Лиз Томфорд

Неуловимая подача

Liz Tomforde

CAUGHT UP (#3 in Windy City series)

Copyright © Liz Tomforde, 2023

Translation rights arranged by Sandra Dijkstra Literary Agency

© Рябцун М., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

10 октября (дата выхода романа «Неуловимая подача» в США) был бы днем рождения моего отца. Герои Кай и Монти посвящаются ему, потому что его черты легли в основу двух моих любимых вымышленных отцов.

А Миллер посвящаю тебе, Эллисон

Плейлист

Caught Up – USHER 3:44

Wild – Carter Faith 3:36

Juice – iyla 3:27

Save Me The Trouble – Dan + Shay 3:20

3:15 (Breathe) — Russ 3:03

Wild as Her – Corey Kent 3:18

Lil Boo Thang – Paul Russell 1:53

Lovely – Arin Ray 2:57

Best Shot (acoustic) – Jimmie Allen 3:12

Miss Shiney – Kaiit 3:11

Stay Down – Brent Faiyaz 3:26

Come Over (cover) – JVCK JAMES 2:21

Grateful – Mahalia 3:05

I Just Want You – JAEL feat. Alex Isley 4:00

Snooze – SZA 3:21

If You Let Me – Sinéad Harnett feat. GRADES 3:51

Until The End Of Time – JVCK JAMES / Justin Timberlake 5:22

BRB – Mahalia feat. Pink Sweat$ 3:37

My Boy (My Girl Version)— Elvie Shane 3:25

So Gone – Vedo 3:01

1

Кай

– Эйс, ты, должно быть, шутишь. – Монти кладет скаутский[1] отчет на стол в гостиничном номере. – Ты уволил его в день игры? Что, черт возьми, ты собираешься делать с Максом сегодня вечером? Ты должен быть на подаче!

На эту встречу я привел своего сына. Отчасти потому, что его не с кем оставить, отчасти потому, что знал: услышав, что я уволил очередную няню, Монти разозлится, но будет менее взбешен при виде пухленьких щечек Макса и адресованной ему улыбки малыша.

– Не знаю. Я с этим разберусь.

– Мы уже со всем разобрались. Трой был норм.

Да уж, черт возьми, норм. После утренней тренировки с врачом команды и тренерским штабом, на которой я разминал плечо перед сегодняшним стартом, я вернулся в свою комнату и обнаружил, что моему сыну вот уже несколько часов как пора менять подгузник. Добавьте это к тем неделям, которые Трой вместо своей работы панибратствовал с моими товарищами по команде, и вы поймете, что мое терпение лопнуло.

– Он не подходит, – вот и все, что я говорю в ответ.

Монти сокрушенно вздыхает, а Макс хихикает над разочарованием моего полевого менеджера[2].

Монти смотрит на него через стол и наклоняется вперед.

– Считаешь, это смешно, малыш? Твой папаша прибавляет мне седых волос. Думается мне, старик, это все из-за тебя.

В ответ мой пятнадцатимесячный сын, сидя у меня на коленях, улыбается тренеру, демонстрируя десны и молочные зубы. Как я и рассчитывал, Монти отказывается от роли крутого парня, потому что Макс вызывает у него симпатию. Черт возьми, ему симпатизирует вся команда, но особенно – человек, сидящий напротив него за столом в этом гостиничном номере.

Эммет Монтгомери, или, как мы его называем, Монти, – не только полевой менеджер «Воинов Города Ветров», чикагской команды ГЛБ[3], но и отец-одиночка. Он никогда не рассказывал мне в подробностях историю своей семьи, но я был бы сильно удивлен, если бы его ситуация оказалась такой же абсурдной, как моя. То есть если у него оказалась бы бывшая пассия, которая пролетела через всю страну спустя год после того, как он видел ее в последний раз, лишь затем, чтобы сообщить ему, что он стал отцом, а она не желает иметь к этому никакого отношения, а затем оставить его одного с шестимесячным мальчуганом.

Я стараюсь не использовать Монти в своих интересах, зная, что он и вся организация из кожи вон лезут, чтобы наладить ситуацию в моей семье, но, когда речь заходит о моем ребенке, я отказываюсь идти на компромисс в вопросе того, кто заботится о нем, пока я работаю.

– Я поговорю с Сандерсоном, – предлагаю я, имея в виду одного из штатных тренеров. – Он весь вечер в тренировочном зале. Я могу отнести туда Макса. Если никто не пострадает, в зале будет тихо. Он сможет поспать.

Монти потирает брови большим и указательным пальцами.

– Кай, я стараюсь. Я делаю для тебя все, что в моих силах, но ничего не получится, если у тебя не будет няни, на которую мы все сможем положиться.

Монти называет меня по имени только тогда, когда хочет, чтобы я принял его слова близко к сердцу. В противном случае и он, и вся команда называют меня по прозвищу – Эйс.

Но я принял его слова близко к сердцу. Те самые слова, что он твердил мне последние три месяца, с самого начала сезона. Я уже сменил пять нянь. И причина этого в том, что, ну… я не уверен, что хочу, чтобы все получилось.

Я не уверен, что хочу и дальше играть в бейсбол.

Единственное, в чем я уверен, так это в том, что я хочу быть для Макса самым лучшим отцом на свете. На данном этапе моей жизни, в тридцать два года и после десяти лет работы в ГЛБ, ничто другое для меня не имеет значения.

Игра, которую я когда-то любил, для меня была смыслом жизни, а теперь я рассматриваю ее как время, проведенное вдали от семьи.

– Я знаю, Монти. Я разберусь с этим, когда мы вернемся в Чикаго. Обещаю.

Он издает еще один сокрушенный вздох.

– Если бы в моем списке не было твоего брата, ты был бы самой большой занозой в моей заднице, Эйс.

– Знаю. – Я поджимаю губы, стараясь не улыбнуться.

– И я бы обменял тебя, не будь ты настолько чертовски талантливым.

Я не могу удержаться от смеха, потому что он бессовестно врет. Я один из лучших питчеров[4] в лиге, это правда, но дело не в моем таланте. Монти меня любит.

– И если бы я тебе так сильно не нравился, – добавляю я за него.

– Убирайся отсюда и поговори с Сандерсоном о том, чтобы он присмотрел за Максом сегодня вечером.

– Я встаю со своего места, беру сына на руки и поворачиваюсь, собираясь покинуть гостиничный номер.

– И, Макс, – окликает Монти моего ребенка, который не может ему ответить, – ну хоть иногда не будь дохрена милым, чтобы я мог время от времени поорать на твоего отца.

Я закатываю глаза и наклоняюсь поближе, обращаясь к сыну.

– Помаши на прощание дяде Монти и скажи ему, что к старости он стал сварливым и некрасивым.

– Придурок, мне всего сорок пять, и я посмотрю, как ты будешь выглядеть через тринадцать лет!

Макс хихикает и машет моему тренеру, понятия не имея, о чем мы говорим, но он любит Монти так же сильно, как Монти обожает его.

– Пливет! – достаточно отчетливо кричит Макс с другого конца комнаты.

– Привет, приятель, – смеется Монти. – Увидимся позже, ладно?

Я не думал, что когда-нибудь буду в настолько доверительных отношениях с тренером, как с Монти. Перед прошлым сезоном я играл за «Святых Сиэтла», команду, в которую был задрафтован[5] и в которой провел первые восемь лет своей карьеры. Я уважал персонал команды, и мне даже нравился полевой менеджер, но наши отношения оставались исключительно деловыми.

Затем, в прошлом сезоне, мое свободное агентство привело меня в Чикаго исключительно потому, что мой младший брат играет в стартовом составе «Воинов», а я соскучился по игре в мяч с этим маленьким засранцем. Когда я встретил Монти, он мне сразу понравился, но наши рабочие отношения стали больше похожи на семейные после того, как прошлой осенью в моей жизни появился Макс. Я не могу выразить всей признательности за то, что он для меня сделал. Именно благодаря ему и его пониманию того, на какие жертвы приходится идти, чтобы быть родителем-одиночкой, разрешилась эта ситуация.

Он заявил руководству команды, что в этом сезоне мой сын будет путешествовать со мной и что он не примет отказа, зная, что, если с его предложением не согласятся, я завершу карьеру раньше времени. Я не пойду на то, чтобы оставлять на полгода своего ребенка, особенно после того, как его шестимесячным бросила родная мать. Ему нужен кто-то постоянный, и я не допущу, чтобы такая банальность, как игра, стала причиной того, что мой сын будет этого лишен.

Наверное, мне нужно перестать увольнять всех, кого мы нанимаем, чтобы хотя бы немного облегчить жизнь Монти, но это уже другой разговор.

Мой брат Исайя бежит трусцой по коридору и заскакивает в лифт сразу следом за нами. Его растрепанная светло-каштановая копна волос все еще сохраняет ту форму, что придала ей кровать, на которой он спал. Я не сплю уже несколько часов, начиная с пробуждения с Максом и заканчивая утренней тренировкой, но готов поспорить на большие деньги, что братец только что встал с постели.

И готов поставить собственную жизнь, что в этой постели до сих пор остается голая женщина.

– Привет, чувак, – говорит он и добавляет «Привет, Максик», чмокая моего сына в щеку. – Куда это вы, ребята, намылились?

– Иду попросить Сандерсона присмотреть за ним сегодня вечером во время игры.

Исайя ничего не говорит, просто ждет моих пояснений.

– Я уволил Троя.

Он смеется.

– Господи, Малакай. Просто дай понять, что ты не хочешь, чтобы действовала эта договоренность.

– Ты сам знаешь, что Трой облажался.

Исайя пожимает плечами.

– Я имею в виду, я предпочитаю, чтобы у твоих нянек были сиськи и здоровое желание со мной переспать, но, если не принимать в расчет эти недостатки, он был не так уж ужасен.

– Ты идиот.

– Макс… – Исайя поворачивается к моему сыну. – Разве ты не хочешь, чтобы у тебя была тетя? Скажи своему папе, что твоей следующей няней должна быть незамужняя женщина лет двадцати-тридцати. Бонусные баллы, если она будет выглядеть потрясающе в моей футболке.

Макс улыбается.

– И была бы не прочь стать матерью для тридцатилетнего мужика, – добавляю я. – Не возражала против отвратительной квартиры. Умела готовить и убираться, поскольку ты в буквальном смысле мужчина-ребенок и отказываешься это делать.

– М-м, да, звучит идеально. Высматривай кого-нибудь вроде… – двери лифта открываются, – вот такой.

Внимание брата устремлено прямо на открывшийся выход в вестибюль.

– Вот дерьмо, я пропустил этаж Сандерсона. Блин, – поправляюсь я. – Макс, никогда не говори «дерьмо».

Мой ребенок слишком увлечен, чтобы прислушиваться к моим ругательствам, он грызет пальцы и наблюдает за своим дядей. Дядя как вкопанный остается стоять столбом посреди лифта.

– Исайя, ты выходишь или нет?

В лифт входит женщина и встает между ним и мной, что делает его внезапное потрясение еще более очевидным. Красивые девушки, как правило, заставляют его стремительно глупеть.

А эта действительно хорошенькая.

Темно-шоколадные волосы ниспадают на загорелую кожу, покрытую замысловатой черной татуировкой. Под коротким комбинезоном – то ли топ, то ли лифчик, из-под обтрепанного подола видны полные бедра. Однако на этих бедрах нет того рисунка, который покрывает руку и плечо.

– Привет, – наконец выдавливает Исайя, совершенно ошеломленный и рассеянный.

Протянув руку ей за спину, я отвешиваю брату легкий подзатыльник, потому что последнее, что ему нужно, – это еще одна женщина в другом городе, которая будет его отвлекать. Я жил той же жизнью, что и он, и теперь у меня на руках пятнадцатимесячный ребенок. Дополнительная ответственность за младшего брата, который может пойти по моим стопам, мне нужна, как собаке – пятая нога.

– Исайя, выйди из лифта.

Он кивает, машет рукой и выходит в вестибюль.

– Пока, – говорит он с влюбленными глазами, и это «пока» адресовано не мне и не моему сыну.

Женщина в лифте просто поднимает одну из двух своих банок «Короны»[6] в знак прощания.

– Этаж? – спрашивает она хриплым голосом, прежде чем смочить горло глотком пива. Протягивает руку мимо меня, нажимая на этаж, с которого я только что приехал, прежде чем оглянуться через плечо в ожидании моего ответа.

Глаза у нее нефритово-зеленые и совершенно растерянные, прямо под носом сверкает крошечное золотое колечко, и теперь я понимаю, почему мой братец превратился в ошарашенного подростка, потому что внезапно я стал таким же.

– Может, мне просто угадать? Если хочешь, могу нажать на все, и мы вместе совершим приятную долгую поездку в лифте.

Макс тянется к ней, окончательно возвращая меня к реальности. Как будто я никогда раньше не видел красивой женщины.

Я чуть отворачиваюсь, чтобы он не запустил свои маленькие пальчики в ее волосы, что выглядело бы забавно, если бы эта женщина не выпивала в девять утра даже не одну, а две банки пива.

Я кашляю и сам нажимаю на этаж Сандерсона.

Мисс «Двойное пиво в будний день» перекидывает волосы через плечо и становится рядом со мной. Независимо от того, какие напитки она предпочитает по утрам, выпивкой от нее не пахнет. От девушки исходит аромат свежей выпечки, и меня внезапно охватывает желание перехватить чего-нибудь сладенького.

Краем глаза я замечаю, как она с легкой улыбкой смотрит на Макса.

– У тебя милый ребенок.

«У тебя все милое», – хочу я сказать в ответ.

Но не говорю, потому что с прошлой осени я завязал с этим. Я больше не могу позволить себе роскошь флиртовать с каждой встреченной на улице хорошенькой женщиной. У меня нет возможности пропустить стаканчик пива в девять утра. Я не могу, не назвавшись, привести в свой гостиничный номер случайную женщину на один вечер, потому что мои номера в отеле заставлены детскими кроватками, стульчиками для кормления и завалены игрушками.

И мне особенно не стоит делать кокетливые заявления в адрес такого типа женщин. Не нужно быть ясновидящим, чтобы понять, что она дикая штучка.

– Мы говорить-то умеем? – интересуется она.

– Мы? В смысле…

Она тихонько посмеивается.

– Я имела в виду тебя. Значит, ты просто имеешь обыкновение игнорировать людей, которые с тобой разговаривают?

– Э-э, нет. – Макс снова пытается схватить ее, но я отворачиваюсь, чтобы не дать дитю вцепиться в незнакомку. – Прошу прощения. Спасибо. – Мой ребенок прижимается всем телом ко мне, продолжая тянуться пухлыми пальчиками то ли к ней, то ли к одной из банок пива.

Женщина снова издает негромкий смешок.

– Может быть, он знает, что тебе нужно вот это, – она предлагает мне вторую банку «Короны».

– Сейчас девять утра.

– И?

– И сегодня четверг.

– Я вижу, мы еще и любим порицать.

– Проявлять ответственность, – поправляю я.

– Господи, – смеется она. – Тебе нужно что-нибудь покрепче «Короны».

Что мне нужно, так это чтобы лифт двигался немного быстрее, но, возможно, она не так уж неправа. Мне действительно стоит выпить баночку пива. Или десять. Или несколько часов поваляться с обнаженной женщиной. Не могу вспомнить, когда я в последний раз это делал. Такого, черт возьми, не случалось с тех пор, как в моей жизни появился Макс, а это произошло девять месяцев назад.

– Папа. – Макс сжимает мои щеки, а потом снова указывает на женщину.

– Знаю, приятель.

Ни черта я не знаю.

Все, что я знаю, – это то, что мой ребенок не оставляет попыток оторваться от меня, чтобы добраться до нее. Что само по себе странно, потому что вообще-то Макс не любит незнакомцев, и уж тем более ему не очень комфортно с женщинами.

Я считаю, что виной тому – тот факт, что родившая Макса женщина бросила его на попечение отца-одиночки, бестолкового дяди и команды буйных бейсболистов. Единственная женщина, которая затесалась в эту компанию, – невеста моего приятеля, и ему потребовалось время, чтобы проникнуться к ней симпатией.

Но по какой-то причине эта женщина ему нравится.

– Ну-ка, Макс, – выдыхаю я, одергивая его. – Перестань ерзать.

– Я знаю, это странное предложение, но я могу подержать его, если хо…

– Нет, – огрызаюсь я.

– Боже.

– То есть нет, спасибо. Он не слишком ладит с женщинами.

– Интересно, в кого это он?

Я бросаю на нее многозначительный взгляд, но она только пожимает плечами и делает еще один глоток.

Макс снова смеется. Буквально из-за пустяка. Просто этот парень, как ни странно, запал на нее, и поездка в лифте занимает чертовски много времени.

– Это ты в маму такой улыбчивый? – спрашивает она моего сына, наклоняя голову и любуясь им. – Потому что я не думаю, что твой папа знает, как это делается.

– Очень смешно.

– Сделаю вид, что это не было сарказмом, и у тебя действительно есть чувство юмора.

– У него нет мамы.

В кабине лифта воцаряется зловещая тишина, как это обычно бывает, когда я произношу эти четыре слова. Большинство людей обеспокоены тем, что они перешли черту, потому что думают, что его мама трагически скончалась, а не потому, что она не сказала мне, что беременна, а затем появилась через шесть месяцев после родов, чтобы перевернуть мой мир с ног на голову и уйти.

Ее дразнящий тон сразу меняется.

– О боже, прости. Я не имела в виду…

– Она жива. Просто она не с нами.

Я физически ощущаю, как ее охватывает облегчение.

– О, ну это хорошо. Я хотела сказать, это нехорошо. А может, хорошо? Кто я такая, чтобы судить? Вот дерьмо, этот лифт едет целую вечность. – Она прикрывает рот ладонью, ее взгляд устремляется на Макса. – Я имею в виду «черт возьми».

Незнакомка наконец заставляет меня усмехнуться, и легкая улыбка скользит по моим губам.

– Так мы действительно умеем улыбаться.

– И улыбаемся гораздо чаще, когда нас не отчитывает в лифте незнакомка, которая, проснувшись, первым делом прикладывается к банке пива.

– Ну может, она вообще не ложилась спать.

Еще одно небрежное пожатие плеч.

Боже милостивый.

– Может, стоит перестать говорить о себе в третьем лице, словно мы пара напыщенных засранцев?

Лифт наконец открывается на нужном ей этаже.

– Может, ему стоит время от времени расслабляться? У него симпатичный ребенок и милая улыбка. Когда он ее демонстрирует. – Она салютует мне своей «Короной», прежде чем допить остатки и выйти из лифта. – Спасибо, что подвез, папочка младенца. Это было… интересно.

Да уж точно интересно.

2

Миллер

Обожаю сливочное масло. Только представьте себе того, кто преподнес человечеству этот величайший божий дар. Так и расцеловала бы его за это открытие. С хлебом? Совершенство. Намазать на печеную картошку? Ниспослано небесами. Или вот еще, мое любимое блюдо – знаменитое масляное шоколадное печенье.

Возможно, вы посчитаете, что это просто печенье с шоколадной крошкой, и все они одинаковые. Неверно. Абсолютно неверно. Может быть, я и известна на всю страну своей способностью готовить десерты для ресторанов, отмеченных звездой Мишлен, но я бы хотела, чтобы какой-нибудь из этих модных ресторанов сказал «к черту все» и позволил мне испечь для их меню гребаное печенье с шоколадной крошкой.

Они бы распродавали все до последнего кусочка. Каждый вечер.

Но даже если бы мне разрешили приготовить что-нибудь классическое, то этот рецепт – мой. Я могу использовать свой творческий подход, свои фишки и техники. Черт возьми, я даже составлю целое свежее и вдохновляющее десертное меню для ресторана, в котором столики заказаны на год вперед. Но классические рецепты, те, что я отрабатывала последние пятнадцать лет, те, от которых ваше тело тает, едва сладость касается языка, и которые напоминают вам о доме, принадлежат только мне.

Как бы то ни было, никто не просит у меня эти рецепты. Я известна не ими.

И я совершенно уверена, что единственное, чем я прославлюсь, – это психическим расстройством, которое у меня случится прямо посреди кухни в Майами просто потому, что за последние три недели я не смогла приготовить ни одного нового десерта.

– Монтгомери, – окликает меня один из поваров. По какой-то причине он не считает нужным называть меня по званию, поэтому я не стала утруждать себя, выясняя, как его зовут. – Ты пойдешь с нами куда-нибудь вечером после смены?

Я не удостаиваю его взглядом, убирая свое рабочее место и молясь, чтобы суфле в духовке не остыло.

– Полагаю, вы забыли, что я шеф-повар, – бросаю я через плечо.

– Милая. Ты просто печешь пироги. Я не собираюсь называть тебя шеф-поваром.

На кухне воцаряется тишина, как будто запнулась пластинка, и все повара застывают со своими инструментами в руках.

Прошло много времени с тех пор, как меня не уважали в моей профессии. Я молода, и в двадцать пять лет нелегко стоять на кухне среди, как правило, взрослых мужчин и указывать им, что они делают неправильно. Но за последнюю пару лет я заработала репутацию, которая требует уважения.

Три недели назад я получила премию Джеймса Бирда[7], высшую награду в моей отрасли, и с тех пор, как меня назвали «Выдающимся кондитером года», мои консультационные услуги пользуются большим спросом. Сейчас я составляю трехлетний список кухонь, в которых проведу сезон, в том числе и в Майами, разрабатываю для них программу приготовления десертов и даю им шанс получить звезду Мишлен.

Так что да, звание шеф-повара я заслужила.

– Так ты идешь, Монтгомери? – снова начинает он. – Я куплю тебе пива или какой-нибудь коктейль с зонтиком, который тебе, наверное, понравится. Что-нибудь сладенькое и розовенькое.

Как этот парень умудряется не замечать, что его коллеги молча умоляют его заткнуться, – это выше моего понимания.

– Я знаю еще кое-что сладенькое и розовенькое, что я бы не отказался попробовать.

Он просто пытается вывести меня из себя, разозлить единственную работающую на кухне женщину, но он не стоит моего времени. И, к счастью для него, мой таймер подает звуковой сигнал, возвращая мое внимание к работе.

Когда я открываю дверцу духовки, меня встречает обжигающий жар и очередное подгоревшее суфле.

Премия Джеймса Бирда – всего лишь листок бумаги, но почему-то ее вес меня раздавил. Я должна быть благодарна и польщена тем, что получила награду, к которой большинство шеф-поваров стремятся всю свою жизнь, но после победы я ощутила лишь невыносимое давление, из-за которого у меня помутился рассудок и я больше не смогла создать ничего нового.

Я никому не говорила о своих проблемах. Мне слишком стыдно в этом признаться. Все взгляды прикованы ко мне больше, чем когда-либо прежде, поэтому я теряюсь. Но не пройдет и двух месяцев, как я появлюсь на обложке осеннего выпуска журнала «Еда и вино», и уверена, что в статье будет говориться исключительно о том, как грустно критикам видеть, что еще один новый талант не смог реализовать свой потенциал.

Я больше так не могу. Как ни стыдно это признавать, но сейчас я не справляюсь с давлением. Это просто небольшое эмоциональное выгорание, повседневная рутина. Что-то вроде творческого кризиса у кондитера. Он должен закончиться, но, черт возьми, он точно не пройдет, пока я работаю на чужой кухне, стараясь научить других своему ремеслу.

Развернувшись спиной к персоналу, чтобы они не могли увидеть мой очередной промах, я ставлю формочку с суфле на стойку. Как только я это делаю, чья-то рука ложится мне на талию, и каждый волосок на моей шее тревожно встает дыбом.

– У тебя здесь еще два месяца, Монтгомери, и я знаю хороший способ скоротать времечко. Способ расположить к себе персонал. – Горячее дыхание повара касается моего затылка.

– Убери от меня свои руки, – холодно говорю я.

Кончики пальцев впиваются мне в талию, и я чувствую, что вот-вот сорвусь. Мне нужно убраться подальше от этого мужчины и этой кухни. Мне нужно убраться подальше от любой кухни.

– Тебе, должно быть, одиноко, раз ты разъезжаешь по стране. Держу пари, в каждом городе, который ты посещаешь, ты находишь себе дружка, который согревает тебя в твоем маленьком фургончике.

Его ладонь скользит по моей пояснице, направляясь к заднице. Я хватаю его за запястье, разворачиваюсь и бью коленом по яйцам, сильно и без колебаний.

Он тут же сгибается от боли и жалобно стонет.

– Я же сказала, убери от меня свои гребаные руки.

Персонал молчит, позволяя крикам своего коллеги эхом отдаваться от посуды из нержавеющей стали, в то время как он не может разогнуться. Часть меня хочет прокомментировать, каким маленьким оказался его член на моем колене, но по его поведению становится очевидно, что я перегнула палку.

– Да ладно тебе, – говорю я, расстегивая поварскую куртку. – Встань с пола. Выглядишь жалко.

– Кертис. – Шеф-повар Джаред в шоке выглядывает из-за угла и смотрит на своего помощника. – Ты уволен. Вставай и убирайся на хрен с моей кухни.

Кертис – вот я и узнала его имя, – продолжает держаться за яйца и кататься по полу.

– Шеф Монтгомери. – Шеф Джаред поворачивается ко мне. – Я прошу прощения за его поведение. Это совершенно неприемлемо. Уверяю вас, это не та культура, которую я здесь стараюсь развивать.

– Думаю, с меня достаточно.

С меня достаточно по множеству причин. Линейный повар[8], которого больше никогда не возьмут на работу в высококлассный ресторан, просто оказался той соломинкой, которая сломала хребет верблюду. В глубине души я понимаю, что не смогу помочь шеф-повару Джареду составить меню этим летом.

И я чертовски уверена, что мне ни к чему, чтобы другие знали, что я испытываю трудности. Эта индустрия беспощадна, и как только критики сообразят, что шеф-повар высокого класса, не говоря уже о лауреате премии Джеймса Бирда, тонет, они начнут кружить вокруг меня как стервятники, упоминая мое имя в каждом из своих кулинарных блогов, а мне сейчас не нужно такое внимание.

Шеф-повар Джаред слегка съеживается, что странно. Этот человек пользуется уважением в мире кулинарии, и он вдвое старше меня.

– Я все понимаю. Я позабочусь о том, чтобы вам выплатили все по контракту, включая следующие два месяца.

– Нет. Не нужно. – Я пожимаю ему руку. – Я, пожалуй, пойду.

Кертис все еще сидит на полу, и, уходя, я показываю ему средний палец, потому что да, я признанный кондитер, который иногда все еще ведет себя как ребенок.

Едва я оказалась на улице, меня принялась душить июньская влажность, как будто моя неспособность выполнять свою работу была недостаточно удушающей. Не знаю, о чем я думала, когда согласилась провести лето, работая на кухне в Южной Флориде.

Быстро запрыгнув в свой фургон, припаркованный на стоянке для сотрудников, я включаю кондиционер на полную мощность. Мне нравится этот фургон. Он полностью отремонтирован: снаружи покрашен свежим слоем темно-зеленой краски, а внутри у меня есть собственная маленькая кухня.

Я живу в нем, пока езжу в командировки по всей стране, с распущенными волосами и ни о чем не заботясь. Затем, когда добираюсь до места назначения, я включаю рабочий режим и провожу следующие месяцы, прикрыв свои татуировки, и меня именуют шеф-поваром по десять часов в день.

Странное сочетание, которое я называю своей жизнью.

И, если быть честной, это не совсем то, как я ее себе представляла. Когда-то я мечтала открыть собственную пекарню и готовить все свои знаменитые печенья, батончики и торты, которые в детстве пекла для отца. Но мне посчастливилось сразу после окончания школы пройти обучение у одного из лучших кондитеров Парижа, а затем еще одну стажировку в Нью-Йорке.

После этого мои дела пошли в гору.

Теперь это тарталетки на один укус, муссы, названия которых большинство людей не в состоянии выговорить, и сорбеты, которые, как нам всем нравится делать вид, вкуснее мороженого. И хотя в мире кулинарии высокого класса есть моменты, которые кажутся претенциозными и нелепыми, я благодарна судьбе за то, что жизнь привела меня именно сюда.

Моя карьера впечатляет. Я это знаю. Я работала бесконечные часы, чтобы стать впечатляющей, покорить эти почти недостижимые высоты. Но теперь, когда у меня получилось достичь большинства из них, я плыву, потеряв направление, высматривая следующую галочку, за которой можно погнаться.

Именно об этом мои хаотичные мысли напоминали мне в течение последних трех недель. Я либо добьюсь успеха, либо быстро миную постоянно вращающуюся дверь, за которой объявляется имя самого нового и популярного шеф-повара в индустрии.

В смятении я выезжаю на шоссе, ведущее к отелю моего отца, и в этот момент звонит мой агент.

Я отвечаю по Bluetooth.

– Привет, Вайолет.

– Что, черт возьми, сделал этот маленький засранец, из-за чего именно ты, а не кто-то другой, бросила работу раньше времени? Шеф-повар Джаред позвонил мне, чтобы извиниться, и попытался перевести тебе зарплату за три месяца вперед.

– Не принимай этот чек, – говорю я ей. – Да, его сотрудник – тот еще придурок, но, по правде говоря, этим летом я бы Джареду все равно ничем не помогла.

Она замолкает.

– Миллер, что происходит?

Вайолет была моим агентом последние три года, и, хотя из-за моего беспокойного образа жизни у меня не так много друзей, я считаю ее своим другом. Она управляет моим расписанием и проводит интервью. Любой, кто хочет написать обо мне в своем кулинарном блоге или попросить меня проконсультировать по поводу их меню, должен сначала познакомиться с ней.

И хотя на свете очень мало людей, с которыми я могу быть откровенна, она – одна из них.

– Вай, ты можешь меня убить, но я подумываю взять отпуск до конца лета.

Если бы на шоссе Майами не было так чертовски шумно, можно было бы услышать, как падает булавка.

– Почему? – В ее голосе слышится отчаяние. – Осенью у тебя самая важная работа в твоей карьере. У тебя заказана обложка для журнала «Еда и вино». Пожалуйста, не говори мне, что ты от этого отказываешься.

– Нет. Боже, нет. Я все еще этим занимаюсь, и к началу моей следующей работы я буду в Лос-Анджелесе, просто… – Черт, как мне сказать ей, что она теряет своего самого высокооплачиваемого клиента? – Вайолет, я уже три недели не могу придумать новый десерт.

– Ты хочешь сказать, что у тебя не было времени? – предполагает она. – Потому что если тебе нужно больше времени, чтобы усовершенствовать рецепты для статьи, я могу это понять.

– Нет. Я имею в виду, что не приготовила ничего, что не развалилось бы в процессе или не подгорело в духовке. Я настолько плохо справлялась со своей работой, что это было бы смешно, если бы из-за этого я не находилась на грани нервного срыва.

Она смеется.

– Ты что, издеваешься надо мной, да?

– Вайолет, пятилетняя девочка с простой духовкой для выпечки могла бы приготовить десерт лучше, чем я.

На линии снова воцаряется тишина.

– Вайолет, ты еще здесь?

– Я перевариваю.

Я направляюсь к отелю, где живет мой отец, и жду, пока она заговорит.

– Ладно, – произносит она, успокаивая себя. – Ладно, все в порядке. Все в порядке. Следующие два месяца ты потратишь на то, чтобы отдышаться, собраться с силами и к первому сентября отправиться в «Луну».

«Лу́на» – ресторан шеф-повара Мэйвен, в котором я буду консультировать осенью. Когда я училась в кулинарной школе, Мэйвен проводила у нас семинар, и я мечтала о возможности с ней поработать, но она ушла из индустрии вскоре после нашего знакомства. Она стала матерью, затем вернулась в мир кулинарии, открыв ресторан, названный в честь ее дочери, и попросила меня помочь с составлением десертного меню. Интервью для журнала «Еда и вино» будет проходить на ее кухне в Лос-Анджелесе, и я очень рада этой возможности.

По крайней мере, меня эта перспектива действительно волновала, но ровно до тех пор, пока все не превратилось в дерьмо.

– Ты будешь в «Лу́не» к первому сентября, верно, Миллер? – спрашивает Вайолет, когда я не отвечаю.

– Буду.

– Хорошо, – выдыхает она. – Я смогу это продать. Ты отмечаешь свою новую награду, проводя лето с семьей, и с нетерпением ждешь возвращения на кухню в сентябре. Боже, блоги и критики будут от этого в восторге, гадая, где ты, черт возьми, пропадаешь. Ты уверена, что твой папа не заболел? Я могла бы раскрутить эту тему.

– Господи, Вайолет, – смеюсь я, не веря своим ушам. – Слава богу, с ним все в порядке.

– Хорошо. Этот мужчина слишком красив, чтобы умирать таким молодым, – наконец смеется Вайолет.

– Ладно. Мне пора идти.

– Скажи папочке Монтгомери, что я передавала ему привет.

– И не подумаю. Пока, Ви.

В город на пару дней приехали «Воины Города Ветров», профессиональная бейсбольная команда Чикаго. Мой отец последние пять лет был у них полевым менеджером, то есть, по сути, главным тренером. До этого он работал в их команде младшей лиги после того, как его забрали из нашего местного колледжа в Колорадо.

Эммет Монтгомери быстро поднялся по карьерной лестнице в бейсболе. Как он того и заслуживал. Он уже находился на верном пути к тому, чтобы сделать себе имя в этом виде спорта, когда у нас все изменилось. Он отказался от всего, включая свою успешную карьеру, чтобы стать моим отцом, и отказался оставить работу тренера в местном клубе, пока я не закончу среднюю школу и не займусь собственным делом.

Он один из лучших. На самом деле я бы сказала, что он – самый лучший.

Бо́льшую часть моей жизни мы были вдвоем, и, хотя можно подумать, что я ушла из дома в восемнадцать, чтобы расправить крылья, на самом деле я сделала это для того, чтобы расправить крылья смог он. Я знала тогда, как знаю и сейчас, что в тот момент, когда я перестану переезжать, он привяжется к любому городу, в котором я поселюсь, чтобы быть ближе ко мне. Так что ради него я не переставала ездить с тех пор, как ушла из дома в восемнадцать лет, и у меня нет никаких планов остепениться. Он отказался от всего ради меня. Самое меньшее, что я могу сделать, – это убедиться, что он больше не будет сдаваться.

Я захожу в круглосуточный магазин, покупаю пару банок «Короны» – одну для себя, другую для него, – а затем меняю свои поварские брюки и нескользящую обувь на обрезанный комбинезон и шлепанцы. Снимаю рубашку с длинными рукавами, вставляю в носовую перегородку кольцо и выбираю самое дальнее место для парковки от входа в потрясающий отель, в котором остановился мой отец.

Даже наблюдая за ним в течение последних пяти лет, я все еще не могу привыкнуть видеть его таким. В детстве у нас никогда не было модных или дорогих вещей. Работая тренером в колледже, он зарабатывал немного, и ему было всего двадцать пять, когда родилась я. Так что, можно сказать, во многом мы выросли вместе.

Чаще всего он кормил меня макаронами с сыром из коробки, потому что не был большим знатоком кухни. Вот почему, когда я подросла, то сама занялась этим делом, научилась готовить и полюбила выпечку. Я загоралась всякий раз, когда впечатляла его новым рецептом, и, честно говоря, так было всегда. Он, несомненно, мой самый большой поклонник.

Но видя его, преуспевающего, занимающегося тем, что он любит сильнее всего, и настолько успешного, что у него уже есть кольцо чемпиона Мировой серии[9], я бесконечно горжусь тем, как хорошо он справляется без меня.

Я хочу, чтобы он так же гордился мной, особенно после всего, чем он пожертвовал ради меня, и я могу это сделать. После того как я стала одним из самых молодых лауреатов премии Джеймса Бирда, меня пригласили на восьмистраничный разворот в журнале «Еда и вино», включая обложку и три совершенно новых рецепта, на создание которых у меня пока так и не нашлось вдохновения. Все это произойдет через два коротких месяца, когда я приеду в Лос-Анджелес для своего следующего проекта.

И абсолютно никакого давления.

Я открываю одну из банок пива, чтобы запить возлагаемые на саму себя заоблачные ожидания, когда на первом этаже вестибюля открывается лифт. Двое мужчин внутри не выходят, поэтому я проскальзываю между ними.

У того, что слева от меня, копна светло-каштановых волос и, похоже, он не в состоянии удержать отвисшую челюсть.

– Привет, – говорит он, и я не понимаю, что в нем такого, но почти уверена, что этот парень один из игроков моего отца. Он довольно высокий, атлетически сложенный и выглядит так, будто только что занимался сексом.

Команда моего отца, как правило, в равной степени интересуется и женщинами, которых они забирают домой с поля, и самой игрой.

– Исайя, ты выходишь или нет? – говорит мужчина справа от меня, и, хотя да, они оба явно хороши собой, этот парень особенно привлекателен.

Он в кепке, надетой задом наперед, очках в темной оправе, а на руках у него малыш в такой же кепочке. Я изо всех сил стараюсь не смотреть слишком пристально, но все равно отмечаю темные волосы и льдисто-голубые глаза, обрамленные очками. На подбородке виднеется щетина, словно крича «мужчина постарше», и это само по себе – моя слабость.

А если добавить к этому симпатичного мальчугана, который сидит у него на руках, то он просто напрашивается на то, чтобы на него пускали слюни.

– Пока, – говорит мужчина слева от меня, выходя из лифта и оставляя меня наедине с двумя симпатичными парнями справа.

– Этаж? – спрашиваю я, делая глоток пива и нажимая на нужную мне кнопку.

Нет ни малейшего шанса, что он меня не услышал, но тем не менее папа малыша не отвечает.

– Может, мне просто угадать? – предлагаю я. – Если хочешь, я могу нажать на все, и мы вместе совершим приятную долгую поездку в лифте.

Он не смеется и даже не улыбается, что, по-моему, является тревожным сигналом.

Его маленький сынишка тянется ко мне. Я никогда не входила в число тех, кто сюсюкается с детьми, но этот – особенно милый. Он счастлив, и после всего, что я пережила утром, малыш, улыбающийся мне так, словно я – чудеснейшее создание на свете, – это, как ни странно, то, что мне нужно. Его щечки такие пухлые, что глаз почти не видно из-за сияющей улыбки, а его отец продолжает меня игнорировать, сам набирая номер своего этажа.

Ну тогда ладно. Это должно быть весело.

Самая долгая в моей жизни поездка в лифте заставила меня прийти к выводу, что великолепный мужчина, с которым я ехала, – тот еще зануда. И добравшись до номера моего отца и постучав, я была безумно рада, что наша короткая встреча закончилась.

– Ты что здесь делаешь? – спрашивает отец, и его лицо озаряется. – Я думал, что больше не увижу тебя в эту поездку.

Я в притворном ликовании поднимаю обе банки пива, одну пустую, другую еще полную.

– Я уволилась с работы!

Он смотрит на меня с беспокойством и открывает шире дверь в свою комнату.

– Почему бы тебе не зайти и не рассказать мне, с чего это ты пьешь в девять утра?

– Мы пьем, – поправляю я.

Он усмехается.

– Похоже, Милли, тебе вторая банка нужнее, чем мне.

Пересекая комнату, я сажусь на диван.

– Что происходит? – спрашивает он.

– Я плохо справляюсь со своей работой. Сейчас я даже не получаю удовольствия от выпечки, потому что у меня это плохо получается. Ты когда-нибудь слышал, чтобы я говорила, что мне не нравится печь?

Он поднимает руки.

– Ты не обязана передо мной оправдываться. Я хочу, чтобы ты была счастлива, и если эта работа не приносит тебе счастья, то я рад, что ты уволилась.

Я знала, что он это скажет. И знаю, что когда я сообщу ему, что мои новые планы на лето состоят в том, чтобы поездить по стране и пожить в своем фургоне, подышать свежим воздухом и взглянуть на вещи по-новому, он ответит, что рад за меня, хотя в его тоне и будет звучать беспокойство. Но меня не смущает его волнение. Чего я боюсь, так это увидеть разочарование.

За те двадцать лет, что он был моим отцом, он ни разу не показал этого, так что я не знаю, почему я постоянно это ищу. Но я готова лезть из кожи вон и торчать до конца своих дней на любой убогой кухне, если бы это гарантировало, что я его не разочарую.

Я достаточно хорошо разбираюсь в себе, чтобы понимать, что у меня есть врожденная потребность быть лучшей в достижении любой цели, к которой я стремлюсь. Прямо сейчас я не лучшая и не хочу никому давать возможность наблюдать за моей неудачей. Особенно ему. Именно ради него я стремлюсь к совершенству в своей карьере, что резко контрастирует с моим необузданным отношением к личной жизни, в которой я ни к чему не привязана и плыву по течению.

– Ты окончательно уволилась? – спрашивает он.

– О боже, нет. Я беру паузу на лето, чтобы вернуться к нормальной жизни. Я вернусь и буду лучше, чем раньше. Мне просто нужно побыть одной, без посторонних глаз, чтобы собраться с мыслями и дать себе небольшую передышку.

В его глазах видно волнение.

– Итак, где ты собираешься провести летний отпуск?

– Еще не знаю. У меня есть два месяца, и моя следующая работа будет в Лос-Анджелесе. Возможно, я не спеша поеду на Западное побережье и по пути осмотрю некоторые достопримечательности. Потренируюсь в своей кухне на колесах.

– Будешь жить в своем фургоне?

– Да, пап, – усмехаюсь я. – Жить в своем фургоне и пытаться понять, почему каждый десерт, который я пытаюсь приготовить с тех пор, как получила эту гребаную награду, оборачивается полной катастрофой.

– Не каждый десерт – катастрофа. Все, что ты готовишь для меня, просто феноменально. Ты к себе слишком строга.

– Обычное печенье и торты – это совсем другое. Мне трудно заниматься творчеством.

– Ну, может быть, проблема в творческом подходе. Возможно, тебе стоит вернуться к основам.

Он не разбирается в кулинарии так, как я, поэтому не понимает, что печенье с шоколадной крошкой пользы не принесет.

– Знаешь, – начинает он. – Ты могла бы приехать на лето ко мне в Чикаго.

– Зачем? Половину времени ты будешь в разъездах по работе, а вернувшись домой, опять-таки станешь пропадать на поле.

– Поехали со мной в турне. Мы не были вместе дольше нескольких дней с тех пор, как тебе исполнилось восемнадцать, и я скучаю по своей девочке.

За семь лет у меня не было ни отпуска, ни выходных, ни хотя бы одного свободного вечера. Я бесконечно работала, убивалась на кухне, и даже сегодня вечером, когда команда моего отца играет в городе, мне не пришло в голову взять выходной и пойти посмотреть.

– Папа…

– Миллер, я ни о чем не прошу. Просто твоему старику хочется хорошо провести время.

– Я только что провела три недели на кухне, полной парней, один из которых практически умолял меня подать жалобу на сексуальное домогательство в отдел кадров. Последнее, чего я хочу, – это провести лето в очередной компании, полной мужчин.

Он наклоняется вперед, положив покрытые татуировками руки на колени, широко раскрыв глаза.

– Не понял?

– Я справилась с этим.

– Каким образом?

– Быстрым ударом коленом по яйцам. – Я делаю небрежный глоток пива. – Именно так, как ты меня учил.

Он с легким смешком качает головой.

– Я никогда тебя этому не учил, маленький ты псих, но хотел бы научить. И теперь я еще больше настаиваю на том, чтобы ты отправилась со мной в турне. Ты же знаешь, мои парни не такие.

– Папа, я собиралась… – Слова замирают у меня на языке, когда я смотрю на него, сидящего напротив на диване. Грустные и умоляющие глаза, даже усталые. – Тебе одиноко в Чикаго?

– Я не собираюсь отвечать на этот вопрос. Конечно, я скучаю по тебе, но хочу, чтобы ты погостила у меня пару месяцев, потому что ты тоже скучаешь по мне. А не потому, что чувствуешь себя обязанной.

Я не чувствую себя обязанной. По крайней мере, не в этом смысле. Но все, что я делаю, так или иначе является попыткой избавиться от чувства вины, которое я испытываю по отношению к нашей ситуации. Чтобы вернуть долг, который он заплатил, отдав всю свою жизнь ради меня, когда ему было всего двадцать пять лет.

Но я бы солгала, если бы сказала, что не скучаю по нему. Вот почему я стараюсь, чтобы все мои места работы совпадали с его поездками. Я выбираю кухни в больших городах, где играют команды ГЛБ, в городах, в которые мой отец будет приезжать по работе. Потому что, конечно, я по нему скучаю.

Провести лето с моим стариком – это здорово, и если мое присутствие сделает его счастливым, это меньшее, что я могу предпринять после всего, что сделал для меня он.

Но есть одна проблема.

– Высшее руководство ни за что не допустит этого, – напоминаю я ему. – Никому из членов команды или персонала не разрешается брать с собой в поездку членов семьи.

– В этом сезоне одному члену семьи разрешено путешествовать с командой. – На его губах появляется лукавая улыбка. – Есть у меня одна идея.

3

Кай

Монти: Оставь Макса с Исайей и возвращайся в мой номер. Надо поговорить.

Я: Оставить Макса, чтобы ты мог на меня накричать?

Монти: Да.

Я: Круто, круто. Уже бегу.

– Я нашел Максу новую няню, – первое, что он произносит еще до того, как я закрываю за собой дверь.

Э-э-э? Я сажусь напротив Монти за стол в гостиничном номере, в замешательстве глядя на него.

– Как? Я уволил Троя всего час назад.

– Просто я настолько хорош. И ты ее наймешь, потому что ты явно не разбираешься в нянях, раз не перестаешь их увольнять, так что я сам этим займусь.

– Ее?

– Мою дочь.

Мой взгляд падает на стоящую рядом с ним фотографию в рамке. Такая же фотография висит у него в офисе в Чикаго. Он ставит ее на своем столе в каждом городе, который мы посещаем.

Я знал, что девушка на фотографии – его дочь, это очевидно, но, несмотря на то, что мы с ним близки, он никогда много о ней не рассказывал. Мне всегда думалось, это потому, что он чувствует себя виноватым, оставляя ее и проводя в разъездах по работе столько же времени, сколько и мы. Или причина в этом, или он уверен, что разговоры о том, что он скучает по своему ребенку, лишь подтвердят то, что я уже и так знаю: родителю-одиночке практически невозможно справиться с этой работой.

Девчушке на фото не больше тринадцати-четырнадцати лет. Она переживает тот неловкий период, через который все мы проходили в раннем подростковом возрасте: брекеты и прыщи. Темные волосы зачесаны назад и собраны в тугой хвост, козырек бейсболки закрывает лицо, на ней ярко-желтая футболка с номером четырнадцать по центру спереди. Софтболистка[10], у которой слишком большие рукава стянуты на плечах чем-то вроде ленточек. На одном колене у нее лежит питчерская перчатка, девчушка позирует для сезонной фотографии.

Дочь Монти играла в софтбол.

– Этим летом она свободна, и я хочу, чтобы она поехала с нами, – продолжает он.

Это логично, ведь летом она не ходит в школу.

– Да, но, Монти, речь идет о моем ребенке.

– И о моем. – Он приподнимает брови, провоцируя меня высказаться против этого плана. – Это не просьба, Эйс. Я сказал, и так тому и быть. Я устал от того, что ты находишь что-то неправильное в любом человеке, которого мы нанимаем. Каждые несколько недель мы перерываем анкеты в поисках кого-то нового, и смена имен в гостиничных номерах и списках пассажиров становится проблемой для координаторов поездок. Она новая няня Макса, и самое приятное в этом то, что она мой ребенок, и уволить ее ты не сможешь.

Черт побери.

– Она свободна только до сентября, так что нам придется найти кого-то другого, чтобы доиграть последнюю часть сезона, но этот мост мы перейдем, когда до него доберемся.

Ясно, выхода нет. Я в долгу перед ним за все, что он сделал для нас с Максом, и он, черт возьми, это знает.

Если мне придется оставлять своего сына с кем-то, кроме меня, я думаю, это не самое худшее решение из возможных. Эта няня, вероятно, слишком молода, чтобы обращать внимание на компанию профессиональных бейсболистов, а ее отец, скорее всего, будет следить за ней, как ястреб, всякий раз, когда она не будет заботиться о Максе, что снимает эту ответственность с моих плеч.

Что такое два месяца? Просто вдвое больше, чем срок, за который я никого не уволил.

– Она умеет водить машину? – спрашиваю я.

– Что? – Монти в замешательстве хмурит брови.

– Например, если с Максом что-то случится, пока меня не будет рядом, сможет ли она отвезти его в больницу?

– Да…

Хорошо, это хорошо. Ей, по крайней мере, исполнилось шестнадцать. Этой фотографии, вероятно, уже несколько лет.

– Она ответственная?

– Она… – он колеблется. – В отношении работы она ответственная.

Странный ответ.

Дверь в его номер издает щелчок: кто-то открывает электрический замок с помощью карточки-ключа. За моим плечом появляется темноволосая женщина, которая заходит спиной вперед, открывая дверь пятой точкой.

Шоколадные волосы. Обтрепанный подол шорт. Полные бедра. Она оборачивается, и вот в гостиничном номере моего тренера стоит мисс «Двойное пиво» из лифта. И у нее снова заняты обе руки, только на этот раз – парой стаканчиков кофе.

Я поправляю очки, чтобы убедиться, что зрение меня не обманывает. Зеленые глаза встречаются с моими.

– Ты. – В вырвавшемся у меня слове возмущение смешивается с потрясением.

Она вздыхает, ее плечи опускаются.

– Так и знала, что это окажешься ты.

А?

– Эйс, познакомься с моей дочерью, Миллер Монтгомери. Это новая няня Макса.

Я поворачиваю голову в его сторону.

– Ты шутишь.

– Миллер, это Кай Роудс. Этим летом ты будешь присматривать за его сыном.

– Ни в коем случае, – быстро перебиваю я.

Миллер закатывает глаза, протягивая отцу один из двух стаканчиков кофе.

