, Пастернак, Бродский (евреи в русской культуре)

Иосиф Бакштейн. Инородцы в культуре

Комментарии

Тема 5. Хоккей

Михаил Эпштейн. Хоккей и футбол

Илья Кабаков. Почему мы побеждаем в хоккей?

Иосиф Бакштейн. Хоккей как символ достижений советской культуры

Тема 6. Спортивный комментатор

Илья Кабаков. Комментатор

Иосиф Бакштейн. Функции комментирования в хоккее

Тема 7. Плакат и стенд

Илья Кабаков. Плакат и стенд

Михаил Эпштейн. Плакат и стенд, или Буква как факт материальной культуры

Тема 8. Склад

Илья Кабаков. Склад

Михаил Эпштейн. На складе

Иосиф Бакштейн. Склад в жизни и в искусстве

Тема 9. Отпуск

Иосиф Бакштейн. Отпуск

Илья Кабаков. Отпуск

Михаил Эпштейн. Отпуск как отпущение

Тема 10. Парк культуры и отдыха

Илья Кабаков. Парк культуры и отдыха. Бичующие стихи

Иосиф Бакштейн. Культура как отдых

Михаил Эпштейн. Парк культуры и отдыха

Тема 11. Моя профессия

Михаил Эпштейн. Почему я литературовед?

Илья Кабаков. Моя профессия

Иосиф Бакштейн. Моя профессия. Статья в стенгазету

Тема 12. Сумка

Илья Кабаков. Сумка

Михаил Эпштейн. Сумка и городское кочевье

Иосиф Бакштейн. Я и сумка

Тема 13. Возможен ли эпос в наше время?

Илья Кабаков. Возможен ли эпос в наше время?

Михаил Эпштейн. Возможен ли эпос в наше время?

Иосиф Бакштейн. Возможен ли эпос в наше время?

Тема 14. Истерия

Илья Кабаков. О пользе истерии

Иосиф Бакштейн. Эпос и истерия

Михаил Эпштейн. Истерия

Раздел второй. Михаил Эпштейн. К истории и теории импровизаций

К истории импровизаций

Клуб эссеистов в Москве

Импровизации в западных университетах

Новые импровизационные сообщества

К теории импровизаций

Творчество и коммуникация

Экзистенциальное событие мышления

Отличие коллективной импровизации от профессиональной и фольклорной

Зачем писать?

Импровизация и эссеистика

Эссе об эссе

Импровизация как жанр культуры и как интегральная форма мышления-общения

Импровизаторы об импровизациях. Воспоминания и размышления

Ольга Вайнштейн . Веселая наука: об импровизациях, эссе и софилософии

Владимир Аристов . О собраниях эссеистов

Анна Аркатова . «Египетские ночи». Территория творчества

Ольга Сульчинская . «Каждый пишет, как он дышит…»

Игорь Клюшанов . Я могу!

Ольга Балла-Гертман . Средство для самопрояснения

Ирина Кон (Irina Kohn) . Слова: утраченные и обретенные

Приложение

Михаил Эпштейн. Илья Кабаков как мыслитель

Понятие пустоты

Бытие и мусор

Реальность и язык

Концептуализм и идеология

Множественные метафизики

Социальная философия и коммунальная квартира

Инсталляции как трактаты. Вещи среди слов

Философия, идеократия и безумие

Письмо Ильи Кабакова Михаилу Эпштейну – отзыв о статье

Хронология импровизаций

Библиография

Об авторах

Иллюстрации

Примечания