Как так? Ей точно не тринадцать и не четырнадцать лет. Она взрослая женщина, которая пьет пиво и временами не спит ночь напролет. Прыщи давно исчезли, кожа стала загорелой и безупречной, а благодаря брекетам появились идеально ровные зубы.

И все же ей подходит имя «Миллер». Дикая девчонка-сорванец в укороченном комбинезоне и с татуировками.

– Она не будет присматривать за моим ребенком.

Миллер садится рядом со мной и указывает на меня большим пальцем, бросая на своего отца взгляд, который говорит: «Вот же чертов парень».

Монти, предатель, смеется.

– Я вижу, вы двое уже познакомились.

– Да, в лифте в девять утра. Она пила двойную порцию пива.

– Боже милостивый. – Она запрокидывает голову, и этот хриплый голос в смеси с сексуальностью, с которой мой мозг воспринял эту фразу, заставляет мой член меня предать. – Это была «Корона». Ты знаешь, сколько в ней алкоголя? Для некоторых это просто способ восполнить водный баланс.

– Мне все равно. – Я смотрю в лицо ее отцу. – Я не оставлю такого человека присматривать за Максом.

– Успокойся, папочка младенца. – Она делает небрежный глоток кофе – или, вернее, чая-латте, если верить этикетке на ее бумажном стаканчике.

– Не называй меня так.

– Я выпила пиво, чтобы отметить то, что сегодня утром уволилась с работы. Ты ведешь себя так, будто я строю дорожки из кокаина на поручнях в лифте… Хм, теперь, когда я говорю это вслух, я понимаю, что это звучит странно, но честное слово, я никогда так не делала.

Я поворачиваюсь к Монти.

– Это твой ребенок?

– Единственный и неповторимый, – с гордостью говорит он.

Я поворачиваюсь к Миллер.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать пять.

Я и не подозревал, что Монти стал отцом в таком молодом возрасте. Значит, когда она родилась, ему было… двадцать лет? Черт. А я-то думал, что это тяжело в тридцать два года.

– А сколько тебе лет? – спрашивает она.

– Вопросы здесь задаю я. Я пытаюсь понять, стоит ли рисковать безопасностью моего ребенка только ради того, чтобы нанять тебя в угоду твоему отцу.

– А я пытаюсь понять, стоит ли портить себе лето, работая следующие два месяца на такого зануду.

– Я веду себя ответственно. Я не зануда.

– Наверное, ты стал занудой так давно, что уже успел об этом забыть.

– Миллер, – вмешивается Монти. – Ты не помогаешь.

– У тебя есть опыт ухода за детьми?

– Да, за взрослыми детьми.

Я бросаю многозначительный взгляд на Монти.

– Мы даже не знаем, понравится ли она Максу. Тебе ведь известно, как он относится к женщинам.

– Он практически набросился на меня в лифте. Думаю, с этим у нас все в порядке.

– Я почти уверен, что он охотился за твоими банками пива. Очень на то похоже. Ты же не собираешься отказываться от пива, правда?

– Нет.

– Хорошо. – Монти хлопает в ладоши. – Это будет интересно.

– Ты куришь? – Судя по ее голосу, она вполне может курить.

– Нет, но если мой остаток лета пройдет в таком духе, ты меня до этого доведешь.

– Миллер, – прерывает Монти, как строгий отец, унимающий ссору между своими детьми. – Спасибо за кофе. Не оставишь меня с Каем на минуточку?

Миллер вздыхает и быстро завязывает свои длинные каштановые волосы в узел на макушке, давая мне возможность получше рассмотреть рисунки на ее руках и плечах. В основном это замысловатые цветочные узоры. Почти как контуры на странице раскраски.

Максу понравится.

– Хорошо. – Она встает, берет свой чай и поворачивается ко мне. От нее снова исходит сладкий аромат выпечки. – Но, чтобы ты знал, я делаю это в качестве одолжения. Так что постарайся не быть таким придурком, ладно? Увидимся позже, папочка младенца. – Она останавливается у двери, взявшись за ручку, и задумчиво склоняет голову набок. – Или мне лучше сказать, папочка-бейсболист? О да. Так гораздо лучше. Папочка-бейсболист, точно!

И с этими словами она оставляет нас наедине.

Я недоверчиво качаю головой.

– Твоя дочь не в себе.

– Она лучшая, правда?

– Ты же не можешь говорить это серьезно. Она точно не тот человек, который сможет позаботиться о Максе.

Он откидывается на спинку стула, скрестив татуированные руки на животе.

– Я говорю это не из-за предвзятого отношения, но тебе с ней повезло. Может, она и мой необузданный ребенок и не знает, что такое, черт возьми, тормоза, но, когда дело доходит до работы, она самый целеустремленный человек из всех, кого я знаю. Она сделает для твоего мальчика все.

Я запрокидываю голову.

– Да ладно, чувак. Давай отнесемся к этому серьезно.

– Я говорю серьезно. Поверь мне, Кай. Я знаю свою дочь. Если по какой-то причине она когда-нибудь даст тебе веское основание ее уволить, я сам тебе это предложу. Вот насколько я уверен в ситуации.

Храня молчание, я смотрю на него, пытаясь уловить хоть какой-то намек на ложь. Возможно, я не знаю Миллер, может, и не доверяю ей, но Монти я доверю и собственную жизнь, и жизнь моего ребенка. И знаю, что он никогда не подвергнет Макса риску, даже если бы эта ситуация была ему выгодна.

Не могу поверить, что позволил ему себя уговорить, но я перед ним в долгу.

– У нее есть право только на один страйк[11], – говорю я, поднимая палец, чтобы подчеркнуть сказанное.

– Бейсбольные каламбуры, Эйс? Будь выше этого.

– Заткнись.

Он протягивает мне руку для рукопожатия.

– Один страйк, и она уходит!

– Ладно, это уже слишком.

Я вкладываю свою ладонь в его, но прежде чем успеваю отстраниться, он крепче сжимает ее, желая, чтобы я посмотрел ему в глаза.

– Я хочу дать тебе совет, сынок. Зная ее, могу сказать, что этим летом вы с Максом проведете лучшее время в своей жизни, но даже не думай к ней привязываться.

Я в замешательстве приподнимаю брови.

– Ты что, не заметил, в каких мы отношениях? – Я высвобождаю руку и указываю на дверь, через которую вышла Миллер.

– Заметил, и говорю тебе это не как ее отец, а как твой друг. Когда лето закончится, она уедет. Я до смерти люблю свою дочь, но она любит убегать, и последнее, чего она хочет, – это чтобы ее поймали.

Монти, конечно, знает меня достаточно хорошо, но последнее, чего я хочу, – это чтобы она осталась. На самом деле, если бы Макс не взрослел слишком быстро, я бы уже мечтал о том, чтобы лето поскорее закончилось.

– Поверь мне, Монти. Тебе не о чем беспокоиться.

Он неуверенно хмыкает.

Я встаю и придвигаю свой стул к столу.

– Увидимся на поле.

Я уже почти выхожу за дверь, когда он меня останавливает.

– И, Эйс, – окликает он, – держи свой член в штанах. Мы все знаем, какой ты чертовски плодовитый, а я слишком молод и дьявольски привлекателен, чтобы кто-то звал меня дедом.

– Господи Иисусе, – фыркаю я, покидая его номер.

4

Кай

Макс издает невнятный звук, который, как я понимаю, означает «перекусить», и указывает в сторону кухни в моем гостиничном номере.

Я устраиваю его у себя на бедре.

– Хочешь пауч[12]?

Он снова указывает на кухню.

– Можешь сказать «пауч»? – подсказываю я, но он просто продолжает указывать в ту сторону.

Я беру фруктовое пюре с его любимым вкусом, отвинчиваю крышечку и позволяю ему есть самому, пока я ношу его по комнате, прибираясь перед тем, как Миллер придет, чтобы познакомиться с Максом.

– Вкусно, Букаш?

Он складывает свои крошечные губки.

В его словарном запасе по-прежнему всего несколько слов, но я прихожу в восторг, когда слышу их. Еще более удивительно наблюдать, как он ест сам, хотя он делает это уже несколько месяцев. Может, это звучит пафосно, но небольшие изменения, которые я замечаю в нем по мере того, как он учится и растет, являются самыми волнующими моментами моей повседневной жизни.

И тут, как по команде, на меня наваливается опостылевшее разочарование. Я снова задаюсь вопросом, какие моменты я упустил за те первые шесть месяцев его жизни, когда даже не подозревал о его существовании.

Наверное, мне стоит его отпустить. Пусть посидит на своем детском стульчике или еще где-нибудь, но в дни игр я всегда так чертовски нуждаюсь в нем. Мне неприятно осознавать, что я оставляю его одного на весь день. Мне недостает моментов, когда мы вместе ужинаем и ложимся спать. Так что да, вечерами, когда мне нужно выходить на поле, я немного напоминаю сам себе родителя-вертолета[13].

Раздается стук в дверь, и я ловлю себя на том, что осматриваю комнату, чтобы убедиться, что все выглядит нормально, прежде чем открыть дверь дочери моего тренера. Но когда я распахиваю дверь, за ней меня ждет не Миллер, а мой братец.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, когда он заходит внутрь.

– Я слышал, новая няня – горячая штучка. – Он оглядывает гостиничный номер, наверное, в поисках нее. – И, слава яйцам, женщина.

– Не ругайся при моем ребенке.

Кого я хочу обмануть? Макса воспитывает бейсбольная команда. Ему уже доводилось слышать и кое-что похуже.

– Прости, Максик, – говорит Исайя. – Слава черту. Так лучше, папочка? – Я закатываю глаза. – Так где же она?

– Откуда ты вообще знаешь о ней или о том, что она горячая штучка?

– Так, значит, она действительно горячая штучка? Я на самом деле этого не знал. Так, для красного словца ляпнул.

Исайя усаживается в маленьком кухонном уголке, положив ноги на соседний табурет. Я обычно снимаю самый просторный номер, потому что со мной живет еще один человек, и вещи Макса занимают все свободное пространство, которое у меня есть. Кроме того, рядом с моей комнатой всегда есть комната для няни Макса. Теперь, когда Трой уехал, она пустует, но пока я буду на игре, там будет находиться Миллер.

– Не такая уж она и привлекательная.

– Боже мой, – обвиняющим тоном произносит братец. – Ты собираешься переспать с новой няней? Парень, это банально.

– Нет, не собираюсь. И ты тоже не собираешься, потому что она не только новая няня Макса, но и дочь Монти.

Каждый мускул в теле Исайи застывает.

– Ты меня разыгрываешь. У Монти классная дочурка! Сколько ей лет?

– Двадцать пять.

– И она хорошо ладит с детьми?

– Сомневаюсь. Она, черт возьми, напоминает ураган, но Монти непреклонен в том, чтобы я ее нанял, так что у меня действительно нет выбора. – Исайя понимающе кивает. – Откуда, черт возьми, ты о ней знаешь? Я только что с ней познакомился.

– Работает групповой чат команды. – Он поднимает свой телефон, и я поправляю очки, чтобы посмотреть на экран. – Мог бы время от времени включать звук.

Трэвис: Слышал, новая няня Макса – женщина. Черт возьми, Эйс, наконец-то.

Коди: Трой был милым, но его замена еще симпатичнее. Кажется, я видел ее раньше в коридоре. Если бы она была моей няней, я бы не возражал. Покорми меня. Уложи в постельку. Заодно измерь мне температурку.

Исайя: Она не медсестра, идиот.

Коди: Я хочу, чтобы в самолете она была моей соседкой по креслу.

Трэвис: Какого черта? Это мое место.

Коди: Подожди, пока не увидишь ее. Ты поймешь.

Исайя: Можешь занять место в самолете. А все остальное решаю я.

Меня охватывает странное чувство раздражения, потому что речь идет о дочери Монти и новой сиделке Макса. Она здесь не ради них. Они ведут себя как стая изголодавшихся собак, которые гонятся за единственной косточкой, хотя на самом деле в каждом городе, который мы посещаем, есть шведский стол.

Уж я-то знаю. У меня тоже когда-то был шведский стол.

– Хорошо. – Я помогаю ему подняться с табурета. – Тебе нужно убраться до того, как она придет сюда.

– Ни за что. По крайней мере, один из Родезов должен произвести хорошее впечатление, а ты в последнее время слишком напряжен и сварлив, чтобы быть в состоянии это сделать.

– Если я и могу рассчитывать на то, что кто-то из Родезов произведет хорошее впечатление, то это уж точно будешь не ты. Это сделает Макс. – Я хмурюсь. – И я не сварлив, ты, придурок.

Я просто устал. Устал делать все в одиночку. Устал чувствовать, что делаю недостаточно.

– Правда? – со смешком уточняет Исайя. – Потому что раньше ты был самым счастливым парнем, которого я знал, но не могу припомнить, когда в последний раз видел тебя по-настоящему веселящимся. Когда-то ты был бо́льшим любителем пофлиртовать, чем я, и в тебе было на удивление больше игры. Когда в последний раз ты позволял себе такое?

– В любом городе есть и другие способы повеселиться, кроме как спать с кем попало.

Например, смотреть одно и то же видео с поющими и танцующими животными на ферме. Или целый час подряд играть в пикабу[14] за салфеткой, пытаясь заставить Макса перестать плакать, когда у него режутся зубки. Мои новые определения веселья.

– Да, но так забавнее всего. – На губах братца появляется ухмылка.

Когда мне было чуть за двадцать, я был заядлым любителем флирта и частенько спал с кем попало, но ответственность снова вошла в мою жизнь, изменив приоритеты. Иногда, когда я хожу один на рабочие мероприятия, то снова вспоминаю о флирте, но потом возвращаюсь мыслями к тому, кто ждет меня дома, к реальности, и подавляю себя прежнего.

Но я не собираюсь сейчас обсуждать это с младшим братом, потому что, как бы сильно я его ни любил, он никогда меня не поймет. Наши подростковые годы были ужасными, но он понятия не имеет, насколько они были тяжелыми, потому что я защищал его от всего. Это мое дело. Я выполняю свои обязанности.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– Хм?

– Выглядишь больным. Может, сегодня вечером тебе стоит отдохнуть. Останься дома. Присмотри за моим сыном.

Он закатывает глаза.

– И это говорит парень, который играет раз в пять дней.

– Вот именно. И посмотри, сколько мне за это платят. Я незаменим.

Исайя заливается смехом.

– Я шорт-стоп[15]. Я играю в каждой игре. Еще четыре стартовых питчера[16] ждут своего часа.

– Именно поэтому мне следует пораньше уйти на пенсию. «Воины» прекрасно справятся и без меня.

Его карие глаза сужаются.

– Ты просто бегаешь кругами, надеясь, что одно из твоих замечаний подтвердится, да?

– Стоит попробовать.

– Если дочь Монти хоть немного похожа на него, она отлично поладит с Максом. О чем ты так беспокоишься?

Раздавшийся стук в дверь обрывает разговор.

– Сейчас увидишь.

Исайя поворачивается ко мне с озорной улыбкой.

– Кто там? – нараспев спрашивает он.

– Твою мать, заткнись! – артикулирую я.

– Не ругайся при моем племяннике.

– Это твой самый любимый человек в Майами, – невозмутимо произносит Миллер из коридора.

– Какой сексуальный голос, – шепчет братец, и я раздражаюсь, потому что он это заметил.

Исайя открывает дверь, небрежно облокачиваясь на косяк и загораживая мне вид на девушку в коридоре, но я вижу, как его спина напрягается, а затем он поворачивает ко мне голову с отвисшей челюстью и широко раскрытыми карими глазами.

Я знаю этого парня лучше, чем он сам, поэтому нетрудно понять, что он молча спрашивает, почему я не сказал ему, что Миллер – это та самая девушка, в которую он влюбился, увидев ее сегодня утром в лифте.

– Исайя, это Миллер. Миллер, это Исайя. Мой брат.

– Два по цене одного. Прикольно, – слышу я ее голос, но по-прежнему не вижу ее, потому что мой брат так и застыл на пороге.

– Я дядя, – наконец выпаливает он.

Она смеется, и этот глубокий горловой звук заставляет меня возбудиться.

– Я это поняла, когда мне сказали, что ты брат.

– Исайя, подвинься.

– Да. Добро пожаловать. Заходи. – Он приглашает ее войти внутрь, как будто это его комната. – Могу я тебе что-нибудь предложить? Воды? Перекусить? Мой номер телефона?

Миллер полностью его игнорирует.

Как только он отходит в сторону, она появляется в поле моего зрения, по-прежнему одетая в обрезанный комбинезон, и я не совсем понимаю, что меня так привлекает в ее бедрах, но они полные и мускулистые, как бывает после долгих лет игры в софтбол.

И я не могу перестать представлять, как блаженно они бы обхватывали мою талию. Или, что еще лучше, мое лицо.

Но потом я вспоминаю, что я сейчас думаю о дочери Монти, и мне приходится закрыть глаза, чтобы не смотреть на нее.

– Папочка-бейсболист, ты в порядке?

Исайя хихикает.

Я резко открываю глаза и вижу, что она смотрит на меня так, словно со мной что-то очень, очень не в порядке, и, очевидно, так оно и есть, раз я так смотрю на эту женщину.

Она малость не в себе.

– Да. – Кашлянув, я киваю в сторону ребенка, развернувшись, чтобы тот тоже мог увидеть новую няню.

– Привет, Макс, – говорит Миллер, и ее взгляд смягчается.

Та необузданная девчонка, которую я видел сегодня утром, сейчас стала спокойнее, возможно, ради Макса, а может быть, и ради меня, я не уверен, но мои сомнения по поводу ситуации отчасти ослабевают.

Макс краснеет и утыкается мордашкой в изгиб моей шеи, при этом сбивая с головы свою бейсболку. Он стесняется, что совсем не похоже на его отчаянное стремление дотянуться до Миллер этим утром, но он ее не боится, как это бывает с большинством незнакомцев. Я думаю, он просто осознает ее внимание, и, хотя он делает вид, что не замечает его, оно ему нравится.

Впрочем, в глубине души мне приятно, что мой сын утыкается в меня, несмотря на то, что его зовет по имени красивая девушка.

– Он стесняется.

– Все в порядке, Макс. Обычно я произвожу на мальчиков именно такое впечатление.

Я перевожу взгляд на Исайю. Пример – мой братец, который молча застыл на кухне, как загипнотизированный.

– Может, нам стоит показать Миллер все твои вещи? – спрашиваю я сына.

Макс тянется к бейсболке, чтобы прикрыть розовеющие щечки, но она валяется на полу, так что из-под руки прекрасно видна его легкомысленная улыбка.

– Давай, Букаш, – Я забираю у него пустой пауч и кладу его на кухонный стол, а потом ставлю сына на ноги.

– Букаш?

– Это его прозвище. Когда я увидел его в первый раз, на нем был комбинезон с пастельным принтом в виде жучков. Так что «Букашка» вроде как к нему прилипло.

Макс держит меня за обе руки и делает медленные, неуверенные шажки в сторону кухни, а я позволяю ему поддерживать равновесие.

– Он еще не умеет ходить?

Я резко поворачиваюсь к Миллер, ожидая увидеть осуждающий взгляд, который сопровождал бы ее заявление, но его нет. На самом деле в ее тоне тоже не было ничего осуждающего.

Это моя особенность – думать, что другие оценивают мои родительские способности или успехи моего сына. Ему пятнадцать месяцев. Может, ему уже пора начать ходить. Может, ему пора добавить в свой словарный запас больше слов. Я, черт возьми, не знаю. Честно говоря, я не хочу этого знать, потому что делаю все, что в моих силах. Я плохой родитель? Возможно. Но он здоров, и я стараюсь.

– Пока нет. Но это может случиться со дня на день. – Я снова переключаю свое внимание на Макса, который продолжает нетвердыми шажками идти на кухню, не позволяя ей увидеть на моем лице беспокойство из-за того, что я провалил отцовское дело.

– Очень даже мило. Я рада, что мне не нужно беспокоиться о том, что он от меня сбежит, – смеется она.

Взглянув на нее, я замечаю, что она с мягкой улыбкой наблюдает за моим сыном. Она не осуждает нас. Она не осуждает меня.

– Но он чертовски хорошо ползает. – Я отпускаю руки Макса, и он сразу же садится на пол и начинает ползти. – Большую часть времени он будет ползать на четвереньках.

– Как и пристало всем мужчинам.

Исайя напоминает о своем существовании детским визгливым смехом.

– А она мне нравится, – говорит он.

– Ну, по крайней мере, хотя бы одному из мальчиков Родезов я нравлюсь.

– Двум, – вставляю я.

На ее лице мелькает замешательство и, возможно, проблеск надежды.

– Второй – Макс.

Она заливается смехом, и этот чертов звук кажется мне таким раздражающе сексуальным, что мне приходится закашляться и отвернуться от нее.

– Номера экстренных служб, – говорю я, указывая на список, прикрепленный к холодильнику. – Мой номер. Номер координатора поездок команды. Стойка регистрации отеля. Местная больница…

– Ты добавил 911.

– Это номера экстренных служб.

– Я уже догадалась.

Я продолжаю читать дальше по списку:

– Номер твоего отца.

– И это я тоже поняла.

Исайя протискивается между нами, протягивая ручку.

– Это мой, – говорит он и записывает свой номер в самом низу, цифрами в десять раз крупнее остальных. – Обращайся в любое время. Звони. В любой чрезвычайной и не чрезвычайной ситуации. – Он преграждает мне путь, повернувшись спиной и опираясь рукой о холодильник, чтобы создать барьер, за которым она ничего не видит. – Я любимец Макса, и у меня такое чувство, что и твой – тоже.

– Озабоченный, – усмехается Миллер.

Это что-то новенькое. Я привык к тому, что женщины влюбляются в моего брата, в его очаровательно-непринужденный «плейбойский» стиль.

Исайя не двигается, оставаясь между нами.

– Я предпочитаю слово «страстный».

– Жаждущий. Обезвоженный, – продолжает она.

– Отчаявшийся, – добавляю я за нее.

– Эй! – Исайя поднимает вверх палец. – Если бы я ничего не получал, я бы позволил вам называть меня отчаявшимся, но у меня с этим все в порядке, так что я бы сказал, что я страстен и доступен.

– Похоже, ты очень занят. Не стоит лезть из кожи вон из-за дочери собственного тренера, верно? Не думаю, что ему это сильно понравится, – наклоняет голову Миллер.

Исайя напрягается, его голос понижается до шепота.

– Пожалуйста, не рассказывай своему отцу.

– Тогда, пожалуйста, не ставь меня в неловкое положение, пока я присматриваю за твоим племянником.

Ладно, возможно, она нравится троим Родезам.

– Ты слышал, что сказала эта женщина. – Я провожаю брата до двери. – Прекрати приставать и уйди, чтобы Макс мог поближе с ней познакомиться.

– Но я тоже хочу поближе с ней познакомиться! – протестует он, но я выталкиваю его из номера, закрываю дверь и возвращаюсь на кухню.

– Прости за него.

– Я была слишком прямолинейна?

– Нет. Небольшой отказ полезен для его разросшегося эго, но, отказав ему, ты, возможно, заставила его в тебя влюбиться. Поэтому удачи.

– Отлично, – невозмутимо произносит она и тут же переключает внимание на Макса, сидящего у ее ног и смотрящего на нее снизу вверх.

Она присаживается на корточки, стараясь, чтобы их взгляды оказались на одном уровне.

– Привет, Букашечка.

Макс улыбается, а я прислоняюсь к стене, наблюдая за ними.

– Что скажешь? Хочешь побыть со мной, пока твой папа на работе? Мы можем посмотреть, как он играет, и посмеяться над его обтягивающими штанами.

– Ты будешь смотреть?

– На игру? Или на твою задницу?

– И на то и на другое.

Миллер бросает на меня через плечо изумрудно-зеленый взгляд.

Проклятие. Прежний я не задумываясь выскочил бы из кожи вон через две секунды после того, как она предупредила моего брата, чтобы он перестал к ней приставать.

На ее губах появляется ухмылка, но она не отвечает на мой вопрос полностью.

– Да, буду смотреть.

– Черт. Блин, – поправляюсь я. – У тебя, наверное, есть билеты. Тебе стоит сходить на игру. А после пообщайся с отцом. Я попрошу Сандерсона из персонала присмотреть за ним.

– Все в порядке. – Она отмахивается от меня, явно не понимая, что я бы предпочел, чтобы сегодня вечером за Максом присмотрел Сандерсон. Я ему доверяю, и, таким образом, Макс будет на поле, там же, где и я. – Похоже, теперь я буду рядом все лето. Смогу вдоволь насмотреться на бейсбол.

Ну, это мы еще посмотрим.

Часть меня хочет, чтобы она облажалась, дать ее отцу повод уволить ее, но в конечном счете ее неудача только ранит Макса.

Как раз в тот момент, когда эта мрачная мысль мелькает у меня в голове, Макс тянет руки к Миллер, чтобы та его обняла. Она с легкостью берет его на руки, и он утыкается ей в плечо, чего никогда не делал с незнакомцами, тем более со случайной женщиной.

Мой сын смотрит на меня с легкой улыбкой на губах, как будто молча дает мне понять, что, несмотря на все мои усилия, она остается.

Сняв бейсболку, я даю себе передышку между подачами, проводя большим пальцем по маленькой фотографии Макса, которую храню под внутренней лентой.

Трэвис требует слоубол[17], но я от него отмахиваюсь. Мне повезло, что этот парень не видел мои последние слоуболы. Я не собираюсь снова рисковать.

Два аута, и до третьего осталось две подачи. В седьмом иннинге[18] мы проигрываем «Майами» со счетом 3:1. Эта серия вывела меня из себя. Я потерял концентрацию и сделал подачу прямо в лузу отбивающего[19], где игрок «Майами» со второй базы послал мяч в полет на трибуны за правой стороной поля.

К счастью, на базах не было других игроков, но это последний раз, когда я думаю о Миллер, мать ее, Монтгомери, пока я на поле.

Это ее первый вечер с Максом, и, судя по нашей с ней встрече сегодня утром, он же будет и последним. Она обязательно облажается.

Трэвис, мой кетчер[20], меняет подачу, давая мне то, что я хочу, – четырехшовный фастбол[21]. Мне нужно закончить этот иннинг. Никаких лишних игроков на базах, никакого дополнительного времени на прохождение последовательности подачи. Только вверх и вниз. Три выхода на биту[22]. Три аута[23].

Кивнув ему, я выпрямляюсь и кладу пальцы в перчатке на шнуровку мяча. Делаю глубокий вдох и использую всю сноровку, посылая фастбол вверх. Достаточно высоко и далеко, чтобы отбивающий замахнулся и промахнулся, заработав мне второй удар.

Он зол на себя, и мне это нравится. Я вижу его разочарование даже с питчерской горки[24]. Трэвис дает мне следующую подачу, и я знаю, что он будет по-настоящему зол, когда я нанесу последний удар по слайдеру[25].

Это похоже на мой крученый удар, но мой слайдер смертельно опасен. Трэвис всего второй сезон работает моим кетчером, но он знает, что я люблю заканчивать иннинг именно так. Это эффективно, а прямо сейчас мне нужна эффективность, чтобы я мог вернуться в дагаут[26] и проверить, как там мой сын.

Мяч летит по нисходящей кривой, и отбивающий замахивается с точностью часового механизма.

Три страйка[27]. Три аута. Иннинг окончен.

Трэвис встречает меня на полпути между домашней базой[28] и питчерской горкой, ударяя своей кетчерской перчаткой по моей.

– Черт, Эйс. С такой скоростью у меня на ладони синяки останутся. Как рука?

Пожимаю плечами.

– Пока нормально.

Я бы добавил, что у меня в запасе как минимум еще один иннинг, но не осмеливаюсь произнести это вслух. Суеверия и все такое.

– Вот это мне нравится слышать!

– Идем, большой бро! – Исайя подбегает со своей позиции между второй и третьей базой и шлепает меня перчаткой по пятой точке. – Что на тебя нашло сегодня?

Размеренной трусцой я бегу вместе с ними к скамейке запасных.

– Просто хочу, чтобы эта игра поскорее закончилась. Чем быстрее, тем лучше.

– Черт возьми, – смеется он. – Это из-за горячей няни?

– Что, черт возьми, ты сказал, Родез? – кричит Монти, когда мы проходим мимо него, поднимаясь по лестнице в раздевалку, где меня встречают шлепками по заднице, по плечу и бесконечными похвалами за сегодняшнюю подачу.

– Ничего. Не думаю, что я что-то говорил, – оглядывается брат.

– Нет, я тоже ничего не слышал.

– Вот и славно. Ты нравишься мне гораздо больше, когда молчишь. – Монти треплет меня по затылку. – Отличная подача, Эйс.

Кивнув, я нахожу первого незанятого сотрудника.

– Сандерсон, – окликаю я одного из наших тренеров, усаживаясь на спинку скамейки, достаточно высоко, чтобы видеть поле. – У тебя телефон с собой?

Он нервно смотрит на меня, вероятно, потому, что ему хорошо известно: лучше не разговаривать с питчером между подачами. На самом деле обычно я вообще не разговариваю, и мои товарищи по команде знают, что меня нельзя отвлекать, когда я сажусь на скамейку запасных, но сегодняшний вечер – исключение.

После семи иннингов это седьмое сообщение, которое я отправил Миллер. Только я не могу быть тем, кто это сделает, потому что в дагауте на меня нацелено слишком много камер.

– Отправь сообщение, – кричу я, прежде чем продиктовать номер Миллер, который запомнил сегодня днем.

– Что написать?

– Проверка связи. Спроси ее, как Макс, и напомни, что она может принести его сюда, если у нее с ним возникнут проблемы. Ты ведь можешь забрать его у нее, верно?

– Эйс! – кричит Монти. – Перестань писать сообщения моей дочери и сосредоточься на чертовой игре.

– Эй, это у тебя на руках джокер, и это ты нанял ее присматривать за моим сыном. Сам виноват.

На его губах появляется легкая улыбка.

Сандерсон прочищает горло.

– Она ответила. – Он читает со своего телефона абсолютно бесстрастным голосом. – Она говорит: «Передай Каю, что если он не оставит меня в покое, я накормлю его ребенка всем сахаром, который только смогу найти в этом отеле, и посажу его перед экраном, чтобы ему промыли мозги этим чертовым Кокомелоном[29], а потом оставлю его ворчливую задницу разбираться с Максом всю ночь».

– Не смешно. – Я подхожу, чтобы забрать у него телефон.

– Эйс, – говорит Монти, прикрываясь ладонью, чтобы посторонние не могли прочитать по губам. – Камеры.

Смиренно вздохнув, я говорю:

– Напиши ей в ответ, что она уволена.

Монти посмеивается себе под нос.

Сандерсон поднимает телефон, чтобы я мог прочитать поступающие сообщения.

Миллер: Меня уже уволили в третьем и шестом иннингах! Это, должно быть, новый рекорд.

Миллер: Передай ему, что за тот слоубол его следует уволить. Это было некрасиво.

Миллер: О, и скажи ему, что ему с его задницей совершенно не идут бейсбольные штаны.

Миллер: Вообще-то вру. Хотя насчет слоубола – это не ложь. В самом деле уродливо вышло.

– Господи, – выдыхаю я, качая головой. – Просто спроси ее, жив ли мой ребенок.

Телефон Сандерсона звякает.

– Жив.

У меня отлегло от сердца. Семь иннингов позади, осталось два.

– Жду не дождусь, когда с ней познакомлюсь, – слышу я, как Трэвис присоединяется к разговору с моими товарищами по команде со скамейки запасных.

– Самое время, чтобы у Макса появилась горячая няня, – говорит мой брат.

– Самое время, чтобы у нас появилась горячая няня. Мы это заслужили, – добавляет Коди, наш первый бейсмен[30]. – Ребятам это гораздо интереснее, чем Максику.

Монти поворачивается, явно собираясь всыпать моим товарищам по команде по первое число, но я его опережаю.

– Осторожнее, – говорю я со своего места. Когда я встаю, куртка падает с моих плеч, и я говорю достаточно громко, чтобы меня услышали на другом конце дагаута. – Два раза повторять не буду, так что слушайте внимательно. Пусть никто даже не думает о ней. Мне плевать, если вы считаете, что она дар божий для этой команды, она здесь не для вас. Так что пусть это будет единственным предупреждением. Если вы попытаетесь приставать к ней так, что она почувствует себя некомфортно, будете иметь дело со мной. Думаете, Монти промолчит, когда дело касается его ребенка? – Я снисходительно усмехаюсь. – И вам не захочется знать, что с вами будет, если вы заденете моего ребенка, а задевать Миллер или любого, кто присматривает за моим сыном, – это то же самое, что задевать Макса, так что даже, мать вашу, не пытайтесь.

Я опускаюсь обратно на край скамейки и снова натягиваю на плечи куртку, чтобы сохранить тепло.

В дагауте воцаряется жуткая тишина, вероятно, потому, что мои товарищи по команде шокированы тем, что я вообще открыл рот. Негласные правила и суеверия бейсбола – это не игрушки, с ними не шутят, но убедиться, что с Максом все в порядке, для меня важнее любых суеверий.

– Да! – кричит мой брат, нарушая неловкое молчание. – Только Эйс может заставить ее почувствовать себя некомфортно, правда, тренер?

– Исайя, перестань быть таким подлизой и выходи на разминку. Ты следующий отбивающий.

– Есть, сэр!

Он меняет кепку на бейсбольный шлем и выбегает из дагаута в разминочный круг[31], а я сижу и жду, когда эта проклятая игра наконец закончится.

5

Миллер

– Макс, это твой папа. – Я показываю на экран телевизора в другом конце комнаты.

Он визжит и хлопает в ладоши, его глаза широко раскрыты от возбуждения.

– Твой папа – лучший бейсболист на свете?

Льдисто-голубые глазенки вспыхивают, так что буду считать, что Макс отвечает «да».

– Интересно, кто же сообщит эту новость Бейбу Руту и Вилли Мэйсу[32]?

Он хихикает, хотя я знаю, что он понятия не имеет, о чем я спрашиваю.

За последние несколько проведенных с ним часов я поняла, что я самый забавный человек на свете, и если он будет продолжать смеяться над всем, что я скажу, то к концу лета моя самооценка взлетит до небес.

Когда отец предложил мне поработать няней у сынишки его питчера, я заколебалась. Я никогда раньше по-настоящему не проводила время с детьми, и, конечно, у меня были некоторые серьезные опасения, что я не справлюсь с этой ролью. Но эта работа отличается от всех остальных тем, что, независимо от того, лучшая я или нет, я помогаю непосредственно своему отцу. Другие цели, к которым я стремлюсь, – произвести на него впечатление, убедить его, что я что-то делаю со своей жизнью после того, как он отказался от своей. Но сейчас у меня есть возможность облегчить ему жизнь.

Макс продолжает смотреть на своего отца по телевизору, стоя на каком-то приспособлении, которое удерживает его в вертикальном положении на одном уровне с кухонной стойкой, чтобы он мог общаться со мной, пока я готовлю ему ужин. Он тянется за своим стаканчиком с водой и залпом выпивает его, пока я нарезаю кусочек авокадо, поджариваю тост и кладу его на подставку для еды, чтобы он мог есть и наводить беспорядок, как ему захочется.

Я не знаю, то ли я внезапно научилась работать с детьми, то ли Макс – самый простой в обращении пятнадцатимесячный ребенок на свете, но он действительно укрепляет мою уверенность в себе. Он по-своему отвечает на мои вопросы, если требуется сказать «да» или «нет». Он ест еду, которую я кладу перед ним, и с удовольствием рассматривает замок из деревянных блоков, который я построила ранее.

Даже если бы я и не была убеждена, что проблема в Кае, а не в самих няньках, проведенный день с Максом доказывает мою точку зрения. К услугам его молодой семьи целая организация ГЛБ, но мне начинает казаться, что, возможно, сам Кай не очень-то стремится наладить ситуацию.

Мое внимание снова приковано к телевизору. Начало восьмого иннинга, и у «Воинов» уже есть два аута. Номер двадцать на высоте, он выглядит потрясающе в своей ярко-синей форме. У него острый подбородок, идеально очерченные губы и густые брови. Сейчас он, должно быть, носит контактные линзы, но его обычные очки только усиливают ту «напряженную, но привлекательную» ауру, которую он излучает. Очевидно, так действуют на меня двойники Кларка Кента[33].

Кай отклоняет вызов, затем еще один, прежде чем принять третий вариант, который предлагает ему кетчер.

Я закатываю глаза. Рада узнать, что я не единственная, с кем Кай любит не соглашаться.

Разворачиваясь, это высокое худощавое тело вытягивается, делая бросок по дуге, скорость которого на удивление высока для такого типа подачи, но он так стремительно перемещается по базе, что невозможно отрицать, что это крученый мяч. И это еще и неприятный удар.

Третий удар. Третий из оставшихся.

– Макс, почему ты не сказал мне, что твой отец настолько хорош?

Он облизывает кусочек авокадо и улыбается мне, обнажая зеленые молочные зубки.

– Папа. – Он снова указывает измазанным авокадо пальчиком на экран, и камера показывает, как Кай убегает с поля. Этот парень на вид раздражающе прост. Его кепка низко надвинута на лоб, но даже так ее синий цвет подчеркивает пронзительное сияние глаз.

– У Кая Родеза чертовски удачный сезон, – говорит на заднем плане один из комментаторов. – В свои тридцать два он куда лучше, чем в двадцать два.

Я предполагаю, что они говорят о его таланте, но нельзя отрицать, что Кай Родез в свои тридцать два чертовски хорошо выглядит.

Вмешивается другой голос.

– Я бы сказал, что фанатам в Чикаго ужасно повезло. В прошлом сезоне он подписал контракт с «Воинами», чтобы в последний раз поиграть со своим братом, прежде чем в ближайшие несколько лет уйти из спорта, но, учитывая то, как он играет в последнее время, о завершении карьеры никто не думает. И я бы предположил, что это даже не входит в планы Кая.

Сидящий рядом со мной маленький мальчик с темно-каштановыми волосами и задумчивыми голубыми глазами с благоговением смотрит на экране, как его отец проскальзывает в раздевалку. Кай не только выглядит как супергерой, я думаю, для своего сына он действительно может им быть.

Это заметно по тому, как Макс смотрит на отца. По тому, как Кай смотрит на него. Готова поспорить, что Кай каждый божий день думает о выходе на пенсию.

– Макс, – говорю я, возвращая его внимание к себе и еде на его коврике. – Я кое-что для тебя приготовила.

Я достаточно сведуща, чтобы понимать, что большинству детей не нравятся корочки, поэтому, обрезая их, я сделала процесс более увлекательным, превратив квадратик белого хлеба в тост в форме собачки.

Только посмотрите, как я в первый же день работы использую свои кулинарные навыки!

Кому, черт возьми, нужны формочки для печенья?

– Аф! Аф! – лает Макс, указывая на хлеб.

– Тебе нравятся собачки?

Он возбужденно похлопывает по тосту, отрывает лапку и отправляет хлеб в рот.

Приятно осознавать, что я все еще в долгу перед кондитерской школой, раз смогла добиться такой реакции, нарезав купленный в магазине хлеб в форме лабрадора.

Я опираюсь локтями на столешницу, чтобы оказаться на одном уровне с ним.

– Макс, как ты думаешь, что со мной не так?

Черт побери. Сложноватый вопрос для пятнадцатимесячного ребенка. Кажется, я действительно теряю самообладание.

Он не отвечает, продолжая жевать хлеб с авокадо. Макс и не подозревает, что в некоторых частях света есть люди, готовые платить двадцать пять долларов или даже больше за тост с авокадо, а он размазывает его по тарелке задолго до того, как оно попадет ему в рот.

Я перефразирую свой вопрос.

– Как думаешь, я смогу наладить свою жизнь к концу лета?

Ребенок смотрит на меня блестящими глазами.

– Как считаешь, я перестану косячить на кухне?

Он хихикает. Мои глаза сужаются.

– Что, считаешь, я не разберусь с этими рецептами?

Он причмокивает губами, пережевывая, а потом одаривает меня своей самой широкой улыбкой.

– Вау. – Я выпрямляюсь. – Общение с тобой отлично укрепляет мою уверенность в себе. Ты об этом знаешь?

Макс взвизгивает, а я посмеиваюсь, убирая волосы с его глаз.

– Хорошо, малыш. Я постараюсь формулировать свои вопросы так, чтобы мне нравились твои ответы.

На столе звякает телефон. Восьмой раз за восемь иннингов.

Неизвестный: Это Сандерсон… снова. Эйс хочет знать, как дела у Макса.

Я не могу удержаться, чтобы не закатить глаза при виде неизвестного номера, с которого задан вопрос, – точная копия тех, что я получила в течение всех семи предыдущих иннингов. Кай просто смешон, втягивая этих бедных сотрудников в свое безумие гиперопеки.

Я: Отлично. Он очень хорошо спит после виски, которое я подлила в его бутылочку.

Неизвестный: О, ладно. Ну, эм… Эйс хочет, чтобы я сказал тебе, что ты уволена.

Я: Странно. За сегодняшний вечер меня уволили уже трижды, но я все еще сижу в отеле с его сыном.

Неизвестный: Я уверен, что он снова свяжется с вами в девятом иннинге.

Я: Уверена, что так и будет.

Когда я соглашалась на эту работу, то не была до конца уверена, что готова провести лето, заботясь о ком-то, кроме себя, но я согласилась, потому что моему отцу практически невозможно отказать. Как бы то ни было, Макс убедил меня в том, что с ним легко, но чрезмерно заботливый стиль воспитания его папаши заставляет меня усомниться в своем решении.

Мое внимание возвращается к маленькому мальчугану, который весь измазан авокадо.

– Макс, твой папа – самый властный родитель на свете?

Он визжит, и я моментально воспринимаю это как категорическое «да».

– Так я и думала.

6

Кай

Даже не сняв форму, я бегу трусцой по коридору в свой гостиничный номер. Стараясь ступать как можно тише, захожу в затемненное помещение, генератор белого шума[34] заглушает все звуки, которые я издаю, когда спешу к кроватке Макса.

С ним все в порядке. На самом деле я бы сказал, что с ним все более чем в порядке, он крепко спит в уютной пижамке, сжимая в кулачке свою любимую игрушку, о которой я не говорил даже Миллер.

Не знаю, почему я не рассказал ей о крошечной игрушке в форме лисы, на которой он помешан. Макс не засыпает без этой штуки, но, хотя я рад, что он заснул, я солгу, если скажу, что я в полном восторге от того, что новая няня, похоже, прекрасно справилась и без моих указаний.

Заметив свет, просачивающийся сквозь щель под соседней дверью, я постукиваю костяшками пальцев по перегородке между моей комнатой и комнатой Миллер.

– Войдите, – говорит она достаточно громко, чтобы я мог расслышать.

Открыв дверь, я вижу, что она сидит, скрестив ноги, на матрасе, полностью сосредоточенная на телевизоре. Радионяня Макса стоит на прикроватной тумбочке, чтобы она могла присматривать за ним, пока сама смотрит без звука передачу «Кулинарный канал».

– Для тебя это имеет смысл, если ты ничего не слышишь? – Я указываю на телевизор, но Миллер не смотрит в мою сторону, не отрывая взгляда от экрана.

– С выключенным звуком в этом гораздо больше смысла. Я просто хотела посмотреть, как они готовят фриттату[35]. Мне не нужна предыстория о том, что у их прабабушки была птицеферма и это вдохновило их на приготовление этого блюда для своих детей в их первый школьный день, понимаешь?

– Понятия не имею, о чем ты.

Загипнотизированная женщиной на экране, Миллер едва бросает взгляд в мою сторону, чтобы махнуть на меня рукой, но потом снова смотрит на меня, ее взгляд возвращается к моему телу.

– Ты все еще в форме?

– Пришлось мчаться сюда, чтобы убедиться, что мой ребенок еще дышит.

– Ты писал мне весь вечер. Расслабься хоть немного, папочка-бейсболист. – Она переводит взгляд на экран, но затем ее брови хмурятся, и ее внимание снова приковано ко мне. – Знаешь, из-за твоей навязчивой идеи все контролировать мне очень трудно представить, что я буду присматривать за Максом все лето напролет.

Я скрещиваю руки на груди.

– И это должно меня испугать?

Ее глаза сужаются.

– Для человека, который говорит, что ему очень нравится мой отец, ты изо всех сил стараешься усложнить ему работу, верно? Ты ведешь себя так с любым человеком, который оказывается в радиусе десяти футов от твоего сына, и он увольняется, или ты увольняешь его лишь для того, чтобы мой отец из кожи вон лез, чтобы нанять кого-нибудь снова.

Ну… черт. Это раздражающе проницательно.

И поскольку мне не нравится, что она в первый же день называет вещи своими именами, я парирую:

– Если он так важен для тебя, где ты была? Я играл за него полтора года и считал, что ты еще ребенок, а не взрослая женщина, потому что ты никогда раньше не попадалась мне на глаза.

– Меня нет рядом, потому что он важен для меня.

Я киваю головой, как будто понимаю.

– В этом нет ни малейшего гребаного смысла.

– Эммет Монтгомери отказался бы от своей квартиры, своих мечтаний и карьеры, если бы это означало, что он сможет жить рядом со мной. Я постоянно занята работой, не могу долго оставаться на одном месте, поэтому мы видимся в разъездах несколько раз в год. Впервые за всю мою взрослую жизнь у меня появилось немного свободного времени, и он хочет, чтобы я была рядом. Я перед ним в долгу, так что не мог бы ты перестать усложнять мне задачу вернуть ему долг?

– Что ты имеешь в виду, говоря, что ты ему должна?

Она отмахивается от меня.

– Может быть, как-нибудь поутру мы с тобой вместе напьемся, и тогда я все тебе объясню. – Миллер хватает с тумбочки свой телефон и показывает его мне. – Посмотри это видео с Максом. Взгляни, какой он счастливый.

На маленьком экране телефона воспроизводится видео, на котором мой непоседливый сынишка сидит на диване и показывает на экран телевизора, где он видит, как я подаю. Он никогда не был ни на одной из моих игр, и, насколько я знаю, это, возможно, первый раз, когда он видит, как я играю. Он наблюдает, как я делаю то, что люблю всю свою жизнь, и постоянное повторение слова «папа» вызывает у меня в груди физическую боль, но весь эффект смазывается в конце видео, когда я вижу, как он прижимается к своей новой няне.

Мое сердце уходит в пятки. Он никогда так быстро не чувствовал себя с кем-то так комфортно, в его жизни никогда не было женщины, к которой он захотел бы прижаться.

Это пугает меня до чертиков.

Потому что, как бы сильно Миллер ни вызывала у меня сегодня опасения, больше всего на свете меня вгоняет в дрожь то, как отреагирует Макс через два месяца, когда она уйдет, если она так сильно понравилась ему в первый же день.

Она продолжает показывать фотографию за фотографией, Макс улыбается так широко, как только позволяет его маленький ротик, и когда она заканчивает показывать слайд-шоу, я, не говоря ни слова, направляюсь в свою комнату.

– И это все? – окликает она.

Я возвращаюсь в ее личное пространство.

– Что еще ты хочешь, чтобы я сказал?

– Ну не знаю. Как насчет «Спасибо тебе, Миллер. Я не удивлен, что мой сын уже любит тебя, потому что с тобой очень легко ладить»? Или, может быть, ты мог бы попытаться узнать меня получше. На самом деле все что угодно.

– Я не хочу тебя узнавать.

Какой в этом смысл, если она скоро уедет?

От моих слов она резко вскидывает голову.

– Эти чертовы социальные навыки пришли с отцовством, или ты таким родился?

Я ничего не говорю, продолжая опираться плечом на дверь между нашими комнатами.

– Ты ведь понимаешь, что проблема здесь в тебе, верно? С твоим сыном все просто.

И снова я не отвечаю.

Ей не обязательно мне это говорить. Я достаточно хорошо себя знаю, чтобы понимать, что проблема во мне. Я знаю, что чрезмерно опекаю его. Знаю, что с Максом легко, но также знаю, что он моя единственная семья, не считая моего брата, а я – его. Он все, что у меня есть.

Миллер устало вздыхает, и это звучит так, будто я ей ужасно надоел.

– Просто не собираешься отвечать? Круто. Тебе что-нибудь еще нужно? – Она указывает на мое тело. – Пройти какую-нибудь терапию после игры, прежде чем я уйду?

– Нет, я уже закончил.

Ложь легко слетает с моего языка. Мое тело отомстит мне за то, что в восьмом иннинге я не позаботился о своем плече, локте или запястье. Я должен был отправиться на полуночный заплыв или провести следующий час в тренажерном зале, позволяя тренировать меня на растяжку и подвижность. Вместо этого я сел в первый же автобус, чтобы уехать с арены, даже не вернув экипировщикам свою форму.

Миллер смеется, но в этом нет ничего смешного.

– Боже, наконец-то ты что-то сказал, и это – чушь собачья.

Не стоило врать ей о том, что я делаю после игры. Ее воспитывал тренер по бейсболу.

Она встает с кровати и выключает радионяню в знак того, что на сегодня с нее достаточно.

– Я собиралась этим летом поиграть в чертову Мэри Поппинс, но никак не смогу общаться с тобой в течение двух месяцев. – Она небрежно собирает свои вещи по всей комнате. – Я думала, что смогу это сделать. Макс замечательный, но ты… – Она качает головой. – Ты не такой.

Что она делает? И куда, по ее мнению, направляется? Всю свою игру я ожидал, что она облажается и я смогу ее уволить, но теперь она уходит по собственному желанию.

Сейчас я в состоянии думать только о маленьком мальчике в соседней комнате, который крепко спит, счастливо проведя день с девушкой, которая собирается из-за меня уйти.

Я преграждаю ей путь, встав между ней и дверью.

– Куда ты?

– Так далеко от тебя, как только смогу. Вся эта история с властным отцом-одиночкой поначалу была немного возбуждающей, но теперь это, – Миллер делает пальцами жест вверх-вниз, показывая на мое тело, – утомляет.

Она отступает в сторону, протягивая руку к двери, ведущей в коридор, но я двигаюсь вместе с ней, загораживая выход.

– Пожалуйста, отойди.

– Куда ты пойдешь? – снова спрашиваю я. – Уже поздно.

Она на мгновение откидывает голову назад, чтобы успокоиться.

– У меня арендовано жилье. Мне нужно собрать вещи, чтобы завтра уехать в Чикаго.

– О. – Что ж, это хороший знак. Она возвращается в мой город. – Значит, увидимся в воскресенье? У меня дома.

Она смеется, но в ее смехе столько разочарования.

– Сначала ты не хотел, чтобы я присматривала за твоим сыном. Теперь хочешь. Решайся, Родез. Что ты выберешь?

Проклятие, отличный вопрос. Она думает, я, черт возьми, соображаю, что делаю? Я хочу, чтобы Макс был в безопасности. Я хочу быть тем, кто обеспечит его безопасность, но я не могу быть с ним двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Я хочу, чтобы он был счастлив, но также не хочу, чтобы его сердце было разбито через два месяца, когда эта женщина уйдет.

Я снимаю кепку, разочарованно провожу ладонью по голове и разворачиваю ее козырьком назад.

– Миллер, я не знаю.

– О боже мой! – Она вскидывает руки. – Я так от тебя устала. Отойди.

Она отскакивает в сторону, чтобы добраться до двери. Не задумываясь и не произнося ни слова, я протягиваю руку, чтобы остановить ее, но она делает движение в одну сторону, а я – в другую, слишком быстро, так что вместо того, чтобы безопасно обхватить ее под мышками, обе мои руки оказываются на ее груди.

Мы замираем у двери, я стою, обхватив ее руками за грудь.

Взгляд зеленых глаз Миллер скользит по моим рукам и возвращается обратно. На мгновение она замолкает, ничего не говоря, пока, наконец, не прочищает горло.

– Ты так и собираешься держать их там всю ночь, или…

– Черт. – Я отдергиваю руки, опускаю их по швам и сжимаю в кулаки, чтобы не прикоснуться к ней снова, потому что, черт возьми, до чего же приятно к ней прикасаться.

Моя кожа горит, все нервы в напряжении. Я почти забыл, каково на ощупь женское тело, как приятно чувствовать в ладони тяжесть женской груди. При воспоминании об этом у меня покалывает пальцы.

Господи. Проклятие, насколько я жалок, если случайное прикосновение к женской груди – это самое интересное, что случалось со мной за последние девять месяцев?

– Тебе нужно потрогать их еще раз? – интересуется Миллер, и только когда мое внимание переключается на нее, я понимаю, что мои глаза блуждают по всему ее телу, размышляя, фантазируя. – Если прикосновение к моей груди заставляет тебя охренеть, пожалуйста, не стесняйся.

– Прости… Я… Это вышло случайно.

– Ты ведешь себя так, будто никогда раньше не прикасался к женской груди. У тебя есть ребенок. Я очень надеюсь, что в тот вечер, когда ты зачал малыша, ты держал кого-то за грудь.

– Уверен, что так и было, просто… Извини.

Миллер смягчается, больше не пытаясь убежать, но теперь я чувствую себя жутким стариком, который стоит перед дверью и отказывается отпустить ее после своего рукоприкладства.

Я отодвигаюсь в сторону, давая ей пройти, и она молча подчиняется.

– Увидимся в Чикаго? – в отчаянии спрашиваю я, прежде чем она окончательно выходит за дверь.

Миллер на мгновение замирает, прежде чем обернуться.

– Кай, – выдыхает она. Ее голос звучит мягко, и по одному только тону я могу сказать, что мне не понравится ответ, который я сейчас получу. – Этим летом у меня много дел, из-за которых я слишком нервничаю. Я не могу справляться с твоим стрессом в придачу к своему собственному. Я считала, что смогу сделать это для своего отца, хотела сделать это ради него, но не думаю, что у нас что-то получится. – Она успокаивающе улыбается мне. – У тебя потрясающий ребенок. Ради вас обоих, я надеюсь, ты научишься отпускать поводья.

Проклятие.

У меня так много вопросов, которые я хочу задать. Из-за чего она нервничает? Что я могу сделать, чтобы она передумала?

И есть еще одна часть этого уравнения – Монти.

Боже, мой брат был прав. Я сварливый придурок, потому что кто еще мог все испортить? Монти был так добр ко мне и к моей семье, и все, чего он хотел, – это провести лето со своей дочерью.

И мой сын. Проклятие. Моему сыну она понравилась.

Сколько ночей я не спал, гадая, как на него повлияет то, что он вырос в мужской бейсбольной команде? Впервые за его короткую жизнь ему по-настоящему понравилась женщина, он почувствовал себя с ней комфортно, а я своей дурью ее отпугнул.

Я наблюдаю за тем, как Миллер уходит по коридору, смотрю, как она заходит в лифт, и не перестаю удивляться тому, что всего несколько часов назад я желал, чтобы она ушла, а теперь, когда это произошло, я отчаянно хочу, чтобы она осталась.

7

Миллер

– Пап, не нужно стелить диван. Сегодня я буду спать в своем фургоне.

Наклонившись, чтобы дотянуться до пальцев ног, я разминаю спину, нуждаясь в отдыхе после двадцатичетырехчасовой поездки. Последнее, что я хочу делать после такого долгого сидения, – это спать на диване. Матрас в моем фургоне гораздо удобнее.

– Ты можешь занять мою кровать, – настаивает он.

– Я не буду спать на твоей кровати.

– И ты не будешь спать в своем фургоне в центре Чикаго.

Я смиренно вздыхаю.

– Может, разберемся с этим позже?

– Идет. Как прошла поездка?

– Хорошо. Легко.

– И как долго ты пробудешь в городе?

Я ждала подобного допроса, но, что бы я ни сказала, папа не станет слушать. Да, я согласилась приехать в Чикаго из Майами лишь для того, чтобы успокоить его, но мои первоначальные планы постепенно доехать до Западного побережья остались в силе. Большую часть времени он будет проводить на поле или в других городах во время игр, так какой мне смысл торчать в Чикаго, если я не поеду с ним, чтобы помочь с Максом?

Он расхаживает по кухне, доставая продукты, хотя знает, что через две минуты после начала готовки я все возьму на себя. Эммет Монтгомери великолепен во многих вещах, но приготовление пищи в это число не входит.

– Хочешь поговорить о том, что произошло прошлой ночью? – спрашивает он.

– Не-а.

– Ладно. Давай все равно об этом поговорим.

– Кай – это уже слишком, – быстро выпаливаю я. – У этого парня нет ни капли спокойствия.

Отец стоит у плиты и разбивает яйца на сковороду. Его спина вздрагивает от смеха.

Я без колебаний подхватываю этот смех.

– Тебе следует потренироваться, – говорю я ему, выуживая из яичницы скорлупу, пока она не зажарилась.

– Скажи спасибо, что я ужасен на кухне. Это причина, по которой ты делаешь в своей жизни что-то настолько удивительное. Обложка журнала «Еда и вино», Милли? Невероятно.

Его голос, как всегда, сочится гордостью, но я стараюсь не слишком много думать о статье или награде, которую я только что получила. Мне нужно вернуться на кухню и попрактиковаться, чтобы никто не дышал мне в затылок.

Возможно, это и к лучшему, что помочь Каю слишком сложно. У меня есть другие дела, на которых мне нужно сосредоточиться.

Я забираю у отца лопатку, официально принимая командование на себя.

– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом, кроме выпечки?

– Конечно. Давай поговорим о Кае.

– Да легко.

– Что случилось прошлой ночью?

Я бросаю на него многозначительный взгляд.

– Я просто хочу, чтобы ты знал, что у тебя ужасный вкус на людей, потому что твой любимый игрок – самый плохой. Он сказал, что не желает знакомиться со мной поближе после того, как я целый день ухаживала за его сыном.

Потом он звонил мне бесчисленное количество раз, но я не стала слушать голосовые сообщения. Я предполагаю, что они были отправлены под давлением моего отца, и я не собираюсь выслушивать его вынужденные извинения.

Достав из холодильника несколько фруктов, я нарезаю их, не спуская глаз с нашей яичницы и одновременно засовывая пару ломтиков хлеба в тостер, снова погружаясь в заботу об отце, как делала это в детстве.

– Он немного усердствует с опекой, – признается отец.

– Это еще мягко сказано.

– И он привык все делать сам. Он практически вырастил своего брата, а он всего на два года старше Исайи.

Стоп. Что?

Мое внимание переключается на отца, но я быстро отвожу взгляд. Он любит Кая, а я в своей мелочности не хочу знать почему.

– Ему приходится нелегко, Миллер. Он единственный родитель Макса и, возможно, лучший питчер, которого я когда-либо видел, не говоря уже о том, что я его тренирую. Жизнь в ГЛБ для отца-одиночки практически невозможна.

Он и не подозревает, каким тяжелым грузом ложатся мне на грудь эти слова. Я носила их с собой годами, прекрасно понимая, от чего он отказался ради меня.

Мой отец тоже играл в Главной лиге до того, как я появилась на свет, но, в отличие от Кая, став родителем-одиночкой, он покинул лигу и поселился в маленьком городке в штате Колорадо. Работал тренером в паршивом колледже с почти нулевым бюджетом. Остался, когда начали поступать более выгодные предложения. Растил меня один. Каждый вечер был дома. Приходил на все школьные мероприятия, на все мои игры в софтбол.

Все это время он был достаточно талантлив, чтобы зарабатывать миллионы долларов, играя в любимую игру. Но вместо этого бросил ее из-за меня.

– Ему нужна твоя помощь, Миллер. Он не знает, как об этом попросить, и я не уверен, что он знает, как это принять, но если и есть кто-то, кто сможет пробиться сквозь эти стены, так это ты.

Я разражаюсь смехом.

– Не уверена, что это тот комплимент, который ты хотел сказать, па.

– Я не хочу, чтобы он бросил играть и раньше времени вышел на пенсию.

Еще один удар. Он не хочет, чтобы Кай пожертвовал своей жизнью ради Макса так, как ему самому пришлось пожертвовать своей жизнью ради меня.

Откашлявшись, я накрываю на стол и подхожу к нему.

– А где мама Макса?

– Понятия не имею. Прошлой осенью, прямо перед плей-офф[36], она появилась из ниоткуда, оставила Макса у Кая, а через пару дней сбежала из города. Не захотела иметь ничего общего со своим ребенком.

– Черт, – выдыхаю я.

– На следующий день он попытался уволиться, – продолжает отец. – Пришел ко мне в офис, рассказал, что произошло, и спросил, какие штрафы ему грозят за досрочное расторжение контракта. Мы были близки к выходу в плей-офф, а он был готов уйти вот так, – он щелкает пальцами. – Без колебаний принял на себя всю эту новую ответственность.

Это заставляет меня испытывать к нему меньшую неприязнь. И это делает его чрезмерно заботливый, но раздражающий стиль воспитания более понятным. У Макса никого не было, и внезапно появился Кай, готовый стать для него всем.

Это напоминает мне о мужчине, который сидит за столом напротив меня.

– Я не могу провести лето с таким человеком, пап. Он невыносимо напряжен. Этот парень понятия не имеет, как нужно расслабляться.

– Он хороший человек, Миллер. У него доброе сердце, он заботится о своей семье. Ему просто нужно напоминать, что иногда он должен заботиться и о себе. И если кто-то и знает, как расслабиться и хорошо провести время, так это ты. Может, он сумеет у тебя это перенять.

– Говоришь, с ним переспать?

– Перенять, Миллер. Я сказал «перенять».

Я хлопаю себя по плечу.

– Моя версия мне нравится больше.

– Милли, – начинает отец, откладывая вилку. – Пожалуйста, ради меня, дай ему еще один шанс. Каю нужна твоя помощь. Возможно, он этого не скажет, может быть, еще не до конца осознает, но ты поможешь ему. Им обоим.

Черт побери. Этот человек, который стольким пожертвовал ради меня, знает, что я не смогу ему отказать.

– Ты хочешь, чтобы я вмешалась в их жизнь, когда он сказал мне, что не хочет ничего обо мне знать?

– Да.

Я выдавливаю из себя смешок.

– Я подумаю.

На мгновение между нами воцаряется тишина, невысказанные слова повисают в воздухе, прежде чем папа, наконец, нарушает тишину и произносит их вслух.

– Если ты решишь остаться, развлекайся. Заставь его веселиться, позаботься о его сыне, но не забывай, что в конце лета ты уедешь, хорошо? Кай семьянин, он привязан к Максу, и у него есть на то веская причина. Но ты, моя девочка, самый свободный человек из всех, кого я знаю.

– Ты сегодня просто рассыпаешься в комплиментах, правда? – отшучиваюсь я, но он прав. Я всегда ухожу, зная, что, когда я уйду, мне не придется испытывать острую тоску по дому. По крайней мере, ни по кому, кроме отца.

– В каком-то смысле Каю повезло, – продолжает он. – Он не скучает по маме Макса, и Макс не вспомнит ее, когда станет старше. Но ставки намного выше, когда дело касается детей. Позаботься о них, но не обращайся с ними так, чтобы они потом по тебе скучали.

Он о многом просит девушку, которая еще десять минут назад собиралась при первой же возможности уехать из города.

– Папа, это был очень длинный и изощренный способ сказать мне, чтобы я не занималась сексом с твоим питчером.

– Ну, в моем случае это звучало куда поэтичнее, но да, не занимайся с моим питчером сексом.

8

Кай

– Макс! – восклицает Инди, открывая дверь своего нового дома.

– И Кай тоже, – со смехом напоминаю я.

– Да, да. – Она протягивает руки к моему сыну. – И ты тоже.

Макс тянется к Инди, я передаю его ей. Она покрывает поцелуями его щеки, и я прохожу в дом под сладкий смех сына.

– Привет, чувак, – говорит Райан, когда мы находим его на кухне. – Спасибо, что пришел пораньше.

Я пожимаю ему руку и обнимаю за плечи.

– Спасибо, что так рано устроил прием.

– Ну, сейчас сезон только у тебя. Я подумал, что мы должны соответствовать твоему расписанию.

Райан Шэй – капитан чикагской команды НБА[37] «Дьяволы». У нас общий агент, и он был первым спортсменом, которого я встретил в своем новом городе, когда переехал сюда полтора года назад. До этой весны, когда мы с ним оба купили дома за чертой города, мы также жили в одном многоквартирном доме в центре.

Мы приятельствуем с тех пор, как познакомились, но только когда в его жизни появилась Инди, его невеста, мы стали добрыми друзьями. По общему признанию, он вел замкнутую жизнь, не желая никого подпускать слишком близко. Я не знаю, был ли у него вообще настоящий друг кроме его сестры-близняшки, но с тех пор, как они с Инди вместе, он постоянно приглашает в свой новый дом гостей.

И каждое воскресенье вечером они вдвоем устраивают семейные ужины, на которых привечают гостей, включая его сестру-близнеца Стиви и ее жениха Зандерса, перспективного защитника команды НХЛ[38] «Чикаго». Рио, партнер Зандерса по «синей линии»[39], постоянно бывает у них, как и мы с сыном. Другие ребята время от времени приводят с собой кого-нибудь из товарищей по команде, и Исайя присоединяется, если у него нет других планов.

В отличие от моего брата, я всю неделю с нетерпением жду воскресных ужинов, потому что чувствую, что эти люди понимают меня больше, чем кто-либо другой в Чикаго.

Зандерс и Стиви ждут ребенка, а Райан и Инди стараются завести первенца. Они всегда рады видеть Макса, и я не чувствую, что, придя со своим пятнадцатимесячным сыном, порчу им вечеринку, как иногда ощущаю рядом со своими товарищами по команде.

– Привет, Максик, – говорит Райан. Инди обходит кухонный островок, чтобы присоединиться к жениху и дать ему поздороваться с моим сыном.

Они уже несколько месяцев безуспешно пытаются зачать ребенка, так что я рад предоставить им возможность проводить с Максом столько времени, сколько они хотят. Они регулярно предлагают присмотреть за малышом, и Инди – единственная женщина, наедине с которой Макс чувствует себя комфортно.

Ну, она была единственной такой женщиной. До Миллер.

– С кем вы, ребята, играете сегодня вечером? – Райан возвращается к плите.

– С «Цинциннати»[40].

– Без Исайи? – уточняет Инди, прыгая с Максом по кухне. – Я почти уверена, что он все еще с той, в чью постель забрался прошлой ночью. Воскресное утро обычно не для него.

А Шэйи, как правило, не приходят на эти семейные завтраки, если только у меня нет воскресной игры. У них есть какие-то странности с завтраком, и они предпочитают проводить его вдвоем, но сегодня сделали исключение.

– Твой дядя – немножко повеса? – спрашивает Инди моего сына, и тот начинает хихикать. – Да, это так. Он повеса, да?

– Это ты обо мне, Инд?

Я слышу, как закрывается входная дверь.

– Не поверишь, Зи, не всегда речь идет о тебе.

– Попробуй убедить его в этом, – говорит Стиви, положив руку на живот.

– Привет, моя прекрасная, лучезарная лучшая подруга. – Инди обнимает свою будущую невестку, прижимая к бедру моего сына.

– Если под лучезарной ты подразумеваешь постоянно голодную и капризную, то да, я очень лучезарная.

– Самая лучезарная, – уточняет Зандерс, целуя ее в макушку.

После приветствий девочки уводят моего сынишку на задний двор поиграть на свежем воздухе, а я остаюсь с Райаном и Зандерсом на кухне.

– Как дела у Макса? – спрашивает Райан, наливая нам троим по кружке кофе.

– Хорошо. Он крутой. В этом сезоне стал чемпионом по путешествиям и проживанию в гостиничном номере на полставки. С ним легко. Мне повезло.

Я выпиваю половину своей кружки и возвращаю ее Райану за добавкой.

Он приподнимает бровь, снова наполняя ее.

– Мы все любим Макса, но, наверное, это единственный раз, когда ты можешь пожаловаться на то, что ты – родитель-одиночка. Итак, давай послушаем. Кроме того, что ты явно устал.

Он возвращает мне кофе.

– Пожалуйста, не проси меня жаловаться именно тебе, когда вы с Инди так стараетесь стать родителями.

– Кай, у каждого из нас свои проблемы. То, что мы разбираемся со своими проблемами, не значит, что я не могу послушать о твоих. Кроме того, нам весело пробовать.

Поколебавшись, я смотрю на них обоих. Кажется странным жаловаться на человека, которого любишь больше, чем, по твоим представлениям, способно любить твое сердце. Макс – лучшее, что когда-либо со мной случалось, но быть отцом-одиночкой – по-прежнему самая тяжелая работа в моей жизни.

– Он помочился на меня на днях, – признаюсь я. – Я имею в виду, прямо на меня. Моча стекала по моей рубашке, пока я пытался его переодеть. Я почти уверен, что она попала на потолок и забрызгала стены.

– Господи. – Глаза Зандерса расширяются.

– Погоди, Зи. Возможно, ты захочешь пересмотреть свое желание стать отцом мальчика.

– Тебе следует пересмотреть свое желание насчет мальчика, – подхватывает Райан. – Ну зачем нам это надо – чтобы вокруг бегал еще один такой же, как ты.

– Я тоже люблю тебя, брат, – улыбаясь, добавляет Зандерс и показывает средний палец.

– По крайней мере, он симпатичный, – замечает Райан, глядя в окно на моего сына, который играет с его невестой и сестрой. – Это как бы компенсирует то, что он писает в воздух.

– Он чертовски симпатичный, но у этого парня отвратительный вкус к развлечениям. Его последнее увлечение – это шоу о танцевальной вечеринке с фруктовыми салатами. Как будто у фруктов и овощей есть глаза и рты, но они не разговаривают, а просто танцуют под зажигательную музыку. Клянусь богом, тот, кто это придумал, в то время был нетрезв. Всякий раз, когда это показывают по телевизору, мне кажется, что я нахожусь в лихорадочном сне.

Лицо Зандерса искажается от ужаса.

– Я пытался выключить телевизор, а он орал как резаный, пока я его снова не включил. Редиска танцевала тверк.

– Как редиска танцует тверк? – интересуется Зандерс, поднося кружку к губам.

– Не знаю, чувак. Ни хрена я не знаю. – Я качаю головой. – А на прошлой неделе мне пришлось отслеживать, сколько раз он покакал. Мне буквально пришлось это записать. Каждое утро первое, о чем я думал, были какашки этого парня, потому что он не какал уже пару дней.

Легкая улыбка появляется на губах Райана, но он пытается скрыть ее за своей кружкой с кофе; все это время Зандерс смотрит на меня так, словно я сообщил ему, что кто-то пнул его собаку.

– И режим сна. Этот дневной сон – самое священное время дня. Если кто-то из моих товарищей по команде попытается нарушить его режим сна, я на них сорвусь. Я имею в виду, использую их яйца в качестве боксерской груши. Он чувствует себя несчастным, если не выспится как следует, и это единственные моменты в течение дня, когда я могу побыть в одиночестве и не чувствовать себя виноватым.

– Ты чувствуешь себя виноватым? – уточняет Зандерс.

– Постоянно. – Я делаю глубокий выдох. – Постоянно, черт возьми. Если я не с ним, я чувствую себя виноватым из-за того, что меня нет рядом, но если я провожу с ним весь день, не имея ни минуты для себя, я чувствую вину, потому что хочу побыть наедине с собой. И беспокойство. Я так боюсь, что с ним что-то случится, когда меня не будет рядом, или что-то случится со мной, и он останется совсем один.

Зандерс забирает у меня кружку и добавляет мне в кофе изрядную порцию «Бейлиса».

– Что ты делаешь? У меня сегодня вечером игра.

– Ты сегодня в буллпене[41], и тебе это необходимо, – говорит он, добавляя немного ликера в свою кружку и в кружку своего будущего шурина.

Райан толкает меня локтем в плечо.

– Ты же знаешь, мы с Инди всегда готовы помочь. Когда бы тебе ни понадобился перерыв. У тебя есть мы.

– Я бы не хотел, чтобы у меня был перерыв. У меня и так случился перерыв в первые шесть месяцев его жизни.

– Господи, Кай, – выдыхает Райан. – Ты не можешь казнить себя за это. Ты даже не подозревал о его существовании. В твоей жизни нет равновесия. «Папа» – это всего лишь один из твоих титулов.

– А другой – «стартовый питчер». Я делю свое время между бейсболом и сыном, и когда я сосредоточен на одном, я постоянно чувствую себя виноватым из-за того, что не уделяю все свое внимание другому.

Черт. Это же настоящий словесный понос. Я стараюсь не жаловаться, потому что мне не на что жаловаться. Макс – величайшая часть моей жизни, но я не буду врать и говорить, что не устал. Я устал постоянно беспокоиться, устал думать, что все порчу.

– Знаешь, – начинает Райан с легким смешком, – на долю секунды, когда я впервые познакомил тебя с Инди, я так испугался, что ты ей понравишься. Раньше ты был очень похож на нее. Просто лучик гребаного солнца. Я и не подозревал, что через полгода ты станешь таким же ворчуном, каким был я.

– Я не ворчун, – заявляю я тоном, который звучит чертовски сварливо. – Я измотан. В прошлом году, в начале межсезонья, я стал отцом-одиночкой. Я справлялся с этим, когда бейсбол не был проблемой, но сейчас… Если бы я только мог уйти пораньше на пенсию…

– Нет.

– Закрой свой рот, – добавляет Зандерс.

– Ты не уйдешь раньше времени на пенсию, – продолжает Райан. – Для своего возраста ты на удивление на высоте. Не вздумай отказываться от работы. Тебе просто нужно понять, как просить о помощи, и научиться ее принимать. Как дела с Троем?

Я отвожу взгляд.

– Я его уволил.

Он замирает на мгновение, а потом разражается смехом.

– Конечно, черт возьми, ты это сделал. – Открыв выходящее на задний двор кухонное окно, он кричит: – Блу! Кай уволил няню!

Я слышу, как она торопливо заходит в дом.

– Это было до или после среды?

– Кажется, в четверг. А что?

– Черт побери!

Райан хихикает.

– Моя тебе благодарность.

– Что я пропустил?

– Мы с Инди поспорили, когда ты его уволишь. У меня было предчувствие, что это произойдет на этой неделе. Она сделала ставку на первую половину недели, а я – на вторую.

– Ты делаешь ставки на уход за Максом? Ну ты даешь!

Стиви заходит следом за Инди, держа руки Макса над его головой, чтобы помочь ему идти.

– Что получает победитель?

– Блу должна мне минет. – Райан снова улыбается в свой кофе.

– Отвратительно, – морщится Стиви.

Инди перекидывает волосы через плечо.

– Хорошо я тебя подколола! Ты даже не подозреваешь, что мне нравится делать ему минет.

– Да, я даже не подозревала. Я бы ни за что об этом не догадалась, а?

Райан обходит кухонный островок, чтобы забрать Макса. Они с Инди души в нем не чают. Зандерс присоединяется к Стиви, помогая накрывать на стол, при этом он время от времени не так уж незаметно ее поглаживает.

Несмотря на то, что я чувствую связь с этими ребятами и мы все, профессиональные спортсмены, остепенились, у них обоих есть партнеры, на которых они могут положиться. Есть кто-то, кто поможет облегчить бремя. К счастью, они никогда не поймут, что значит преодолевать трудности в одиночку. Но, может быть, хуже всего то, что когда мы с Максом переживаем хорошие моменты, у нас нет никого, с кем можно было бы эти моменты разделить. Никто, кроме меня, не слышал, как Макс сказал свое первое слово. Никто, кроме меня, не видел, как он впервые пополз.

И сейчас, наблюдая за четырьмя своими друзьями, я чувствую себя одиноким как никогда.

Так продолжается до тех пор, пока в дверь не врывается еще один одинокий парень из компании.

– А вот и я! – Рио ДеЛука, товарищ Зандерса по команде, влетает в дом со своим включенным на полную мощность бумбоксом и торжественно замирает. – Что я пропустил?

– Кай уволил очередную няню, – сообщает Райан и подбрасывает моего ребенка в воздух, заставляя его рассмеяться.

– Ну что ж, самое время. Прошло сколько, две недели с тех пор, как его наняли?

– Четыре.

– Рекорд для тебя, Кай?

В самом деле? Вау, я не уверен.

– Я уже нанял другую няню. Она присматривала за Максом в Майами.

К счастью, я не упоминаю, что она тоже уволилась, но моя склонность поспешно увольнять всех и каждого и так быстро стала для всех любимой шуткой.

– Она? – уточняет Стиви.

– Она.

Рио выключает свой бумбокс.

– Кто – она? Она замужем?

Замужем? Я понятия не имею, замужем ли Миллер. Я узнал, что она не живет в каком-то определенном месте, поэтому не могу представить, как она могла бы наладить отношения, но, возможно, ее партнер такой же кочевник, как и она.

– На самом деле я не знаю.

– Допустим, гипотетически, она одинока. И очень доступна, – продолжает Рио. – Я бы ей понравился?

– Нет.

– Божечки, Кай. А еще быстрее в следующий раз сможешь ответить?

– Я имею в виду, я не знаю. Она дочь моего тренера, так что, думаю, будет лучше, если никто в моем окружении, – я обвожу взглядом комнату, – не будет пытаться это выяснить.

– Дочь тренера, Кай? – На лице Инди понимающая улыбка. – Интересно. Мне нравится эта сюжетная линия.

– В этом нет ничего интересного, безнадежный ты романтик.

– Полный надежд, – поправляет она, указывая на Райана. – Новый термин – «романтик, полный надежд».

– Ну что же, какой бы сценарий насчет меня и новой няни ты сейчас ни придумала, позволь мне его опровергнуть. Монти нанял ее без моего ведома, и я не смог ему отказать.

– Чушь собачья, – рявкает Райан. – Ты никогда не пошел бы на компромисс только потому, что хочешь угодить своему тренеру, когда дело касается Макса. Да она тебе нравится!

– Нет, не нравится. Я ее терпеть не могу, но в любом случае это не имеет значения, потому что она уже ушла.

В доме снова воцаряется тишина.

– Что, черт возьми, с тобой такое? – спрашивает Райан, нарушая тишину. – У тебя сегодня игра. Что ты собираешься делать с Максом?

Я многозначительно приподнимаю бровь, глядя на него и его невесту.

– О нет. Не смотри на нас так, – машет мне руками Инди. – Мы любим Макса, но не поддерживаем тебя. Что с ней не так? Тебе не понравилось, как она дышит? Она оказалась чересчур милой? Тебе не нравится ее любимый цвет?

– Максу она и так слишком понравилась.

А еще она чертовски соблазнительна, чтобы быть приклеенной ко мне на все лето, но эту часть я опускаю.

Инди непонимающе моргает.

– Это же нелепо. Тебе нужно позвонить ей и вернуть.

Я уже это сделал. Сразу после того, как она ушла. У меня не было возможности объяснить, что она слишком хорошо справлялась с моим сыном. Но даже если бы она дала мне такую возможность, насколько жалким я бы выглядел, признав, что причина моего к ней отношения в том, что Макс чувствует себя с ней настолько комфортно, что это заставляет меня нервничать. В тот единственный день, что провела с ним Миллер, он был доволен больше, чем в результате усилий любой другой няни, и я все испортил, потому что боюсь. Боюсь, что она будет рядом, но еще больше боюсь, что она уйдет.

– Я пытался, – признаюсь я. – Раз пятнадцать, но она меня игнорирует.

– О, ты с ней точно переспишь, – смеется Зандерс. – Секс с ненавистью или примирительный секс. Одно из двух.

– Нет, я не такой.

– Нет, он не такой, – добавляет Рио. – Потому что, если Кай кого-нибудь встретит, я останусь единственным одиночкой, а я отказываюсь быть единственным старым, грустным и одиноким среди вас. Ну, кроме Исайи, но он не в счет. Ему нравится одиночество.

– Рио, – воркует Инди. – Ты еще маленький, но когда вырастешь, сможешь переехать к нам жить, и мы будем о тебе заботиться. Райан будет готовить тебе завтраки, а ты сможешь стать нашим платоническим третьим колесом.

– Я не собираюсь готовить ему завтрак, – перебивает Райан.

– И я ни для кого не третье колесо. И даже не вздумай дразнить меня тем, что я буду жить с Райаном Шэем, Инд. Это очень быстро превратится в ситуацию с двумя колесами, и ты не будешь ни одним из двух!

Райан тихонько смеется.

– Ладно, давайте поедим. Мне пора домой. Я надеюсь, что Монти сможет убедить Миллер дать мне еще один шанс перед моей сегодняшней игрой.

– Ее зовут Миллер? – подхватывает Стиви, присаживаясь за стол, вытягивая ноги и поглаживая живот. – Звучит мило.

Она и в самом деле милая. Как торнадо. Или стая голодных львов. Очень милая.

– Боже мой, – Рио упрекает меня за молчание. – Он даже не пытался это отрицать! Я останусь единственным холостяком. Мне придется переехать в дом моего лучшего друга и состариться с чертовым Райаном Шэем.

– Не похоже, чтобы это тебя сильно расстраивало. – Зандерс готовит блюдо для Стиви, пока мы все занимаем свои места.

Рио пожимает плечами.

– А я этого и не говорю.

Все собираются за столом, и я, прежде чем занять свое место, достаю стульчик для кормления, который держу здесь для Макса. Мои друзья по очереди кормят моего сына или развлекают его. Голубые глазенки Макса сияют, он хохочет и улыбается группе профессиональных спортсменов, которые строят ему глупые рожицы.

И хотя, да, иногда я чувствую себя чертовски одиноким рядом с этими людьми, я не могу быть более благодарен им за то, что они приняли меня в свою компанию и предоставили мне место в Чикаго, где я чувствую себя как дома.

9

Кай

Без пяти три ко мне подъезжает темно-зеленый «Мерседес Спринтер». Помимо того, что я уже знаю, кто это, потому что охране на въезде пришлось позвонить мне, чтобы пропустить машину, этот фургон буквально кричит о том, что он принадлежит Миллер.

Как и то, что из динамиков несется громкая музыка и машина едет, на мой взгляд, слишком быстро. Чертов туристический фургон. Держу пари, что сама кочевница в нем же и живет.

Когда мне позвонили и сказали, что она здесь, я был удивлен, но благодарен, что она вернулась.

Миллер паркуется, выпрыгивает с водительского места и обходит машину спереди.

– Что это, черт возьми, такое? – спрашиваю я, скрестив руки на груди и прислонившись к стойке крыльца.

– Эта старушка? – она с гордостью похлопывает автомобиль по капоту. – Мой фургон.

– Твой фургон.

– Ага. Иногда я в нем и живу.

– Ясное дело.

Она повторяет мою позу, облокачиваясь на машину и скрестив руки на груди, и на ее губах появляется легкая улыбка. Я уверен, что ей доставляет удовольствие осознавать, что она может вывести меня из себя такой простой вещью, как отсутствие постоянного места жительства, но я действительно понятия не имею, как можно жить настолько одиноко.

Загорелая, покрытая татуировками рука Миллер блестит под лучами раннего июльского солнца, световые блики отражаются от ее кольца-перегородки в носу. Новой няне Макса еще предстоит разобраться с концепцией настоящей одежды, потому что, опять же, вместо бюстгальтера она носит какой-то кусок ткани без бретелек, почти как купальник. Он тонкий и едва заметный, но ржаво-оранжевый цвет хорошо смотрится с джинсовым комбинезоном.

– Снова комбинезончик, да?

Комбинезон на ней другой, на этот раз – мешковатый и длинный, закрывающий бедра, о которых я так часто мечтаю.

– Он легкий.

– Знаешь, кто еще носит комбинезончики? – Я показываю на радионяню в руке, где виден спящий Макс.

– Заткнись, – посмеивается она.

– Серьезно, мне кажется, что, когда тебе нужно его снять, он становится изрядной занозой в заднице.

– Так ты подумываешь о том, чтобы снять его с меня?

– Нет…

– По крайней мере, для начала впусти меня внутрь, папочка-бейсболист. На нас люди смотрят.

Продолжая подпирать плечом стойку крыльца, я не могу сдержать появляющуюся на моих губах легкую улыбку. Я благодарен за то, что она продолжает подшучивать надо мной после того, что произошло тем вечером.

Миллер поднимается по ведущим на крыльцо ступенькам, обходит меня и направляется к входной двери, но я мягко хватаю ее за запястье, чтобы остановить, и тяну назад, пока ее грудь не упирается в мою.

Мой тон – низкий и искренний.

– Прости. За тот вечер.

Ее взгляд всего лишь на долю секунды опускается к моим губам, но я улавливаю его. Особенно я замечаю, как она облизывает свои губы, посмотрев на мои.

– И?..

– И спасибо, что вернулась. Я ценю то, что ты делаешь для нас. Для меня…

– И?..

– И… Максу с тобой хорошо.

– И?..

Какого черта?

– И… Я не знаю, что еще ты хочешь от меня услышать, но я прошу прощения за то, что чрезмерно его опекаю. Просто он – все, что у меня есть.

Миллер опускает напряженные плечи.

– Помнишь, как ты схватил меня за грудь?

– Так. – Обойдя ее, я берусь за дверную ручку, чтобы впустить Миллер внутрь. – Вот и поговорили.

Она кладет свою руку на мою, останавливая меня, и ее тон становится серьезным.

– Это твой единственный промах, Родез. Отнесись ко мне так, будто мое присутствие снова омрачает твое лето, – и я выйду за эту дверь и никогда не вернусь.

На моих губах появляется легкая улыбка.

– Есть, мэм.

– Не улыбайся. Ты слишком старый, чтобы улыбаться. У тебя наверняка появятся морщины, если улыбнешься еще хоть раз.

Я только качаю головой, и ее улыбка становится шире, когда я открываю перед ней дверь своего дома.

Она заходит первой, а я, стоя сзади, наблюдаю, как она впервые осматривает мое жилище. Я купил этот дом несколько месяцев назад, так что по углам все еще стоят какие-то коробки, но в целом мы переехали. Дом приличных размеров. Идеально подходит для нас с Максом. Я не уверен, что Чикаго станет для нас местом постоянного проживания, но мне нравится идея выбрать место и пустить корни. Особенно теперь, когда у меня есть сын. Когда только он подрастет и пойдет в школу, я не планирую его перевозить.

Боже, эта мысль угнетает. Ему всего пятнадцать месяцев, а я уже чувствую, что теряю слишком много времени. Что я буду делать, когда он станет слишком взрослым, чтобы путешествовать с командой? Когда он пойдет в школу? Оставить его в Чикаго, пока я буду ездить по работе, и нанять кого-нибудь для его воспитания?

Я хочу быть вовлеченным. Хочу быть хорошим отцом. Мне хочется, чтобы семья окружала его безусловной любовью. Последнее, чего я хочу, – это чтобы он в слишком юном возрасте чувствовал груз слишком большой ответственности, как довелось почувствовать мне.

Я хотел бы, чтобы его жизнь была легкой. По крайней мере, в разумных пределах. Я мечтаю о том, чтобы он научился усердно работать и зарабатывать на жизнь. Но есть и более важные вещи, например, найти способ добраться до школы, когда живешь на другом конце города, выяснить, где ты будешь есть в следующий раз, или подделать подпись отца на документах, потому что ты не хочешь, чтобы кто-то узнал, что вы с младшим братом живете одни. Да, мой ребенок никогда не узнает, каково это.

Обойдя Миллер, я становлюсь с ней лицом к лицу в прихожей.

– Комната Макса дальше по коридору. Можешь осмотреться сама, как только он проснется, а основная часть дома – в этой стороне. – Засунув руки в карманы, я киваю в противоположную сторону. – Пойдем.

– Боже, – стонет она, запрокидывая голову. – Не могу дождаться, когда услышу, как ты скажешь это в спальне.

Господи.

Я не знаю, с чего начать, чтобы понять, как работает мозг этой женщины, как она устанавливает эти ассоциации. Ей нравится нарушать мое равновесие, выводить меня из себя. Но это мой дом. Я здесь главный, и я устал от того, что эта двадцатипятилетняя женщина заставляет меня чувствовать себя мальчишкой-подростком, не способным ответить симпатичной девушке, выдающей самые идиотские высказывания.

Вместо того чтобы отступить или по обыкновению покачать головой, я делаю шаг к ней навстречу, вторгаясь в ее пространство, наклоняюсь и тихо, но внятно произношу:

– Если в постели ты такой же никудышный слушатель, как и в реальной жизни, Миллер, я могу пообещать, что никогда не разрешу тебе войти.

Красивые губки приоткрываются, широко распахиваются нефритовые глаза.

– Так-то, Монтгомери. В эту игру можно играть и вдвоем. А теперь пошли. – Я снова киваю в сторону другой части дома.

Она поджимает губы, сдерживая улыбку.

– Продолжай в том же духе, Кай, и я забуду о «бейсболисте» и буду называть тебя просто «папочкой».

У меня вырывается смешок, и на губах у Миллер появляется зеркальная улыбка.

Она стоит всего в нескольких дюймах от меня, скользя взглядом по моему лицу. Ее взгляд кажется слегка сексуальным, но в большей степени удовлетворенным. Как будто она гордится собой за то, что заставила меня рассмеяться.

– Спасибо, что поможешь мне с ним сегодня, – добавляю я, спеша выразить ей свою признательность за то, что она вернулась, прежде чем она преодолеет разделяющие нас два дюйма.

Она кивает и следует за мной, а я веду ее через другую часть дома. Спальня Макса находится в самом дальнем углу, это сделано специально в надежде, что он сможет заснуть, несмотря на шум, который может происходить в основной части.

– Моя комната дальше по коридору, как и комната для гостей. Гостиная. Столовая, – продолжаю я, перечисляя открытые пространства, мимо которых мы проходим. Свернув за угол, мы выходим из главной гостиной. – Вот кухня, а если пройти сюда, увидишь…

Я замираю на месте, больше не слыша шлепанья сандалий Миллер по паркету. Она стоит спиной ко мне, не сводя глаз с кухни.

– Это твоя кухня? – спрашивает она.

– Да.

– Кай, это потрясающе.

Правда? Думаю, да, благодаря столешницам для разделки мяса и совершенно новой бытовой технике. Здесь много места для хранения, белые шкафы и черная отделка. Но я никогда не придавал этому всему особого значения, потому что, скажем так, я никогда этим не пользовался.

– Это выбирал подрядчик, но ничего, годится.

– Годится? – с хриплым смешком переспрашивает она. – Да это кухня моей мечты. Это конвекционная духовка?

– Понятия не имею.

Она проходит вперед, решив осмотреть помещение, ее руки шарят по электрическим кнопкам.

– Так и есть.

Миллер продолжает открывать шкафы и выдвижные ящики. Эта женщина не поймет, что такое граница, даже если споткнется и упадет прямо на нее.

Заглянув в холодильник, она обнаруживает, что ни на одной полке почти ничего нет. Здесь до неприличия пусто, но я только что вернулся из поездки, так что спишу это на нехватку продуктов после дороги и не буду обращать внимания на то, что я был слишком измучен, чтобы заказать доставку, не говоря уже о том, чтобы сходить самому в магазин.

– Кай Родез, – выдыхает Миллер, – это у тебя пиво в холодильнике?

– Оно все еще будет там, когда я вернусь домой, или мне рассчитывать на то, что ты его выпьешь?

Миллер бросает взгляд на плиту, чтобы посмотреть, который час.

– Скорее всего, оно будет там. Уже больше трех. Я не привыкла пить так поздно. – Она закрывает холодильник и облокачивается на столешницу рядом с ним. – Ты не будешь возражать, если я на вечер займу твою кухню?

Я пожимаю плечами.

– Давай. Просто постарайся не спалить дом дотла. И мне, э-э-э… явно не из чего готовить.

– Я не буду готовить, я закажу доставку. И тебе тоже что-нибудь закажу.

После того, как я обошелся с ней минувшим вечером, я думал, что мне придется ползать на четвереньках, чтобы заставить ее снова присмотреть за моим сыном, но она на удивление… любезна. Что, черт возьми, сказал ей Монти?

– Я имею в виду, что тебе, разумеется, придется это оплатить, – продолжает она.

– Разумеется, – усмехаюсь я. – Я буду за это признателен. У меня не было времени. В этом ящике – карта экстренной помощи, которой ты можешь воспользоваться. – Я указываю на маленький ящичек у ее бедра. – А также все нужные номера телефонов. Телефон педиатра Макса, местной больницы, номер моего приятеля Райана, если тебе понадобится помощь. Он живет в десяти минутах отсюда. Я уже рассказывал о вечернем распорядке Макса. Сейчас он ест обычную пищу, как тогда, когда ты присматривала за ним в предыдущий раз, но если он будет доставлять какие-либо неудобства, когда будешь его укладывать, можешь дать ему бутылочку. Я ее уже приготовил. Просто добавь воды.

– Такой организованный папочка-бейсболист. Держу пари, ты один из тех, кто знает, где лежит свидетельство о рождении, не так ли?

– А ты – нет? Миллер, тебе определенно следует знать, где лежит свидетельство.

Эта женщина, которая будет отвечать за моего ребенка в течение следующих двух месяцев, не в состоянии найти даже один чрезвычайно важный листок бумаги.

Максу она нравится. И она – дочь Монти.

– Мне нужно, чтобы ты сказала мне что-нибудь ободряющее прямо сейчас, потому что я собираюсь оставить человека в твоих руках, а я тебе не очень-то доверяю.

– Со мной весело.

Я чувствую, как у меня приподнимается уголок рта.

– И это должно обнадежить?

– А еще я очень хороша в покере.

– Что ж, к счастью, у моего пятнадцатимесячного сына не так уж много денег.

Она кладет ладони на столешницу.

– И я неплохо смотрюсь на твоей кухне.

Я пытаюсь сдержаться, но, черт возьми, мне нравится препираться с этой женщиной.

– Это точно.

Тут нет никаких сомнений. Миллер чертовски хорошо смотрится на моей кухне, когда я позволяю себе смотреть на нее.

– А твой парень знает, какая ты кокетка?

– Да ладно, Кай. Ты выше этого. Будь откровенен. Спроси меня, не замужем ли я. – На ее губах появляется лукавая улыбка, которая говорит о том, что ей нравится флиртовать со мной так же, как и мне – с ней.

В Миллер что-то есть, что-то настолько яростное в ее характере, что я нутром чую: верность – ее вторая натура. Так что нет, она не флиртовала бы со мной, если бы у нее был парень.

– И спрашивать не стоит. У меня уже есть ответ.

– О, в самом деле? И каков же он?

Я скучаю по раскрепощению и флирту с красивой женщиной, по воспоминаниям о том, какой легкой была жизнь раньше, а Миллер позволяет мне довольно просто вообразить, что у меня все еще есть свобода быть тем мужчиной.

Но я, черт возьми, не могу. Один парень в соседней комнате напоминает мне об этом.

Я прочищаю горло, не отвечая на ее вопрос.

– Позвони охране у главного входа, когда привезут продукты. Они придут и принесут их.

Она оглядывает комнату.

– Здесь шикарно, папочка-бейсболист.

– Здесь безопасно.

– Рада знать, что мне не нужно беспокоиться о том, что внутрь может проникнуть что-то опасное.

Может, ей и не стоит беспокоиться, но мне стоит. Потому что, когда Миллер Монтгомери, дочь моего тренера, стоит у меня на кухне в таком виде, я боюсь, что в эту самую кухню уже проникло что-то очень опасное.

Черт подери, хуже всего – эти сиденья.

До того, как я подписал в прошлом году контракт, мне следовало внести поправку о том, что в буллпене нужны более удобные кресла. Восемь с половиной иннингов, а у меня затекла задница, пока я жду и наблюдаю, как моя команда выигрывает домашнюю игру.

Исайя играет на пределе своих возможностей. Его защита надежна. В четвертом иннинге он реализовал два броска, а в седьмом – еще один, увеличив преимущество «Воинов» до комфортного. Я собирался пригласить его после игры выпить по банке пива, которые, может быть, еще остались в моем холодильнике, а может, и нет, но учитывая, как хорошо он справляется, мистер Популярность вот-вот привлечет к себе много внимания, от которого ему не захочется отказываться.

Не то чтобы я не был командным игроком, но я ненавижу дни, проведенные в буллпене. Кроме тех сорока подач, которые я сделал, чтобы размять руки и оставаться активным в перерывах между стартами на этой неделе, я здесь ничего не делаю, только наблюдаю.

На протяжении всей игры мы сидим далеко от фол-линии, в то время как я мог бы сидеть дома и проводить время с сыном. Вот тут-то мне и становится тяжело. Когда я начинаю играть, я могу оправдать свое отсутствие, но в такие вечера, как этот, я бы хотел, чтобы Макс тоже был здесь.

Держа в руках кепку, я рассеянно вожу большим пальцем по фотографии Макса. Это вошло у меня в привычку, но также служит хорошим напоминанием о том, что, когда работы становится слишком много, ничто из этого на самом деле не имеет значения. Важен только он.

Я люблю эту игру, правда, люблю, но своего сына люблю гораздо больше, и я не понимаю, как мне найти этот баланс.

Возможно, если бы его мама не бросила его вот так, я бы справлялся со всем этим куда лучше. Возможно, я был бы более сдержанным. Но бо́льшую часть времени я чувствую, что мне нужно компенсировать ее отсутствие, быть родителем за двоих и просто надеяться, что Макс не заметит пробелов.

– Эйс. – Один из наших запасных питчеров хлопает меня по спине. – Мне нравится, когда я не работаю. Как думаешь, сможешь отыграть еще восемь иннингов в следующем старте?

Посмеиваясь, я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди.

– Постараюсь изо всех сил.

Присаживаясь рядом со мной, он предлагает мне немного перекусить, но я отказываюсь, продолжая грызть свои семечки.

– Твой брат будет невыносим после сегодняшнего вечера.

– Боже, – выдыхаю я. – Кому ты это рассказываешь?

И как по команде, после игры в тренировочный зал под громкую музыку вваливается мой младший брат, как высокомерный ублюдок, которым он и является.

Под музыку Исайя медленно расстегивает свою форму, футболка с девятнадцатым номером падает на его все еще обутые в шиповки ноги.

– А вот и я, малыш!

Лежа на тренировочном столе, где мне разминают плечо, я изо всех сил стараюсь не рассмеяться. Но довольно сложно сдерживаться, когда весь зал на его стороне, и все подбадривают моего брата, пока он раздевается под музыку, радуясь нашей победе и своей личной игре.

– Родез, сегодня вечером ты у меня на столе, – говорит Кеннеди, одна из тренеров. – Я тебя разминаю.

Исайя замирает посреди своего танца, его глаза расширяются от возбуждения, потому что он обожает Кеннеди.

– Кенни… ты серьезно? – Он следует за ней к ее столику, словно влюбленный щенок.

– Да. Раздевайся и запрыгивай.

Внимание моего брата переключается на меня, его рот приоткрыт, но в то же время он улыбается. Кеннеди редко вызывается поработать с Исайей, потому что этот парень может быть настоящей занозой в заднице.

Посмотрев на меня, он указывает на нее, затем на себя, как будто она понятия не имеет, насколько он одержим ею.

Я не могу удержаться от смеха, глядя на него, но тут большой палец моего врача касается моего плечевого сустава и стирает улыбку с моего лица.

– Это часть моей награды за хорошую игру? – интересуется Исайя у Кеннеди, раздеваясь догола, при этом его стаканчик со стуком падает на пол. – А точнее, какой массаж меня ждет?

– Господи, Родез. – Кеннеди торопливо отворачивается, прикрывая глаза. – Не снимай свои чертовы компрессионные шорты. Это не тот массаж. – Она украдкой смотрит на меня. – Эйс, что, черт возьми, не так с твоим братом?

– Хотел бы я знать, Кен.

Исайя обеими руками быстро прикрывает член, стоя с голой задницей рядом с массажным столом Кеннеди.

– Ну, ты сказала раздеться, я и загорелся.

Я показываю на то, что он прикрывает.

– Понятно.

Весь зал взрывается от смеха. Исайя натягивает шорты и запрыгивает на стол животом вниз, подставляя икры.

– Я просто подумал, – продолжает он. – Наконец-то моя Кенни поймет, что я ей подхожу. После стольких лет и всего этого напряжения потребовался всего-то двойной хоумран[42], чтобы открыть ей глаза.

В голосе Кеннеди звучит безразличие.

– Ну какое там напряжение.

Исайя ухмыляется, оглядываясь на нее через плечо.

– Детка, напряжение есть. Его ножом можно резать. Когда-нибудь ты это поймешь, Кенни. Тебе нужен настоящий мужчина, а я – настоящий мужчина.

Локоть Кеннеди врезается в правую икру Исайи.

– Ох, черт возьми! – кричит он, впиваясь зубами в мягкий стол, чтобы заглушить звук. Он издает сдавленный стон, его голос срывается.

– Кенни! Кенни!

– Вот так-то, малыш. Скажи это как настоящий мужчина.

Вся комната бьется в истерике, а мой эгоистичный братишка вжимается в стол, извиваясь, чтобы отодвинуться от нее.

– Тебе нравится причинять мне боль? – спрашивает он, садясь и отползая подальше. – Ты и не подозреваешь, как я люблю боль. В постели меня даже можно назвать мазохистом.

Кеннеди изо всех сил старается сдержать улыбку. Они проработали вместе три года, и мой братец изо всех сил старался затащить ее в постель. У него ничего не вышло. Впрочем, раньше девушка носила бриллиант на безымянном пальце левой руки, а в этом сезоне его нет, так что кто знает, может быть, это придает ему решимости.

– Если тебе так нравится испытывать боль, ложись обратно на стол. – Она похлопывает по подушке.

– Кенни, у тебя был тяжелый день. Я в порядке. Не хочу, чтобы ты слишком много работала.

– Слабак. – Она смеется, качает головой и уходит.

Я разговариваю с братом, а мой врач продолжает удерживать меня за руку.

– Когда-нибудь ты ее доведешь.

– Не-а, – говорит Исайя, его голос становится громче, когда он подходит к моему столу и смотрит на меня сверху вниз. – Она в меня влюблена. Она об этом даже не подозревает, но это так. И совершенно очевидно, что я влюблен в нее.

– Очевидно. Раз уж ты каждую ночь затаскиваешь в свою постель новую девушку, останавливаясь в тех же отелях, что и она.

Исайя пожимает плечами.

– У нас взаимопонимание. – Я усмехаюсь. – Удивлен, что ты остался на физиопроцедуры. Я-то думал, ты помчишься домой, чтобы забрать Макса подальше от горячей нянюшки, – продолжает брат.

– Да, я пытаюсь ослабить хватку по просьбе Миллер.

– Мы теперь исполняем просьбы Миллер? Интересно.

– Думаю, она не так уж плоха.

Брови Исайи взлетают вверх, на губах появляется озорная ухмылка.

– Не так уж плоха, а? Кто ты такой и где мой несносный старший братец?

Я показываю ему свободной рукой средний палец.

– Знаешь, я тут подумал, может, мне стоит зайти сегодня вечером. Убедиться, что с Миллер все в порядке. Если ей не нравится твой дом, она может пожить у меня.

Мимо, качая головой, проходит Кеннеди.

– По дружбе, – быстро добавляет Исайя, чтобы она услышала. – Как друг, Кенни!

– Ты идиот, и она не останется в моем доме.

– Но няни Макса всегда жили в твоем доме.

– У других нянь Макса не было отца, у которого они могли ночевать и который живет в тридцати минутах езды.

Они также не были похожи на Миллер, не говорили как Миллер и не вызывали у меня желания флиртовать с ними в ответ каждый раз, когда они открывали чертовы рты. Кроме того, от них не было дополнительной нагрузки на мою руку, когда я принимаю душ, потому что в моих чертовых дневных мечтаниях постоянно мелькают ее полные бедра и зеленые глаза.

10

Миллер

При звуке открывающейся входной двери я подпрыгиваю и со звяканьем роняю в металлическую миску венчик.

Я потеряла счет времени. Очевидно, я провела на кухне несколько часов с тех пор, как уложила Макса спать, но время пролетело незаметно, и я заблудилась где-то между маслом, сахаром и мукой. Кухня Кая – настоящая катастрофа. Я твердо намеревалась прибраться к тому времени, как он вернется домой, но, черт возьми, теперь это у меня точно не выйдет. Я наблюдаю на мониторе, как он проверяет, спит ли его сын, потом выходит из спальни и направляется прямо ко мне.

Интересно, насколько он разозлится. Бьюсь об заклад, он покраснеет, нахмурит брови и вытаращит ледяные глаза. Обожаю расстроенного Кая, и мне, кажется, отлично удается выводить его из себя.

Но я бы наслаждалась этим моментом гораздо больше, если бы сама не была так расстроена.

Ничего не выходит. Сегодня вечером я попробовала четыре новых рецепта, и все они оказались безнадежно неудачными. Продукты, которые я заказала? Их больше нет, кроме тех, что я купила, чтобы пополнить недостающие запасы в кладовой и холодильнике Кая. Даже сногсшибательная кухня, укомплектованная по последнему слову техники, не в состоянии раскрыть мой творческий потенциал. Моя последняя надежда – это чизкейк с кремом-фреш[43], над которым я работаю, но даже он выглядит уныло.

– Что, черт возьми, случилось? – В голосе Кая слышится паника.

Повернувшись, я пытаюсь хотя бы немного отряхнуть фартук от муки, но тщетно. Я вся в муке.

– Как прошла твоя игра?

– Все в порядке. – Кай не смотрит мне в глаза, его внимание продолжает блуждать по кухне, в которой царит настоящий разгром.

Долгий выдох, который я издаю, отбрасывает прядь волос с моих глаз, но она тут же снова падает мне на лицо.

– Я плохо справляюсь со своей работой.

Он перестает растерянно оглядывать меня и кухню, его лицо смягчается.

– Ну, мой сын жив, и ты не сожгла дом дотла… пока что. Я бы сказал, что у тебя все в порядке.

– Возможно, это самое приятное, что ты мне когда-либо говорил, но нет. Не эта работа. Не присмотр за Максом, а моя настоящая работа. Я в ней – полный отстой.

В этот момент раздается звуковой сигнал таймера духовки. С помощью перекинутого через плечо кухонного полотенца я достаю противень и обнаруживаю, что мой гарнир подгорел до хрустящей корочки.

– Черт бы все побрал. Это должен был быть черный кунжутный крамб[44].

– Похоже, у тебя получилось. Он определенно черный.

Я прищуриваюсь, глядя на слишком привлекательного гигантского бейсболиста, который прислонился плечом к холодильнику и наблюдает за мной.

– Это даже не основной десерт. Это просто гарнир. Я не в состоянии даже гарнир нормально приготовить. Что со мной не так? – Я бросаю на стол противень с печеньем.

Я не плакса. Не имею привычки лить слезы, но у меня появилась привязанность к тому, что, как я думала, должно было вытащить меня из колеи. Запрокинув голову, я закрываю глаза, пытаясь подавить разочарование.

Так продолжается до тех пор, пока я не чувствую, как меня заключают в объятия две длинные мускулистые руки. Я резко открываю глаза и обнаруживаю, что уткнулась лицом в туго натянутую на груди серую футболку.

– С тобой все в порядке, – успокаивающе произносит он. Он говорит это так, как сказал бы своему сыну, если бы тот упал и ударился головой. Мягко и уверенно, и это слишком хорошо действует на мои хаотичные мысли.

Я растворяюсь в нем, мои руки обвивают его тонкую талию.

– От тебя хорошо пахнет.

Он прижимается грудью к моей щеке.

– На этот раз я принял душ после игры.

– Значит ли это, что ты доверяешь мне своего сына?

– Не спрашивай меня об этом, Монтгомери. Ты и так расстроилась, и мне пришлось бы солгать тебе, чтобы не чувствовать себя виноватым.

– Кай?

– Хм?

– Зачем ты меня обнимаешь?

Он выдыхает, и мое тело прижимается к нему в такт этому движению.

– Не знаю. Мне показалось, что тебе это нужно. Мне говорили, что я умею утешать, так что, думаю, это был инстинкт.

Возможно, он не так уж неправ, потому что у меня такое чувство, что если и есть что-то, что может мне помочь, так это глубокий тембр его голоса, сопровождаемый крепкими объятиями.

– Что случилось? – мягко спрашивает он, поглаживая рукой мою обнаженную спину.

– Я просто посмешище. Меня больше никто не возьмет на работу. Меня уволят, и все потому, что я не в состоянии приготовить чертов гарнир к фромаж блан[45] из козьего молока, который, по сути, сам по себе – просто гарнир. Я даже гарнир к гарниру приготовить не могу! Я еще даже до чизкейка не добралась.

Он замолкает, явно не находя слов. Когда он наконец находит их, то поражает меня:

– Ну, если уж говорить начистоту, кто, черт возьми, вообще может захотеть гарнир из козьего сыра?

Я хихикаю ему в грудь.

– Круто, что ты в какой-то степени это понимаешь.

– Не хочешь объяснить мне, почему няня с татуировками запросто разговаривает так, словно она владелица ресторана, отмеченного звездой Мишлен?

Вырвавшись из его объятий, я тут же теряю уверенность. Благодаря этому простому объятию я немного понимаю, что именно в Кае так нравится моему отцу. Он надежен. Уравновешен.

– Прости. – Я показываю на его рубашку, которая теперь тоже в муке, как и я сама. – Я не владелец ресторана, отмеченного звездами Мишлен, но я помогаю кухням их получать.

Я вижу замешательство в его взгляде.

– Я работаю по контракту. Шеф-повара нанимают меня на три месяца, чтобы я приходила к ним на кухню и готовила их десертные меню, как правило, в надежде заработать звезду. Некоторые повара превосходны как в приготовлении ужинов, так и в приготовлении десертов, а некоторые просто не разбираются в сладком. Вот тут-то и подхожу я.

– Итак, Майами…

– Я работала там на кухне, но постоянно все портила. Я решила взять летний отпуск, чтобы подготовиться к следующему проекту. Это мой самый масштабный проект на сегодняшний день.

– А что это за обложка, о которой ты так беспокоишься?

– Обложка журнала «Еда и вино». И я предполагаю, что заголовок будет примерно таким, – я жестом показываю перед собой, как будто читаю, – «Миллер Монтгомери. Ни черта не умеет печь».

Он понимающе кивает.

– Цепляет. Думаю, это будет хорошо продаваться.

Частичка внутреннего разочарования покидает меня вместе со смехом, который срывается с моих губ. Как удар в грудь, меня поражает осознание того, что Кай потенциально может мне понравиться. Особенно если он продолжит вести себя очаровательно и поддерживать меня, вместо того чтобы быть таким властным по отношению к своему ребенку.

– Что ж, если это что-то значит, я глубоко впечатлен.

– О, хорошо. – Я опускаю плечи. – Жду от тебя врезку в свое интервью. «Бейсбольный питчер из Чикаго недоумевает, кому, черт возьми, может понадобиться козий сыр на десерт, но, тем не менее, он впечатлен».

– Вообще-то из Техаса.

– Хм?

– Я из Техаса. Если быть точным, из Остина.

Такая мелочь. Такой незначительный факт на общем фоне, но то, что Кай охотно делится информацией помимо того, что его сын любит есть или когда предпочитает спать, оказывает на меня совершенно неожиданный эффект.

– Деревенский парень, да?

Его образ во «Вранглерах»[46], во многом из-за того, как он выглядит в своих бейсбольных штанах, вызывает у меня самые разные чувства.

– Миллер.

– Хм?

– Ты сейчас мысленно представляешь меня сексуальным, правда?

– Абсолютно.

Уголки его губ подрагивают.

– Твои родители, они еще в Техасе?

Он начинает собирать посуду, которую я испачкала, полностью игнорируя мой вопрос.

– Может, пойдешь? Я уберу. Не хочу, чтобы Монти завтра на тренировке надрал мне задницу из-за того, что ты разбудила его, вернувшись домой слишком поздно. Спасибо за помощь сегодня вечером. Надеюсь, что с Максом у тебя все было в порядке.

– Он был ангелом. Я действительно никак не пойму, от кого он мог это унаследовать.

Спина Кая вздрагивает, но я не получаю удовольствия от его смеха.

– И чтобы ты знал, я не собираюсь ночевать у отца.

Стоя у раковины, Кай бросает на меня взгляд через плечо.

– Я останусь в своем фургоне на его парковке.

– В центре?

– Да.

– Нет.

У меня вырывается недоверчивый смешок.

– Прошу прощения?

– Ты не останешься на парковке в центре Чикаго, Миллер. Можешь ночевать в моей комнате для гостей.

– Нет, спасибо.

– Миллер. – Его тон становится резким. – Не спорь со мной по этому поводу.

Я закатываю глаза.

– Может, ты и отец, но не мой.

– Хочешь, я позвоню твоему отцу, чтобы он сказал, насколько ты, черт возьми, не в своем уме?

– Серьезно, Кай? Ты собираешься позвонить моему отцу и донести на меня? Тебе не кажется, что я для этого немного старовата?

– Если это нужно для твоей безопасности, то да. Ты ведешь себя нелепо. Оставайся в моей комнате для гостей или спи в его доме на диване. Зачем тебе жить в своей гребаной машине?

Потому что это делает меня независимой. Это мое личное пространство на колесах, которое может увезти меня далеко от всего и всех. Моя карьера не способствует отношениям. Я люблю своего отца, но не хочу привязываться к ощущению, что он рядом. Ему нужно, чтобы я держалась подальше, чтобы он мог жить той жизнью, которой ему предназначено было жить до моего появления.

Кай вынимает руки из раковины и вытирает их полотенцем.

– Может, расскажешь, что все это значит?

– Нет.

– Круто. – Он кивает головой. – Вот и поговорили.

На моих губах появляется улыбка, и напряжение от нашего спора начинает рассеиваться.

– Не смеши меня сейчас. Ты меня раздражаешь. – Он обвиняюще тычет в меня пальцем. – У меня во дворе полно места. Если ты настолько одержима идеей жить в машине, может, припаркуешься хотя бы там? У меня есть водопровод и электричество, и тогда я бы знал…

– Хорошо.

Его брови взлетают вверх – наверное, он удивлен, что я так быстро сдалась.

– Да?

– Да.

– Вот и славно. – Он глубоко вздыхает, поворачиваясь обратно к раковине. – И, чтобы ты знала, единственная причина, по которой меня это волнует, – в конце сезона будет очень сложно найти новую няню. Это не имеет абсолютно никакого отношения к тебе как к личности. Я просто хочу внести ясность.

Улыбка, которую я пыталась скрыть, теперь видна во всей красе.

– Очаровательно.

– А теперь помоги мне прибраться после торнадо, которое пронеслось по моей кухне, и расскажи мне побольше об этой работе, с которой ты так плохо справляешься.

Взяв ближайшее кухонное полотенце, я складываю его вдвое и шлепаю его по пятой точке.

– Отличная попытка, Миллер. Но это все мышцы. Я ничего не почувствовал.

Занимая место рядом с ним, я вытираю посуду, пока он моет, и не обращаю внимания на то, что в двух шагах от него стоит отличная посудомоечная машина, потому что мне нравится, что у меня появился повод остаться. Он внимательно слушает, как я рассказываю о своей работе, задает подробные уточняющие вопросы, и только тогда я понимаю, что он делает именно то, о чем я его просила.

Он начинает меня узнавать.

Я уже смирилась с тем, что останусь на лето, но, когда мы стоим у него на кухне и вместе прибираемся, мне кажется, что в этот момент Кай тоже смирился с тем, что я остаюсь.

Отец везет нас в аэропорт, и его улыбка так и сияет. Я давно не видела его таким счастливым, и это подтверждает, что я приняла правильное решение провести лето рядом с ним.

Я уже неделю паркуюсь возле дома Кая, но каждое утро езжу к отцу, чтобы вместе позавтракать. Для него это достаточный компромисс, раз уж я не стала останавливаться у него на квартире.

– Очень мило, – говорит он. – Это как в старые добрые времена, когда ты была маленькой девочкой, приходила ко мне на тренировки и зависала в дагауте.

– Потому что ты подкупал меня мороженым.

– Оно того стоило. – Он бросает на меня задумчивый взгляд карих глаз, как будто заново переживает все мое детство. – Я скучал по тебе, Милли.

Я сжимаю его плечо.

– Я тоже скучала по тебе, папа.

На моем телефоне, лежащем у меня на коленях, высвечивается очередной несохраненный номер. Честно говоря, большинство номеров в моем телефоне не сохранены и неизвестны. Какой в этом смысл? Я не задерживаюсь на одном месте достаточно долго, чтобы хранить их.

Неизвестный: Вы с Монти едете?

Я: Кто это?

Неизвестный: Ты серьезно, Миллер? Ты уже неделю присматриваешь за моим сыном и до сих пор не сохранила мой номер?

Я: Мне нужно немного сузить круг подозреваемых. На самом деле это может быть кто угодно.

Неизвестный: Я парень, который потрясающе выглядит в бейсбольных штанах. Твои слова, которые ты написала мне вчера вечером. Пролистай свои сообщения.

Я: …

Неизвестный: Я тот парень, у которого ты пользуешься водой и электричеством.

Я: Папочка-бейсболист?

Неизвестный: Вы уже едете?

Я: Да, сейчас заезжаем на стоянку.

Неизвестный: Хорошо. Миллер?

Я: Да?

Неизвестный: Сохрани мой номер в своем телефоне. Ты застряла со мной на некоторое время.

– Чему ты так улыбаешься? – смеется папа.

Я быстро переворачиваю телефон, пряча экран.

– Ты о чем?

Его карие глаза сверкают, на губах появляется понимающая улыбка, но я не обращаю на него внимания, выскакивая из машины у частного терминала международного аэропорта О’Хара.

Самолет окружен бригадой технического обслуживания, которая собирает багаж, координаторами полетов, проверяющими декларацию, и фотографами, которые делают снимки для социальных сетей.

А прямо внизу у трапа самолета стоят Кай и Макс.

Кай сегодня в кепке задом наперед, он донельзя привлекателен в футболке и шортах выше колен. Я впервые вижу его ноги и не знаю, чего я ожидала, да и ожидала ли я чего-то на самом деле, но они крепкие, стройные и мускулистые.

Не знала, что икры у мужчины могут быть такими сексуальными, но вот же! И у него… Это что, татуировка на бедре, выглядывающая из-под края шорт? Кто бы мог подумать, что у Кая на заднице есть татуировка?

Отец отстает, чтобы поговорить с одним из пилотов. Служащий бригады технического обслуживания забирает мой багаж, а Макс, по сути, набрасывается на меня, как только я подхожу достаточно близко.

– А вот и мой парень, – смеюсь я. – Я соскучилась по тебе, Букашечка.

Он хихикает, его пухлые ручки блуждают по моему лицу, нежно дотрагиваясь до кольца в носовой перегородке. Я притворяюсь, что кусаю его за палец, и он заливается хохотом, падая мне на плечо, и тут же начинает водить пальчиком по моим татуировкам. Я быстро поняла, что это его любимое занятие, когда я держу его на руках.

Кай, засунув руки в карманы, стоит, прислонившись к трапу, и наблюдает за нами.

– Привет.

В его голубых глазах светится нежность.

– Привет.

Мой отец подходит и присоединяется к нам.

– Привет, Эйс.

Кай откашливается и выпрямляется.

– Монти, – говорит он, беря его за руку и закидывая ее себе за спину.

Устремив на меня ледяной взгляд из-за стекол очков, он обнимает моего отца.

– Ты ждал, пока я сяду на борт, приятель? – Мой отец треплет его ладонью по щеке. – Так мило с твоей стороны.

– Не совсем так, старик. Я ждал твою дочь, чтобы мои товарищи по команде не съели ее живьем, когда она окажется в хвосте самолета.

Отец поворачивается ко мне.

– Не хочешь сесть впереди с тренерским штабом?

– И мне придется весь полет любоваться на то, как ты просматриваешь видеозаписи игр? Нет. Мне и так хорошо.

– Ладно. – Положив руку мне на плечи, он целует меня в макушку. – Удачи, Милли. Увидимся в Хьюстоне.

– Ты не собираешься предупредить ее насчет мальчиков? – спрашивает Кай, когда мой отец начинает подниматься по трапу. – Сказать ей, чтобы она держалась от них подальше?

Я закатываю глаза, глядя на питчера.

– Ты знаком с моим ребенком? Кого и стоит предупреждать – так это мальчиков насчет нее. А она в состоянии сама о себе позаботиться.

С этими словами мой папа поднимается по трапу и садится в самолет.

– Слышал? – спрашиваю я. – Я могу сама о себе позаботиться.

Кай берет мою сумку, набитую моими любимыми кулинарными книгами, вешает ее себе на плечо и несет вместо меня, а я несу его сына.

– Я просто не хочу, чтобы кто-нибудь из них доставал тебя, Милли.

Я поднимаю палец вверх.

– Тебе не разрешается использовать это имя.

За последнюю неделю я заставила его несколько раз улыбнуться, но сейчас он не демонстрирует ни одной улыбки. Он просто кивает в сторону трапа самолета, и на его лице читается беспокойство.

Я понятия не имею, почему он такой странный. Кай уже должен знать, что у меня нет проблем с тем, чтобы постоять за себя. Это всего лишь несколько парней из бейсбольной команды. Что особенного?

– Внимание, горячая няня! – кричит один из них, как только я вступаю на борт.

Из задней части самолета, где сидят игроки, двадцать пять пар глаз устремляются в проход или поверх передних кресел, двадцать пять физиономий широко и возбужденно улыбаются.

Ой.

Все еще держа Макса на руках, я останавливаюсь прямо в проходе, чтобы все могли меня увидеть.

– Так ты об этом беспокоился? – спрашиваю я Кая через плечо. – Это же сущие дети.

Я поднимаю руку и слегка машу в хвост самолета.

– Миллер, – говорю я, представляясь. – «Горячая няня» тоже годится.

– Нет, не годится, – говорит Кай достаточно громко, чтобы его услышала вся команда.

Мы идем по проходу самолета, проходим мимо моего отца, который, глядя на меня, только качает головой, но на его губах застыла улыбка.

Места впереди заняты сплошь мужчинами, работающими в команде, но… Это женщина?

В этом самолетном кресле она кажется совсем крошечной. На ней черные леггинсы, кроссовки и фирменная толстовка на молнии. У нее волосы красивейшего каштанового оттенка, ниспадающие до локтей, но я не вижу, как выглядит ее лицо, потому что в данный момент она уткнулась в телефон.

Она рассматривает фотографию руки? Кольцо? Я не уверена.

– Привет, – говорю я, останавливаясь у ее места и обращая на себя ее внимание. – Я Миллер. – Я протягиваю свободную от Макса руку, и она осторожно пожимает ее, растерянно оглядываясь по сторонам. – Рада, что я здесь не единственная женщина, – продолжаю я, пока Кай терпеливо ждет у меня за спиной. – Как тебя зовут?

Она настроена скептически, ее веснушчатые щеки заливает румянец.

– Кеннеди. Я спортивный тренер.

– Кеннеди, – повторяю я. – С нетерпением жду, когда мы будем красить друг другу пальчики на ногах, синхронизируя движения. Знаешь же, мы, девочки, любим это делать.

– Господи, – выдыхает Кай у меня за спиной.

Кеннеди наконец выдавливает из себя улыбку, которая сопровождается легким смешком.

– Да, – говорит она. – С нетерпением буду ждать.

Я киваю в сторону ее телефона.

– Красивое колечко.

Ее улыбка гаснет.

– Красивое.

И с этими словами Кай провожает меня в хвост самолета. Когда я прохожу мимо ряда у выхода, все смотрят мне вслед, и внимание переключается с меня на Макса и их товарища по команде.

– Это ты сказал, Исайя? – спрашивает Кай из-за моей спины, когда мы подходим к месту его брата.

На лице Исайи блуждает озорная улыбка.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Ее зовут Миллер, – ругается Кай. – Начинай использовать это имя.

– Миллер, – нараспев произносит Исайя, похлопывая по сиденью рядом с собой. – Я придержал для тебя местечко.

– Я тоже! – радостно вскакивает парень, сидящий напротив него через проход. – Я Коди. Первый бейсмен.

Он протягивает руку, и я пожимаю ее.

– Извини, Миллер, – говорит другой парень, усаживаясь рядом с Коди. – Это место занято. Кстати, я Трэвис. Кетчер.

– Трэв! – толкает его Коди. – Убирайся отсюда.

– Похоже, ты сидишь рядом со мной. – Исайя снова похлопывает по свободному месту рядом с собой, приглашая меня сесть.

Не говоря ни слова, Кай обхватывает меня за талию своей большой рукой и тянет в самый задний ряд.

– Ты со мной, Монтгомери.

Мне нравится, как это звучит. Почти так же сильно, как нравится чувствовать тяжесть его руки на своей талии.

– Отлично. Тогда я возьму Макса. – Исайя протягивает руки к своему племяннику, который чуть ли не катапультируется, чтобы добраться до него. – Я твой самый любимый человек на свете?

Макс хихикает, демонстрируя молочные зубки.

Коди проскальзывает в проход.

– Максик! Я думал, что самый любимый у тебя – я.

– Букашка! – кричит другой игрок. – Я скучал по тебе!

Команда окружает кресло Исайи, они совершенно очарованы сыном Кая, и я не могу быть счастливее, видя, как сильно эти ребята его любят.

Это странная ситуация – когда ребенок путешествует с командой профессиональных спортсменов. Работа тяжелая, для некоторых ребят дорога может стать возможностью отдохнуть, но я знаю, что организация внесла значительные изменения в график поездок, чтобы угодить Родезам. За короткое время я ощутила странную заботу об этом маленьком мальчугане, и при виде того, как эта команда его обожает, у меня что-то защемило в груди.

Задняя часть самолета явно предназначена для Макса. В пол вмонтирована детская кроватка, а когда ребенок спит, можно закрыть затемняющие шторы иллюминатора. И у малыша даже есть своя игровая зона на противоположной стороне от прохода.

«Воины» действительно приложили все усилия, чтобы все получилось.

– Вот наше место. – Кай указывает на ряд позади брата, с одной стороны пустой, с другой – с переноской, пристегнутой ремнями к сиденью у прохода. – Макс очень любит спать в самолете. Если это дневной рейс, то это его игровая зона. – Кай указывает на свободное место напротив кроватки. – Не думаю, что тебе нужно будет проводить с ним время в полете. Я буду с ним, а если мне потребуется обсудить с тренерами видеозапись игры или что-то в этом роде, Исайя может за ним присмотреть.

– Но мне нравится за ним присматривать.

Внимание Кая переключается на меня.

– Ладно. Я просто не хочу, чтобы он тебя раздражал.

– Он меня совсем не раздражает. Мне нравится проводить с ним время.

Кай ничего не говорит, просто смотрит на меня с нежностью, которую я замечала у него только в присутствии сына.

– Хорошо.

– Пожалуйста, займите свои места. Дверь закрывается. – Раздается по громкоговорящей связи голос стюардессы.

Исайя собирается передать племянника, но Кай жестом указывает на покрытый ковром пол в проходе.

– Поставь его на ноги. Посмотрим, не захочет ли он сделать несколько шагов. – Кай опускается на корточки и протягивает руки, надеясь, что Макс сделает первые шаги, чтобы до него дотянуться.

Вместо этого Макс хватается за подлокотник, как будто от этого зависит его жизнь, и падает навзничь. Очевидно, ему пора вздремнуть, потому что Макс не такой уж плакса, но как только он падает на пол, он начинает всхлипывать.

– Ладно, Букашка, – говорит Кай, беря его на руки, чтобы успокоить. – В следующий раз разберемся.

Он подбадривает его, поглаживая по спинке, пока Макс не втягивает в себя достаточно воздуха, чтобы успокоиться. Это занимает всего несколько минут, и как только плач прекращается, Кай пристегивает его ремнями безопасности к люльке, готовя к вылету, а затем садится на свободное сиденье рядом. Я сажусь в свободный ряд напротив них, откуда открывается прекрасный вид, и наблюдаю, как бейсболист улыбается своему ребенку, а Макс, выглядящий таким же влюбленным, смотрит на своего отца усталыми, полными слез глазенками.

Кай подносит руку сына к губам, осыпая поцелуями его ладошку и наконец заставляя этого обычно счастливого мальчугана мило рассмеяться.

Я никогда раньше не задумывалась о том, чтобы завести детей, но я была бы шокирована, если бы встретила женщину, чьи яичники не активизируются на полную при виде Кая Родеза, который точно знает, что делать, чтобы его сын почувствовал себя лучше.

11

Кай

Как только мой брат устраивается в моем номере, я тихонько закрываю за собой гостиничную дверь, стараясь не разбудить Макса. Я чуть было не постучался в дверь между моей комнатой и комнатой Миллер, чтобы попросить ее присмотреть за ним еще часок, прежде чем закругляться, но, когда я вернулся с игры, она была погружена в свои кулинарные книги и ноутбук – уверен, в поисках вдохновения.

На прошлой неделе, после того как она рассказала мне о своей работе, я вбил в поисковик интернета ее имя. Удивительно, почему я не сделал этого раньше. Наверное, потому, что она дочь Монти, и я уже знал, что с ней мне не справиться. Не думал, что мне удастся найти что-то еще.

Я ошибался.

Интернет пестрел ее именем. «Впечатляющая» – недостаточно сильное слово, чтобы описать карьеру Миллер Монтгомери. Там полно невероятных для ее возраста достижений. О ней писали в статьях, она завоевала престижные награды, работала под брендом самых известных имен своей отрасли, прежде чем стать одной из них. Но больше всего меня потрясли фотографии. Белоснежный халат шеф-повара, волосы собраны в пучок на затылке. Никакого кольца в носу, татуировки скрыты. С трудом можно узнать девушку, которую я встретил в лифте всего несколько недель назад.

Каждый день она появляется в разных нарядах, обычно – с босыми ногами, но после того как я увидел в интернете ее профессиональную сторону, какая-то часть меня почувствовала себя польщенной тем, что мы с Максом видим не столь известную сторону Миллер, какой бы дикой она ни была.

Ей нравится мой сын, а она пришлась ему по душе, и от этого она нравится мне еще больше.

После моей последней выездной игры я солгал, что, когда заканчивается матч, мне не нужно расслабляться. Не в этот раз. Сегодня вечером я играю уже седьмой иннинг, и у меня начало ныть плечо. Сомневаюсь, что завтра смогу рабочей рукой поднять Макса.

Поднявшись на верхний этаж нашего отеля в Хьюстоне, я прихватываю пару полотенец и направляюсь к бассейну на крыше, мне нужно сделать несколько кругов, чтобы остудить мышцы. Уже поздно, за полночь, и бассейн закрыт для посетителей, но раньше меня это никогда не останавливало. Я живу ради того, чтобы спокойно поплавать в одиночестве после игры.

Только сегодня я не один.

За ее спиной поднимается пар из соседней гидромассажной ванны, но она сидит, свесив ноги в бассейн. Стоит теплая июльская ночь, и летняя луна дает достаточно света, чтобы разглядеть ее очертания. Миллер в раздельном купальнике. Ткань темно-зеленого цвета без бретелек прикрывает ее грудь, вырезы по бокам трусиков такие высокие, что открыт каждый дюйм ее бедер, которые мне так нравятся.

Она чертовски сногсшибательна, все оттенки бежевого и татуированная кожа блестят в лунном свете.

Открывая дверцу, я поднимаю много шума, чтобы она поняла, что больше не одна.

– Взлом и незаконное проникновение, Родез? Не очень-то ответственно с твоей стороны.

– А может быть, у меня есть склонность к сумасбродству, о которой ты не знаешь.

Она от души смеется.

– Да? Тогда ладно.

Она и не подозревает, что до того, как стать отцом, Кай был таким же необузданным, как и она.

– Я-то думал, ты будешь в своем номере искать вдохновение в одной из тех кулинарных книг, с которыми путешествуешь.

Она кивает в сторону летней луны, виднеющейся вдалеке над городской чертой.

– Это очень вдохновляет.

Она не ошибается. Здесь потрясающе.

И вид, и девушка, на которую мне не надо бы смотреть.

Я бросаю полотенца на ближайший шезлонг и краем глаза наблюдаю, как Миллер начинает вставать, вынимая ноги из воды, а мой взгляд блуждает по каждому дюйму ее мокрой кожи.

– Куда ты собралась?

Она указывает на отель.

– Отдаю тебе бассейн. Я подумала, что ты захочешь, чтобы он был только для тебя.

– Лучше останься.

Так… Понятия не имею, зачем я это предложил.

Она колеблется, но не отвечает. Просто садится на свое место, снова погружая накрашенные красным лаком пальцы ног в воду.

Стягивая через голову рубашку, я бросаю ее на стул и поправляю пояс на плавках. Я замечаю, как зеленые глаза Миллер, не торопясь, отслеживают с другого конца бассейна каждый изгиб моего живота и груди.

Прошло так много времени. Так чертовски много времени с тех пор, как я замечал адресованное мне внимание женщины. Так много времени с тех пор, как на меня смотрели так, что я чувствовал себя мужчиной, а не просто чьим-то отцом. Я прихорашиваюсь под ее взглядом, моя грудь расширяется от внимания.

– У тебя есть татуировки.

Это не вопрос, а утверждение, и в ее тоне звучит удивление.

Проследив ее взгляд, брошенный на мою грудную клетку и бедро, я замечаю, что она рассматривает татуировку.

– Я всегда думала, что ты осуждаешь меня за то, что они у меня есть.

Черт подери. Я ее осуждал? Может, и да, но дело не в том, что у нее татуировки или кольцо в носовой перегородке, или в том, как она выглядит. Я полагал, что если за моим сыном когда-нибудь будет присматривать женщина, она будет милой старушкой, поднаторевшей в рукоделии и садоводстве. Я не ожидал встретить сквернословящий фейерверк, который к тому же будет крутым профессионалом на кухне.

– Не-а. Мне нравятся твои татуировки. Они тебе идут. – Миллер поджимает губы. – Но ты пьешь в девять утра! Я осуждал тебя за это.

Она посмеивается, и ее хриплый смех – последнее, что я слышу, прежде чем нырнуть с головой в бассейн. Я проплываю до мелкого места, где она сидит, выныриваю из воды и оказываюсь примерно в футе от нее. Провожу рукой по волосам, чтобы убрать их с лица.

– Боже милостивый, Кай. Неудивительно, что у тебя есть ребенок. От одного взгляда на тебя любая женщина могла бы забеременеть.

Я выдавливаю из себя смешок.

– Пожалуйста, давай не будем шутить о том, что кто-то может снова забеременеть. Я очень стараюсь вырастить одного ребенка. Со вторым я не справлюсь.

Она выпрямляется.

– О чем это ты?

Уже слишком поздно начинать этот разговор. Я изрядно устал. У меня все болит. Мой разум чересчур измучен, чтобы думать о чем-то другом, кроме как расслабить плечи и упасть в постель. Через несколько часов мне придется вставать с Максом, но темно-зеленый купальник Миллер, влажный, облегающий каждую клеточку ее тела, заставляет меня желать провести всю ночь напролет просто смотря на нее.

Дочь Монти. Сногсшибательная дочурка Монти.

С этой мыслью я ныряю под воду и снова проплываю вдоль бассейна, растягивая плечо и надеясь, что расстояние между нами поможет мне забыть, насколько красива эта женщина.

Но и с закрытыми глазами я вижу только ее и, вынырнув на мелководье, чтобы глотнуть воздуха, обнаруживаю, что она сидит, опираясь на ладони, и я знаю, что этот образ еще долго не покинет мой разум.

– Ты уже должен бы понять, что игнорирование не заставит меня забыть то, что я хочу сказать, Кай. – Ее тон ровный и уверенный. – Ты потрясающий отец. И если кто-то должен тебе об этом сообщить, я это сделаю.

Я ей не верю, но спорить бессмысленно.

– Спасибо.

– Кто за ним сейчас присматривает?

– Исайя.

– Где его мама?

У меня вырывается удивленный смешок, и я на мгновение ныряю под воду, чтобы сориентироваться и найти, что ответить.

– Поздновато для таких разговоров, тебе не кажется? – вот что я говорю, когда выныриваю обратно.

– Не-а. Думаю, сейчас самое подходящее время.

Я отворачиваюсь от нее и начинаю плавать взад-вперед. Отсюда, сверху, открывается потрясающий вид на весь раскинувшийся под нами город. Ночь теплая, вода успокаивает, и от этой почти обнаженной женщины у меня развязывается язык.

– Я бы предположил, что в Сиэтле. Но не уверен.

Не успев опомниться, я слышу тихий всплеск – это Миллер входит в воду позади меня. Она подплывает к тому месту, где я стою, затем выбирается и усаживается на выступ, заставляя меня смотреть на нее.

Заставляя. Я мысленно смеюсь. Для меня большая честь наблюдать за Миллер Монтгомери в купальнике, с которого стекает вода.

Ее голос звучит мягче, чем обычно.

– Что случилось?

Вода стекает по ее телу, часть ее попадает между грудей, и мое внимание приковано к ней. Она тоже это знает и, как сексуальный гипнотизер, придвигается чуть ближе и снова спрашивает:

– Что случилось с мамой Макса?

– Ты используешь свое тело, чтобы отвлечь меня?

– Это действует?

Я провожу ладонью по лицу, потому что да, это действует. Даже слишком хорошо, черт возьми.

– Она… я с ней случайно познакомился, когда играл в Сиэтле. Встретил ее в местном ресторане, который часто посещала команда. Эшли была нашей официанткой. Между нами никогда не было ничего серьезного, и все закончилось, как только я подписал контракт с «Чикаго». Просто интрижка, по крайней мере, я так думал. Осенью я переехал на Средний Запад, а примерно через год она объявилась в моей квартире с моим полугодовалым сыном на руках.

– Она никогда не говорила тебе, что беременна? – Миллер хмурит брови, она явно разозлилась.

– Она узнала об этом только после того, как я уехал. Но нет, я не думаю, что она планировала мне об этом сообщать.

– Ненавижу ее.

Я усмехаюсь.

– А я – нет.

– Как ты можешь?

– Потому что она искренне верила, что сделала все правильно, каким бы ошибочным ни был этот поступок. Она не хотела, чтобы я думал, что она пытается заманить меня в ловушку или забрать мои деньги, поэтому планировала справляться с этим самостоятельно, но через полгода поняла, что не хочет быть матерью. Вот тогда-то она и появилась.

Миллер усмехается.

– Тогда я буду держать обиду на тебя, раз уж ты такой рассудительный. Это отстой, Кай. Ты пропустил целых шесть месяцев.

– Я знаю, это так, и думаю об этих шести месяцах каждый день своей жизни. Что я пропустил, чему Макс научился без меня. Я не испытываю к ней ненависти, но злюсь на нее за то, что она не рассказала мне о нем раньше. Когда она появилась в Чикаго, у меня и в мыслях не было, что растить его буду я.

– И ты уверен, что он твой? Вот так просто?

Приподняв брови, я жду, когда она сложит два и два. У Макса мои глаза стального цвета, мои темные волосы. Нет никаких сомнений, он мой.

– Ладно, – смеется она, поднимая руки. – Глупый вопрос.

– Я уже столько пропустил, что боюсь пропустить что-то еще. – В помещении становится пугающе тихо, тишина пронзительна. – Прости, – приношу я свои извинения. – Слишком поздно для того, чтобы тебя этим грузить.

– Меня никогда не поздно грузить, папочка-бейсболист.

С моих губ срывается изумленный смешок, и он снимает напряжение.

– Не смеши меня.

Она улыбается, и мне это очень нравится. Мне хочется смотреть на нее, я хотел бы рассказать ей очень много всего, когда она так на меня смотрит. Но вместо этого я ныряю под воду и плыву прочь, пока не чувствую, что она следует за мной по пятам, плывя по той же дорожке бассейна.

Вынырнув на глубине, я зависаю на месте, пока она тоже не выныривает на поверхность.

– Что, черт возьми, ты делаешь?

– Плыву следом за тобой через весь этот клятый бассейн, пока ты не расскажешь мне остальное.

– Что – остальное?

– Продолжение истории. Почему ты никому не доверяешь своего сына. Почему ты не доверяешь мне. – Она слишком часто двигает руками и ногами, чтобы просто удержаться в воде в вертикальном положении. – Кроме того, я не очень хорошо плаваю, так что, если я утону, это на всю жизнь останется на твоей совести.

– Я тебе доверяю.

Она замолкает, ее зеленые глаза широко раскрываются, и она начинает медленно тонуть.

– Хорошо, Майкл Фелпс[47]. – Протянув руку, я обнимаю ее за талию и притягиваю к себе. – Не нужно жертвовать своей жизнью. Я расскажу.

Наши ноги переплетаются под водой, мы скользим друг по другу кожей. Вода довольно теплая, но я чувствую, как под моей ладонью по спине Миллер пробегают мурашки. Я обвиваю рукой ее бедро, ее ноги обхватывают мою талию, взгляд медленно опускается к моим губам, потому что они слишком близко.

Откашлявшись, я возвращаю нас на мелководье. Добравшись до глубины, на которой она может стоять, я по-прежнему не отпускаю ее.

Когда Миллер пытается убрать ноги с моих бедер, я сжимаю ее еще крепче. Она приятна на ощупь. Слишком приятна. Я действительно понятия не имею, сколько времени прошло с тех пор, как меня в последний раз касалось женское тело, но не хочу, чтобы это заканчивалось прямо сейчас.

– Ты мне доверяешь? – шепчет она.

– Думаю, да.

– Почему?

– Боже, я понятия не имею. Ты как слон в посудной лавке, так что, возможно, я просто не в своем уме.

Я медленно подвожу ее к выступу, усаживаю, но сам не ухожу. Остаюсь стоять между ее раздвинутых ног, мои ладони лежат на бетоне, рядом с ее бедрами.

– Задавай свои вопросы.

– Почему ты увольнял всех нянь?

Она спрашивает напрямик, но я колеблюсь. Опускаю голову, бедра Миллер прямо передо мной, и мне приходится сжать руки в кулаки, чтобы не коснуться их.

– Могу я сказать тебе, почему? – тихо спрашивает она. – Я думаю, ты хочешь перестать играть в бейсбол. Я думаю, ты переживаешь, что пропустишь важные моменты, которые могут достаться тому, кто будет присматривать за Максом. Думаю, ты так зациклился на том, что пропустил, что отчаянно хочешь больше ничего не пропустить.

Вдыхая через нос, я отступаю в воду, потому что мы чересчур близко, и она видит слишком многое.

– Я знаю, каково это – когда с тобой нет родителей, – говорю я ей. – В тот день, когда меня призвали в армию, Исайя был единственным в толпе провожающих, и то же самое произошло, когда подошла его очередь. Кроме того, только я оставался рядом с ним, когда он получал водительские права и когда ему впервые разбили сердце. Последнее, кем я когда-либо буду, – это отсутствующим отцом. Я не пропущу ничего важного, и более того, я не хочу упускать повседневные, незначительные моменты. Они нужны мне все.

Когда Миллер входит в воду, ногой задевая меня по ноге, между нами воцаряется тишина.

Ее обычно уверенная манера общения становится мягкой.

– Где были твои родители?

– Моя мама умерла.

– И моя тоже.

Она садится на выступ, и я перевожу взгляд на нее.

– Рак, – поясняет она.

– Автомобильная авария.

– А твой отец?

Ладно, на сегодня хватит.

– Долгая история.

Кажется, она понимает, что мне нужно сменить тему.

– Тебе стоит хоть немного повеселиться.

Я невольно улыбаюсь.

– Поверь, в двадцать лет мне было очень весело. Как только Исайя обосновался в лиге, я стал жить полной жизнью. Я был глуп и безрассуден, и мне не нужно возвращаться к этому теперь, когда я должен растить сына.

– Тебе не стоит возвращаться, но ты мог бы найти баланс между «тогда» и «сейчас». А теперь ты все время ворчишь, – она понижает голос, передразнивая меня, – Я одинаково ненавижу игру в бейсбол и людей, которые присматривают за моим ребенком.

– Я не ненавижу бейсбол. На самом деле я люблю его. Я просто ненавижу, что он отдаляет меня от Макса.

– А люди, которые присматривают за твоим ребенком?

Мои губы кривятся.

– Нужно быть решительным.

Она смеется, ударяя меня в грудь тыльной стороной ладони, но я перехватываю ее, прежде чем она успевает отдернуть руку.

– Сколько тебе было лет, когда умерла твоя мама?

В воздухе снова повисает тишина.

– Пять.

– Боже, – выдыхаю я. – Я и не подозревал, что Монти был так молод, когда потерял жену.

– О, они никогда не были женаты. На самом деле они встречались всего около года перед тем, как мама умерла. – Миллер соскальзывает с выступа в воду между моим телом и бортиком бассейна. – Он мне не родной отец.

Что?

Она уплывает от меня, но, как она сама сказала, она не очень хорошая пловчиха, так что далеко ей не уйти. Она всю ночь гонялась за мной в бассейне, но теперь я сам твердо решил ее поймать.

– Продолжай, – настаиваю я, когда она появляется над водой.

– Он удочерил меня. – Она стирает с лица капли воды. – За день до своей смерти моя мама попросила его удочерить меня. Это была нелепая просьба. Ему было двадцать пять лет, и он профессионально играл в бейсбол. Я – просто ребенок его девушки, но он все равно это сделал. Моя мама была матерью-одиночкой и до тех пор растила меня одна. Мой родной отец был мужчиной на одну ночь. Монти усыновил меня, сменил мою фамилию на его, потому что мама этого хотела. Он ушел из лиги и устроился тренером в колледж, чтобы заботиться обо мне, потому что у меня больше никого не было. Это самый бескорыстный поступок, который кто-либо когда-либо для меня совершал, и из-за этого я чувствую себя ужасно.

Я застываю на месте, ошеломленный уязвимостью, которую Миллер никогда не демонстрировала в моем присутствии. Она обычно смягчает наприяженнуые моменты юмором, но сейчас это не так, потому что Монти заслуживает признания. Она хочет, чтобы я понял, какой он замечательный. Как он важен для нее.

Мне чертовски нравится этот парень.

– Он беспокоится, что ты уйдешь из спорта так же, как и он, – продолжает она.

Я думаю об этом каждый день. Это избавило бы меня от многих стрессов. Конечно, я отказался бы от карьеры, которую люблю, но ради работы, которую люблю еще больше.

– Не делай этого, – шепчет она. – Прислушайся к словам ребенка человека, который отказался именно от того, от чего ты собираешься отказаться. Макс будет жить с чувством вины до конца своих дней.

Вот почему она вернулась на прошлой неделе. Должно быть, Монти сказал ей это, чтобы она дала мне еще один шанс.

– Миллер, я измотан. Все это чертово время…

– Разреши мне помочь тебе. Позволь, я помогу тебе обрести равновесие.

Она серьезно относится к этому, к чувству вины, которое несет в себе. Но почему? Я знаю Монти. Знаю, что он за человек. Он отказался от всего ради своего ребенка, так же, как и я. Как она этого не понимает? Когда у тебя появляется ребенок, в твою жизнь приходит любовь другого рода. Монти не жертвовал своей карьерой, он просто изменил направление своей деятельности из-за того, что сильно полюбил эту маленькую девочку. Настолько, что он берет с собой ее софтбольную фотографию на каждую выездную игру, чтобы поставить на свой стол и смотреть на нее.

Она умоляюще заглядывает мне в глаза, но, прежде чем я успеваю ответить, ей в лицо бьет ослепительный свет фонарика.

– Эй! – кричит охранник. – Бассейн закрыт!

Повернувшись, я прикрываю Миллер своим телом, становясь к ней спиной, отчасти для того, чтобы заслонить ее лицо от света, но в основном потому, что чувствую себя настоящим собственником, глядя на нее в крошечном зеленом купальнике, и у меня нет планов делиться с кем-то этим зрелищем.

Она разражается смехом у меня за спиной.

– Извините! – Я вскидываю руки вверх, вынимая их из воды. – Мы уходим.

Миллер продолжает хихикать.

– Это все ты виновата, Монтгомери. Я провел с тобой всего одну ночь и уже нарвался на неприятности.

– Поверь мне, – смеется она. – Я собираюсь доставить тебе гораздо больше неприятностей, чем эти.

Вот это-то меня и волнует.

12

Кай

Мы в разъездах, проводим матчи с техасскими командами. С тех пор как мы уехали из Чикаго, нам не выпало ни единого выходного, и у меня не было возможности поговорить с Монти наедине. Ребята шумно топают по туннелю, направляясь на поле, но пока команда готовится к разминке, я тайком проскальзываю в кабинет тренера.

– Привет, Эйс, – едва взглянув на меня, говорит Монти. Он стоит над столом, просматривая скаутские отчеты. – Чем могу помочь?

Тихо прикрыв за собой дверь, я обхожу стол и, не говоря ни слова, заключаю Монти в объятия.

На мгновение он замирает с бумагами в руках, но я не отпускаю его. В конце концов он бросает их на стол и обнимает меня в ответ.

– Ты в порядке?

Да. Нет. Как мне сказать ему, насколько я впечатлен и в то же время раздосадован? Как мне выразить свою благодарность за то, что он сделал для Миллер, не показав при этом, что я чертовски привязался к его дочери?

Отстраняясь, я толкаю его в грудь.

– Да иди ты, – смеется Монти, поднимая руки в знак капитуляции. – Чувак, я получаю очень противоречивые сигналы.

– Ты отговорил меня уходить на пенсию, а сам поступил точно так же по той же гребаной причине.

Карие глаза Монти смягчаются, его грудь вздымается при вздохе.

– Она тебе рассказала.

– Да, она мне рассказала, и ты тоже должен был это сделать.

– Присаживайся.

Раздраженный, я делаю, как он говорит, сажусь на стул по другую сторону стола.

Монти откидывается на спинку стула, подпирая пальцами подбородок.

– Я не рассказывал тебе, потому что мы с тобой разные.

– Монти, в этом отношении мы совершенно одинаковые. Ты уволился, чтобы заботиться о своем ребенке. Почему я не могу?

– Потому что я был не таким, как ты, Эйс. У меня не было твоего таланта. Я был не в твоем возрасте. Я не располагал такой помощью, как ты. Как думаешь, почему я так непреклонен в том, чтобы организация делала это для тебя? Я знаю, как это тяжело. Черт, Кай, я знаю, через что ты проходишь, но ты не один. А я был один.

Проклятие.

– Я не рассказывал тебе об этом, потому что ты ищешь повод, чтобы завершить карьеру, – продолжает он. – Я не собирался давать тебе такую возможность. Если бы тебе больше не нравилось играть, я бы сию минуту помог тебе собрать чемоданы, но я вижу, что игра тебе нравится. То, как ты выглядишь в те вечера, когда выступаешь в роли питчера. Как сильно тебе нравится снова играть с Исайей. Ты по-прежнему любишь эту игру.

– Тебе тоже по душе игра. Это очевидно. В противном случае ты бы не тренировал команду последние двадцать лет. Так почему же ты ушел, если тебе это так нравилось?

– Потому что Миллер было пять лет, и она только что потеряла маму.

Мой взгляд падает на фотографию в рамке на его столе. Миллер, еще не достигшая подросткового возраста, в желтой футболке для софтбола с гигантской цифрой четырнадцать на форме. Зная то, что я знаю об этой женщине сейчас, у меня щемит в груди от того, через что ей пришлось пройти в столь юном возрасте.

Снимая кепку, я большим пальцем протираю фотографию Макса, которую храню внутри.

Монти смиренно вздыхает.

– Она ходила в детский сад и потеряла единственного родителя, которого когда-либо знала. Я был ей нужен.

– Ты жалеешь, что ушел? Поэтому не хочешь, чтобы я поступил так же?

– Не жалею ни единой секунды. Я нуждался в ней так же сильно, как и она во мне, но у нас с Миллер все было по-другому, чем у тебя и Макса. В тот момент я искал направление в своей жизни, и я гораздо лучший тренер, чем игрок.

Мой взгляд прикован к ее фотографии.

– У тебя есть помощь, которой у меня никогда не было. За вами с Максом стоит так много людей. Твой брат, я, вся эта команда.

«И Миллер», – мысленно добавляю я.

Все те недели, что она здесь, я вижу, как она заботится о Максе, как сильно он ей уже небезразличен, но я не скажу этого вслух, чтобы не услышал ее отец.

– Что даст увольнение? Позволит тебе сидеть дома, чтобы Макс был счастлив? Знаешь, что делает ребенка счастливым? То, что он видит, как его родители воплощают свои мечты. Бейсбол – это все еще твоя мечта, я знаю. Перестань относиться к нему как к врагу и позволь себе им наслаждаться. Всем этим – командой, путешествиями, болельщиками. Как только это исчезнет, оно исчезнет навсегда.

Я не отрываю взгляда от фотографии Миллер, и в моей голове звучат ее слова. О том, что она не хочет, чтобы Макс, подобно ей, испытывал чувство вины, что она хочет помочь мне найти баланс между двумя видами любви в моей жизни.

– Кай, посмотри на меня.

Я поднимаю взгляд и нахожу Монти по другую сторону стола.

– Я люблю и тебя, и твоего сына. Ты это знаешь. Ты лучший питчер, который когда-либо играл у меня в составе, но я не просил бы тебя остаться, если бы не считал, что так будет лучше для вас обоих. Я хочу, чтобы у тебя была возможность, которой не было у меня. На твоей стороне чертовски много людей.

Для человека, который постоянно чувствовал себя один на один со своими обязанностями, которому всегда не на кого было положиться, мне нелегко заметить помощь вокруг себя. Но она есть. В этой команде или персонале нет ни единого человека, который не делал бы все возможное ради меня или моего сына. Я склонен предаваться жалости к себе, говоря себе, что я одинок, но это не так.

Я киваю.

– Иногда я забываю посмотреть вокруг.

– Ты потратил много лет на поиски, ничего не находя, так что я тебя не виню, но ситуация изменилась.

Между нами повисает молчание.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Да.

Он указывает в сторону поля.

– Вот и славно. Давай, тащи свою задницу в дагаут.

Посмеиваясь, я встаю, и он тоже. Пожимает мне руку, тянет меня через стол, чтобы обнять, но, когда я ухожу, останавливает меня.

– Эйс, с чего это ты вздумал обниматься, когда вошел?

Я смотрю ему в глаза, чтобы убедиться, что он услышит мои слова.

– За то, что ты позаботился о Миллер, когда она в этом нуждалась. Ты хороший человек, Монти.

– Ах, черт, – выдыхает он, посмеиваясь себе под нос. – Ты начинаешь мягче ко мне относиться.

– Ничего не могу с собой поделать. Когда у тебя появляется ребенок, с твоими эмоциями происходит что-то странное.

– Нашел кому об этом рассказать, – Монти качает головой, стараясь незаметно утереть глаза большим и указательным пальцами. – Выметайся отсюда. Мне нужно взять себя в руки, чтобы выйти и сделать вид, что я намного круче, чем на самом деле.

– Здесь жарче, чем в заднице у дьявола, – жалуется брат, разминая руку рядом со мной и делая бросок Коди вдоль фол-линии.

Я делаю то же самое, вытягиваю плечо и в четверть силы бросаю мяч одному из стартовых питчеров, которые сегодня вечером будут тусоваться со мной в дагауте.

– Я не скучаю по Техасу по многим причинам, – говорю я. – Но эта дурацкая жара, считай, причина номер один.

Исайя ловит мяч и, не выпуская его из рук, поворачивается ко мне.

– Ты не чувствуешь себя странно, когда тебе приходится сюда возвращаться?

Я не испытываю большого желания вернуться в родной штат. И в Сиэтле, и в Чикаго я чувствую себя дома больше, чем здесь. В Техасе я провел свои подростковые годы, усердно работая, пытаясь устроить брата в колледж на стипендию, придумывая способ, как нам добраться до практики и школы, и все это – надеясь сделать так, чтобы он почувствовал любовь и поддержку, которых не мог обеспечить нам наш отец.

Я держу мяч в перчатке, повернувшись к нему лицом.

– Нет. А тебе?

– Ничего странного, но я немного скучаю. У меня остались приятные воспоминания о том, как я рос и играл здесь в мяч.

Клянусь, причина – все эти разговоры об отцовстве, которые так растрогали меня, но я испытываю огромное облегчение, зная, что мой младший брат может вспоминать то время нашей жизни с ностальгией. Я-то думал, что его эти воспоминания расстраивают. Считал, что мое воспитание испортило ему жизнь, но, похоже, у него все в порядке.

Покидая свое место, я закидываю руку ему на плечо и треплю ладонью по затылку.

– Да, чувак. У нас тут были хорошие времена, верно?

– Эй, Родез! – кричит кто-то с быстро заполняющихся трибун. – Твоя задница отлично смотрится в этих бейсбольных штанах!

Улыбка Исайи становится шире, он оглядывает толпу позади меня. Проследив за его взглядом, я замечаю обладательницу хрипловатого голоса. Одетая в комбинезон с короткими рукавами и темные очки, она держит на руках моего сына.

Боже, она отлично выглядит. В море ярко-синего и красного она одета в джинсовые и землистые тона.

Но что она здесь делает? Игра вот-вот начнется, а она усадила Макса в свой комбинезон, словно какая-то кенгуру. Присмотревшись, я вижу, что он одет в мини-версию моей майки, которую купила для него команда, а его ручки и ножки намазаны солнцезащитным кремом.

Мой брат поворачивается, чтобы продемонстрировать свою пятую точку, и оглядывается на Миллер.

– Ты об этой заднице?

– Нет, – кричит она в ответ, кивая в мою сторону. – Я говорю о вон том сексуальном папаше-одиночке! Номер двадцать один.

– О нем? – уточняет Исайя, указывая большим пальцем в мою сторону. – Он чертовски старый.

– Придурок, я всего на два года старше тебя.

– Что я могу сказать? – кричит Миллер на поле. – Мне нравятся парни постарше!

И подчеркивает это восхищенным свистом.

Моя улыбка расплывается от уха до уха, отчасти потому, что Миллер, называющая меня сексуальным в присутствии моего брата, потакает моему самолюбию, но в основном потому, что здесь Макс, а он никогда не был ни на одной из моих игр.

Я подбегаю к ним. Они стоят в первом ряду за барьером между полем и болельщиками.

– Ребята, что вы здесь делаете? – Макс сидит в комбинезоне Миллер с милой улыбкой на пухлых щечках. Он поворачивается, чтобы посмотреть вниз, и находит меня взглядом. – Привет, Букашка! – окликаю я.

– Я подумала, вдруг ты захочешь, чтобы Макс был рядом, раз уж ты сегодня в дагауте.

Я перевожу взгляд на нее.

– Где ты сидишь?

Она указывает на место за штрафной линией, первое сбоку от буллпена. Место, где я смогу видеть их обоих на протяжении всей игры.

– Как, черт возьми, тебе удалось занять это место?

– Я знаю кое-кого, кто работает в команде.

Я поворачиваю голову в сторону поля, где Монти стоит перед дагаутом, но он уставился в пространство, надев солнцезащитные очки и жуя жвачку, как будто и не смотрел только что в нашу сторону.

Макс тянется ко мне.

– Папа!

– Привет, малыш! Я скучал по тебе этим утром.

Миллер расстегивает одну из лямок своего комбинезона и вытаскивает Макса.

– Ты выглядишь в нем как кенгуру.

– Но как сексуальная кенгуру, правда?

Она передает мне Макса через барьер, а я все молчу, не отвечая на ее вопрос, который может навлечь на меня неприятности. Потому что да, то, что она носит на руках моего сына, даже если она делает это в своей странной манере, – одна из самых привлекательных вещей, которые я когда-либо видел.

– А вот и мой парень. – Я запечатлеваю пару поцелуев на его щечке. – Ты мой маленький кенгуренок?

Он хихикает.

– Только посмотри на себя в этой футболке, – говорю я, успокаивающе поглаживая его по спине, где написана наша фамилия. – Ты готов к игре, а?

Макс падает мне на плечо, пряча голову в изгибе моей шеи и стаскивая с головы свою крошечную бейсболку. Я замечаю, что Миллер смотрит на него – на нас – с мягкой улыбкой.

– Макс-на-миллион! – восклицает Исайя. – Ты здесь для того, чтобы посмотреть, как твой дядя целиком и безраздельно доминирует на поле?

Мой брат забирает у меня сына, выносит его на поле и показывает остальным ребятам. Макс улыбается. Вся моя команда в восторге от малыша, как будто у нас не профессиональная игра, на которой нам нужно сосредоточиться меньше чем через час. Положив руки на барьер между полем и трибунами, я наблюдаю, как Исайя, держа племянника на руках, обносит его вокруг базы, а остальная команда встречает его на домашней базе.

У меня физически ноет сердце, и это – не из-за отсутствия времени или упущенных моментов с сыном. Впервые с тех пор, как Макс появился в моей жизни, я чувствую, что у меня может быть все.

На мою ладонь, лежащую на мягком барьере, ложится маленькая ладошка. Я поднимаю глаза и вижу, что Миллер наблюдает за мной.

– Он никогда раньше не был ни на одной из моих игр, – говорю я ей немного хрипловатым голосом. – Спасибо, что привела его, Миллс.

Одна бровь приподнимается.

– Миллс, да?

– Монтгомери, не пытайся испортить момент шуткой. Я буду называть тебя так, как мне захочется.

– Да, папочка.

Женщина рядом с ней кашляет в кулак, напоминая нам о своем присутствии.

– Я имею в виду, папочка-бейсболист.

Я просто качаю головой, глядя на нее.

Легко понять, что Миллер не очень-то любит сентиментальные моменты, поэтому вместо того, чтобы продолжить разговор, она просто сжимает мне руку. Я пожимаю ее в ответ, общаясь без слов на переполненном стадионе. Она говорит мне, что держит свое обещание и поможет найти баланс в моей жизни, и я наконец-то принимаю ее помощь.

– Я собираюсь показать ему дагаут. – Я наклоняюсь, подбираю кепку Макса, но, отступая назад, не отрываю от нее взгляда. – Что-то я не вижу, чтобы ты носила номер двадцать один. Где твоя майка?

– Мне самой больше нравится номер четырнадцать.

Ее номер в софтбольной команде.

Я держу рот на замке, чтобы не выдать, что я слишком много раз рассматривал ее фотографию на столе у ее отца и хорошо знаю, о чем идет речь.

– Если ты собираешься приходить на мои игры, мне лучше видеть на твоей спине фамилию Родез, и я не говорю о моем брате.

– У тебя что, какой-то спортивный фетиш? Хочешь увидеть девушку в своей футболке?

Моя старая кокетливая сторона, которую я по большей части прятал и держал в себе с тех пор, как в моей жизни появился Макс, так и жаждет вырваться на свободу.

Я пожимаю плечами.

– Мне нравится видеть симпатичных девушек в моей футболке. А еще мне нравится снимать ее с них.

Губы Миллер приоткрываются, в уголках появляется удивленная и довольная улыбка.

– После такого обещания в следующий раз я обязательно ее надену.

Моя грудь вздымается от смеха, которого она не слышит, потому что сейчас я слишком далеко, и хотя откровенные комментарии Миллер предназначены для того, чтобы вывести меня из себя, и за ее словами нет никаких гарантий, я не могу отрицать, что они заставляют меня чувствовать себя прежним, тем, кто был счастлив и беззаботен, без груза ответственности, с которой одному человеку не под силу справиться в одиночку.

Но самое приятное во всем этом – то, что мой сын здесь, и я все еще под впечатлением от этого.

После игры в тренировочном зале полно народу, потому что, помимо полета домой, завтра у нас наконец-то выходной. Большинство ребят проходят курс восстановления сегодня вечером, поэтому утром перед вылетом им не нужно встречаться с тренером или врачом команды. Я из тех парней, которые с нетерпением ждут возможности поспать столько, сколько мне позволит мой сын, поэтому, набросив на стойку резинку для упражнений, я оттягиваю ее, давая легкую нагрузку вращательной манжете плеча.

Обычно, особенно после проигрыша, я бы поспешил убраться отсюда, рассчитывая вовремя вернуться в отель, чтобы уложить Макса спать, но впервые за весь сезон я не чувствую необходимости торопиться.

Потому что я видел его всю игру.

Сидя на коленях у Миллер, Макс каждые несколько минут махал мне в дагауте, пока в третьем иннинге не отключился и не заснул у нее на груди. Я почти уверен, что мой ребенок пускал на нее слюни, но, похоже, это ее не беспокоило. Она просто гладила его по спинке, пока он дремал. Когда приходило время, снова наносила солнцезащитный крем на его маленькое тельце и все девять иннингов держала при себе мини-вентилятор.

Я был рядом, когда Макс проснулся, привыкая к окружающей обстановке, и едва он посмотрел на девушку, которая держала его на руках, на его личике расцвела сонная улыбка.

Она ему нравится. Это видно по тому, как он смотрит на нее, по тому, как тянется к ней, когда она рядом. Миллер приносит ему утешение, которого ему так не хватало, и она в равной степени приносит то же самое мне, когда я знаю, как хорошо они ладят.

– Кенни, пожалуйста, – умоляет мой брат, следуя за своей любимой тренершей, проскальзывая между столиками, чтобы не отстать от нее.

– Я с тобой не работаю.

– Это твоя прямая обязанность – работать со мной.

Кеннеди игнорирует его, прикладывая лед к колену Коди.

– Кенни, – братец хнычет как ребенок, каковым и является.

– Сандерсон свободен. Эй, Сандерсон! – зовет она. – С Родезом нужно немного поработать.

– Нет…

– Что болит? – спрашивает Сандерсон, подходя ближе. Глаза моего брата расширяются.

– Ничего.

Кеннеди разражается смехом у него за спиной.

– Давай, Исайя. Скажи ему, что ты хотел, чтобы я помассировала.

Сандерсон вскидывает руки.

– Клянусь богом, если ты скажешь о своих причиндалах, я тут же уволюсь.

– Господи Иисусе, – фыркаю я, качая головой, потому что я совершенно уверен, что именно это собирался сказать мой брат.

– Нет. Боже, нет. Речь о моей заднице.

– Твоих ягодицах, – поправляет Кеннеди.

– Моих ягодицах.

– Запрыгивай. – Сандерсон похлопывает по столу. – Давай посмотрим.

Исайя бросает на Кеннеди убийственный взгляд и, не сводя с нее глаз, взгромождается пятой точкой кверху на стол Сандерсона.

Когда Сандерсон начинает давить локтем на ягодицы моего брата, на лице Кеннеди появляется довольная улыбка, но, когда Исайя начинает давать тренеру указания и издавать звуки, выражающие дискомфорт, у нее вытягивается лицо.

– Исайя, тебе действительно больно? – спрашивает Сандерсон.

– Да. А ты думал, что я попросил Кенни поработать со мной только для того, чтобы она потрогала мою задницу?

– Да, – хором произносит большая часть зала.

– Вы все отстой, но нет, я просто думаю, что она мастер своего дела.

– Эй! – возмущается Сандерсон.

– Ты тоже, чувак.

Мой брат застывает на столе от боли, все его тело напрягается, когда Сандерсон наносит удар локтем по его ягодичной мышце. Кеннеди мгновение наблюдает за ним сверху, прежде чем положить руку на плечо Исайи, и ее дразнящий тон исчезает.

– В следующий раз, Родез, я тобой займусь.

– Слава богу, потому что в следующий раз мне нужно будет размять только мой…

– Вечно ты заставляешь меня пожалеть о собственных словах.

Он выглядывает из-за стола и одаривает ее дерзкой улыбкой.

Раздается стук в дверь тренировочного зала, и входит Миллер с закрытыми глазами.

– Все в приличном виде? – уточняет она, прежде чем приоткрыть один глаз и убедиться, что вся команда более-менее одета. – Черт побери.

Она держит обе руки Макса над его головой, позволяя ему поддерживать равновесие, а он отрабатывает шаткие шажки в огромной просторной комнате.

– Посмотри, какие большие шаги! – говорит Исайя, присаживаясь на край стола.

– Отличная работа, Максик! – вступает в игру мой кетчер Трэвис.

Спеша к двери, я присаживаюсь на корточки всего в нескольких футах от сына, протягивая руки.

– Ну-ка, Макс. Давай посмотрим.

Я жду, надеясь, что именно сейчас он наконец обретет уверенность, чтобы сделать свои первые шаги.

Когда Миллер отпускает его, он замирает, очень сильно покачиваясь, а когда пытается сделать первый самостоятельный шаг, просто падает на попку, и подгузник принимает на себя основную тяжесть удара. Макс встает на четвереньки и ползет ко мне, такой же счастливый, как если бы сумел пройти эту дистанцию.

Я со смехом подхватываю его на руки.

– Хорошая попытка, Букашка. Мы на пути к цели.

Миллер стоит у двери, вся теплая и блестящая от солнца, и внезапно меня охватывает непреодолимое желание поцеловать ее. Она такая красивая и иногда такая забавная, но, видя ее сегодня с Максом и зная, что она привела его, чтобы рядом со мной было все, что я люблю, я чувствую сильную привязанность к девушке, от которой всего пару недель назад хотел избавиться.

– Встречаемся в вестибюле в восемь, – объявляет Коди. – Монти, заткни уши, – добавляет он, обращаясь к только что вошедшему тренеру. – Мы сегодня напьемся, ребята. Возможно, кому-то из вас даже повезет. Мы идем танцевать и не вернемся в отель до восхода солнца.

– Я ничего не знаю, – заявляет Монти, затыкая уши, быстро целует дочь в макушку и скрывается в соседнем кабинете.

– Кенни, ты пойдешь? – В голосе Исайи столько надежды.

– Нет.

– Круто. Круто. – Он смотрит на Миллер снизу вверх. – Горячая няня…

Его глаза встречаются с моими, и мне даже не нужно ничего говорить, чтобы он понял, что, если он закончит это предложение, я надеру ему задницу.

– Миллер, – поправляется он. – Ты в деле?

Внимание Миллер переключается на меня.

– Ты идешь?

Я киваю в сторону сына, давая ему возможность высказаться за меня.

Миллер поворачивается к моему брату.

– Думаю, я воздержусь.

Мне очень нравится идея, что она хочет остаться, потому что мы останемся вместе. Но ей двадцать пять лет, и я уверен, что это лето без работы получается совсем не таким, как она себе представляла. Меньше всего я хочу, чтобы она на нас обижалась.

– Сходи. Этим летом ты только и делаешь, что бегаешь за моим пятнадцатимесячным сыном. – Я киваю в сторону брата. – Разница будет небольшая.

– Да пошел ты! – для пущего эффекта он показывает мне сразу два средних пальца.

Макс смеется над своим дядей.

– Отлично, – невозмутимо отвечаю я. – Не могу дождаться, когда он добавит «пошел ты» в свой ограниченный словарный запас.

– Ничего страшного. Я помогу тебе уложить Макса, – говорит Миллер.

– Я с ним справлюсь. Тебе стоит пойти.

– Послушай, что говорит Эйс, – подает голос Трэвис. – Миллер, ты должна пойти с нами.

Я поворачиваю голову в его сторону. Мне не нравится, как он произнес ее имя: мягко и задумчиво. Трэвис – отличный парень, хороший товарищ по команде, но я не хочу, чтобы он так разговаривал с няней Макса. И мне не нужно, чтобы он смотрел на нее так, как будто она, возможно, самая красивая девушка, которую он когда-либо видел.

Это так и есть, но он не должен этого замечать.

Затем мое внимание привлекает мой брат, на лице которого играет дьявольская улыбка.

Что, черт возьми, означает этот взгляд?

Миллер поворачивается ко мне.

– Ты уверен, что не возражаешь?

Черт подери.

Я проглатываю сожаление.

– Да.

– Кеннеди, – говорит она. – Ты уверена, что не хочешь пойти?

Кеннеди колеблется, что удивительно. Она ни разу не ходила на командные встречи, не желая стирать грань между работой и развлечениями. Ни один мужчина в штате никогда об этом не беспокоился.

– Я, пожалуй, откажусь, – в конце концов решает она. – Спасибо за приглашение.

Исайя усмехается.

– Я тебя всегда приглашаю, а ты никогда не благодаришь меня за предложение.

Кеннеди полностью игнорирует его.

– Эйс, ты тоже идешь, – говорит Монти, выходя из своего кабинета. – Я давно хотел пообщаться с этим парнем, и сегодняшний вечер представляется мне идеальной возможностью.

– Нет, все в порядке. Я вернусь с ним в отель.

Монти приподнимает брови, как будто молча напоминает мне о нашем сегодняшнем разговоре.

Найди равновесие. Наслаждайся им, пока оно у тебя еще есть.

Я перевожу взгляд с него на его дочь. Ее губы шаловливо изгибаются.

– Да кончай уже упираться!

Я давлюсь собственной слюной, потому что Миллер – эта чертова Миллер, и при таком количестве намеков невозможно не уловить скрытый смысл.

– Чертовски грубо, – бормочет Монти.

– Давайте прекратим ругаться в присутствии моего ребенка.

– Да, Монти, прекрати, мать твою, ругаться, – кричит Исайя. Монти бросает на него угрожающий взгляд. – Я имею в виду… вы можете говорить все что хотите, сэр.

Мой тренер забирает у меня сына.

– Я собираюсь провести вечер с Максом, независимо от того, пойдешь ты веселиться или нет.

Наблюдая за тем, как мой ребенок чувствует себя совершенно комфортно с человеком, который обожал его с тех пор, как он появился в моей жизни, я оглядываюсь на Миллер. В ожидании моего ответа взгляд зеленых глаз устремлен вверх.

Впервые я не чувствую, что что-то упускаю, потому что Макс был рядом со мной весь день. Я не чувствую вины за то, что хочу повеселиться со своими товарищами по команде. Я испытываю чувство вины лишь из-за того, что дочь моего тренера в последнее время занимает слишком много места в моих мыслях.

– Хорошо, – говорю я, глядя прямо на нее. – Я иду.

На ее лице появляется хитрющая улыбка.

– Поехали! – вмешивается Коди. – Папочка идет! Наконец-то, черт возьми!

Раздается чертова уйма выкриков и радостных возгласов, слишком много шума для команды, которая только что проиграла финальную игру выездной серии, но я не проводил время с ребятами с прошлого лета.

В дагауте царит приподнятая атмосфера, все собирают свои вещи, стремясь как можно скорее вернуться в отель, но я не спускаю глаз с Миллер, которая стоит, бесконечно гордясь тем, что сумела вытащить меня на эту ночь.

13

Кай

У меня так и чесались руки постучать в дверь между моей комнатой и комнатой Миллер. Хотелось спуститься с моей няней в вестибюль, предстать перед моими товарищами по команде вместе с ней в надежде, что они поймут, что на сегодняшний вечер она под запретом.

Она всегда под запретом. И для них, и для меня.

Вместо этого, как только Монти устроился в моем номере, чтобы присмотреть за Максом, я спустился в вестибюль один, заставляя себя ждать ее там, притворяясь, что меня совершенно не волнует перспектива провести ночь вне дома или отеля с девушкой, о которой я, к сожалению, не могу перестать думать.

Вся команда, похоже, уже собралась, пьет для разминки пиво и слишком взволнована возможностью отдохнуть вечером, не выходя завтра на поле. Я нахожу Исайю на диване, и, едва я касаюсь пятой точкой подушки рядом с ним, он протягивает мне свежую бутылку уже откупоренного пива.

– Никогда не думал, что это повторится, – говорит Исайя, чокаясь со мной своей бутылкой. – Ты идешь с нами.

– Всего один раз.

Он ничего не говорит, просто подносит пиво к губам, но я чувствую, как вокруг нас кружатся невысказанные слова, которые ему до смерти хочется произнести.

– Что?

– Просто интересно. Ты решил присоединиться к нам в тот же вечер, что и Миллер.

– В этом нет ничего интересного.

– В самом деле? Потому что мне показалось особенно интересным, как неожиданно ты тоже оказался в деле после того, как ее пригласил Трэвис.

Я нахожу взглядом нашего кетчера, который тусуется с Коди и еще несколькими товарищами по команде. Мне очень нравится Трэв, он хороший парень и отличный бейсболист. А еще ему двадцать шесть лет, он намного ближе к Миллер по возрасту, чем я, и у него нет никого, с кем он вынужден проводить каждую минуту своего дня.

Не удивлен, что она может его заинтересовать. Черт возьми, она может заинтересовать любого, но мне не нравится сама мысль, что интерес Трэвиса может быть взаимным.

– Она ему нравится? – спрашиваю я как можно небрежнее, делая глоток из бутылки.

– А если да, тебя бы это беспокоило?

Я бросаю на брата косой взгляд.

– Ответь на вопрос.

– А ты ответь на мой.

Закатив глаза, я снова смотрю прямо перед собой.

– Меня бы это беспокоило только потому, что она здесь из-за Макса. Я не хочу, чтобы это мешало ей заботиться о моем сыне.

Мой брат разражается лающим смехом.

– О, черт возьми, господи боже. Ну ты и врешь! – Он проводит рукой по лицу, чтобы скрыть недоверчивую ухмылку. – Не сваливай это на Максика. Я видел, как ты смотрел на нее сегодня, когда она была на трибуне.

– Я смотрел не на нее. Я смотрел на своего ребенка.

– Можешь лгать кому угодно, даже себе самому, но не пытайся обмануть меня. Я знаю тебя с того дня, как наша замечательная мама явила меня на свет, и я слишком давно не видел, чтобы ты глазел на женщину так, как смотришь на Миллер. Черт, пожалуй, я никогда такого не видел.

Черт меня побери. Я-то считал, что мои долгие взгляды были не настолько явными, но я не могу солгать и сказать, что не ловил себя на том, что смотрю на нее всякий раз, когда она находится со мной в одной комнате. То, как она ведет себя с Максом, странное сочетание ее личности – изысканной и собранной на кухне и безрассудной и дикой за ее пределами – вызывает у меня желание узнать о ней как можно больше. Меня не останавливает даже то, что она чертовски сногсшибательна, а ее откровенные заявления о том, как я выгляжу, заставляют меня чувствовать себя таким же желанным.

Я все равно стараюсь выкрутиться.

– Она ладит с моим сыном. Так что, да, конечно, мне нравится смотреть на них вместе, но только потому, что Макс счастлив.

– Макс счастлив и со мной. Макс счастлив с Монти, но я не вижу, чтобы ты смотрел на нас так, будто хочешь прижать нас к стенке.

– Чертовски грубо, Исайя.

– Я просто хочу сказать, признайся, что в Миллер тебя могут интересовать не только навыки няни.

Я качаю головой.

– Это не имеет значения. Она уедет.

Краем глаза я замечаю, как на лице Исайи появляется дерзкая улыбка.

– Так и знал, черт возьми. – Голос у него совсем не тихий. – Так и знал. Рад слышать, что фамильные драгоценности Родезов все еще в рабочем состоянии, потому что я уже начинал беспокоиться.

– Будь добр, не мог бы ты заткнуться? – Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что его никто не слышал. – Господи, я с ней не спал.

– Ну так давай! Сам же сказал, что она уедет.

Я делаю еще один глоток пива.

– Мы закрыли тему.

– Я думаю, ты ей тоже нравишься.

Это привлекает мое внимание.

– Ты так считаешь?

Он тычет в меня пальцем.

– Тебе не идет этот образ неуверенного в себе папаши.

– Я не неуверенный в себе папаша. – Я абсолютно в себе не уверен. – Я реалист. Миллер молода и успешна. Долго на одном месте она не останется. Я со временем выйду на пенсию, и у меня есть ребенок, который всегда будет для меня на первом месте. Подобные женщины не западают на парней вроде меня.

Глаза Исайи широко раскрыты и не мигают.

– Ты маленький плаксивый сукин сын. Тебе нужно переспать с женщиной и обрести хоть немного той привлекательности, которая у тебя еще оставалась, когда у тебя на пороге появился Макс. Я никогда не думал, что настанет день, когда мне придется стать личным рекламщиком Малакая Родеза, но вот же. – Он выпрямляется. – Во-первых, наличие Макса – это бонус, а не сдерживающий фактор…

– Я никогда не говорил, что он является сдерживающим фактором.

Брат поднимает руку, останавливая меня.

– Я знаю, что ты этого не говорил, но ты думаешь, что другие женщины могут так к нему относиться. Нам наплевать на этих женщин. Есть, например, горячая няня, которая живет в твоем дворе. Подобные люди будут смотреть на то, что ты отец, как на важную галочку в графе «за». И что касается выхода на пенсию: ты профессиональный спортсмен. Конечно, ты скоро уйдешь на пенсию. Мы все такие. Можно подумать, что тебе за семьдесят и ты вот-вот вступишь в Ассоциацию пенсионеров США. Раньше девушки так и падали к твоим ногам. Вспомни, кто ты, черт возьми, такой. Ты Кай Родез, первый питчер, и ты чертовски сексуален.

Я приподнимаю бровь, глядя на него.

– И я говорю это только потому, что, если не считать цвета глаз и очков, ты очень похож на меня. Да ладно, чувак. Помнишь мою подружку на выпускном, которая сказала мне «да» только потому, что захотела проехаться с тобой в одном лимузине?

– Криста?

– Кейтлин. – Он вздыхает, поднимая глаза к потолку. – Которую я считал любовью всей своей жизни, пока не понял, что она влюблена в моего старшего брата, как и все остальные девушки, о которых я мечтал в старших классах.

– Ты каждую вторую неделю находишь новую любовь своей жизни.

Он отмахивается от меня.

– Я только хочу сказать, что найдется целая толпа женщин, которые с радостью избавят тебя от того, что ты сам себе причинил.

– Мне не нужна толпа женщин.

– Конечно не нужна. Потому что тебя интересует только одна.

Я отстраняюсь от него, понизив голос.

– Она ребенок Монти.

Как раз в этот момент в вестибюле открываются двери лифта, и она притягивает мое внимание как магнит, едва оказавшись в комнате. Темные вьющиеся волосы ниспадают на татуировки, которые я уже начал запоминать. Вместо привычного комбинезона Миллер надела темные джинсы из денима. Они кажутся второй кожей, такие обтягивающие, что я могу разглядеть каждую складочку на ее бедрах. Грудь облегает кремовая майка, обычно лишенные помады губы накрашены красным, а глаза устремлены на меня.

– Тебе не кажется, что она не похожа на ребенка? – спрашивает Исайя, пытаясь привлечь мое внимание, но это никак не помогает мне отвести от нее взгляд. – Я так и думал. Она выглядит как взрослая женщина, которая точно знает, чего хочет. – Он похлопывает меня по ноге, поднимаясь с дивана. – И это, брат мой, должно быть, ты.

Миллер через всю комнату не сводит с меня своих нефритово-зеленых глаз, и от этого у меня в голове и ниже пояса происходят самые невероятные вещи. Если бы я мог отвести от нее взгляд, то, думаю, заметил бы, что несколько моих товарищей по команде тоже смотрят на нее. Не то чтобы я мог их за это винить, она чертовски сногсшибательна, и эта помада на ее губах заставляет меня мечтать о том, как она размазывает ее по моему члену.

Но тут подходит Трэвис и предлагает ей пива, отвлекая ее внимание от меня и зарабатывая одну из ее улыбок.

– Ах да, – говорит Исайя, отступая назад, чтобы присоединиться к остальным ребятам. – Отвечаю на твой вопрос. Трэв ею заинтересовался.

Черт возьми.

– Поехали! – кричит Коди в вестибюль. – Машины прибыли.

Миллер что-то говорит моему кетчеру, и Трэвис присоединяется к остальной команде, которая выходит на улицу, но она остается на месте, задерживаясь. Я встаю и тоже не выхожу на улицу, ожидая, пока вестибюль опустеет.

Взгляд Миллер медленно скользит по моему телу, пока, наконец, не встречается с моим взглядом.

– Привет, – говорит она, приподнимая в улыбке накрашенные красной помадой губы.

– Привет.

– Выглядишь сексуально.

Когда я собирался, я не придал особого значения своим джинсам и рубашке на пуговицах, но теперь отношу этот наряд к категории тех, которые стоит повторить при первой же возможности.

– Ты и сама неплохо выглядишь, Монтгомери.

Чертово преуменьшение года. Она всегда хорошо выглядит. В комбинезоне, поварском халате или в этих греховно обтягивающих джинсах. Когда мы были рядом, я просто терял время, стараясь этого не замечать. В ее зеленых глазах вспыхивает огонек, на щеках проступает легкий румянец. Она прикусывает нижнюю губу, и, черт возьми, мне хочется вызволить ее и прикусить самому. В этом нет никакого смысла. Она необузданная и, на мой взгляд, слишком беззаботная. Не говоря уже о том, что она дочь Монти. Я терпеть не могу половину того, что слетает с ее губ, но по какой-то причине не могу перестать представлять, каковы они могут быть на вкус.

– Теперь я воспринимаю это как высший комплимент, который ты мне сделал. – Она наклоняет голову. – Как Макс себя вел перед сном?

Внезапный поворот в разговоре заставляет меня замолчать. Не знаю почему, но я не ожидал, что она спросит о моем сыне, особенно когда у нее выдался свободный вечер, чтобы пойти повеселиться с командой.

– Отключился. Похоже, поле вымотало его наилучшим образом.

Ее губы изгибаются в улыбке.

– Нам было весело на твоей игре.

– Эй! – окликает снаружи Исайя. – Кай, мы уезжаем! Горячая няня, поехали!

Я бросаю на него неодобрительный взгляд с другого конца вестибюля.

– Клянусь, я убью его, если он продолжит так тебя называть.

Миллер пожимает плечами.

– По крайней мере, хоть кто-то готов меня так называть.

Она поворачивается на каблуках и направляется к выходу.

Напоминания Исайи звучат у меня в голове, как и откровенные слова Миллер. Я всегда отмахивался от ее неприкрытого флирта, списывая это на ее любовь задевать меня за живое. Но я больше не хочу от этого отмахиваться. На одну ночь я хочу притвориться, что могу быть парнем, который в состоянии заполучить такую женщину, как она, парнем, у которого нет сотни отягощающих его домашних обязанностей. На одну ночь я не хочу думать о том, чья она дочь, и уж точно не хочу думать о том, что меньше чем через два месяца она уедет.

Мои шаги заглушают ее шаги, я догоняю ее. Потянувшись через Миллер к ручке двери, я тяну ее на себя, прижимаясь грудью к спине девушки и обхватывая ее с двух сторон руками.

Я прижимаюсь губами к ее уху.

– Ты это хотела услышать, Миллер? Что я считаю тебя сексуальной? Тебе действительно необходимо услышать, что я не могу оторвать от тебя глаз, когда ты находишься в комнате, или ты наконец-то это поняла?

Ее тело напрягается, и я сзади наблюдаю, как она нервно сглатывает.

– Нет. Мне нравится наблюдать, как ты мучаешься из-за того, что хочешь посмотреть на меня. Гораздо приятнее осознавать, что я вывожу тебя из себя, чем знать, что я тебя возбуждаю.

Тихий смешок вырывается из моей груди.

– Что ж, Миллер, к моему огромному сожалению, у тебя отлично получается и то и другое.

14

Миллер

Вайолет: Как проходит отпуск? Есть успехи на кухне? Как продвигаются дела с рецептами?

Я: Отпуск проходит замечательно.

Вайолет: А ответы на другие мои вопросы?

– Бар с линейными танцами[48]? – ноет Исайя, как только мы входим в дверь. – Коди, чувак, какого черта?

Коди осматривает огромное открытое помещение, и его улыбка сияет, как у ребенка на Рождество. Танцпол размером с Техас, а на сцене перед ним играет живая группа. Куда бы я ни посмотрел, меня повсюду окружают джинсы, фланелевые рубахи и ковбойские сапоги, включая совершенно новую пару на ногах Коди.

– Это не бар с линейными танцами. Это просто старый добрый кантри-бар. – Коди делает глубокий вдох через нос, на его губах появляется до смешного возбужденная улыбка, и он направляется прямиком в сторону бара. – Пошли, ребята.

И все следуют его примеру.

Прежде чем я успеваю войти, чья-то огромная лапища опускается мне на бедро, вцепляясь кончиками пальцев в джинсы. Инстинктивно я понимаю, что это Кай, в основном из-за собственнической хватки, соответствующей ауре, которую он излучает с тех пор, как мы покинули вестибюль отеля.

– Все делают то, что он говорит? – спрашиваю я, когда команда заходит в ближайший бар.

– Он умеет планировать. Всегда знает, как распорядиться нашим свободным временем. Когда мы были в Тампе, он арендовал лодку. В Нью-Йорке – бродвейское шоу. Когда мы были в Торонто – поездка на Ниагарский водопад. И, по-видимому, кантри-бар в Далласе.

Повернувшись, я смотрю на него.

– И где же ты был во время всех этих прогулок?

– В отеле с Максом.

– Но не сегодня.

Голубые глаза Кая за стеклами очков блуждают по моему лицу, прежде чем опуститься к моим губам.

– Нет. Не сегодня.

– Эйс! – выкрикивает один из парней, поднимая бокал, до краев наполненный янтарной жидкостью.

– Черт, – бормочет Кай, оглядываясь через мое плечо на бар. – Мне нельзя пить.

– Конечно. Уверена, в тридцать два года твоя старческая печень нипочем с этим не справится.

– Ты называешь меня старым или пытаешься подначить?

– И то и другое. – Я начинаю пятиться к бару. – Как-то вечером ты сказал мне, что в тебе есть задор. Я хочу это увидеть. Давай, папочка-бейсболист, пора найти вторую половину того баланса, который я тебе обещала, – веселье.

Он направляется ко мне вроде бы неторопливо, но его длинные ноги двигаются намного быстрее моих. Подцепив одним пальцем пояс моих джинсов, он не только не дает мне отодвинуться от него, но и притягивает меня к себе, пока моя грудь не прижимается к его груди.

О, я не сомневаюсь, что сегодняшний вечер обещает быть веселым.

Он облизывает нижнюю губу скользящим движением языка.

– О каком веселье мы здесь говорим?

Иисусе. Я пытаюсь держать себя в руках, правда, пытаюсь, но все, о чем я могу думать, – это как бы взобраться на его гигантское тело, как на дерево.

Он посмеивается над тем, как я застываю, убирает палец и за бедра разворачивает меня обратно к стойке.

– Давай, Миллс. Покажи мне, как пьет молодежь.

– Боже, да ты тридцатидвухлетний бумер[49]?

– Чем и горжусь.

Когда мы подходим к бару и присоединяемся к его товарищам по команде, Трэвис занимает место рядом со мной, и я чувствую раздражение, исходящее от Кая, когда он встает позади меня.

Он еще не знает, что Трэвис успел сообщить мне в холле отеля, что ребята решили подразнить Кая сегодня вечером, не дав ему ни минуты побыть со мной наедине, и кто я такая, чтобы мешать сплочению команды, как бы странно это ни звучало.

– Кай, – окликает Исайя, показывая два стакана. Он вздыхает, но уходит, чтобы присоединиться к брату.

– Коричный виски. – Трэвис протягивает мне один из бокалов. При одной только мысли об этом меня пробирает дрожь. Я не притрагивалась к этому напитку с тех пор, как меня стошнило от него в мой двадцать первый день рождения. Но на губах Кая играет улыбка, в нем чувствуется легкость, когда он смеется вместе с братом, так что к черту все, на сегодня моим любимым напитком будет коричный виски.

Глоток выпивки обжигает, и мне требуется вся моя выдержка, чтобы не подавиться, но потом я замечаю, что Кай, опрокидывая стопку, смотрит прямо на меня, и я не хочу показывать ему, что страдаю. Есть только один вариант, когда я могу представить, что меня тошнит в присутствии Кая Родеза, и это, черт возьми, точно не от алкоголя.

Он делает шаг вперед и проводит большим пальцем по уголку моих губ, чтобы поймать каплю напитка.

– Ты в порядке? Всего минуту назад ты была так уверена в себе. Ты же не собираешься подавиться, правда?

Я пожимаю плечами.

– Надеюсь, позже.

Он качает головой – его обычное движение, когда я говорю что-то, что застает его врасплох.

– Ты заигрываешь со мной, Монтгомери?

– Кокетничаю с тех пор, как мы встретились. Собираешься флиртовать в ответ?

– Миллер, – прерывает меня Исайя, прежде чем я успеваю услышать ответ Кая. – Могу я пригласить тебя на танец, пожалуйста?

Когда я соглашалась на это, то и представить себе не могла, что буду так сильно раздражена отсутствием свободного времени. Но Кай должен знать, что, о ком бы из его товарищей по команде ни шла речь, меня здесь больше никто не интересует. Я слишком часто думаю об отце-одиночке, чтобы у меня оставалось место для кого-то еще.

Исайя смотрит на меня с выжидательной улыбкой, и я соглашаюсь, беря его за руку и позволяя ему повести меня на танцпол, где уже танцуют несколько его товарищей по команде.

– Понятия не имею, как танцевать кантри, – признаюсь я, перекрикивая живую музыку.

– Я тоже. Думаю, мы все будем выглядеть идиотами, но почему бы и нет, верно?

Улыбаясь, я поднимаю на него взгляд лишь для того, чтобы совершить ошибку и снова переключить свое внимание на бар.

Кай выглядит убийственно, уже с пивом в руке, и когда я ловлю его взгляд, улыбка на моем лице меркнет. Он следит за мной. Перед тем как он подносит к губам пиво, его взгляд падает на мою руку в руке его брата.

Мы присоединяемся к толпе под следующую песню.

– Тут такое дело, – Исайя кладет руку мне на плечо и, притянув к себе, шепчет мне на ухо: – Ты мне не нравишься.

Я выдавливаю из себя смешок.

– Я имею в виду, не пойми меня неправильно, все было бы по-другому, если бы я думал, что у меня есть шанс, но сейчас меня устраивает, что мои яйца находятся там, где находятся, а Монти и так меня достаточно пугает. Мой старший брат, однако… – И мы оба обращаем на него внимание, а он так и застыл у стойки бара с отвисшей челюстью. – Кай, наверное, единственный парень в команде, который мог бы провести с тобой время так, чтобы Монти не вышел из себя. И я думаю, ты ему нравишься. Мы все так думаем, но у него уже не очень хорошо получается добиваться того, чего он хочет. Он склонен сидеть сложа руки и заботиться обо всех остальных, так что… Я просто подумал…

– Что приложишь к этому руку?

Он пожимает плечами.

– Мы, мужчины, простые создания. Ревность творит чудеса. Я подумал, что мог бы немного развлечь тебя, позволить нескольким парням спеть пару песен, и, возможно, мы заставим менее привлекательного из братьев Родез на мгновение стать эгоистом и настоять на своем. И я втягиваю тебя в это только потому, – поправь меня, если я ошибаюсь, – что тебе он тоже нравится.

Я его не поправляю.

– Трэвис уже рассказал мне, что вы, ребята, запланировали.

– Итак, ты в деле?

Когда заиграла музыка, я бросила еще один взгляд в сторону Кая. Я не солгала, когда сказала ему, что он выглядит сексуально, и ревность, которую он сейчас испытывает, только усиливает это. Конечно, отец просил меня, чтобы я не давала ему скучать, но Кай знает, что я уезжаю меньше чем через два месяца, и все равно смотрит на меня таким взглядом. Может быть, он просто хочет немного развлечься с няней, пока лето не кончится.

– Во-первых, твой брат сексуальнее тебя. – Исайя усмехается. – Но да, я в деле.

С хитрой улыбкой на губах Исайя выводит меня из группы, а затем снова притягивает к себе, когда музыка завладевает толпой на танцполе.

Спустя шесть песен я прихожу к выводу, что вся команда моего отца на удивление хорошо держится на ногах. Я по очереди общалась с шестью из них, и Коди оказался самым подвижным, как будто пара новеньких ковбойских сапог на его ногах внезапно дала ему возможность танцевать под быструю музыку кантри.

Каждый игрок пришел сюда, чтобы потанцевать со мной или с кем-то еще, а вот Кай все еще стоит в баре, откуда прекрасно видно меня и его товарищей по команде.

– Черт возьми, – жалуется Трэвис рядом со мной, уперев руки в бока, чтобы отдышаться. – Я думаю, он никогда не дойдет до кондиции. Я кетчер, у меня колени никакие. Я не могу танцевать с тобой всю ночь.

– Я думаю, вы, ребята, неправильно его поняли. Похоже, ему на все наплевать, и это сводит на нет цель данного розыгрыша.

– Нет. – Трэвис бросает взгляд на бар. – Он изменился, когда появился Макс. Теперь ему нравится играть роль мученика. Он бы ни за что не позволил никому из нас с тобой танцевать, даже если бы это было в прошлом сезоне.

Музыка переключается на что-то медленное, и танцующие снова начинают разбиваться на пары.

– Ах, черт. – Трэвис кладет руку мне на поясницу и притягивает к себе. – Клянусь богом, если Эйс меня после этого возненавидит, я врежу Исайе прямо в морду за то, что он предложил эту идею.

За его плечом я вижу Исайю за столиком, его широко раскрытые и возбужденные глаза мечутся между нами и барной стойкой. Я отказываюсь туда смотреть. Сначала это было забавно, но теперь мне как-то неловко пытаться подтолкнуть парня к действию, когда он явно не собирается ничего делать.

Трэв поворачивает нас, и я сразу замечаю, как Кай выходит из бара, встает и направляется прямиком на танцпол.

С каждым шагом, который он делает, его взгляд через весь зал прикован ко мне, но, когда он достигает танцпола, он меня не прерывает. Вместо этого он направляется к своему брату, который сидит в отдалении за столиком, наклоняясь, чтобы что-то сказать ему на ухо.

Глаза Исайи расширяются, он смотрит на входную дверь.

– Что происходит? – спрашиваю я Трэвиса, кивая на братьев Родез за его спиной.

Он следит за моим взглядом, затем за взглядом Исайи.

– О черт, – выдыхает он, подводя меня к столику, который Исайя занимал весь вечер. – Что они здесь делают?

Не сводя глаз с руки Трэвиса, лежащей у меня на пояснице, Кай делает глоток пива, небрежно опираясь локтями о высокую столешницу перед собой.

Я испытываю сильное желание ему врезать. А еще мне очень хочется расцеловать его глупую красивую физиономию, но ему придется самому что-то с этим решать. Последние две недели я только и делала, что твердила ему, как сильно он меня привлекает.

– Завтра они начинают серию с Техасом. – Исайя поворачивается обратно к танцполу. – Коди!

Первый бейсмен танцует с симпатичной девушкой в черной ковбойской шляпе и бросает в Исайю взгляд, когда тот прерывает танец.

Но тут Исайя снова делает жест в сторону двери, и Коди тут же оказывается за столом со своими товарищами по команде.

– Дин Картрайт здесь? Они что, не могли выбрать другой бар?

– Что происходит? – Я смотрю на всех четверых в поисках ответа.

– Вон тот папочка выбил все дерьмо из этого парня, – Исайя указывает на группу мужчин, до жути похожих телосложением на тех, с кем я сейчас. – В прошлом году, когда мы играли в Атланте.

– Я не выбивал из него дерьмо. – Кай делает еще один глоток из своей бутылки, не сводя глаз с нескольких дюймов, отделяющих меня от его кетчера.

– Ты освободил скамейки[50] после того, как нанес правый хук в челюсть Дину, от которого тот шлепнулся на задницу.

– Это была твоя бросковая рука, Эйс. Ты знаешь, чего это стоит?

Кай пожимает плечами.

– Он это заслужил.

– Что он сделал?

Кай наконец поднимает глаза и встречается со мной взглядом в ответ на мой вопрос.

Он отвечает не сразу, и Трэвис, сидящий рядом со мной, вмешивается в разговор.

– Картрайт совершил незаконный бросок, когда я прикрывал базу. Он сбил меня с ног коленями. Это было грязно, и я выбыл из строя до конца игры[51].

Я резко поворачиваюсь к Каю.

– И ты его за это ударил?

– Конечно нет. – Он неторопливо отхлебывает из бутылки. – Я ударил его в следующий раз, когда он был на подаче. Дождался, пока он нападет на меня у питчерской горки, а потом ударил кулаком.

У меня вырывается смешок, потому что, ну, мне кажется, что подобные поступки совершенно не в характере Кая.

На его лице появляется тень улыбки.

– Это было до Макса.

Ах. Тогда конечно. Он говорил, что в то время он был другим человеком, но мне нравится видеть в нем этот огонек. И то, как напрягается его челюсть, когда он обращает внимание на минимальное расстояние, которое остается между мной и Трэвисом, говорит о том, что этот огонек все еще существует.

Столик маленький, в баре полно народу. К его кетчеру я стою не ближе, чем он – к своему брату, так что, хотя мне и нравится эта его позиция, он ведет себя чертовски драматично.

Трэвис поднимается из-за стола.

– Возьму нам еще по стаканчику.

Коди и Исайя отворачиваются от нас, снова направляясь к танцполу, чтобы развлечься, разглядывая каждую проходящую мимо женщину, но Коди также косится на пару девушек-ковбоев. Кай пользуется возможностью и проскальзывает вокруг стола к моей, теперь уже незанятой, стороне.

Он опирается на локти, потягивая пиво, и, не глядя на меня, с деланой небрежностью бросает:

– Трэвис хороший парень.

Вот оно.

– Да. Так и есть.

Он кивает, по-прежнему отказываясь смотреть в мою сторону.

– И почти твоего возраста.

– Что ж, очень жаль. Как я уже говорила ранее, мне нравятся парни постарше.

Его взгляд встречается с моим.

– Ты ему нравишься.

Он хороший актер.

– Тебя это беспокоит?

Он невесело усмехается.

– Исайя спрашивал меня о том же.

– И что ты сказал?

Кай снова выпрямляется в полный рост, так восхитительно возвышаясь надо мной.

– Я ему ответил, что это будет беспокоить меня только потому, что ты здесь из-за Макса.

– Правда? Из-за Макса?

Уголок его губ приподнимается в улыбке, которую он пытается подавить.

– Если бы я ответил правду, то сказал бы, что это беспокоит меня настолько, что я провел весь вечер, наблюдая за тобой и придумывая способ заставить Монти продать Трэвиса.

Я смеюсь, и появившаяся на моих губах улыбка отражает его улыбку.

– И ты еще называешь меня забавной.

– У меня были свои моменты. Я был другим человеком, пока не появился Макс.

– Человеком, который бьет других игроков в середине игры.

– Человеком, который защищает товарища по команде.

Я вопросительно поднимаю бровь.

– Человеком, который теперь хочет, чтобы этого самого товарища по команде обменяли.

– Ну, у каждого из нас есть свой предел, правда?

– А твой предел – я?

Его взгляд скользит по моему лицу, снова останавливаясь на губах.

– Я думаю, ты могла бы им стать.

Черт возьми, Кай, сделай шаг.

Я знаю, что он этого хочет. Я вижу это по его разочарованию, которое росло весь вечер, но, похоже, он решил, что было бы разумнее, если бы мне понравился Трэвис или кто-то из его товарищей по команде, с кем я танцевала, поэтому он сдерживается. И я беспокоюсь, что маленькая игра парней, нацеленная на то, чтобы его подтолкнуть, лишь показала, что Кай больше не настолько эгоистичен, чтобы брать то, что ему захочется.

Мое беспокойство только усиливается, когда Трэвис возвращается к столу, держа в руках несколько бутылок. Когда он ставит их на стол, Кай отходит от меня и направляется в противоположный конец помещения вместе со своим братом.

– Итак, если Картрайт и его товарищи по команде здесь, мы уходим или остаемся? – спрашивает Трэвис.

– Остаемся. – Исайя пронзает его взглядом, язык у него уже слегка заплетается. – Да к черту этого парня. Он был придурком, когда мы детьми играли в трэвел-бол[52], а сейчас он еще больший придурок.

– Если мы остаемся, я танцую. – Коди протягивает мне руку.

Парни поворачиваются, чтобы посмотреть на своего питчера, ожидая, что он вмешается, но все, что он делает, – это допивает свое пиво и берется за свежее.

Когда заканчивается одна песня и начинается следующая, один из аутфилдеров[53] передает меня в ожидающие руки следующего товарища по команде.

Только на этот раз человек, который подхватывает меня, не один из парней из команды. Это Дин Картрайт – игрок из Атланты.

– Как тебя зовут? – спрашивает он, положив руку мне на поясницу и приближая губы слишком близко к моему уху.

Я сглатываю, оглядывая танцпол в поисках знакомого лица, но я уже изрядно выпила, а он кружит меня слишком быстро, чтобы я могла как следует кого-нибудь разглядеть.

– Миллер.

На его губах появляется ленивая улыбка.

– А ты не собираешься спросить, как зовут меня?

– Я уже знаю.

– Неудивительно.

Его губы медленно растягиваются в ухмылке, которую, как я полагаю, большинство женщин сочли бы сексуальной. Но излишняя самоуверенность меня больше не привлекает. Теперь у меня на уме потрясающий, но неуверенный в себе мужчина, и я не могу представить ничего более привлекательного, чем мысль о том, что он обретет заслуженное доверие. Особенно со мной.

Я пытаюсь высвободиться из объятий, но его хватка только усиливается.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я.

– Просто потанцевать. Я наблюдал за тобой весь вечер и задавался вопросом, какого черта ты делаешь здесь с «Воинами Города Ветров».

Я смотрю ему прямо в глаза.

– Мой отец – полевой менеджер.

Он приподнимает брови.

– Дочь Монти? У меня сорвалась сделка, потому что твой отец не подписал со мной контракт.

– В этом есть смысл. У него всегда был хороший вкус.

Он искренне смеется.

– Маленькая язва, да?

– Теперь я могу идти? – спрашиваю я, в очередной раз безуспешно пытаясь высвободиться из его хватки, не устраивая сцены.

– Один танец, Миллер Монтгомери.

Это займет у меня некоторое время, но я сдаюсь.

– Отлично. Но только если ты расскажешь мне, почему вся команда так сильно тебя ненавидит.

Мы снова начинаем двигаться, и его улыбка становится хитрой.

– Я знаю Родезов с тех пор, как мы в детстве играли в трэвел-бол. Возможно, я переспал с одной или двумя подружками Исайи в старших классах.

– У Исайи нет подружек.

– Раньше были. И это оказался очень простой способ вывести его из игры еще до того, как мы начинали играть.

Я не могу сдержать недоверчивый смешок.

– Значит, ты просто дерьмовый человек, да?

– Я конкурент. Если что-то настолько тривиальное может привести к плохой игре моего соперника, то это его вина.

– Ты в некотором роде хуже всех, ты знаешь об этом? Надеюсь, что подача, которой Кай тебя ударил, была фастболом и пришлась прямо по яйцам.

На его губах появляется улыбка.

– Спасибо, куколка.

Я поворачиваю голову, высматривая команду, и, наконец, нахожу их всех собравшимися за столом, смотрящими на нас.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я. – Разве у тебя завтра нет игры?

– Ты уже в курсе моего расписания? Как мило с твоей стороны. Моя сводная сестра остановилась неподалеку. Я подумал, что мог бы забрать ее из отеля сегодня вечером. Возможно, ты ее знаешь, – внимание Дина перемещается за мое плечо. – О, ничего себе. – Его рука опускается ниже, кончики пальцев касаются моих ягодиц. – С Эйсом я еще не сражался.

– Я стараюсь быть вежливой, но не смей позволять этой руке скользить дальше.

Он просто улыбается.

– Я должен сказать, что до сегодняшнего вечера не сражался с Эйсом.

А?

Я ощущаю присутствие Кая задолго до того, как его вижу. Подойдя к нам, он толкает Дина в грудь в сторону толпы, разрывая его хватку.

– Убери от нее свои гребаные руки.

15

Кай

Признаюсь, я весь вечер вел себя как сукин сын. Я знаю, что Исайя просто издевался надо мной, пытаясь сделать так, чтобы я повел себя как сумасшедший пещерный человек, перекинул Миллер через плечо или отколол еще что-нибудь в этом роде. Но я лишь убедился в том, что мне и так известно: я не могу позволить себе роскошь быть таким парнем, который бы ей понравился.

На этих накрашенных красной помадой губах всю ночь сияла заразительная улыбка. Миллер почти не покидала танцпол. Она веселая и притягательная, и я хочу, чтобы она втянула меня в свою орбиту, но завтра я проснусь и вспомню, кто я такой. Отец-одиночка, у которого нет времени бегать за двадцатипятилетней девушкой.

Я не сводил с нее глаз. Следил за каждым ее шагом, как одержимый преследователь, и, возможно, так оно и есть. Боже, я чувствую себя подлецом, но ничего не могу с собой поделать.

Я мог выдержать, когда с ней танцевал Исайя, потому что знал, что он подкалывает меня. На самом деле я мог выдержать, когда с ней танцевала бо́льшая часть команды, хотя и наблюдал за ней с неослабевающим вниманием, следя за тем, чтобы ни у кого из них руки не опускались слишком низко. До меня даже дошло, что Трэвис играл со мной, и бо́льшая часть меня переполнена желанием послать их всех за это к черту.

Но вместо этого я пойду домой и займусь своими обязанностями. Я хлопаю брата по спине, пока наш правый филдер кружится с Миллер на танцполе.

– Я ухожу. Присмотри за ней ради меня и убедись, что она вернется в отель, хорошо?

– Что? – Исайя разворачивается на своем месте, обращая на меня все свое внимание. – Чувак, не уходи.

– Я пил пиво, чтобы не сказать или не сделать чего-нибудь, о чем потом пожалею, так что, думаю, мне пора уходить.

– Черт, Кай. Мы пошутили. Мы просто хотели, чтобы ты на секунду стал самим собой и приударил за девушкой.

Я треплю его по щеке.

– Люблю тебя. Не делай сегодня вечером глупостей. Дай мне знать, когда благополучно доберешься домой.

Прощаясь, я жму руку нескольким другим моим товарищам по команде, но развернувшись, чтобы уйти, я бросаю еще один взгляд на танцпол и вижу, как Дин Картрайт заключает Миллер в объятия.

Да вы надо мной издеваетесь.

Челюсти сводит, кровь приливает к горлу. Я чувствую, как она течет по каждой жилке, устремляясь к кулакам. С тех пор как я стал родителем, я себя контролирую, но сейчас почти уверен, что вот-вот сорвусь при всех из-за няни Макса.

Дин улыбается как напыщенный осел, каким он и является, и я не могу понять выражение лица Миллер или язык ее тела. Они много разговаривают, и мне это не нравится.

– Малакай, – предупреждает мой брат, растягивая мое полное имя.

– Ему лучше убрать от нее свои гребаные клешни.

Исайя встает передо мной.

– Не надо.

Я не отрываю взгляда от этих двоих, начиная двигаться к танцполу.

– Просто пойду скажу ему пару слов.

– Кай, если ты облажаешься, Монти меня в буквальном смысле убьет.

– Я не собираюсь его бить.

Рука Дина, лежащая у нее на спине, опасно опускается ниже.

Ладно, я солгал. Есть шанс, что сегодня вечером я отправлюсь в тюрьму.

Рука тянется вниз, чуть выше ягодиц Миллер, которые в этих обтягивающих джинсах выглядят просто невероятно.

Глаза наливаются кровью, но каким-то образом я продолжаю двигаться с обычной скоростью, хотя ничего обычного в чистой ярости, переполняющей мое тело, нет.

– Убери от нее свои гребаные руки, – говорю я, толкая его в грудь, чтобы разорвать их контакт.

Он лишь высокомерно улыбается, выпрямляясь.

– Кай Родез. Какой шок: ты сегодня не дома. Разве ты не должен быть со своим сыночком? Мы бы не хотели, чтобы у нас появился еще один мальчик без отца, не так ли?

– Что, черт возьми, ты только что сказал? – Я надвигаюсь на него, но чувствую, как Миллер дергает меня за рубашку.

Дин доставлял нам неприятности с самого детства. Он знает нас достаточно давно, чтобы я понял, что он имеет в виду моего собственного отца.

– Или дай угадаю. Ты здесь ищешь новую мамашу для своего сынули.

На этот раз Миллер делает движение, но я протягиваю руку, чтобы удержать ее за спиной.

– Ой, – сверкает глазами Дин, переводя взгляд с меня на Миллер. – Это новая мамочка Макса? Брось, Эйс, она слишком молода, чтобы втягивать ее в такую жизнь с тобой. Будь выше этого.

– Кай, – я слышу где-то позади предостерегающий голос брата, но в основном у меня в ушах стоит грохот от закипающего гнева.

Если бы он говорил обо мне, это было бы одно. Но Макс? Ни единого гребаного шанса.

Я подхожу к нему и бью костяшками пальцев по его челюсти.

– Тебе мало? Может, влепить тебе еще с левой стороны, чтобы привести ее в соответствие с зубами, которые я тебе выбил справа?

– Кай, – снова предупреждает брат, но это никак не привлекает моего внимания.

– Вау, а это оказалось намного проще, чем я ожидал. – Дин смеется как маленький высокомерный засранец, каким он и является. – А твой тренер в курсе, что ты с пеной у рта вступаешься за его дочурку?

Я качаю головой.

– Пошел ты. Это не так. Она всего лишь няня.

Я ненавижу эти слова, как только они слетают с моих губ.

Он просто смеется.

– Отличная работа. Уж эту лажу ты на меня свалить не сможешь.

Обернувшись, я ожидаю, что увижу Миллер за своей спиной, но ее уже нет. И я каждой клеточкой своего существа знаю, что она слышала, что я сказал.

Я замечаю, как вдалеке мелькают темные волосы над татуированными плечами, когда она выходит из главной комнаты и направляется вниз по ступеням, ведущим в уборную.

– Ты кусок дерьма, – это последнее, что я говорю довольному Дину, прежде чем броситься за ней.

Она проворная, но я быстрее.

– Миллер! – Я кричу достаточно громко, чтобы она меня услышала, но она не сбавляет темпа. – Куда, черт возьми, ты идешь?

– Я в состоянии сама о себе позаботиться, – бросает она через плечо. – Я прекрасно справлялась, пока не появился ты и не устроил сцену.

Она что, издевается?

– Он схватил тебя! – Я беру ее за локоть, чтобы остановить.

– Я в состоянии о себе позаботиться! – Она поворачивается ко мне, явно разозлившись. – Сколько раз я должна тебе это повторять? Боже, ты игнорировал меня весь вечер, а потом сделал это? Ты меня бесишь.

– Игнорировал тебя весь вечер?

Черт, ей так и должно было казаться, не так ли? Она даже не подозревает, что я не смог бы заставить себя игнорировать ее, даже если бы попытался.

Вырываясь из моих объятий, она устремляется вниз по лестнице, направляясь в женский туалет, но мои длинные ноги сокращают расстояние, я преграждаю ей дорогу и не даю пройти дальше. Я на две ступеньки ниже ее, так что наши глаза на одном уровне.

Она, как девчонка, скрещивает руки на груди, и, черт возьми, на меня это как-то действует.

– Собираешься сопровождать меня в женский туалет? Не совсем понимаю, из-за чего ты так беспокоишься. В конце концов, я – всего лишь няня.

Черт побери.

Я смягчаю тон.

– Я не хотел, чтобы так вышло. Я не это имел в виду.

– Все в порядке. Мне просто захотелось посмотреть на прежнего Кая. – Она делает движение, чтобы пройти мимо меня, но я встаю перед ней, преграждая путь.

– Я никогда таким не был. Я просто… черт, мне было невыносимо видеть на тебе его руки. Если хочешь узнать прежнего Кая, он был известен тем, что заботился о своих людях, независимо от того, насколько безрассудно он это делал.

О своих людях. О ней.

Я вижу, как она складывает эти маленькие кусочки воедино.

– Мне не нужна ничья защита. Я долгое время была сама по себе, и в сентябре снова буду сама по себе. Я в состоянии сама о себе позаботиться.

– Проклятие, прекрати так говорить.

– Что говорить? – допытывается она. – Что я в состоянии сама о себе позаботиться или что я скоро уеду?

Я раздраженно провожу рукой по волосам, грудь все еще вздымается от гнева.

– Боже, Миллер, ты сводишь меня с ума. Он к тебе прикасался.

– Знаешь, кто еще прикасался ко мне на твоих глазах сегодня вечером? Трэвис. Коди. Твой брат. Я не заметила, чтобы ты что-то делал в этих случаях.

У меня сводит челюсти.

– Это другое дело. Они хорошие ребята. Если ты хотела… – Я качаю головой, не в силах даже произнести это вслух. – Дин Картрайт – подонок. Я знаю его с детства. На это я согласиться не могу.

– Думаешь, мне нужно твое разрешение? – Она невесело смеется. – Ты мне не отец. Я могу делать все что захочу, с кем захочу, и мне не нужно ничего тебе объяснять.

Люди проходят мимо нас на лестнице, бросая в нашу сторону подозрительные взгляды, пока мы спорим по пути в уборную.

Я прищуриваюсь.

– И ты хочешь его?

Она вскидывает руки.

– Боже мой! Ты невозможен. Уходи. Я не твоя проблема, о которой стоит беспокоиться.

Повернувшись, Миллер направляется обратно тем же путем, которым мы пришли, но я останавливаю ее, прижимая к стене.

– Твою мать, это не так!

Она смотрит на меня в упор, не отступая.

– Кай, я не твоя проблема.

Мое внимание приковано к ее губам.

– Стань моей проблемой.

Сглотнув, она наклоняет голову и испытующе смотрит на меня.

– Так сделай что-нибудь, чтобы я стала твоей проблемой.

Черт побери. Я безумно влюблен в эту женщину, поэтому поступаю именно так. Превращаю ее в свою проблему.

В том, как я прижимаюсь губами к ее губам, нет ничего мягкого или милого, потому что в Миллер нет ничего мягкого или милого. Она раздражает, давит на меня, бросает мне вызов.

И, судя по тому, как ее губы прижимаются к моим, она меня хочет.

Обхватив ладонями мое лицо, она что-то мурлычет, когда мои губы накрывают ее, словно этот поцелуй – самое сладкое облегчение. Ее губы мягкие, как подушка, как я и представлял, и ее язык. Ее чертов язык. Теплый, влажный и отзывчивый. Когда он встречается с моим, из моего горла вырывается удовлетворенный стон.

Это почти чересчур. Слишком, черт возьми, идеально.

Вжимаясь в нее, я беру больше, наклоняясь и пытаясь украсть как можно больше.

Руки Миллер ложатся мне на плечи. Она судорожно царапает ногтями мою кожу, а потом дергает меня за кончики волос, как будто тоже не может насытиться.

– Черт, Кай, – шепчет она, прижимаясь ко мне, ее руки с благодарностью блуждают по мне. – Еще.

Я не могу передать, когда в последний раз испытывал подобное. Желание.

Страсть.

Прикосновение и забота.

Силуэты проходят мимо нас по темной лестнице, но мне все равно. Я прижимаюсь к ней бедрами, вжимая ее в стену, наши губы сливаются в безумном поцелуе, а Миллер перекидывает ногу через мое бедро, чтобы притянуть меня ближе.

Черт побери, ее бедра идеально подходят для моих.

Я прижимаю ее к себе, мой член болезненно тверд и жаждет прикосновения, даже просто через джинсовую ткань.

Она такая красивая. Так потрясающе охвачена желанием.

Я думал, она будет сопротивляться, бороться со мной за контроль, но Миллер уступчива.

Так чертовски уступчива, что когда я обхватываю ее ягодицы и закидываю ее вторую ногу себе на бедро, ее лодыжки сразу скрещиваются у меня за спиной.

Она запрокидывает голову, обнажая стройную шею, и я пользуюсь возможностью лизнуть ее, прикусывая нежную кожу.

– Боже, да, – стонет она.

Я целую ее ключицу, проводя языком по татуированным линиям, которые пересекаются на ее коже.

– Ты бесподобна, Миллер. – Я прокладываю дорожку поцелуев по ее подбородку, нахожу ушко и покусываю его зубами. – Такая сладкая. Как чертов десерт.

Она двигает бедрами, заставляя меня становиться невероятно твердым.

Интересно, будет ли ее островок на вкус таким же сладким, как и все остальное в ней?

Я снова завладеваю ее ртом, и она издает тихие сладкие звуки в ответ на мой поцелуй, и этот звук становится только громче, когда я провожу внутри языком.

Я знаю, что это собственничество и жадность, но именно так я себя сейчас и чувствую.

Я хочу ее. Я хочу ее гораздо дольше, чем она планирует здесь пробыть, и если в ней есть хоть какая-то часть, которая пожелает меня в ответ, я буду чертовски эгоистичен и возьму ее.

Ее тело застывает, и словно прочитав мои мысли, она шепчет мне в губы:

– Кай, – она нежно целует меня в губы, отстраняясь, чтобы посмотреть мне в глаза, – я скоро уеду.

Вглядываясь в ее лицо, я понимаю. Это нежное напоминание о том, что мне не следует к ней привязываться. Она дает мне выход, если я не смогу справиться с ней, с этим. Больше, чем выход.

Это действует, как ушат холодной воды.

Я беспокоюсь о том, что мой сын к ней привязался, а сам придумываю нелепые сценарии из-за гребаного поцелуя.

Выдохнув, я прижимаюсь лбом к ее лбу, с сожалением закрывая глаза. Помогаю ей встать на ноги, а она всматривается в мое лицо, ожидая реакции на свои слова.

– Мне нужно вернуться в отель и проведать Макса.

С ее губ срывается сдавленный вздох, но она кивает и следует за мной к выходу из бара.

16

Миллер

Мы молча поднимаемся на лифте в наши номера. Мои губы все еще покалывает, а мысли до сих пор лихорадочно мечутся. Я хочу, чтобы он прижал меня к этой холодной металлической стене и заставил почувствовать то же, что и тогда, в баре, но тот факт, что моего маленького напоминания было достаточно, чтобы он отстранился, говорит мне о том, что это не должно повториться.

Я почувствовала это по тому, как он поцеловал меня, потому что меня никогда так не целовали, с таким желанием. Страстно. И я знала, что должна дать ему возможность взять свои слова обратно, если он не сможет вынести большего.

Как и предупреждал меня отец, Кай привязывается, но я… я не привязываюсь.

Мы стоим у дверей своих комнат, каждый из нас не торопясь достает ключ-карточку.

– Итак… – наконец выпаливает Кай.

– Итак…

Уголки его губ слегка подергиваются, на них осталось небольшое пятнышко от моей помады, но он не отрывает взгляда от карточки в своей руке, вертя ее между пальцами.

– Спасибо за веселый вечер.

Я издаю смешок.

– Теперь это так называется?

Его очаровательная улыбка адресована мне.

– Было приятно на секунду вспомнить себя прежнего.

Скорее, ему было приятно вспомнить, что он не хочет возвращаться к той жизни, которая была у него до Макса.

Он прикладывает карточку к двери, в голубых глазах – сожаление. Из-за поцелуя? Может быть. Потому что он не может пренебречь своими обязанностями и позволить себе эгоистичный момент веселья? Возможно.

– Спокойной ночи, Миллс.

– Спокойной ночи, Кай.

Он задерживается в коридоре, пока я не захожу внутрь, и как только моя дверь закрывается, я слышу, как через несколько секунд он закрывает свою.

Я умываюсь. Чищу зубы. Снова и снова прокручиваю эту вечеринку в своей голове. Я не хотела, чтобы его первый вечер прошел вот так. Я хотела, чтобы он наслаждался каждой минутой, чувствовал легкость, не обремененный ответственностью.

Но вместо этого он чувствовал себя ответственным за то, что сдерживался, в то время как его товарищи по команде доставляли ему неприятности, чувствовал, что должен защитить меня, и едва не ввязался в драку. И был достаточно ответственен, чтобы прервать наш поцелуй, что привело к тому, что он только пожалел обо всем этом.

Я думала, что это будет легко. Думала, что без проблем смогу напомнить ему о нем прежнем. Но теперь очевидно, что Кай не хочет быть прежним.

Я откидываю простыни, собираясь забраться в постель, и тут раздается стук в нашу смежную дверь.

Я останавливаюсь. Какого черта?

Задержавшись у двери, чувствую, как бешено колотится сердце, зная, что это он стучит по ту сторону посреди ночи после того безумного горячего поцелуя.

Он передумал?

Я опускаю взгляд. Сколько времени мне нужно, чтобы переодеться во что-нибудь более сексуальное, чем старая дырявая футболка, в которой я собиралась спать? Боже, и мое лицо. После ночного ухода за кожей я похожа на глазированный пончик.

Он стучит снова.

Твою ж мать.

Тихо, стараясь не разбудить Макса, я приоткрываю дверь, разделяющую наши комнаты.

Его окружает темнота, но Кай стоит в дверном проеме, без рубашки, с татуировками на ребрах и бедрах, которые удивили меня в ту ночь, когда я увидела их у бассейна. В одних спортивных шортах, он опирается руками о дверной косяк.

Я сглатываю, от одного взгляда на него внизу моего живота разливается жар.

– Привет.

Его взгляд медленно скользит по моим обнаженным ногам, пока не встречается с моими глазами.

– Твой отец дрыхнет в моей постели.

– Что?

– Твой папа кверху задницей заснул поперек моей кровати.

У меня вырывается смешок, и губы Кая изгибаются в улыбке. Я заглядываю в его комнату, чтобы посмотреть, и, конечно же, Эммет Монтгомери растянулся посреди кровати Кая, в то время как Макс крепко спит в своей кроватке рядом с ним.

– Похоже, ты нашел себе приятеля на ночь.

Кай смотрит на меня сверху вниз с непроницаемым видом.

– Разбуди его и отправь обратно в его комнату, – предлагаю я.

– Как-то неловко. Он провел весь вечер с моим сыном, а теперь… храпит.

– Ну а где собираешься спать ты?

Он не сводит с меня глаз, надеясь, что я сложу два и два. Я понимаю, что он предлагает, но на этот раз Каю придется попросить о том, чего он хочет, даже если это что-то столь незначительное, как место для ночлега.

Он прочищает горло.

– Ты не будешь возражать, если я посплю сегодня в твоей постели?

– Хочешь переспать со мной, папочка-бейсболист? – В моем тоне звучит как можно больше предложения.

– На мне сейчас только тонкие шорты, поэтому, пожалуйста, не спрашивай, хочу ли я переспать с тобой, пока мы находимся в одной комнате с твоим отцом.

Я подмигиваю и киваю в сторону своей комнаты.

– Пойдем.

– Миллер.

Я усмехаюсь.

– Да?

– Пожалуйста, заткнись.

Он следует за мной в комнату, закрывает смежную дверь, и атмосфера мгновенно меняется.

Мы стоим в тихом гостиничном номере, он без рубашки, а я без штанов, и нас обоих охватывает ошеломляющее чувство. Мы только что обменялись страстным поцелуем и уже собирались юркнуть по постелям, но Кай прервал наш момент.

Он почесывает затылок.

– С какой стороны кровати ты предпочитаешь спать?

Мы оба смотрим на кровать.

– С самой дальней стороны от двери. Тогда, если войдет убийца, он убьет тебя первым.

Он запрокидывает голову.

– И прикончит единственного родителя Макса? Какая же ты бездушная, Монтгомери. – Он следует за мной к кровати. – И почему у тебя блестит лицо? Ты занималась спортом те пять минут, что прошли с момента, как я оставил тебя в коридоре?

Я забираюсь под одеяло на свою – безопасную – сторону.

– Это мой уход за кожей, большое спасибо. Тебе, наверное, стоит попробовать. Я слышала, что существуют специальные средства для зрелой кожи.

– Жду не дождусь возможности устроить тебе разнос, когда тебе будет за тридцать.

Только тогда он меня не узнает. Тогда он меня даже не вспомнит.

Кай снимает очки, кладет их на прикроватную тумбочку, выключает свет и забирается под одеяло. Его нога касается моей, и он задерживает ее там всего на мгновение, прежде чем убрать.

Как будто я еще не осознавала, что на нас нет одежды, что нас окутывает темнота и укрывают простыни, что наши обнаженные тела соприкасаются, когда мы устраиваемся поудобнее, и тишина практически кричит о том, что я почти полностью обнажена рядом с мужчиной, за сыном которого присматриваю все лето. С мужчиной, с которым я только что целовалась и к которому прижималась в барном туалете.

Я почти ожидала, что он немедленно повернется ко мне спиной и заснет, но он этого не делает. Он лежит, закинув одну руку под голову, демонстрируя каждый мускул, его глаза открыты, но устремлены в потолок.

И поскольку я чертовски любопытна, я спрашиваю:

– А твой отец знает, что ты в Техасе?

Молчание почему-то становится все более напряженным. Проклятие, Миллер, отличный вопрос.

Проходит слишком много времени, и я начинаю устраиваться, переворачиваюсь на другой бок и пытаюсь уснуть, надеясь, что этот ненормальный парень, возможно, спит с открытыми глазами и поэтому не вспомнит мой глупый вопрос.

– Нет, – наконец произносит он в тишине.

Я медленно поворачиваюсь к нему лицом, но не задаю дополнительных вопросов, чтобы он не посоветовал мне замолчать.

Кай сдержанно смеется, но смех звучит немного тягостно.

– Он даже не знает, что у него есть внук.

Какого черта?

– Я не видел этого человека с тех пор, как мне было пятнадцать или шестнадцать. Когда умерла мама… – он качает головой.

Похоже, он хочет мне что-то сказать, но останавливает себя, и это заставляет меня задуматься, а была ли у него когда-нибудь вообще возможность с кем-нибудь поговорить.

– Могу я… могу я спросить, что случилось?

Кай наблюдает за мной с дразнящим блеском в глазах.

– И это все, что я должен был сделать, чтобы окончательно тебя взволновать? Рассказать о своих дерьмовых подростковых годах?

Я хлопаю его по груди, но благодарна за то, что он сейчас способен шутить.

Кай усмехается.

– Моя мама и так брала на себя бо́льшую часть тяжелой работы в семье, поэтому, когда она умерла, отец, вместо того чтобы сделать шаг вперед, стал пить до одури. Бросил на мое попечение тринадцатилетнего брата, когда я сам оставался еще ребенком. У меня тогда даже водительских прав не было.

О боже.

– В конце концов он прошел курс реабилитации и привел себя в порядок, но так и не вернулся. Последнее, что я о нем слышал, – он поселился в городе всего в двух часах езды от того места, где мы выросли, и снова женился.

– Ничего, если я буду ненавидеть и его тоже из-за тебя?

– Кто-то из нас, наверное, должен.

– Только не говори мне, что ты его простил. Я слишком мелочна для твоего уровня зрелости.

– Думаю, я на том этапе, когда я ничего к нему не чувствую. Тебя это устроит?

Лицо Кая мягкое, на нем нет сердитых морщин.

Как раздражающе разумно с его стороны.

– Исайя хотя бы сердит на него?

– Из-за меня, я думаю. Теперь, когда брат стал старше, он будет говорить о том, как ему неприятно, что я выбрал колледж поближе к родному городу, чтобы помочь ему закончить среднюю школу. И тому подобное. Но я, вероятно, поступил бы так, несмотря ни на что. Этот парень – мой лучший друг.

– Какой ты милый.

Он пронзает меня взглядом.

– Не называй меня милым.

Я нашариваю между нами его свободную руку и обхватываю ее, ладонь к ладони, а потом прижимаю ее тыльной стороной к своему лицу.

– Спасибо, что рассказал мне это.

Кай окидывает взглядом мое лицо, и в его глазах вспыхивает нежная тоска.

– Спасибо, что выслушала. У меня никогда не было человека, которому я мог бы это рассказать.

– Говори еще. У тебя сексуальный голос, даже когда ты рассказываешь о своей детской травме.

Он просто качает головой, улыбается и продолжает.

– Я не сержусь на него и не скучаю, но тоскую по тому, какой была наша семья раньше. До того как умерла мама, все было так по-другому… Это труднее всего – понимать, как выглядит хорошая семья, и не иметь ее больше. Я просто пытаюсь вернуть Максу частичку того, что потерял сам.

Вот все и прояснилось. Кай стал старше. Он не хочет наверстывать упущенные вечеринки или даже вернуть себе свободу. Не стремится вспоминать о своей прошлой жизни. Он просто хочет иметь семью, которая у него когда-то была. Хочет быть достаточно достойным отцом для Макса в надежде, что тот не почувствует тех пробелов, в существовании которых убедил себя Кай.

– Ты хороший парень, Кай. Ты об этом знаешь?

Он вздыхает, издав неловкий смешок.

– Не стоит меня так уж обнадеживать.

– Я серьезно.

А я редко бываю серьезной.

В комнате темно, но мое зрение приспособилось к скудному освещению, так что я могу совершенно отчетливо различить его голубые глаза без очков, которые всегда служат барьером.

Он красивый. Действительно, он такой красивый.

Повернувшись на бок, он оказывается лицом ко мне, и его нога снова касается моей, но на этот раз он не отстраняется. Вместо этого он накрывает мои ноги своими, запутывая их между простынями.

– Единственный раз, когда я подумывал о том, чтобы связаться со своим отцом, это когда я узнал о Максе. На долю секунды мне показалось, что я должен сообщить ему, что он стал дедом.

– Но ты этого не сделал?

– Не-а. В этом не было необходимости. Этот титул вроде как сразу заслужил Монти. Хотя Макс и не зовет его так, было бы странно называть так кого-то другого.

О, мое сердце.

– Да, – выдыхаю я. – Мой отец умеет заслужить свои титулы, хотя они и не принадлежат ему изначально.

– Он хороший человек.

– Лучший из лучших.

– Хотя храпит как последний ублюдок.

Я посмеиваюсь.

Атмосфера в воздухе снова меняется, когда Кай поднимает руку и протягивает, чтобы аккуратно заправить мои волосы за ухо.

– Хотел бы я, чтобы Макс относился ко мне так же, как ты относишься к своему отцу.

Я таю от его прикосновений.

– Он так и относится. Ты очень хорошо с ним справляешься. Понимаю, ты не всегда в это веришь, но это так. Уж я-то знаю. У меня самый лучший отец на свете.

– Я беспокоюсь, что испорчу ему жизнь, если он так и будет путешествовать с командой. Я не понимаю, что, черт возьми, я делаю. Пытаюсь сделать вид, что понимаю, но я бы хотел, чтобы у меня были ответы на вопросы, как правильно воспитывать детей.

– Я бы предположила, что каждый родитель в той или иной степени чувствует то же самое. Ты окружил Макса такой любовью. Команда обожает его. Мой отец души в нем не чает. Это все, о чем ты мог мечтать.

Он выглядит так, будто хочет поцеловать меня снова, и, боже, я хочу, чтобы он это сделал. Но затем я замечаю, как Кай сглатывает, убирает руки и снова переворачивается на спину, подложив их под голову.

Я повторяю его позу, но со сложенными на коленях руками.

– Тебе удалось завершить какую-нибудь свою работу? – интересуется он.

Ого, вот это смена темы. Последние две недели я была блаженно отстранена от этой части своей жизни.

– На кухне – нет, но я прикидываю, что можно сделать, когда мы вернемся домой и я смогу поэкспериментировать в фургоне.

– В фургоне? У тебя там есть кухня?

– Да, маленькая. Ее вполне хватает.

Между нами повисает пауза.

– На прошлой неделе я искал в интернете информацию о тебе.

Я поворачиваю голову в его сторону с дразнящей улыбкой на губах.

– Только на прошлой неделе? Я знала, что ты это сделаешь, едва только вышла из гостиничного номера моего отца в тот первый день.

– Твои блюда прекрасны, Миллер. Просто произведения искусства.

В его тоне нет ни капли юмора, что не позволяет мне рассмеяться в ответ на неловкий комплимент.

Снова отвлекаясь, я смотрю на потолок.

– Так было раньше.

– А что изменилось сейчас?

– Понятия не имею. В один прекрасный день я вдруг разучилась делать на кухне самые простые вещи. Те, что удавались мне с детства. Я не смогла сделать ничего нового.

– Думаешь, это как-то связано с наградой Джеймса Бирда, которую ты получила?

Улыбка появляется на моих губах, когда я снова смотрю на него.

– Кай Родез, сколько раз ты за мной следил?

– Ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что ты чертовски важная персона.

Я качаю головой, но он только продолжает.

– Ты и есть важная персона. Весь мир со мной согласен, так что можешь сколько угодно пытаться это преуменьшать, но я прав. Ты всегда хотела стать знаменитым кондитером?

– Нет, – честно отвечаю я. – Но я всегда стремилась к новым достижениям. Быть лучшей во всем, за что я берусь. Будь то софтбол, когда я была моложе, или моя нынешняя карьера. Я всегда стремилась к достижению поставленных целей.

– Зачем?

Я выдыхаю смешок.

– Боже, если бы я знала. Именно этому учат в нашем обществе, верно? Продолжать стремиться к лучшему, вместо того чтобы находить благодарность и покой там, где мы есть.

– Ну, теперь, когда ты сделала перерыв, ты чувствуешь хоть что-то из этого?

– Благодарность и умиротворение? – я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. – Думаю, я могла бы обрести большую благодарность и умиротворение, лежа с тобой в постели, Кай Родез.

Он разражается смехом.

– Черт, ты за словом в карман не лезешь!

Я улыбаюсь, испытывая непреодолимое желание рассказать ему все. У меня, как и у него, никогда не было возможности выговориться.

– Давление, – продолжаю я. – Это очень тяжело. Оно почти душит. Когда я только поступила в кулинарную школу, у меня были планы однажды открыть собственную маленькую пекарню. Место, где люди могли бы покупать мое печенье или пирожные, а я наблюдала бы за тем, как радость отражается на их лицах, когда они пробуют первый кусочек. Но после того как я пришла в индустрию, эта цель перестала казаться достаточно масштабной или впечатляющей. Вместо этого я окунулась в мир высокого класса, и теперь мои блюда едят только критики или гости, которые платят за это невероятные деньги. Я вижу, как люди анализируют каждый кусочек того, что я готовлю, вместо того чтобы наслаждаться, и, честно говоря, мне стало трудно вкладывать такую же любовь в свои блюда, не подвергая сомнению все, что я делаю, зная, что это будет оцениваться, а не доставит удовольствие.

Тишина в гостиничном номере становится удушающей. Кай лежит всего в нескольких дюймах от меня, но я все равно не смотрю на него. Уязвимость – это чувство, от которого я предпочитаю держаться подальше. Мой образ жизни не располагает к близким и долгосрочным дружеским отношениям. Мне уже очень давно не приходилось чувствовать себя уязвимой перед кем-то, и я годами избегала самокопания.

Он обхватывает широкой ладонью мое лицо и за подбородок поворачивает к себе.

– Почему ты до сих пор занимаешься производством элитных блюд, вместо того чтобы все упростить и открыть собственную пекарню, как ты и хотела?

Я сглатываю.

– Потому что то, чем я занимаюсь сейчас, находится на другом уровне. Да, график работы просто безумный, и, конечно, работа на кухне высокого класса может быть изнурительной, но я сделала себе имя. Думаю, что другие, просмотрев мое резюме, найдут его впечатляющим.

Он смотрит мне в глаза.

– А то, что думают другие, действительно имеет значение?

Есть лишь один человек, чье мнение для меня имеет значение, и этот человек находится по другую сторону этой стены. После всего, что он для меня сделал, он заслуживает замечательной дочери. Дочери, которая преуспевает во всем, за что берется.

– Ты когда-нибудь испечешь для меня? – спрашивает Кай, когда я не отвечаю. – Обещаю не судить и не анализировать.

Я усмехаюсь.

– Сначала ты хотел, чтобы я присматривала за твоим сыном, путешествовала с тобой, а теперь я должна для тебя готовить? Боже, что еще ты хочешь, чтобы я сделала?

Его большой палец скользит по моему подбородку, прежде чем коснуться нижней губы.

– Я хочу, чтобы ты еще раз меня поцеловала. – Он смотрит на мои губы. – Мне действительно понравилось целовать тебя, Миллс.

Я без колебаний подаюсь ему навстречу, и, словно в отрепетированном танце, его рука проскальзывает между мной и матрасом, притягивая меня ближе. Наши голые ноги скользят друг по другу, и он поднимает свои над моими, чтобы притянуть меня ближе.

Я облизываю нижнюю губу, готовая к тому, что он захочет продолжения.

– Мне тоже очень понравилось целоваться с тобой.

– Но мы не можем повторить это снова.

Неважно…

– Потому что, если я поцелую тебя еще, – продолжает он, – у меня такое чувство, что мне захочется делать это каждый раз, когда я тебя увижу.

Я выгибаюсь навстречу ему.

– Не вижу в этом проблемы.

– Проблема, когда я целую тебя, в том, что это только усиливает мое желание тебя взять, а я не занимаюсь сексом без обязательств, как раньше.

– Но секс без обязательств – это так весело.

Он издает смешок.

– Да, но с тех пор, как Макс…

– Ты не признаешь случайностей.

– В моей жизни больше нет ничего случайного. Теперь у меня есть тот, кто полагается на меня и мои решения.

– Опять.

Его переполняет понимание.

– У меня снова есть кто-то, кто полагается на меня, и у меня нет времени быть эгоистом. Ты сама сказала, что скоро уедешь, а в моей жизни было слишком много людей, на которых я рассчитывал. Я не могу снова подвергнуть себя или своего сына такому испытанию.

Конечно, не может. Не тогда, когда он пытается создать для Макса прочную и стабильную обстановку, в то время как я просто хорошо провожу время, пока не вернусь к своей реальной жизни и карьере.

– Я понимаю. – Я немного отодвигаюсь, давая ему место на кровати.

– Куда ты собралась?

– Даю тебе место. Ты только что сказал…

– Люди могут обниматься.

Мои брови взлетают вверх.

– Обниматься?

– Да, обниматься. Или ты никогда не слышала этого слова?

Я делаю паузу, колеблясь.

– Ты никогда раньше не обнималась? – спрашивает он.

– Нет. Я обнимаюсь с твоим сыном. Я просто никогда…

– Ты что, никогда раньше не обнималась с мужчиной?

– Мы можем перестать произносить слово «обниматься»? В твоих устах оно звучит как-то неправильно. Ты огромный и горячий, и за последние тридцать секунд ты произнес слово «обниматься» больше раз, чем я за всю свою жизнь.

На его губах появляется понимающая улыбка.

– Миллер Монтгомери, ты холодная, одинокая женщина. Иди сюда и обними меня.

– Перестань говорить «обними»!

Он тянется ко мне, но я дразняще отстраняюсь.

– Обними меня, Миллс.

– Отодвинься от меня! – Я извиваюсь на матрасе.

Смеясь, он тянется за мной, пока, наконец, я не отказываюсь от своей жалкой попытки бегства.

Его гигантское тело обхватывает мое, и я инстинктивно обхватываю его ногами. Как только его бедра оказываются в колыбели моих, наши улыбки исчезают.

Он приподнимается на руках ровно настолько, чтобы я могла видеть, что его внимание снова приковано к моим губам.

– Кай, – я сглатываю, проводя кончиками пальцев по его прессу, вырисовывая на нем бесконечные линии.

Его живот сжимается, я делаю резкий вдох, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы не приподнять бедра и не прижаться к нему в надежде почувствовать именно то, что мне до смерти хочется почувствовать.

Он хочет меня поцеловать. Я хочу, чтобы он меня поцеловал. А еще я очень хочу сбросить те несколько слоев одежды, которые разделяют нас там, где соединяются наши тела. Но по его измученному выражению лица я понимаю, что он ругает себя за то, что хочет меня, и хотя иногда я подвергаю его этой пытке, потому что это забавно, я не могу дать ему то, что он так жаждет получить. И после того, что он мне рассказал, становится ясно, что он не сможет держаться отстраненно, как я.

– Хорошо, – говорю я, снимая напряжение. – Я обниму тебя, но только потому, что не могу допустить, чтобы ты из-за этого ревновал меня к своему сыну.

Он морщит лоб от сожаления и облегчения, что ситуация не обострилась.

Кай переворачивается на спину, широко раскидывает руки и кладет мою голову себе на грудь. Я ложусь, обнимая его за талию.

Для меня это в новинку. У меня никогда раньше не было отношений, и я не из тех, кто задерживается после знакомства, но с ним… На удивление, я не испытываю отвращения.

– Ты заставляешь обниматься каждую женщину, которая делит с тобой постель?

– Я не могу сказать, когда в последний раз делил постель с женщиной.

Я поднимаю глаза, чтобы понять, о чем, черт возьми, он говорит.

– Не могу сказать, когда в последний раз был с кем-то. Я помню, что это было задолго до Макса.

Твою ж мать. С этими словами умирает моя последняя надежда на случайную связь.

– Знаешь, я могла бы тебе с этим помочь. Конечно, заниматься с тобой сексом – это жертва, но в этом смысле я мученик.

Он усмехается.

– Я не нуждаюсь в твоей благотворительности.

– Почему нет? Списание налогов мне бы не помешало.

Кай полностью меняет тему.

– Спасибо, что принесла сегодня Макса на поле. Это очень много значило для меня.

– Не могу поверить, что ни одна из его нянек никогда его не приносила.

– Я никогда не просил их об этом. Я никогда не разговаривал ни с кем из них достаточно долго, чтобы попросить.

– Но со мной ты разговариваешь.

В его голубых глазах светится нежность.

– Да, Миллс. С тобой я разговариваю.

Я снова кладу голову ему на грудь, еще раз успокаивающе поглаживая линии на его ребрах.

– За исключением того, что у меня возникло желание убить моего кетчера, – добавляет Кай, зевая, – сегодня хороший день.

– Все дни могут быть хорошими.

Его дыхание замедляется, и слова превращаются в едва слышный сонный шепот, когда он добавляет:

– По крайней мере, в течение следующих шести недель.

17

Кай

– Папа.

Я делаю глубокий вдох, и мне в нос ударяет сладкий аромат.

– Папа.

Мое тело распластано на матрасе, а руки обнимают… Миллер.

Миллер в моей постели, или, скорее, я – в ее.

Снова вдыхая, я притягиваю ее ближе, пока она не оказывается на мне всем телом, уткнувшись головой в изгиб моей шеи.

Я чувствую себя на седьмом небе от счастья. Тепло и уютно. И она ощущает то же самое.

– Папа.

Я резко открываю глаза и вижу, что мой сын стоит в изножье кровати, держась за руку Монти, и они оба смотрят на нас сверху вниз.

Макс улыбается. Монти – нет.

– Черт, – выдыхаю я.

Я тридцатидвухлетний мужчина, которого отец застукал в постели со своей дочерью.

– Даже не знаю, смогу ли выбросить из головы такое зрелище, – сухо произносит он.

Услышав голос отца, Миллер шевелится, но этого недостаточно, чтобы окончательно ее разбудить. Вместо этого она прижимается ко мне еще сильнее, закидывая ногу мне на бедра, где у меня начинается бурный утренний стояк. Я бы очень порадовался, окажись на этой гостиничной кровати толстое стеганое одеяло.

– Папа, – снова повторяет Макс, и Монти укладывает его на матрас, позволяя ему подползти к нам.

– Привет, Максик. – Мой голос с утра хриплый. Макс карабкается по моему телу. – Я скучал по тебе прошлой ночью.

Он устраивается у меня на животе, положив голову мне на грудь, и смотрит на спящую Миллер. Я обнимаю маленькое тельце, так что они оба оказываются у меня в руках, а Макс осторожно протягивает руку, чтобы дотронуться до кольца в носовой перегородке девушки. Этого легкого прикосновения оказывается достаточно, чтобы ее разбудить, и, открыв глаза, она видит перед собой моего сына. На ее губах расплывается сонная улыбка.

– Доброе утро, Букашечка.

Он улыбается ей в ответ.

Этот момент, когда они вдвоем уютно устроились у меня на груди, был бы намного приятнее, если бы Монти не продолжал смотреть на меня сверху вниз.

– Доброе утро, Милли, – говорит ее отец.

Миллер резко оборачивается, осознав, что он здесь.

– Что за черт, пап? – спрашивает она, быстро накрываясь одеялом, хотя прятать-то особо нечего.

Ей повезло, что ей не приходится сталкиваться с таким сильным стояком, как у меня сейчас.

– Эйс, – начинает Монти, направляясь обратно в мою комнату. – Я думаю, нам пора поговорить.

– Не думаю, что это так уж необходимо.

– Тащи сюда свою задницу!

Миллер закатывает глаза, откатывается на другой край кровати и, забрав с собой Макса, щекочет ему животик, чтобы занять его, пока я схожу к ее отцу.

После того, как я справляюсь со своими делами в ванной, я захожу в свою комнату к Монти и закрываю за собой смежную дверь.

– Все не так, как выглядит, – говорю я ему, натягивая рубашку, чтобы прикрыть грудь.

– Мне наплевать на то, как это выглядит. То, чем вы двое занимаетесь, меня не касается, но, Эйс, меньше чем через два месяца она уедет.

Я замолкаю на полуслове.

– Какого черта все считают нужным напоминать мне об этом?

– Потому что я забочусь о тебе.

– Ну, ты не обязан этого делать. Я спал там только потому, что твоя храпящая задница заняла мою кровать. – На его губах появляется улыбка. – Я серьезно, Монти. Пожалуйста, не трать время на то, чтобы произносить речи о чрезмерной отцовской заботе. В этом нет нужды.

Он поднимает руки.

– Дело не в этом. Я просто хотел поговорить с тобой, потому что у Миллер есть жизнь, к которой она собирается вернуться.

– Господи, я в курсе.

– Дай мне закончить, – говорит он. – У Миллер есть жизнь, к которой она собирается вернуться, жизнь, ради которой она надрывалась. Вы двое – взрослые люди. Что бы вы ни делали в свободное время, это касается только вас двоих, но я прошу – нет, я говорю тебе: если настанет время, когда ты захочешь попросить ее не возвращаться к той жизни, сначала поговори со мной.

Какого черта? Я никогда не попрошу ее об этом. Я знаю, что для нее значит это лето. Вчера вечером, когда она прервала наш поцелуй, она ясно дала понять, что просто проживает это время. У нее впереди мечта всей ее жизни.

– Все совсем не так.

Монти пожимает плечами.

– Имей в виду. Если у тебя что-то изменится, обращайся.

18

Миллер

Вайолет: Не хочу быть назойливой, но, пожалуйста, скажи мне, что ты уже что-то приготовила. У тебя есть пять недель до того, как твои рецепты будут опубликованы в журнале.

Миллер: Начинаю с сегодняшнего дня.

Вайолет: Начинаешь?!

Нарезая в сотейник сливочное масло, я убавляю огонь на своей одноконфорочной плите. Это удобно, что в моем фургоне есть мини-кухня, но огонь немного неравномерный, сковорода нагревается с разной скоростью, поэтому, хотя я могу поджарить масло хоть во сне, мне приходится делать это медленно, когда я экспериментирую в своем маленьком домике на колесах.

Мы вернулись в Чикаго на несколько дней, как раз вовремя, чтобы ощутить первую летнюю жару в городе. Только на прошлой неделе было сыро и лил дождь, но сейчас на улице невыносимо жарко, а в фургоне жарко до чертиков, плита и духовка так и бушуют. Но у меня нет другого выбора, кроме как взяться за разработку этих рецептов, особенно в те редкие моменты, когда у Кая бывает выходной от бейсбола, как сегодня. С Максом легко, и дело не в том, что, пока он бодрствует, я не могу работать, просто я этого не хочу. Мне нравится проводить с ним время, и я предпочитаю сосредоточиться на этом, чем переживать из-за бесконечной череды неудач на кухне.

Помешивая масло в кастрюльке, я наблюдаю, как оно тает, и тут всю мою машину сотрясает стук в дверь.

Какого черта?

Кай сюда ни разу не приходил. Когда он собирался выйти за дверь, он присылал мне сообщение, в котором просил меня зайти присмотреть за его сыном, и я не могу придумать ни одной причины, по которой он мог бы быть здесь, кроме как…

– С Максом все в порядке? – Открыв дверь фургона, я торопливо произношу слова, в моем голосе слышится паника.

– С ним все хорошо, – тихо говорит Кай, держа в руке видеоняню. – Он впервые за день вздремнул.

Мой выдох наполняется облегчением – новым для меня чувством. Я никогда не привязывалась настолько, чтобы беспокоиться о благополучии других, но зная историю Макса, зная, что его мама не захотела присутствовать в его жизни, я ощутила прилив желания его защитить.

Кай стоит снаружи, босыми ногами на бетонной дорожке, ведущей от его дома ко мне. Свободная белая футболка, шорты, которые подчеркивают, какие у него стройные ноги. Кепка задом наперед и эти чертовы очки. И улыбка, самодовольная и милая – новый образ питчера.

– Что это за агрессивный стук? – спрашиваю я.

– Не агрессивный. Нормальный. Ты просто живешь в гребаной машине. Я едва дотронулся до двери, и она покачнулась.

Я приподнимаю бровь, и на моих губах появляется хитрая улыбка.

– Фургон, как известно, качается. Тебе стоит как-нибудь зайти и попробовать.

Он бросает на меня недовольный взгляд.

– Пожалуйста, помолчи.

Внимание Кая падает на мою грудь и живот, напоминая мне, что на мне только бюстгальтер и брюки, тонкие и свободные, которые не касаются моей кожи в эту проклятую жару.

Я не прикрываюсь. Вместо этого я небрежно кладу руку на подголовник пассажирского сиденья, еще больше выставляя себя напоказ, позволяя ему смотреть, потому что он хотел бы этого не делать.

– Чем могу помочь?

Кай протягивает мне пару банок «Короны».

– Я принес тебе твой любимый утренний напиток.

– Уже десять утра.

– Слишком поздно для тебя?

Посмеиваясь, я беру у него одну банку.

– Не совсем.

– Можно мне войти?

Мой фургон рассчитан на одного человека. На того, кто меньше бейсболиста ростом в шесть футов четыре дюйма. У меня есть кровать, мини-кухня и ящик из-под молока, который я использую в качестве сиденья или для хранения вещей, в зависимости от ситуации.

– Не знаю, как здесь поместится твое здоровенное тело, но ладно.

– Кровать выглядит неплохо. – Кай наклоняет голову, занимая мое место. Ему приходится сложиться пополам, чтобы сделать два шага до моего матраса, на котором он и ложится, свесив с края длинные конечности.

– Ты прав, – говорю я, поднося к губам банку с пивом. – Моя кровать выглядит действительно неплохо.

Он усмехается, опираясь на локоть и скрестив лодыжки, и поворачивает монитор, на котором мы оба видим спящего в доме Макса.

Кай сегодня выглядит бодрым. Может быть, из-за выходного дня. Может быть, из-за алкоголя, которым он позволяет себе наслаждаться. Может быть, из-за того, что он проводит время со своим сыном, но я, кажется, не могу отвести от него глаз.

– У тебя масло подгорает.

Этих слов достаточно, чтобы я подорвалась с места.

– Черт. – Я снимаю кастрюлю с огня, фургон наполняется отчетливым запахом горелого масла. – Перестань меня отвлекать, ты так хорошо выглядишь на моей кровати, пока я пытаюсь работать. Я не сжигала масло с тех пор, как была ребенком.

Он закидывает руку за голову и с самодовольной ухмылкой подносит к губам пиво.

Кай – красивый мужчина. Не может быть, чтобы он не осознавал этого факта, но иногда кажется, что он о нем забывает. За те недели, что мы знакомы, мои комментарии перестали его волновать и раздражать, а наоборот, придали ему немного раскрепощенности. У меня нет проблем с тем, чтобы развлекать парня все лето, если ему это нужно.

Выключив неравномерный огонь, я сажусь на ящик из-под молока напротив кровати.

– Что ты готовишь? – спрашивает он.

– Я готовила кое-что новенькое. Тарт с фундуком и жареным маслом. Ванильное мороженое на пахте. Карамелизированную грушу. Сезон их приготовления начнется осенью, как раз к выходу статьи, но, – я показываю на подгоревшее масло, – у меня не очень-то получилось.

– На такой крошечной кухне.

– Я готовила здесь и куда более изысканные десерты.

– Возможно, твои проблемы – из-за нехватки места для творчества.

Мое внимание снова переключается на него. Наверное, это преступление – быть одновременно таким красивым и таким чутким.

– Так вот почему ты принес мне пиво в десять утра в свой выходной, Кай? Чтобы заставить меня понять, почему я так плохо справляюсь со своей работой?

– Нет. Ты как-то сказала мне, что этим летом ты здесь потому, что задолжала своему отцу. А еще ты сказала, что объяснишь мне, что это значит, как-нибудь утром за кружкой пива, так что я здесь, чтобы ты могла выполнить свое обещание.

– Вообще-то я тебе говорила, что если мы как-нибудь утром вместе напьемся, я тебе расскажу. Одной «Короны» недостаточно.

– Да, но… – Он кивает в сторону монитора. – У меня есть обязанности. Отец-одиночка и все такое, так что придется обойтись одной бутылкой пива.

Улыбка медленно расползается по моему лицу, прежде чем я прикрываю ее бутылкой, которую держу в руке. Всего несколько недель назад Кай Родез, отдыхающий в моем фургоне с выпивкой, был бы немыслим, так что я пойду на компромисс. Он так хорошо здесь смотрится.

– Ну что, Миллер, расскажешь, или как?

– Мой отец пожертвовал ради меня всей своей карьерой. Всей своей жизнью. Я обязана что-то сделать со своей.

– Так все это – из-за этого? – он кивает в сторону плиты.

Я не отвечаю, не понимая, имеет ли он в виду мой выбор профессии или тот факт, что я так долго отсутствовала, работая на кухнях по всей стране, но он будет прав в обоих случаях.

Кай встает с кровати, прихватив с собой видеоняню, и, согнувшись, выпрыгивает из фургона. Он протягивает мне руку.

– Пойдем со мной.

Я смотрю на него скептически.

– Зачем?

– Потому что в этом гребаном фургоне у меня вот-вот случится тепловой удар, а я должен тебе кое-что показать.

– Ты ужасно драматичен, папочка-бейсболист.

Я вкладываю свою руку в его, и мозоли на его ладони кажутся такими шершавыми по сравнению с моими. На прошлой неделе я держала его за руку в постели, но не припомню, чтобы разница в размерах была такой уж поразительной. Неудивительно, что он может как ни в чем не бывало менять траекторию полета бейсбольного мяча. В его руках он, должно быть, совсем крошечный.

Мы входим в дом как можно тише. Игрушки Макса и коврик для игр занимают всю гостиную, и мне нравится, что Каю наплевать на то, что это лежит здесь всегда. Этот дом и для его сына тоже, и он не пытается этого скрывать.

В раковине бесконечное количество грязных тарелок, и я напоминаю себе заняться ими завтра. Каю нужно сложить груды постиранного белья. Зная его, можно предположить, что он постарается все сделать в свой единственный выходной на этой неделе, но я исправлю ситуацию, когда он вернется на поле завтра, и уверена, он будет недоволен моей помощью. Он такой гордый, хочет все делать сам.

Кай останавливает меня перед собой, мы вдвоем стоим у кухонного островка, и тут я вижу это. На углу стола стоит совершенно новый профессиональный миксер в окружении органайзеров для хранения сухих ингредиентов, заполненных всем, что мне только может понадобиться.

– Ты не можешь продолжать печь в своем фургоне, – говорит он. – Там слишком жарко, и ты едва можешь там передвигаться. Пользуйся моей кухней, даже когда я дома и ты не присматриваешь за Максом.

Я медленно прохожу в помещение, моя рука скользит по миксеру цвета слоновой кости.

– Ты купил это для меня?

– Ну, тебе не платят за то, чтобы ты присматривала за моим ребенком; я подумал, что это меньшее, что я могу сделать.

Я резко поворачиваю голову в его сторону, и у меня вырывается удивленный смешок.

– Этим летом мне точно заплатят. «Воины» платят мне.

– О. – Он изучает мое новое рабочее место. – Тогда я просто верну все это.

– Не смей. – Я обвиняюще поднимаю палец, но это лишь оживляет его потрясающую улыбку. – Это прекрасно, Кай. Спасибо.

– Тебе спасибо. За заботу о Максе. – Он делает паузу, и его голос становится мягче. – Ты ему действительно нравишься.

– Что ж, это чувство взаимно. – Я оглядываюсь на миксер. – Впрочем, тебе не обязательно было это делать.

– Ты обещала помочь мне обрести равновесие в жизни. Я подумал, что попробую помочь тебе обрести радость.

Мое сердце разрывается от этого, открываясь так, как я совсем не хочу. Он слишком хороший, слишком добрый. Слишком сексуальный в этой сдвинутой на затылок бейсболке, с обнаженной татуировкой на ноге. Мужские бедра… Кто бы мог подумать, что это моя новая слабость?

– Итак, что дальше? – Он небрежно облокачивается на стойку, скрестив лодыжки. – После твоего интервью в «Еде и вине».

Что дальше? Так далеко я не планировала.

Всю свою жизнь я стремилась к достижениям. В старших классах – питчер на всеамериканском турнире по софтболу. Галочка. Лучшая в своем классе в кулинарной школе. Галочка. Признана лучшей в своей области, завоевала высшую награду в своей отрасли. Галочка.

Что же будет после того, как галочки закончатся?

– Я… я не знаю.

– Твой долг будет погашен?

– Какой долг?

– Твой несуществующий долг Монти за то, что он тебя удочерил. Ты это имела в виду в Майами, верно? Ты чувствуешь, что должна ему за то, чем он пожертвовал ради тебя.

Черт возьми. Это потому, что он старше? Или отец-одиночка? Или я настолько очевидна?

– Я не такой тупой, Миллер. Ты любишь его, но тебя никогда нет рядом. Поэтому ты держишься подальше? Потому что чувствуешь себя виноватой?

– Ты можешь хотя бы на пару секунд перестать быть таким зрелым и проницательным?

Он переминается с ноги на ногу, подходя ближе.

– Миллер…

Я поднимаю руки, чтобы его остановить.

– Я просто… после всего, что отец для меня сделал, он заслуживает того, чтобы жить той жизнью, которую упустил.

Кай хмурит брови.

– Той жизнью, которую упустил? Он скучает по тебе.

– Не говори так.

– Это правда. Раньше он никогда о тебе не упоминал. Ты об этом знала? Мы с ним близки, и я считал, что ты еще ребенок, потому что Монти никогда о тебе не рассказывал. Я думаю, он так сильно скучал по тебе, что ему было больно тебя вспоминать. А теперь? Те недели, что ты рядом, он не молчит. Сияет как гребаный придурок. Тут не в чем чувствовать себя виноватой.

Я не отвечаю, потому что не хочу это с ним обсуждать. Я не хочу обсуждать это ни с кем, в том числе и с собой.

Он сокрушенно вздыхает.

– Пока ты здесь, пользуйся моей кухней. Разберись со своими рецептами. Научись не перегибать палку как абсолютный дилетант.

– Заткнись, – смеюсь я, снимая напряжение.

– Но, Миллер, у тебя будут серьезные проблемы, если эта статья и премия, из-за которых ты так переживаешь, вызваны каким-то неуместным чувством вины. Как будто ты в долгу перед своим отцом за то, что он сделал, и думаешь, что сможешь отплатить ему почестями.

– Я просто хочу, чтобы он мной гордился. После всего, что случилось, он заслуживает замечательную дочь.

– Она у него есть.

Я закатываю глаза.

– Еще пять дней назад ты меня ненавидел.

– Это преувеличение.

– Извини, шесть дней назад.

– Ты меня напугала.

– Да, – смеюсь я. – Понятно.

– Нет. Я имею в виду, что ты сразу понравилась Максу. Это меня напугало. Я опасался, как бы он не привязался к тебе.

Погодите. Что?

Я решила, что вначале Кай испугался из-за того, как я высказывала свое мнение, или из-за того, что у меня не было опыта ухода за детьми. Я ни разу не подумала, что он беспокоится о том, что я общаюсь с его сыном.

– Первое, что произошло в жизни Макса, – женщина, которая, как предполагалось, должна его любить, ушла. Я не хочу, чтобы он привык к тому, что люди, которых он любит, его покидают.

– Но я уеду.

– Так ты и сказала. – Он смиренно выдыхает. – Мы с этим разберемся, когда доберемся туда. А пока я хочу, чтобы он получал удовольствие от путешествия с командой, насколько это возможно, и я думаю, что ты ключ к этому. Он счастлив. С тобой он в безопасности. Остальное решим в сентябре.

Мы с этим разберемся. Мы все решим. Не только то, что касается Макса.

Его рука лежит на столешнице рядом с моей, и я инстинктивно накрываю ее ладонью. Большим пальцем Кай обхватывает мои пальцы, нежно поглаживая кожу.

– Почему ты так добр ко мне?

Он не смотрит на меня, только на наши руки.

– Я понятия не имею, Миллс.

Миллс.

Черт возьми, каждый раз, когда он произносит это имя, оно все сильнее проникает в мои вены, все сильнее ранит мне сердце.

Кай нависает надо мной, его льдисто-голубые глаза останавливаются на мне, прежде чем опуститься к моим губам. Я хочу сорвать с него бейсболку, провести руками по его волосам, просто чтобы вспомнить, каково это.

– Почему ты смотришь на мои губы?

– Я не смотрю, – говорит он, глядя прямо на них.

– Собираешься снова попытаться поцеловать меня, папочка-бейсболист? Я думала, это не обсуждается.

Он моргает, увеличивая дистанцию между нами.

– Так и есть.

– Боже мой, Кай. Ты собирался нарушить свое собственное правило и поцеловать меня!

– Нет, Миллер, я не собирался.

– Думала, я теперь Миллс?

Он качает головой.

– Ты все портишь. Ты об этом знаешь?

Я не могу скрыть улыбку, мне хочется его за это подразнить.

– Ты очень ненавидишь себя за то, что снова хочешь на меня наброситься?

Уперев руки в бока, Кай в отчаянии запрокидывает голову и смотрит в потолок.

– Поверь, если я когда-нибудь снова тебя поцелую, это будет моим последним средством заставить тебя замолчать.

– Хорошо, тогда я продолжу говорить.

Он пронзает меня яростным взглядом.

– Мне нравится, как сильно ты ненавидишь то, что я тебя привлекаю. – Кай закатывает глаза. – Да, мы оба хороши.

Видеоняня начинает светиться, из динамика доносится плач Макса.

Кай направляется в комнату сына, но прежде чем он успевает уйти, я кладу руку ему на грудь, чтобы остановить его.

– Я им займусь.

– Но у тебя сегодня выходной.

Я пожимаю плечами.

– Мне не нужен выходной. Оставлю тебя сидеть и переживать из-за того, что ты снова собирался поцеловать дочь своего тренера. – Я иду, чтобы взять Макса, но перед тем, как выйти из комнаты, добавляю еще кое-что, чтобы он знал, что это не одностороннее заявление. – И прикрой свои мужские бедра. Мы здесь профессионалы. Технически я на тебя работаю, и даже не подозревала, что мне нравятся мужские ноги, пока не появился ты со всеми этими татуировками и накачанными мышцами.

– Я? – Он запрокидывает голову. – А как насчет тебя? У меня встает, когда я смотрю на твои ноги.

Мы замолкаем, и в кухне на мгновение воцаряется тишина.

Я разражаюсь смехом, и мы оба, не в силах удержаться, улыбаемся друг другу как сумасшедшие, через всю комнату.

– Такие уж мы профессионалы.

19

Миллер

На следующей неделе я почти все свое время провожу в доме Кая. Либо на кухне, либо с Максом, а когда Кай возвращается домой с работы после игр, на которые я не беру его сына, я нахожу способы задержаться подольше, хотя вдохновение ко мне так и не пришло.

Очевидно, дело во мне самой, если даже потрясающая, ультрасовременная кухня с совершенно новыми инструментами не может заставить меня творить.

Но сегодня – мой день. Я чувствую, как у меня зудят кончики пальцев. Прошлой ночью, когда я лежала в постели, представляла это в своем воображении, визуализировала каждый шаг – мой взгляд на деконструированный[54] банановый фламбе[55].

В мире высокой кухни вам просто нужно указать что-то как «деконструированное», и цена автоматически удваивается. Если вам интересно мое мнение, на самом деле это не имеет ни малейшего чертова смысла, но не я устанавливаю правила.

Однажды я приготовила десерт под простым названием «Вкусы бананового сплита[56]». Я разложила по всему столу деконструированный банановый сплит. На одном конце был шоколад с фундуком, на другом – клубничный мусс. Дегустаторам пришлось потрудиться, чтобы съесть хотя бы кусочек, но презентация вышла потрясающей, и я получила награду за то, что, по сути, было гигантским и беспорядочным банановым сплитом.

Но сегодня я пробую приготовить банановый фламбе.

По крайней мере, таков был мой план, пока Макс не решил, что его план – неотвязно находиться рядом. Он ползет за мной с той же скоростью, с которой я подхожу к плите. Я собиралась поработать раньше, пока он спал, но Каю так много всего нужно было сделать по дому, что мне не хотелось это игнорировать. Даже несмотря на то, что он наверняка будет недоволен, что я постирала белье и, возможно, тщательно обнюхала одну из его ношеных футболок.

От парня вкусно пахнет. Подавайте на меня в суд.

Я опускаю взгляд на пол, рядом со своими босыми ногами.

– Макс, малыш, что случилось?

Он садится на кухонный пол и протягивает ко мне обе руки.

– Нана, – говорит он.

Я пришла к выводу, что, чем бы ни был этот звук, начинающийся со звука «Н» и заканчивающийся невнятным бормотанием, это его версия просьбы о банане. У меня рядом с плитой лежит целая куча бананов, которые я купила несколько дней назад. Они вот-вот дозреют, поэтому сегодня как раз тот день, когда мне нужно их использовать.

Очистив один, я присаживаюсь на корточки и отламываю кусочек.

– Держи, Букашка.

Его голубые глазки сияют, волосики все еще немного влажные после дневного сна, но, блин, он чертовски милый.

Плита разогревается, но я ни за что не стану готовить этот десерт, когда Макс так близко. Учитывая, что фламбе требует, чтобы я развела огонь, на сегодня с этой идеей официально покончено.

Макс сидит на полу и жует свой банан, его каштановые волосы растрепаны.

– Максик, не хочешь пойти поиграть со своими кубиками?

Он качает головой.

– Может, выйдем на улицу и немного попускаем мыльные пузыри?

Еще одно «нет».

– Ладно, ты просто хочешь посидеть со мной на кухне?

Подняв глаза, он улыбается, размазывая банановую кашицу по молочным зубам.

Я посмеиваюсь, подхватывая его на руки.

– Ладно, дружище. Тогда давай приступим к работе.

Я выключаю конфорку, прежде чем поместить Макса в небольшое приспособление, которое удерживает его в вертикальном положении на высоте столешницы.

Опираясь на локти, я оказываюсь на одном уровне с ним.

– Что нам приготовить?

– Нана! – кричит он.

– У тебя еще остался твой банан.

– Нана!

– Я не могу готовить этот банановый десерт вместе с тобой на кухне. Огонь такой большой и горячий, и у-у-у… – Я щекочу ему животик, просто чтобы услышать его смех. – Немного страшный. Так что нам нужно придумать с бананами что-нибудь другое.

– Нана!

Боже милостивый. Сегодня он большой поклонник бананов.

– Как насчет… – Я оглядываю кухню в поисках идей. Бананы, мука, сахар. И еще форма для запекания. Я снова поворачиваюсь к нему. – Может, испечем банановый хлеб?

Это, конечно, не идет ни в какое сравнение с той работой, которую мне нужно сделать, но я уже много лет не готовила ничего простого вроде бананового хлеба.

Макс хлопает в ладоши.

Я думаю, мы испечем какой-нибудь простенький банановый хлеб. В моей памяти всплыл старый рецепт, который я готовила с отцом, когда была маленькой девочкой. Этот хлеб почти как пирог – с влажной серединкой и сладкими добавками.

Вымыв руки сначала себе, потом Максу, я ставлю рядом с ним посуду, позволяя ему смотреть и трогать столько, сколько он захочет. Достав из миксера емкость, я ставлю ее прямо перед ним.

– Хорошо. Начнем с начала. Нам нужно размять эти бананы.

Я очищаю их и бросаю на дно миски, но Макс в какой-то момент протягивает руку, чтобы взять пригоршню, и отправляет мякоть бананов в рот.

Я киваю.

– Никогда раньше так не пекла, но я это сделаю.

Взяв в руки вилку, я даю ему вторую, гораздо меньшую, от которой никакого толку, но, по крайней мере, он может почувствовать, что участвует в приготовлении.

Мы разминаем бананы. Ну, я разминаю бананы. Макс просто звенит вилкой о металлическую миску.

– Отличная работа, – говорю я. – Теперь четыре яйца.

Это делаю я. Не думаю, что его маленькие ручонки пока способны держать яйцо.

– И немного рапсового масла. – Я наливаю масло в один из мерных стаканчиков и протягиваю ему, стараясь накрыть его ладошку своей. Я хочу, чтобы он почувствовал, что делает это сам. Кто знает, может быть, он учится. Я бы с удовольствием познакомилась с кухней у своей мамы, но ее не было рядом, чтобы меня научить, так же как нет рядом мамы Макса, чтобы научить его.

Мы вливаем в смесь масло, в процессе оно немного расплескивается, поэтому я добавляю еще немного, чтобы было наверняка.

То же самое мы проделываем с сахаром и солью. Добавляем пищевую соду и пакетик быстрорастворимого ванильного пудинга. Я бы ни за что не стала добавлять быстрорастворимый пудинг в рецепт для работы, но мы готовим для удовольствия, чего я не делала уже много лет. Особенно забавно выходит, когда Макс высыпает в миску муку, и из-за этого поднимается большое мучное облако, покрывая его белым налетом.

Он заливисто смеется, и я не могу удержаться, чтобы не присоединиться к нему. Его растрепанные каштановые волосы взъерошены, рубашка не застегнута, но он с широкой сияющей улыбкой пытается вдохнуть побольше воздуха сквозь смех.

– Букашка, я думаю, нам нужно купить тебе такой же фартук, как у меня.

Он снова хохочет, и я восхищаюсь этим звуком. Конечно, когда он пойдет в школу, его семья будет выглядеть немного иначе, чем у его друзей. Он, вероятно, заметит, что у многих детей двое родителей. Но у Макса все хорошо: он счастлив, и я не могу желать для него большего.

Я снимаю с него рубашку и, позволяя ему принять воздушные ванны, добавляю в смесь еще немного муки. Беру его и миску, устанавливаю емкость в основание миксера, а затем позволяю ему помочь мне его включить.

Когда он видит и слышит, как включается миксер, его голубые глазки округляются, а маленький ротик приоткрывается. Я не слежу за ингредиентами. Я наблюдаю за ним только потому, что не могу оторваться, видя, как он впервые испытывает эти ощущения. На его милом личике столько радости, и я ловлю себя на том, что чувствую то же самое.

Я счастлива и взволнована, когда пеку. Самое время мне снова это почувствовать.

Обычно я предпочитаю банановый хлеб с орехами, но в этом случае я выбрала шоколадную крошку. Я позволяю ему выкладывать ее сверху, отмечая, что те две, которые он кладет в тесто, уравновешиваются теми двумя, которые он каждый раз отправляет в рот.

Я ставлю форму для запекания в разогретую духовку, испытывая странное чувство гордости и… облегчения, потому что я действительно приготовила десерт, и у меня есть хорошее предчувствие, что я не испорчу его в течение следующего часа, пока он выпекается.

Но потом я оборачиваюсь и вижу, что на кухне мы устроили настоящий кошмар. Макс вернулся к столу и продолжает есть шоколадную крошку, которую я для него приготовила, и я не могу сдержать улыбку, глядя на это зрелище.

Мои преподаватели кулинарии умерли бы, если бы на моем рабочем месте в школе царил такой же беспорядок. На меня бы накричали, отругали. За время работы в ресторанной индустрии я стала толстокожей. Чистота и организованность – это самое важное правило на кухнях, с которыми я заключаю контракты. Я ни к чему не прикасаюсь, кроме единственного полотенца, которое перекинуто у меня через плечо. Мои волосы туго зачесаны назад, форма накрахмалена, а кожа прикрыта.

Но здесь у меня голый ребенок, мои волосы растрепаны, и я чувствую себя собой.

Чуть больше часа спустя, когда я уже приготовила для нас по кусочку, намазав их сверху растаявшим сливочным маслом, открывается входная дверь. Кай с важным видом входит после тренировки, подкрадываясь к сыну сзади.

– Ты голый? – спрашивает он, щекоча живот Макса и покрывая его щеки поцелуями.

Макс, смеясь, извивается в его объятиях.

– Голый Максик, что ты делаешь? – Отец подхватывает его на руки и прижимает к груди. Маленькие ручки Макса мгновенно обвиваются вокруг его шеи, и мне приходится отвести взгляд, чтобы не распустить слюни, наблюдая, как Кай в этой чертовой кепке с козырьком держит своего сына.

– Привет, Миллс, – говорит он.

Я снова обращаю на него внимание.

– Привет.

Краем рубашки он вытирает со лба пот после летней жары. Макс сидит на его невероятно жилистом предплечье.

Он, должно быть, шутит. Почему у него никого не было с тех пор, как появился Макс? Все, что ему нужно было сделать, – это постоять у входной двери, обняв сына, и, может быть, снять с него рубашку. Все женщины в округе сбежались бы. Это как смотреть порно с отцом-одиночкой.

– Что вы, ребята, приготовили?

– Что?

Раздражающе самодовольная, но вполне заслуженная ухмылка скользит по его губам.

– Миллер, что вы, ребята, приготовили?

– Банановый хлеб.

Его брови приподнимаются, одновременно на лице появляется взволнованная улыбка.

– Ты сделала новый десерт?

Очень мило, что он так сильно хочет, чтобы у меня это получилось. Возможно, он не понимает всех тонкостей, так как спрашивает, собираюсь ли я представить банановый хлеб, приготовленный с быстрорастворимым пудингом, в своей статье в журнале «Еда и вино», но, тем не менее, это мило.

– Десерт не новый, но я все-таки испекла его и не сожгла, так что это плюс. Макс тоже мне помогал.

– Ты справился? – спрашивает Кай у сына.

Макс притворяется застенчивым, но я вижу на его лице гордую улыбку.

– Хочешь попробовать? – спрашиваю я.

– Конечно. Ты уже пробовала?

– Еще нет.

– Ну, сначала попробуй ты, а потом – я.

– Почему? – смеюсь я. – Боишься, что я попытаюсь тебя отравить или что-то в этом роде?

– Нет, но ты усердно работала над чем-то и… не испортила это в процессе. Ты должна попробовать.

– Мне нравится печь для других.

И я слишком давно не пекла для кого-то, кроме критиков. Я как будто забыла, что моя любимая часть выпечки – накормить тех, кого я люблю. У меня не всегда получается выражать свои чувства, поэтому я обычно говорю о них через еду.

Неудивительно, что в последнее время у меня ничего не получалось.

– Но сначала Макс, – говорю я, дуя на крошечный кусочек, чтобы он остыл.

Макс широко открывает ротик, чтобы взять мою вилку, и хмыкает, когда хлеб попадает ему на язык.

– Ладно, с такими восторженными отзывами, думаю, мне тоже не повредит, – вмешивается Кай.

Я подношу ему еще одну порцию.

– Ты не собираешься подуть на этот кусок для меня? – На его лице блуждает дьявольская улыбка, но моя гораздо озорнее.

– О, я приготовлю для тебя что-нибудь. Тебе нужно только попросить.

– Господи, – смеется он. – Дай мне этот грешный банановый хлеб.

Не знаю почему, но я не даю ему в руку вилку. Вместо этого я подношу ее к его рту.

Его глаза не отрываются от моих, губы обхватывают вилку, и во всем этом есть что-то странно эротичное.

– Миллер. – Он жует, широко раскрыв глаза. – Боже мой, это потрясающе.

– Правда?

Вот чего мне не хватало. Видеть чистую радость, когда сладость попадает к кому-то на язык.

– Да. Это лучший банановый хлеб, который я когда-либо пробовал. Я даже не знаю, стоит ли называть его хлебом. Это больше похоже на торт, и я хочу съесть его целиком.

– Ого.

– Нет, я серьезно. Дай мне еще кусочек.

Посмеиваясь, я так и делаю, снова его кормя.

Он стонет, и будь я проклята, если при этом звуке я не сжимаю ноги.

– Ты должна попробовать, – настаивает он.

Я отламываю кусочек той же вилкой, что была у него во рту. Я чувствую, как он следит за мной, как будто ему пришла в голову та же мысль, что и мне: мои губы находятся точно на том же месте, где только что были его.

И, ого, он прав. Это вкусно. Это действительно вкусно. Думаю, это даже вкуснее, чем тот вариант, который я готовила, когда была помладше.

– Ты прав. – Я откусываю еще кусочек, прежде чем потянуться и ущипнуть Макса за животик. – Отличная работа, Букаш.

Мою шею обвивает огромная рука Кая, и я ловлю на себе его мягкий взгляд. Большой палец бейсболиста мягко касается пульсирующей точки на моем горле, затем я оказываюсь в нежных объятиях.

– Ты хорошо поработала, Миллс.

Тпру. На меня накатывает странный прилив эмоций, я чувствую, что ошеломлена.

Что, черт возьми, это значит?

Я не могу вспомнить, когда в последний раз мне говорили, что я хорошо справляюсь с работой на кухне, а Кай произнес это так буднично. Так уверенно. Мне хочется испечь еще, чтобы услышать это снова.

И я без колебаний с ним соглашаюсь. Я действительно хорошо поработала.

20

Кай

Как только я выхожу из душа, до меня доносится теплый, сладкий запах выпечки. Этот запах я ощущаю каждый день с тех пор, как Миллер испекла банановый хлеб. Она не перестает печь, и мой дом постоянно наполняется свежими пирогами, выпечкой и другими десертами, а я приношу их на поле, потому что мне нужно унести их из дома, прежде чем я перестану влезать в свои бейсбольные штаны.

Но мне это нравится. Нравится наблюдать, как она творит чудеса на кухне. Такое ощущение, будто она помешалась на выпечке и не может остановиться. Очевидно, ничего из того, что она до сих пор приготовила, не помогло ей с рецептами, необходимыми для статьи в «Еде и вине», но она снова искренне счастлива на кухне, и я не могу не отметить, что выражение ее лица изменилось с того первого вечера, когда я застал ее там, расстроенную из-за слишком большого количества неудачных десертов.

Обернув полотенце вокруг талии, я заворачиваю за угол и вижу Макса в крошечном фартучке. Он сидит на кухонном столе лицом к Миллер и разговаривает с ней, выкладывая на противень тесто для печенья. Сегодня она снова одета в свой обычный короткий джинсовый комбинезон. Я понял, что у нее всего четыре или пять комбинезонов, которые она постоянно меняет, но этот, пожалуй, мои любимый: он демонстрирует ее полные бедра.

Макс замечает, что я подслушиваю, и его голубые глазки начинают сиять, а улыбка становится шире. Мне следовало бы вернуться в свою комнату и одеться, но я просто хочу побыть рядом с ними.

– Что мы сегодня готовим?

– Печенье с шоколадной крошкой. – Миллер стоит ко мне спиной, продолжая раскладывать ингредиенты.

Обхватив ладонями щечки сына, я целую его в макушку, а потом наклоняюсь, чтобы сделать то же самое с его няней, но, когда я собираюсь погладить ее по затылку, до меня доходит, что я, черт возьми, совсем спятил.

Что, черт возьми, я делаю? Слишком расслабился. Слишком, черт возьми, расслабился.

К счастью, она ничего не замечает, и я сжимаю руки в кулаки и опускаю их по швам.

– Ну, технически это печенье М&М. – Она указывает на охлаждающую стойку, где уже приготовлена дюжина печеньиц. – Можешь отнести их сегодня мальчикам на тренировку.

Я покажу их своим товарищам по команде, но они ни за что на свете не станут первыми, кто их попробует. Это одно из преимуществ того, что Миллер живет со мной.

Я имею в виду, рядом со мной. Живет рядом со мной. Хотя я терпеть не могу, что она спит на улице, и я неоднократно давал это понять.

Взяв печенье с охлаждающей стойки, я откусываю кусочек, и, что совсем неудивительно, оно чертовски приятное на вкус.

– Миллер, это такая вкуснятина!

Улыбка расплывается на ее лице, и она продолжает работать. Я знаю, что это не тот высококлассный продукт, за который ее обычно хвалят, поэтому комплимент может показаться нестоящим, но я вижу, как она гордится тем, что окружающим нравится то, что она делает.

Сверху идеально выложены M&M, и на первый взгляд можно подумать, что Макс помогает с этой частью. Но, судя по его ручонкам, уже испачканным желтыми, оранжевыми и зелеными красками, я уверен, что M&M, с которыми он помогает, попадают прямо ему в рот.

Я беру его со стола, надеясь первым делом с утра успокоить сахарную лихорадку, и, наконец, Миллер обращает на меня внимание и впервые за сегодняшний день смотрит на меня.

Ее взгляд останавливается на руке, на которой сидит мой сын, затем опускается ниже, туда, где полотенце соприкасается с обнаженной кожей бедер. Я наблюдаю, как она внимательно рассматривает мои татуировки, затем ее взгляд скользит по моему животу, как будто она считает каждую мышцу на пути к груди.

– Монтгомери, мои глаза здесь.

– Да, я в курсе.

Я усмехаюсь.

– Ты закончила меня сексуализировать?

Она повторяет тот же путь глазами.

– Ты продолжаешь разгуливать в одном полотенце, и ответом на твой вопрос по-прежнему будет решительное «нет».

Наконец она встречается со мной взглядом, но все, что она делает, – это прикусывает губу и игриво приподнимает брови, никогда не стесняясь дать мне понять, насколько привлекательным она меня находит.

Мне чертовски приятно, когда на меня смотрят так, как она. Особенно – когда на меня смотрит такая женщина, как Миллер. Красивая, успешная, та, которая могла бы заполучить любого мужчину, которого захочет, но она смотрит на меня.

– Итак, как мне называть это печенье, когда я буду дарить его парням? – меняю я тему. – Печенье M&M?

Миллер убирает волосы с лица моего сына, который сидит у меня на руке.

– Мы называем их «печенье Макса и Миллер». Печенье М&М. Извини, папочка-бейсболист, но в этом ты не разбираешься.

– Вообще-то, я тоже на «М». Мое полное имя Малакай, так что, думаю, я тоже в деле.

– Тебя зовут Малакай?

– Я киваю.

– Малакай Родез, – произносит она, словно пробуя слова на вкус. – Хорошее имя.

Это особенно хорошее имя, когда она произносит его тем глубоким, хрипловатым голосом, который я с нетерпением жду услышать каждый день.

– Я думаю, тогда их можно было бы назвать в честь вас двоих, – продолжает она. – M&M. Макс и Малакай. В этом есть что-то приятное.

И Миллер.

Макс, Малакай и Миллер.

Но я не говорю этого вслух, потому что мой разум и так создает слишком много нелепых сценариев, когда я вижу эту женщину с моим сыном в моем доме. Что особенно неуместно, учитывая, что у нее нет желания здесь оставаться.

Воскресенья без игр – это всегда приятно, но в регулярном чемпионате редко выпадает день, когда я не бываю на поле. Сегодня у нас легкая тренировка, все приходят, чтобы поработать. Большинство парней немного тренируются отбивать мяч, но у меня есть специальный хиттер[57], который выполняет эти обязанности за меня, и я чертовски уверен, что это не тот парень, который будет делать броски со скоростью 50–60 миль в час за пределы поля.

Обычно в эти дни я провожу время в тренажерном зале, занимаясь физиотерапией после нескольких эпизодов с подачей, стараясь как можно быстрее вернуться домой. По крайней мере, так было раньше. Но в течение последнего месяца я не торопился, наблюдая за тем, как мои товарищи по команде бьют по мячу. Потом мы все переодеваемся, и я погружаюсь в свою физиотерапию, позволяя ей делать с моим телом нужные вещи.

Что-то изменилось. Я снова наслаждаюсь игрой, каждой ее частью. Я доволен, что странно ощущать после стресса последних десяти месяцев, когда я был убежден, что недостаточно стараюсь как родитель.

Но Макс счастлив. Я счастлив, и для этого есть общая причина.

– Черт возьми, Трэв, – с отвращением говорит мой брат. – Ты выглядишь так, будто никогда в жизни не держал в руках биту.

– Сегодня воскресенье, – бросает через плечо Трэвис, снова принимаясь за еду. – С меня хватит. Я устал и готов идти домой.

– Новое правило! Кто делает хоумран, получает печенье. – Коди держит пластиковый контейнер с печеньем Миллер с нашей стороны, за клеткой для отбивания мячей.

Брови Трэвиса взлетают под шлем, он направляет биту на левое поле, и следующая подача, которая попадается ему на пути, отправляется точно в эту секцию. Трэвис отбрасывает перчатку и подбегает, чтобы взять печенье. Закатив глаза, он наслаждается тем, как оно тает у него на языке, и издает восторженный стон.

– Если бы я знал, что выпечка моей дочери вызовет у вас такой восторг, я бы еще много лет назад начал бы каждый вечер заказывать ей десерты, – присоединяется к нам Монти, протягивая руку за печеньицем.

– Эй! – кричит Исайя. – Если хочешь печенье – должен сделать хоумран!

Монти меряет моего брата взглядом.

– Ни хрена я не должен. Я вырастил эту девочку и мог бы надрать тебе задницу, если бы захотел, Родез.

Исайя указывает на контейнер.

– Берите любое печенье, какое пожелаете, сэр.

Коди охраняет печенье Миллер, относясь к нему как к священному призу, который нужно заслужить, а команда поворачивается лицом к домашней базе, наблюдая за следующим отбивающим.

Я сажусь рядом с Монти.

– Ты когда-нибудь перестанешь до смерти пугать моего младшего брата?

– Не-а. Так уж сложились наши отношения. Я люблю этого маленького засранца, но не хочу, чтобы он об этом знал. – Он откусывает кусочек печенья, которое держит в руке. – Черт возьми. Я почти забыл, как хорошо у нее это получалось.

– Да, – выдыхаю я. – На мгновение мне показалось, что она тоже забыла.

Я чувствую, как взгляд Монти прожигает меня сбоку, но продолжаю следить за полем, притворяясь, что не замечаю, как отец Миллер наблюдает за мной.

– С чего это она снова взялась печь по старым рецептам? – в его тоне сквозит подозрение.

– Понятия не имею.

– Почему ты на меня не смотришь?

Я качаю головой, не отрывая взгляда от домашней базы.

– Тоже не знаю.

Монти – мой друг, но я бы солгал, если бы сказал, что он меня не пугает. У меня уже паранойя, что он обвинит меня в том, что я слишком привязался к его дочери, или подумает, что я пытаюсь убедить ее остаться в городе, когда последнее, чего она хочет, – это остепениться.

– Эйс, почему моя дочь каждый день готовит такую вкуснятину, вместо того чтобы работать над рецептами для статьи?

Он явно не собирается оставлять это так просто, и я, наконец, поворачиваюсь к нему лицом.

– Я думаю, дело в Максе. – Монти смущенно щурится. – Думаю, ей нравится знакомить Макса с основами, позволять ему помогать в той или иной степени. Он каждый день проводит с ней на кухне. – На моих губах появляется улыбка. – Она даже подарила ему маленький фартучек, разрисованный динозаврами. Уверен, скоро она вернется к работе над другими вещами, но пока им весело трудиться вместе.

На лице Монти появляется мягкая улыбка.

– Хорошо. Именно это, а не вся та выпендрежная фигня, за которую ей платят, приносит ей радость.

Да?

Я удивленно приподнимаю бровь.

– Ты на это рассчитывал?

– Не понимаю, о чем ты. – Он откусывает еще кусочек, чтобы не разговаривать, и поворачивается лицом к полю, делая вид, что изучает отбивающих.

– Ты хочешь, чтобы Миллер уволилась с работы?

– Я этого не говорил.

– Но ты об этом думаешь.

– Я хочу, чтобы мой ребенок был счастлив так же, как ты хочешь, чтобы был счастлив твой. Считаю ли я, что она была бы счастливее, готовя такие блюда каждый день вместо того, чтобы жить в стрессовой обстановке высококлассного ресторана? Да, я так считаю. Знал ли я, что она не сможет удержаться от того, чтобы не накормить тех, кого любит? Тоже да. Думал ли я, что, проведя целое лето с твоим шестнадцатимесячным ребенком, она вернется к основам, зная, что он не будет есть ничего из тех изысканных блюд? Может, и так.

Я прыскаю со смеху.

– Ты в курсе, какой ты зануда?

– Я отец, – поправляет он.

Я скрещиваю руки на груди, и, превратившись в зеркальные отражения друг друга, мы оба смотрим на поле.

– Она назвала это печенье «Макс и Миллер». M&M.

– Хм-м.

– Что?

– Ничего.

– Ты хмыкнул.

– Мужчине разрешается хмыкать.

– Это было подозрительное ворчание.

– Это было обычное ворчание. У тебя просто паранойя, и ты хочешь найти способ продолжить разговор о моей дочери.

Я усмехаюсь.

– Ты был первым, кто начал ее воспитывать.

Его губы слегка кривятся в усмешке.

– Внимание, горячая няня! – кричит Коди. – Ты принесла нам еще печенья?

Проследив за его взглядом, я вижу Миллер, которая проносится по лестнице, ведущей к скамейке запасных, и выбегает на поле с моим сыном на руках.

При виде этого зрелища у меня сразу сжимается сердце.

– Что не так? – кричу я. – Что случилось?

Я срываюсь с места и добегаю до нее в мгновение ока, хотя мне кажется, что прошла целая вечность, прежде чем я смог дотянуться до них обоих. Паника скручивает вены, я с ног до головы осматриваю сына.

– Он в порядке? – Мое внимание переключается на нее, я провожу ладонью по ее волосам. – Ты в порядке?

– С Максом все в порядке.

Мой желудок сжимается от облегчения, как будто я только что скатился с вершины американских горок, и я должен прийти в себя, прежде чем смогу снова заговорить.

– Ты в порядке? Что происходит?

– Я думаю, он вот-вот пойдет. – Она делает глубокий вдох, что говорит мне о том, что она бежала сюда с самой стоянки. – Мы играли на улице, и он опирался на столик для игр с водой, чтобы удержать равновесие, когда вдруг отпустил его и, кажется, собирался сделать шаг в мою сторону, но я подхватила его, прежде чем он успел это сделать. Наверное, я не должна была так поступать. Все эти онлайн-группы мамочек, вероятно, отругали бы меня за это, и я уверена, что каждая из твоих книг по воспитанию детей назвала бы меня некомпетентной, но я не могла позволить тебе это пропустить.

Миллер взволнована, ее слова вырываются без единого вздоха, и она заглядывает мне в лицо, ожидая моей реакции, как будто действительно думает, что я могу расстроиться из-за того, что она его остановила.

– Господи. – Сдвинув кепку козырьком назад, я прижимаюсь лбом к ее лбу, нерешительно посмеиваясь от облегчения. – Ты перепугала меня до смерти.

– Ты же не станешь называть меня неквалифицированной и не отстранишь от присмотра за ним до конца лета, потому что я помешала ему пойти?

Отодвинувшись, я убираю волосы с ее лица, заправляя их за ухо.

– Если у тебя нет квалификации, то и у меня тоже. – Я хмурю брови. – И ты действительно думаешь, что у меня есть хоть одна книга по воспитанию детей?

Она смеется.

– Ты бежала всю дорогу в город?

Она кивает, касаясь моей ладони, лежащей на ее щеке.

– Ты не можешь пропустить его первые шаги.

Черт возьми.

Теперь, когда уровень адреналина спадает, у меня физически ноет в груди из-за этой женщины. Она слишком добра к нам, слишком добра ко мне.

– Максик! – зовет мой братец, разрушая очарование ее присутствия и напоминая мне, что за нами наблюдает вся команда, включая отца Миллер. – Что ты здесь делаешь?

Я выдыхаю, наконец отводя от нее взгляд и поворачиваясь к парням позади меня.

– Судя по всему, он собирается пойти.

Вокруг домашней базы поднимается неистовый шум. Эта команда работает здесь с того самого дня, как я узнал о существовании своего сына. Они радовались каждому событию, и это, похоже, не исключение.

– Неси его сюда, и мы на это посмотрим! – кричит в нашу сторону Трэвис.

– Да, пусть он почувствует себя своим дядей, выходящим на поле после пробежки по базам!

– Ну, если быть точным, – вмешивается Монти, – пусть идет на вторую, раз уж Исайя ни разу не обогнул эту базу за последние пять игр.

Команда снова взрывается от хохота, устраивая моему брату разнос.

– Боже, Монти. – Исайя прижимает руку к груди. – Ну же, признайся, что ты одержим мной, раз так следишь за моими данными.

Легкая улыбка приподнимает уголки губ Монти. Миллер передает Макса моему брату, потом находит Кеннеди и восхищенно машет ей рукой. Она занимает свое место рядом с отцом, и Монти обнимает ее за плечи, стоя рядом и наблюдая. Остальные ребята не могут устоять и покидают свои места за площадкой для отбивания, чтобы образовать полукруг вокруг домашней базы.

Я опускаюсь на корточки прямо за ним, лицом к линии третьей базы, и Исайя опускает Макса всего в нескольких футах от меня. Мой сын все еще цепляется мертвой хваткой за пальцы моего брата, используя их для поддержания равновесия, но при этом смотрит прямо на меня, сверкая молочными зубами.

– Давай, Букашка, давай посмотрим. – Я широко раскрываю руки ему навстречу. – Иди ко мне.

Исайя убирает пальцы, но на мгновение задерживает их, позволяя Максу сохранить равновесие, прежде чем полностью отпустить. Обычно в этот момент Макс шлепается на пятую точку и принимается ползти, но он не сводит с меня глаз, его подрагивающие коленки пытаются удержать его в вертикальном положении.

Никто не произносит ни слова. На поле, где всего несколько мгновений назад бейсболисты чертовски шумно подначивали друг друга, воцаряется абсолютная тишина. Теперь они просто стоят позади меня как на иголках, ожидая, когда шестнадцатимесячный ребенок сделает шаг.

– Макс. – Я делаю жест руками. – Давай. У тебя получится. – Подняв руки вверх, чтобы сохранить равновесие, он неуверенно делает шаг правой ногой вперед. Она касается земли, и он делает то же самое левой.

Я чувствую, как на моем лице расплывается улыбка.

– Вот так-то. У тебя получается! Продолжай в том же духе!

Ребята за моей спиной волнуются. Это как предвкушение в важном девятом иннинге, когда мы проигрываем с нашим лучшим бэттером и надеемся на победу в отборочном цикле. Я считал, что для них это – просто первые шаги малыша. Но для меня это достаточно сильное напоминание о том, что он в порядке. Он растет, и я ничего не испортил. И хотя я ждал этого дня несколько месяцев, я не думал, что парни будут взволнованы так же, как и я.

Когда-то я считал, что рядом со мной нет никого, с кем можно было бы отметить хорошие моменты, и я не мог быть более неправым. Эти ребята все это время были со мной.

Макс шатается, как один из тех надувных парней, которых вы видите в автосалонах, но ему удается сохранять устойчивость. Он делает шаг вперед правой ножкой, покачивается и, удерживая равновесие, делает шаг вперед левой ножкой.

– Да, Макс! – раздаются позади меня первые приветственные крики.

– Отличная работа, Макс, – на моем лице расплывается улыбка. – Еще два больших шага, и ты здесь.

Боже, моя грудь готова разорваться от переполняющей меня гордости. Он делает это. Он действительно, черт возьми, делает это. Затем его маленькие ножки, обутые в клетчатые кроссовки, делают еще два шага на домашнюю базу, прямо в колыбель моих протянутых рук.

Команда за моей спиной сходит с ума от восторга.

– Здо́рово, Букашка! – Я с облегченным смехом прижимаю его к груди и покрываю поцелуями.

Я стою с ним на руках, и ребята аплодируют громче, чем я когда-либо слышал. Шум становится почти оглушительным, они прыгают друг на друга, толкая друг друга в грудь, как будто мы только что выиграли какую-то крупную игру или что-то в этом роде.

– Пошел, черт возьми! – Исайя запрокидывает голову и широко раскидывает руки.

Я напомню ему о том, чтобы он не ругался в присутствии моего ребенка, позже, а сейчас я хочу отпраздновать это событие.

Учиненный шум оказался для Макса слишком сильным, и его личико приобретает плаксивое выражение, нижняя губа дрожит, и он издает громкий вопль.

– Ох, дружище, – успокаиваю я, пытаясь скрыть смешок. Я прижимаю его к груди и провожу рукой по его волосам. – Все в порядке. Они просто рады за тебя.

Радостные возгласы немедленно стихают. Это занимает секунду, но довольно скоро лицо Макса отрывается от моего плеча. Он снова смотрит на них, и на его пухлые щечки возвращается улыбка, хотя в голубых глазках еще стоят слезы.

Ребята снова кричат «ура», стараясь не шуметь так пугающе громко, и пока они окружают моего сына вниманием, я оглядываюсь через плечо в поисках Миллер.

Она стояла с Монти, но теперь он один.

– Забери-ка его на минутку, – говорю я брату, передавая сына.

Я проскальзываю за клетку для отбивания мячей и направляюсь прямиком к своему тренеру.

– Куда она делась?

На его губах появляется раздражающе понимающая улыбка.

– Только что ушла. Спросила меня, закончилась ли тренировка, и сказала, что, по ее мнению, ты захочешь отвезти Макса домой.

Прежде чем он успевает добавить что-нибудь еще, я мчусь в дагаут, перепрыгиваю через ступеньки и бегу по коридору туда, откуда она пришла. Едва оказавшись в туннеле, который ведет к офисам, клубу и в конце концов к парковке, я замечаю обтрепанный подол ее обрезанного комбинезона.

– Миллер! Подожди.

Она разворачивается на каблуках, а я продолжаю преследовать ее, шипы моих бутс стучат по полу.

– Куда ты идешь?

Она показывает большим пальцем через плечо в сторону парковки.

– Домой.

Домой.

– Я имею в виду, к тебе домой, – поправляется она из глубины туннеля. Я продолжаю бежать и, как только добегаю до нее, притягиваю к себе, обнимая обеими руками за плечи. – Ты его видела? – спрашиваю я, и мои слова слегка заглушаются ее волосами. – Ты видела, как он пошел?

Она кивает, обнимая меня за талию.

– Он такой молодец.

– Спасибо. За то, что привела его ко мне. Я так рад, что не пропустил это.

– Я же тебе обещала.

Я задерживаюсь немного дольше, чем, вероятно, следовало бы, но рядом нет никого, кто напомнил бы мне о том, что нельзя так чертовски привязываться к этой женщине, поэтому я так и стою, сжимая ее в объятиях еще мгновение. В конце концов я отстраняюсь, все еще обнимая ее за шею, просто чтобы дать себе возможность как-то прикоснуться к ней. Я не знаю, что еще можно сказать, но я не хочу, чтобы она уходила.

– Коди хочет, чтобы ты дала ему уроки выпечки, – придумываю я.

– Правда?

– Да. Ты же знаешь, какой он, всегда пробует что-то новое.

– Я бы с удовольствием его научила! – В ее голосе столько волнения, лицо светится нетерпением.

– Я ему передам. Вы, ребята, могли бы как-нибудь заняться этим дома.

– Это было бы здорово. – Ее зеленые глаза сверкают в свете коридорных флуоресцентных ламп. – Я могла обучать только на кухнях, с которыми работаю по контракту, но это все работы высокой квалификации. Я думаю, было бы интересно поучить кого-нибудь основам. Ну, кого-нибудь, кроме Макса, – заканчивает она с тихим смешком.

Миллер сияет. Я имею в виду, она сияет от такой перспективы, как чертова светящаяся палочка.

Я провожу пальцами по ее затылку, напоминая нам обоим, что все еще прикасаюсь к ней. Другой рукой я обхватываю ее подбородок, большим пальцем дотрагиваюсь до ее мягкой и пухлой нижней губы, слегка наклоняясь к ней.

– Кай, – шепчет она.

– Хм?

– Ты собираешься меня поцеловать?

– Подумываю об этом.

– А что случилось с твоим правилом больше не целоваться?

– Я хочу его нарушить.

Она кивает, от этого движения я оттягиваю большим пальцем вниз ее нижнюю губу, и черт меня возьми, если я не хочу впиться в нее своими губами.

– Я всегда ненавидела это правило, – говорит она.

Но прежде, чем я решаюсь, туннель наполняется эхом голосов моих товарищей по команде, которые направляются с поля в нашу сторону. Миллер берет мою руку, которую она прижимала к губам, и целомудренно целует внутреннюю сторону ладони, прежде чем опустить ее.

Мы не сводим друг с друга глаз, пока мимо нас проносится толпа, направляющаяся в здание клуба.

Проходя мимо, они несколько раз хлопают меня по заднице, Миллер называют «горячей няней», чего я терпеть не могу, а мой братец подмигивает мне через плечо, ведя Макса с собой в клуб.

Я почесываю затылок, понимая, что мне нужно идти.

– Итак… нас с Максом сегодня не будет дома. У нас семейный ужин.

– О, с Исайей?

– Нет, с моими друзьями, но мы почему-то называем это семейным ужином. Это происходит каждое воскресенье вечером, и я хожу туда, когда бываю в городе.

– Ладно. Повеселитесь, увидимся позже. – Она быстро сжимает мою руку и снова поворачивается к парковке.

– Эй, Миллер. – Она снова останавливается передо мной, и я умолкаю, потирая шею как нервный придурок. – Ты бы не хотела пойти со мной?

На ее лице снова появляется озорная улыбка.

– В каком смысле ты просишь меня пойти с тобой?

– Выбрось из головы свои подростковые заморочки. Не хочешь ли пойти со мной на семейный ужин?

– Тебе нужна помощь с Максом?

– Нет.

Я даже отсюда вижу, как она напряглась, возможно, решив, что мое приглашение значит больше, чем должно. Честно говоря, я понятия не имею, что оно значит, кроме того, что я хочу, чтобы она была рядом.

– Если тебе от этого станет легче, – продолжаю я, – единственная причина, по которой я хочу, чтобы ты там была, – это чтобы я мог доказать своим людям, что могу прожить целый месяц, не увольняя няню. Это никак не связано с тем, что мне нравится твое общество.

Она сдерживает улыбку.

– И сколько же там будет твоих людей?

Если она пойдет, то все.

– Пять или шесть. Плюс-минус, в зависимости от того, появится ли Исайя. И все они считают, что мы, черт возьми, с тобой спим.

– Если бы это зависело от меня, они были бы правы.

Я намеренно игнорирую ее, потому что и так борюсь с собой, и ее постоянное одобрение не помогает мне справиться с желанием.

– Мне было бы веселее, если бы ты была рядом, – добавляю я. – Помнишь, как ты мне обещала веселье? Знаешь, потому что я перегруженный работой и переутомленный отец-одиночка, который не знает, как расслабиться.

– Дешевый прием, Родез, но ладно, я с тобой пойду. – На моих губах играет слишком довольная улыбка. – Перестань улыбаться. У меня от этого мурашки по коже. – Она снова направляется к выходу. – Ты за рулем. Я гораздо лучше справляюсь с ролью принцессы-пассажира, так что забери меня дома.

Я смотрю, как Миллер садится в свой фургон и уезжает, и, черт возьми, мне нравится, что с ее губ постоянно слетает слово «дом».

21

Миллер

Это очень милый дом. Похож на дом Кая, который находится всего в десяти минутах езды, но немного больше. За время короткой поездки я узнала, что владельцы – местный игрок НБА и его невеста, и что еще я встречусь с другим парнем, который играет за команду Чикаго в НХЛ, а также с его невестой.

Я нервничаю.

Кай на стадионе попросил меня поехать с ним, я заколебалась, и по дороге сюда моя нервозность только усилилась. Встреча с самыми близкими друзьями человека, у которого я работаю няней, не совсем похожа на лето, которое я для себя планировала. На самом деле этот ужин представлялся мне очень натянутым.

В то же время у меня что-то странно давит на сердце, когда я надеюсь, что понравлюсь им. Не могу вспомнить, когда в последний раз меня беспокоило принятие. Я никогда не задерживаюсь на одном месте достаточно долго, чтобы беспокоиться, заведу я друзей или нет, но сейчас все по-другому, и я не понимаю почему. Какая разница, понравлюсь я друзьям Кая или нет, ведь меньше чем через месяц они все равно меня не вспомнят.

Кай открывает входную дверь без стука, подтверждая, что ему комфортно с этими людьми, и я вхожу первой, держа Макса на бедре. Но сделав два шага в прихожую, я слышу голоса и останавливаюсь.

– Иди вперед. – Он указывает в сторону задней части дома. – Думаю, все на кухне.

Я не двигаюсь с места.

– Ты в порядке?

Я киваю.

– Миллер Монтгомери. – Он поворачивается ко мне. – Ты… нервничаешь?

– Нет.

Он усмехается.

– О боже мой, так и есть. Мисс «хватай меня за грудь, если это поможет тебе успокоиться» нервничает из-за небольшого семейного ужина.

Я даже не могу сейчас отшутиться. Вот как я себя чувствую.

Его лицо смягчается.

– Миллс, они все хорошие люди.

Я расправляю плечи, преисполнившись решимости.

– Уверена, что это так. Пошли.

Растерянный взгляд Кая прожигает мне затылок, но я не собираюсь объяснять, что нервничаю, потому что у меня на самом деле нет друзей. Не стоит растолковывать, что дружба ведет к сближению, которое приводит к разбитому сердцу, когда я неизбежно уезжаю в другой город. Потому что тогда он спросил бы, почему я нервничаю, если это так, и мне пришлось бы самой попытаться понять, почему из всех людей я хочу понравиться именно его друзьям.

Я первая вижу их всех, остановившись в дверях кухни с Максом на бедре.

– Привет! – Кай машет рукой четырем людям в комнате, а я застываю на месте, когда все взгляды устремляются на меня. Затем рука Кая оказывается на моей пояснице, и от этого простого жеста меня охватывает странное умиротворение.

Это же Кай. Уравновешенный. Надежный. Всегда рядом, когда ты в нем нуждаешься.

Но этим летом он нуждается во мне. Чтобы я помогла ему с его сыном. Чтобы помогла ему расслабиться. И теперь, впервые в нашей… какой бы ни была наша ситуация, все изменилось.

Группа из четырех человек на кухне переглядывается, между ними происходит молчаливый разговор, а потом высокий мужчина с цепью на шее и татуировками на руке расплывается в дерзкой улыбке.

– Ну разве вы трое не самая милая семейка, которую мы когда-либо видели? – Он многозначительно подмигивает стоящему рядом со мной мужчине.

Мы действительно выглядим чертовски по-семейному: я держу на руках Макса, а Кай несет пирог с лимонным безе, который я испекла на скорую руку.

– Миллер, верно? – спрашивает женщина с сине-зелеными глазами и вьющимися волосами.

Я слегка машу рукой.

– Это я. Няня, которую ему не разрешили уволить и с которой он теперь спит.

Мужчина с такими же живыми глазами давится своим напитком.

– Да. Она мне нравится, – заявляет первый мужчина с татуировками.

– Ребята, она вас просто дразнит, – поправляет Кай.

Светловолосая женщина пружинистой походкой направляется прямо ко мне.

– Я так рада с тобой познакомиться! Я Инди, – говорит она, а потом указывает себе за спину. – Это мой жених, Райан. Добро пожаловать в наш дом! А это моя лучшая подруга Стиви и ее жених Зандерс.

Я стараюсь как можно лучше запомнить эти имена.

Мужчина с глазами цвета океана и веснушчатыми щеками – Райан.

Женщина с такими же чертами лица – Стиви.

Татуировки и цепочка на шее – Зандерс.

И светловолосый солнечный зайчик Инди.

– Могу я поздороваться с малышом? – она протягивает руки к Максу, и он оказывается в ее объятиях. – И позволь мне принять это от тебя. – Она забирает пирог у Кая. – Миллер, это ты испекла? Выглядит потрясающе. Хотите что-нибудь выпить? Я приготовила «Маргариту»! Проходите, устраивайтесь поудобнее.

После приветствий в комнате воцаряется тишина.

Я говорю тихо, чтобы слышал только Кай.

– Она кажется… дружелюбной.

– Она сделает тебя своей… лучшей подружкой. Вы, девочки, так это называете?

Я хихикаю.

– Откуда мне знать.

– Ну, она сделает тебя своим другом, даже если ты попытаешься сопротивляться, так что мой совет – просто смирись.

При мысли об этом мои губы слегка изгибаются.

Кай проводит большим пальцем по моей пояснице в своей естественной успокаивающей манере.

– Теперь ты чувствуешь себя немного лучше?

– Они назвали нас «милыми».

– Да как они посмели! – Он запрокидывает голову. – Последнее слово, которое я бы употребил, чтобы описать тебя, это «милая».

– Вот именно. Боже, ты так хорошо меня знаешь.

– Стиви, как дела в кинологическом центре для пожилых собак? – спрашивает Кай.

– Отлично. Благодаря сотрудничеству с командой, – она указывает на Зандерса, – пожертвования стали потрясающими, а собак постоянно забирают. – Она приподнимает бровь. – Почему ты спрашиваешь? Вы хотите взять собаку?

Кай усмехается.

– Обещаю, однажды я это сделаю. Как только официально уйду из бейсбола, твой приют будет моей первой остановкой.

– Договорились.

Инди указывает вилкой на почти доеденное лимонное безе на своей тарелке.

– Миллер, мне понадобится этот рецепт. На самом деле, я думаю, мне нужно, чтобы ты как-нибудь пришла и научила меня. У меня никогда не получалось правильно приготовить безе.

– С удовольствием. Преподавание – одна из самых любимых частей моей работы.

– Отлично. – Она с улыбкой подносит к губам бокал с «Маргаритой». – Мы устроим из этого девичник. Стиви, ты согласна?

– Конечно.

Я откидываюсь на спинку стула с улыбкой на губах, и ладонь Кая скользит по моему бедру под столом, слегка сжимая его. Когда мое внимание переключается на лицо Кая, на его губах появляется мягкая улыбка, и он мне незаметно подмигивает.

Сегодняшний вечер был великолепен. Нервозность исчезла почти сразу.

Помогло и то, что появился Рио, товарищ Зандерса по команде, и привнес в общение юмор. Это мой любимый способ растопить лед.

И особенно здорово, что Инди и Стиви – милые девушки, и приятно видеть, как сильно ребята заботятся о Кае и его сыне. Райан даже отнес Макса наверх и уложил его спать в одной из комнат для гостей, где, по-видимому, у них есть детская кроватка для таких вечеров, как этот.

– А как свадьба? – спрашивает Кай Райана и Инди. – Как продвигаются планы?

Райан берет Инди за руку и, глядя прямо на нее, говорит:

– Отлично. Уже скоро. Двенадцатого сентября.

– Миллер, ты еще будешь в городе? – спрашивает Инди, кивком указывая на Кая. – Кай приглашен с парой.

– Ладно, сваха, – бормочет Кай себе под нос.

Я впервые застываю за столом, потому что ужин с его друзьями уже и так кажется мне слишком интимным, но посещение свадьбы его близкого друга – это совсем другая категория.

– К сожалению, меня не будет. Я уезжаю в конце августа. – Я перевожу взгляд на Кая, но он не улыбается.

– Кстати, о браке и мужьях, – начинает Рио, принимаясь за второй кусок пирога. – Миллер, ты подыскиваешь себе мужа?

– Нет, это не так, – быстро заявляет стоящий рядом со мной Кай.

– Черт, папочка, я просто имел в виду, что пирог такой вкусный, что я бы женился на ней только из-за него.

Кай наклоняется ко мне, но говорит достаточно громко, чтобы Рио услышал:

– Он это не из-за пирога.

Рио вздыхает.

– Ты прав. Не из-за пирога. Я просто хочу найти кого-нибудь, кто полюбит меня. Неужели я так много прошу?

– О, Рио, – воркует Инди рядом со мной. – Я люблю тебя.

– Спасибо, Инд. По крайней мере, хоть кто-то меня любит.

– Я тоже, – восклицает Стиви.

– Я тоже тебя люблю, чувак, – добавляет сидящий во главе стола Зандерс.

Рио смотрит прямо на Райана.

– А ты, Райан, как насчет тебя?

Райан оглядывает стол, делая вид, что не слышал всего этого разговора.

– О чем речь?

Инди игриво хлопает его по груди, вокруг раздается смех, звучат новые разговоры, Кай протягивает руку и придвигает мой и без того близко стоящий стул еще ближе к своему.

– Развлекаешься? – приглушенным голосом спрашивает он.

Мы наклоняемся друг к другу, подпираем щеки ладонями и смотрим друг на друга.

Я с улыбкой киваю.

– Да. Спасибо, что привел меня.

Пока я говорю, он следит за моими губами, прикусывая нижнюю.

– Спасибо, что пришла. Думаю, это мой самый любимый семейный ужин на сегодняшний день.

– О, правда?

– Да. В основном из-за пирога.

Я легонько хлопаю его по плечу.

– И из-за девушки, которая его приготовила.

Он смотрит на мои губы, а я на его, но тут, нарушая момент, открывается входная дверь.

– Исайя? – окликает Кай, и его брат, вальсируя, входит в комнату.

– Извини, я опоздал!

Инди встает со стула.

– Я так рада, что ты пришел! Давай я принесу тебе тарелку. У нас были тако. У тебя все получилось?

– Ты ангел, Инд. Спасибо тебе.

Исайя обходит стол, обнимает Райана, Зандерса и Рио, здороваясь со всеми, а затем целует в щеку проходящую мимо Стиви.

– Стиви, прекрасно выглядишь.

– Найди себе девушку, Родез, – напоминает ему Зандерс.

Исайя садится по другую сторону от Кая.

– Я над этим работаю.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Кай.

– Это семейный ужин.

– Ты не был ни на одном из них несколько недель. И почему ты так опоздал?

Исайя наклоняется ближе, чтобы его слышали только мы с его братом.

– Вы знали, что Кеннеди больше не носит свое кольцо?

– Какое кольцо? – спрашиваю я.

– У Кен на безымянном пальце был огромный бриллиант, – объясняет Кай. – Но его там нет с начала сезона.

– Ты знал? Почему ты мне не сказал? И как, черт возьми, я не заметил этого до сегодняшнего дня? Я все время наблюдаю за этой девушкой.

– Я думал, ты заметил.

– Ну, сегодня заметил, и теперь ты смотришь на изменившегося мужчину.

Мы с Каем оба заходимся хохотом.

– Извините, я говорю серьезно.

– Так вот почему ты здесь, – понимает Кай.

– Теперь я семейный человек. Все эти годы у меня не было ни единого шанса, потому что она была помолвлена, но теперь у меня есть шанс.

– Технически у тебя есть шанс.

– Это случится. С сегодняшнего дня ты смотришь на одинокого мужчину. Я просто проводил время все эти годы, ожидая, когда она будет свободна.

– И под «проводить время» ты подразумеваешь «проводить его в постели»? – уточняю я.

Он быстро кивает.

– Да, именно так.

Мы с Каем довольно ухмыляемся, наблюдая, как его братец-повеса превращается во влюбленного, полного надежд идиота.

– Ты не можешь винить меня за то, что я занимался своими делами, когда она была недоступна, но теперь, когда она одинока… – Исайя качает головой, указывая на себя. – Изменившийся человек.

Инди ставит тарелку с тако перед Исайей и сжимает его плечи.

– Рада, что ты здесь, Исайя.

– Я буду приходить сюда каждую неделю!

Я наклоняюсь к Каю.

– Где здесь туалет?

Он указывает нам за спину.

– Вон в том коридоре. Вторая дверь справа.

– Я скоро вернусь.

Дом Райана и Инди потрясающий, современный и чистый, но в нем также много ярких элементов декора. Проходя по коридору, я неспешно рассматриваю картины на стенах. Захожу в туалет и, моя руки, не могу оторвать взгляд от своей детской улыбки в зеркале, потому что сегодня было весело. Эти люди веселые. Не могу припомнить, когда в последний раз я ужинала за столом, где разговор шел бы о чем-то другом, кроме изменений в меню, сезонных фруктов или современных кулинарных тенденций.

Было приятно, что за столом я была просто Миллер, а не шеф-поваром.

Повернувшись, я вытираю руки о маленькое полотенце, и тут мое внимание привлекает висящая в рамке на стене вышивка крестиком. Вышивка на полотняной ткани яркая и женственная. Надпись сделана курсивом темно-розовой нитью и окружена крошечными цветами и сердечками.

В рамке гордо красуется надпись «Пожалуйста, не употребляйте наркотики в нашей ванной».

Так неуместно в этой темной и строгой уборной.

Мне это нравится.

Когда я возвращаюсь, разговор в столовой продолжается, поэтому я проскальзываю на кухню, чтобы взять еще «Маргариту». Находясь в чужом доме, я чувствую себя на удивление комфортно и могу угощаться сама. Друзья Кая – люди непринужденные, с ними легко общаться, и приятно видеть, как они рады принимать его и Макса в своей компании.

Я быстро включаю блендер, чтобы еще раз перемешать замороженную «Маргариту», прежде чем открыть шкафчик и взять новый бокал. Увы, полка на уровне глаз оказывается пуста, а единственные доступные бокалы стоят высоко, почти вне пределов моей досягаемости.

Приподнимаясь на носочки, я вытягиваюсь во весь рост, от напряжения лямки на плечах натягиваются так, что обрезанный комбинезон задирается на заднице. Я нащупываю пальцами нижнюю полку, до которой мне нужно дотянуться, а другой рукой отталкиваюсь от стойки. Я так близка к тому, чтобы обхватить бокал, и тут надо мной тянется рука с выступающими венами.

– Поймал, – говорит Кай. Его рука замирает на бокале, и мы оба внезапно осознаем нашу близость.

Его тело прижимается ко мне сзади, обволакивая каждый дюйм моей кожи, и когда он наконец берет с полки бокал, он ставит его на стол, но не отодвигается. Он продолжает стоять, упираясь ладонями в стойку по обе стороны от меня.

Опускаюсь на пятки, и каждый дюйм его тела касается моей спины.

– Спасибо, – как-то невнятно произношу я.

– Угу. – Из его груди вырывается глубокий стон, и я чувствую, как каждый нерв в моем теле ощущает эту вибрацию.

Мои шорты сейчас сильно задраны на ягодицах, но меня это не волнует, потому что Кай прикрывает меня своим телом. Разрешая ему остаться, я слегка откидываюсь назад, моя голова покоится на его широкой груди.

Он вдыхает и говорит шепотом, чтобы не услышали его друзья в соседней комнате.

– От тебя приятно пахнет. Как ни странно, сладко.

– Что в этом странного? – усмехаюсь я. – Я зарабатываю на жизнь выпечкой.

– Потому что тебе нравится притворяться, что ты вся такая пикантная.

Я знаю, что он делает: пытается сломить мою оборону, приглашает меня на уютный семейный ужин после того, как его сын сделал свои первые шаги. Говорит мне, что знает, что я милее, чем кажусь. Но я позволяю себе мечтать о простой жизни, зная, что очень скоро вернусь к хаосу и погоне за жизненными ценностями на полной стресса кухне.

Блуждая, его рука скользит по моему обнаженному бедру, кончики пальцев задевают край обтрепанных шорт. Он проводит по ткани подушечками пальцев, легко касаясь моих обнаженных ягодиц, а потом тянет ткань вниз, чтобы снова меня прикрыть.

– Эти чертовы ноги, Миллс.

Я невольно выгибаюсь ему навстречу. К нему так приятно прикасаться. От него здорово пахнет, и я действительно устала от его запрета на поцелуи.

Кай кладет руку мне на низ живота, чтобы сохранить контакт.

– Сегодня хороший день.

Это действительно так. Простой и хороший день.

Повернувшись, я смотрю на него, наши губы почти соприкасаются.

– Все дни могут быть хорошими.

Его взгляд скользит по моим губам.

– Вы серьезно? На моей кухне? Рядом с едой? – Райан стоит в прихожей с полными руками грязной посуды. – По крайней мере, воспользуйтесь свободной спальней. У нас есть еще три спальни кроме той, в которой спит Макс.

Кай отступает на шаг, и я тоже увеличиваю дистанцию. Последнее, что мне нужно, – это чтобы его друзья сравнивали свою ситуацию с ситуацией Кая, когда они женятся и заводят детей, а я позволяю себе наслаждаться его образом жизни только на время моего краткого пребывания здесь.

– Знаете, ребятки, вы могли бы здесь переночевать. – Райан ставит тарелки в раковину и начинает их мыть. – Так вам не придется перевозить Макса.

И, боже милостивый, это звучит чертовски по-семейному – провести ночь в доме его друзей после того, как мы все вместе поужинаем и выпьем.

Кай быстро бросает взгляд в мою сторону, скорее всего, замечая выражение абсолютного ужаса на моем лице.

– Спасибо, чувак, но завтра мы уезжаем в командировку, так что нам пора возвращаться.

Это один из немногих случаев, когда я рада, что он умеет читать мои мысли.

Когда мы подходим к входной двери дома, Макс все еще крепко спит на плече у отца. Кай отпирает дверь, отступая назад, чтобы пропустить меня внутрь.

Но я не могу войти. Меня словно удерживает силовое поле. После сегодняшнего вечера все кажется слишком запутанным, слишком связанным, чтобы я могла к нему войти.

Проведя рукой по волосам Макса, я быстро целую его в лобик.

– Я собираюсь… – Я показываю большим пальцем через плечо в сторону боковой калитки, ведущей на задний двор. – Я просто собираюсь лечь спать.

– Миллс. – В голосе Кая слышится мольба. – Пожалуйста, не спи там.

Боже, эта мольба поражает меня прямо в сердце, еще больше пробивая бронированную оболочку, которая его окружает.

И поэтому я делаю два шага назад к боковой калитке и без лишних слов проскальзываю на задний двор.

– Миллер, – шепотом окликает он. – Ты серьезно?

Я забираюсь в фургон и сразу же запираю за собой дверь, мне нужно создать какой-то барьер от тех семейных чувств, которые овладели мной сегодня вечером.

Мне просто нужно отоспаться. Может быть, я прокачусь на машине завтра перед вылетом и напомню себе, что есть и другие места кроме Чикаго, города, который я покину через месяц. Мне просто нужно подышать свежим воздухом, чтобы напомнить себе, кто я такая, что меня не волнует мнение его друзей обо мне или тот факт, что я действительно хотела бы снова увидеть этих девушек. Я могу немного побыть одна, пожить так, как я привыкла.

Встряхнувшись, я тянусь за лежащей рядом с раковиной зубной щеткой, но там ничего нет.

Странно. Воспользовавшись ею утром, я положила ее на прежнее место.

Я роюсь в своем крошечном фургончике, но нигде ее не нахожу. Я также не нахожу свой уход за кожей, свою зубную пасту, свои чертовы тапочки.

Я: Ты украл мою зубную щетку?

Папочка-бейсболист: Ты даже не пожелала мне спокойной ночи.

Я: Малакай Родез. Где моя зубная щетка?

Папочка-бейсболист: О, она назвала меня полным именем.

Я: Кай!

Папочка-бейсболист: В следующий раз не уходи, не пожелав спокойной ночи.

Я: Спокойной ночи. Счастлив? Где моя чертова зубная щетка? И все остальное мое барахло.

Папочка-бейсболист: Кажется, я видел ее в своей комнате для гостей. Хотя не могу быть уверен. Тебе, наверное, стоит зайти внутрь и проверить.

Я: Ты собираешься поселить меня в своем доме, не спросив моего мнения? Серьезно?

Папочка-бейсболист: Я уже говорил тебе, что мне не нравится, когда ты спишь на улице.

Я: Ты раздражаешь.

Папочка-бейсболист: Задняя дверь не заперта.

Едва открыв заднюю дверь, я вижу, что Кай уже разделся до боксеров и стоит на кухне, скрестив ноги, а рядом с ним нагревается электрический чайник.

– Ромашковый чай? Полезно для нервов.

– Кажется, я снова тебя ненавижу.

На его лице появляется гордая улыбка.

Я проскакиваю мимо него в комнату для гостей.

– Я знаю, что ты делаешь, Кай. Ужин с друзьями, потом – приглашение меня к себе домой.

– Ничего я не делаю. Это был ужин, который ты ешь каждый день. И вот сюрприз: мне не нравится, что ты спишь на улице. Это все совершенно обычные и рациональные вещи. Если ты слишком много об этом думаешь, то это, похоже, твоя проблема.

У меня нет сил спорить с его абсолютно здравой логикой. Возможно, я слишком много обо всем этом думаю, но этот странный комок все не отпускает. Это похоже на тоску по дому, что, черт возьми, не имеет никакого смысла. У меня нет дома, по которому можно скучать.

Гостевая комната Кая – первая дверь направо за кухней, напротив свободной ванной. Одна из его командных футболок бережно разложена на пуховом одеяле, чтобы я могла в ней спать, а мои тапочки аккуратно стоят у двери. Быстро раздевшись, я оставляю на себе нижнее белье и натягиваю через голову его футболку. Кай огромный, а я – нет, так что эта футболка – практически платье, доходящее мне до середины бедер.

Протопав как ребенок по коридору в ванную, я нахожу свою зубную щетку и пасту в стаканчике у раковины, а на тумбочке заботливо разложены средства по уходу за кожей.

В зеркале я вижу почти обнаженного Кая, стоящего у меня за спиной. Длинные руки вцепились в верхнюю часть дверного косяка, на губах играет довольная улыбка. Он наблюдает, как я чищу зубы.

– Раздражаешь, – бормочу я сквозь пену во рту.

– Это стена. Единственная разница между тем, что ты живешь в моем доме и за его пределами, – это стена. А ты уже сама себя убеждаешь, что раз ты спишь в месте с колесами, то это отделяет тебя от окружающих.

Я бросаю на него хмурый взгляд через отражение.

– Это мой дом, и я собираюсь вернуться туда сегодня вечером.

– Это твоя машина, и если ты останешься в доме, я наконец-то смогу снова запереть заднюю дверь.

– О чем ты говоришь? – я сплевываю зубную пасту. – Почему ты не запер заднюю дверь?

Он пожимает плечами.

– Я не хотел, чтобы ты оказалась снаружи запертого дома на случай, если тебе понадобится… что-то. Я не запираю дверь с той первой ночи, когда ты стала там ночевать.

Мои глаза скользят по отражению, мгновенно находя его взгляд. Я стою с зубной щеткой в руке, а его взгляд блуждает по моей фигуре в зеркале, наблюдая за тем, как его футболка облегает мое тело.

Кай прочищает горло.

– Я буду на кухне. – И с этими словами он и его обнаженное тело оставляют меня заканчивать мои вечерние дела.

Закончив, я нахожу его прислонившимся к кухонному столу с кружкой в руках. Он потрясающий и сонный, и я изо всех сил стараюсь не думать о единственной стене, которая будет отделять его кровать от моей, если я останусь в его комнате для гостей.

– Чаю? – спрашивает он, поднимая свою кружку.

Он не откажется от чая, этот семейный мужчина, который носит очки и воспитывает своего младшего брата. Мои первоначальные представления о нем как о человеке властном и жестком не могут быть более далеки от истины. Он просто слишком сильно заботился о нем, слишком сильно любил. Он чуть не плакал от радости, наблюдая, как его сын сегодня делает свои первые шаги.

– Я в порядке, но спасибо.

Я чувствую его напряжение: он ждет, что я сбегу. В конце концов, это мое дело.

Я сказала себе, что соберу свои вещи и сразу же выйду на улицу, но обнаружила, что мои ноги словно приклеились к кухонному полу. Как бы мне ни не хотелось это признавать, но переживание простых радостей жизни Кая оказалось для меня самым веселым занятием за последнее время. И вот я якобы показываю этому мужчине, как хорошо провести время, в то время как воскресный ужин и первые шаги малыша превосходят все, что я смогла бы придумать.

Когда я облокачиваюсь на стойку напротив него, его внимание переключается на кружку в его руке.

– Почему ты так сомневалась, стоит ли знакомиться с моими друзьями? – спрашивает он.

– Я не знаю.

Он переводит взгляд на меня.

– Не лги мне. Скажи, почему.

Ладно, то, что он понимает меня достаточно хорошо, чтобы почувствовать, когда я лгу, довольно раздражает.

– На самом деле у меня не так много друзей.

Он пронзает меня взглядом, молча прося рассказать подробнее.

– Я так часто переезжаю, что мои отношения всегда носят временный характер. С такими ожиданиями легче въезжать в каждый новый город. И не так больно уезжать.

– Но сегодня вечером это были мои друзья. Почему тебе было трудно?

Я качаю головой.

– Прекрати.

Меня охватывает отчаяние. Мы оба понимаем, что он делает. Он пытается заставить меня признать, что мне не все равно. Что я буду переживать, когда уеду.

– Почему, Миллер? Почему ты не можешь признать, что хотела им понравиться? Что здесь, в Чикаго, у тебя есть связи, из-за которых на этот раз тебе будет сложнее уехать?

Я бросаю на него сердитый взгляд.

– Не надо.

Поставив свою кружку, он почти хищно подходит ко мне. Запустив пальцы в мои волосы, заправляет их мне за ухо.

– На этот раз тебе будет трудно уехать, правда?

– Это не имеет значения. Я все равно уеду.

Его ноздри слегка раздуваются от моих слов, ледяные глаза не отрываются от моих.

– Надеюсь, когда ты произносила эти слова, они тебя обожгли. – Подушечкой большого пальца он проводит по моей нижней губе. – Потому что твоя броня ужасно раздражает.

– Ты тоже раздражаешь.

Его внимание приковано к моему рту.

– Пожалуйста, не спи на улице, – тихо просит он. – Я плохо сплю, зная, что ты там.

Его рука опускается на мое горло, и я сглатываю, уткнувшись в его ладонь.

– Скажи мне, что ты останешься, – продолжает он.

Спорить больше не о чем. Я киваю, затаив дыхание.

– Останусь.

– Хорошо.

Взяв меня за подбородок, он приподнимает мое лицо и прижимается губами к моим губам. Мягко и интимно. Немного неуверенно, но лишь до тех пор, пока я не выгибаюсь ему навстречу. С чуть большей уверенностью его рука скользит по моему затылку, пальцы зарываются в мои волосы, когда он целует меня.

– Зачем? – спрашиваю я, хватая ртом воздух.

– Миллс, мне нравится твоя ранимость.

– Ну, не стоит к этому привыкать. Это было разовое явление.

Он усмехается.

– Тогда я лучше постараюсь, чтобы оно того стоило.

Его губы прижимаются к моим, на этот раз настойчивее. Он хватает меня за бедро, мгновенно прижимаясь ко мне, и я встречаю его, прижимаясь в ответ, в то время как на нем нет ничего, кроме трусов. Кай отчаянно стонет, от этого звука у меня между ног разливается жар, и я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы услышать это снова.

Он прикусывает мою нижнюю губу.

– Что я тебе говорил об этих чертовых ногах?

– Что у тебя встает просто при их виде?

В подтверждение он прижимается ко мне еще сильнее.

Его пальцы скользят по моим бедрам, приподнимая футболку, чтобы лучше их видеть.

– Это ты не оставил мне штанов, – напоминаю я ему.

На его губах появляется озорная усмешка.

– Я умный мужчина.

Кай поднимает меня на стойку. От ощущения холодной поверхности по моей коже бегут мурашки, и я тут же обхватываю его ногами. Приглашая Кая подойти ближе, кладу руки на его широкие плечи, в то время как он приподнимает мою футболку на бедрах, обнажая промокшее нижнее белье.

– Черт, – ругается он, опуская взгляд и замечая это. Запрокинув голову и подняв глаза к потолку, глубоко вздыхает. – Вот почему я не должен был тебя целовать.

– Почему? – Я продолжаю играть с волосами у него на затылке, двигая бедрами в поисках чего-то, в чем отчаянно нуждаюсь. – Потому что от каждой мелочи, которую ты делаешь, я становлюсь влажной?

– Господи, – стонет он. – Потому что сейчас я могу думать только о том, чтобы взять тебя.

– Так перестань об этом думать и возьми.

Он невесело усмехается.

– Черт возьми, Миллер, от тебя столько проблем. – Его глаза снова встречаются с моими, наши носы соприкасаются. – А если я стану зависимым?

– Тогда нам повезло: у нас еще есть месяц, чтобы предаться этой зависимости.

– Ты действительно думаешь, что я смогу бросить тебя после того, как все закончится?

Я с энтузиазмом киваю, надеясь его убедить.

– Меня легко забыть.

– Ты сегодня маленькая лгунья, да?

Обхватив лодыжками его бедра, я притягиваю его к себе.

– Просто не придавай этому значения, и у нас обоих все будет хорошо.

По нему пробегает вспышка раздражения, но потом он сдается и прижимается губами к моим губам.

Вдыхая, я притягиваю его ближе, углубляя поцелуй. Все мое тело горит, его ладони скользят по покрывшейся мурашками коже моих ног, обхватывают ягодицы, язык легко проникает в мой рот.

Он прижимается бедрами к моим бедрам, и я чувствую его эрекцию. От этого трения с моих губ срывается жалобный стон.

Кай проглатывает эти звуки.

– Черт возьми, – выдыхает он, отстраняясь всего на секунду. – Кто бы мог подумать, что у тебя такой приятный голос, когда ты стонешь?

Я выгибаюсь ему навстречу.

– Ты мог бы услышать это еще несколько недель назад, если бы не был таким упрямым.

Его руки скользят под мою футболку, ладони обхватывают обнаженную спину, пробегая по всей длине. Он прижимает меня к себе так крепко, как только возможно, и целует, что кажется слишком интимным для обычной связи, но я забываю об этом, когда его руки начинают исследовать мои бедра и добираются до живота. Он поглаживает большими пальцами соски, ставшие твердыми и чувствительными.

– Еще, – затаив дыхание, умоляю я.

Он подчиняется и играет с ними, прежде чем зажать между пальцами.

– Тебе нравится? – спрашивает он, хотя ему не нужно подтверждение. Я думаю, ему просто нравится слышать, как я прошу об этом.

Я быстро киваю. Мы прижимаемся друг к другу лбами, мои глаза умоляют, дыхание становится прерывистым.

Он лукаво улыбается.

– Миллс, тебе нравится, когда я играю с твоей грудью?

– Да, – признаю я в тот момент, когда он вновь зажимает мне соски, посылая пульсацию прямо к клитору.

– Как думаешь, я мог бы заставить тебя кончить только от этого?

До сегодняшнего вечера это было бы решительное «нет». Я из тех женщин, которым нужна чертова уйма прелюдии перед тем, как кончить, если я вообще когда-нибудь кончу. В большинстве случаев я кончаю позже, в компании игрушки.

Но если кто-то и может возбудить меня, немного поиграв с сосками, так это мужчина, в котором я теперь чувствую силу и уверенность.

– Думаю, тебе стоит попробовать, – предлагаю я, целуя его.

Он слегка усмехается, прежде чем снова прильнуть к моим губам. Наши языки переплетаются. Я притягиваю его ближе. Каждый дюйм наших тел, слегка прикрытых одеждой, уже соприкасается, и все равно этого недостаточно. Я хочу, чтобы мы были обнажены. Я хочу, чтобы он был внутри меня. Я бы позволила ему взять меня прямо здесь, на этом столе, и могла бы прокручивать это в голове каждый раз, когда готовлю у него на кухне.

Он сжимает меня, перекатывая мои соски между пальцами, а наши бедра продолжают двигаться навстречу друг другу. Моя пятая точка едва держится на поверхности.

Он быстро убирает одну руку с моей футболки, снимает запотевшие очки и бросает их на стойку, но вместо того, чтобы вернуть пальцы на такой чувствительный сосок, стискивает мое бедро подушечками, оставляя синяки на коже, почти болезненно, но отчаянно сжимая, когда наши тела соприкасаются.

Мы оба опускаем глаза и наблюдаем, как прижимаемся друг к другу.

– Черт возьми, Миллс. – Его дыхание затруднено. – Ты невероятная!

Когда он сжимает мой сосок двумя пальцами, я запрокидываю голову.

– Пожалуйста, не останавливайся! Пожалуйста. Пожалуйста!

Я такая мокрая, я так близко. Я чувствую, как мое тело пульсирует, готовое кончить от одного прикосновения к его члену.

Его рука обхватывает мои ягодицы, удерживая меня на месте, он чертовски возбужден, его член при каждом движении касается моего клитора.

– Да, – кричу я. – Да, Эйс! Вот так.

Его прозвище бездумно срывается у меня с языка, но сейчас я задыхаюсь и не могу отвечать за свои действия.

– Господи. – Он хлопает рукой по шкафчику рядом с моей головой, ища опору. – Назови меня так еще раз.

– Эйс? Тебе нравится, когда я зову тебя твоим прозвищем?

Он утыкается лицом в изгиб моей шеи и кивает.

– В твоих устах это звучит очень мило. Особенно когда ты вся влажная.

Он продолжает вжиматься в меня, целуя мою шею и ключицу. Очерчивает линию моего подбородка, прежде чем прикусить ухо.

От этого каждая мышца моего тела напрягается, бедра инстинктивно двигаются, когда он снова и снова касается моего клитора.

И тут меня захлестывает наслаждение, прямо через край. Все еще одетая, лежа на кухонном столе, я кончаю от небольшой ласки и его игры с моими сосками.

Могу добавить, что это чертовски возбуждает.

Когда Кай чувствует, что мое тело напрягается от оргазма, он крепче прижимается ко мне, удерживаясь именно там, где мне нужно. Отрывая голову от моей шеи, он наблюдает, как я кончаю.

– Да, черт возьми, – как загипнотизированный, шепчет он.

Совершенно очарованный, он не сводит с меня глаз, а я со стоном закрываю глаза, чтобы раствориться в этом ощущении. Он смотрит так пристально, как будто никогда больше не увидит, как я кончаю, и ему нужно запечатлеть это в памяти, но, черт возьми, если мое тело так реагирует на него, когда мы одеты, мне нужно выяснить, каково это – прикасаться к нему без одежды.

Грудь вздымается, все мое тело обмякает, я опускаюсь, уставшие мышцы расслабляются, и я благодарна ему за то, что он поддерживает меня в вертикальном положении. Переводя дыхание, я падаю ему на плечо, бездумно играя с темными волосами на его затылке. Мое тело рассеянно трется о его, все еще возбужденное, и я чувствую, как его эрекция скользит по внутренней стороне моего бедра.

Я обхватываю его, поглаживая рукой по всей длине, готовая ко всему остальному.

– Миллер. – Его голос прерывистый, отчаянный. – Прекрати.

Что?

Отрываясь от его плеча, я все еще тяжело дышу, когда мои глаза натыкаются на выпуклость в его трусах, которая, я знаю, в этот момент должна быть на грани болезненности.

– Но…

– Пожалуйста, – льдисто-голубые глаза умоляюще смотрят на меня. – Все, чего я хочу – это взять тебя прямо сейчас, но ты, черт возьми, не в своем уме, если думаешь, что мне будет легко это забыть, – он качает головой, с недоверчивым видом проводя ладонью по своему лицу. – Мне с головой хватило просто увидеть, как ты кончаешь, поэтому, пожалуйста, сделай одолжение и иди спать. – Поправляя мою футболку, он быстро целует меня в последний раз. – И, ради всего святого… запри эту чертову дверь.

22

Кай

Яначинаю эту неделю с того, что завтра вечером еду в Бостон. Мы приехали в город днем, и Исайя сразу же забрал Макса и все его вещи, заявив, что сегодня вечером он будет ночевать с племянником.

Несмотря на мои старания проводить с сыном как можно больше свободного времени, для нас обоих хорошо, что он сам строит свои отношения, особенно с людьми, которые навсегда останутся в его жизни. Итак, у меня выдался свободный вечер, и я стучусь в дверь между моим гостиничным номером и номером Миллер. Я подпрыгиваю на цыпочках, нервы у меня на пределе, потому что прошла уже пара дней с тех пор, как мы по-настоящему разговаривали.

Ну, за исключением ночи, последовавшей за нашим разговором на кухне. Я не общался с ней весь день, поэтому той ночью она пробралась спать обратно в свой фургон. Десять минут спустя я ворвался к ней, перекинул ее через плечо и затащил обратно в комнату для гостей, напомнив, что ей больше не разрешается спать на улице.

На этот раз рядом был тот, кто мог отметить вместе со мной хорошие моменты. Когда Макс сделал свои первые шаги, она была рядом. И в тот вечер, с моими друзьями, она прекрасно вписалась в нашу компанию. И, конечно, в том ужине были определенные скрытые мотивы.

Когда придет время, я хочу, чтобы Миллер было тяжело расставаться, и не только потому, что мне нравится, что она здесь, но и потому, что это одна из самых важных составляющих жизни. Находить людей, от которых болит сердце, когда их нет рядом. Иметь место, которое можно назвать домом.

Вместо того чтобы Миллер погрузилась в мечты о том, как она останется в Чикаго, это сделал я. В каком мире я смогу просто смириться с ее уходом?

Как, черт возьми, я смогу забыть звук ее смеха? Вкус ее губ?

Я хочу ее. Черт, я действительно ее хочу. Любой здравомыслящий мужчина-натурал ухватился бы за возможность переспать с ней как со свободной партнершей, как она того хочет. Но мой мозг не справляется со своей обычной работой, в то время как мой член молит, чтобы я об этом вспомнил.

Так что да, я злюсь на себя, потому что не понимаю, как я смогу быть с ней, зная, что однажды мне придется позволить ей уйти. И вместо того, чтобы, как взрослый человек, сказать ей об этом, я ее избегаю.

Я снова стучу в нашу общую дверь, но она по-прежнему не отвечает.

Я безуспешно пытаюсь до нее дозвониться.

Найдя контакты Монти и Кеннеди, я отправляю им по отдельности одно и то же сообщение.

Кеннеди и Миллер, похоже, находятся на грани того, чтобы подружиться, несмотря на то что Миллер предпочитает считать, что друзей у нее нет. Я вижу, как Миллер радуется, когда Кеннеди рядом. Она единственная женщина, которая путешествует с нами, так что, может быть, они сейчас вместе?

Я: Ты, случайно, не знаешь, где Миллер?

Кеннеди: Нет, но твой брат не перестает присылать мне свои селфи с Максом, спрашивая, не хочу ли я прийти и поиграть с ним дома.

Она переслала мне пару снимков, на которых мои брат и сын играют на полу в игрушки. Эти фотографии – явно новейшая форма ловушки, которую придумал Исайя. Кеннеди никогда не нравился его стиль повесы, так что, думаю, он решил стать семьянином и посмотреть, вдруг этот способ сработает.

Я: Хочешь, скажу ему, чтобы он оставил тебя в покое?

Кеннеди: Я с этим разобралась. Я много лет общаюсь с твоим братцем. Когда дело доходит до Исайи Родеза, мне больше всего нравится его усмирять.

Я: Получи от этого удовольствие.

Кеннеди: Я всегда так поступаю.

А вот и ответ Монти.

Монти: Почему ты спрашиваешь?

Я: Странный ответ. Она с тобой?

Монти: Какие у тебя намерения в отношении моей дочери?

Окей, Миллер точно с ним. Схватив ключи, я выхожу из номера и направляюсь к нему.

Я: Эта твоя новая фишка со сверхзаботливым отцом не прокатит. Она живет в фургоне, и тебя это устраивает. Она по работе разъезжает одна по всей стране. Когда дело касается ее, мои намерения ни в коем случае не являются для тебя самой большой проблемой.

Монти: Я задал простой вопрос. Эйс, ты просто защищаешься. Однажды я уже застукал тебя с ней в постели. Что еще мне следует знать?

Черт возьми.

Пройдя несколько поворотов по коридору на нашем этаже, я нахожу комнату Монти и стучу.

– Да? – спрашивает он, слегка приоткрыв дверь.

– Миллер здесь?

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Папа, прекрати, – ругается на заднем плане Миллер. Взявшись за ручку двери, она открывает ее полностью, являя свои красивые темные волосы и оливково-зеленый комбинезон. – Он весь день такой.

– Это потому, что вы двое ведете себя как незнакомцы. Что-то явно случилось.

Ну… черт.

Миллер игнорирует его, ее взгляд скользит по моей одежде: я полностью одет и готов покинуть отель.

– Что случилось? Нужна помощь с Максом?

– Нет, он сегодня с Исайей, но я хотел спросить… – Мой взгляд скользит в сторону Монти, который стоит позади своей дочери, скрестив крупные руки на груди. Он показывает двумя пальцами на свои глаза, а потом переводит их на меня, давая понять, что наблюдает за мной. – Черт, может, остановишься? Монти, ты ведешь себя странно.

Миллер резко оборачивается, но ее отец делает вид, что все в порядке.

– Понятия не имею, о чем он говорит.

Я закатываю глаза, переводя их на татуированную красотку.

– Я хотел спросить, не хочешь ли ты пойти со мной кое-куда.

– Куда?

– А вот это сюрприз.

Ее зеленые глаза сверкают.

– Папочка-бейсболист, ты предлагаешь мне немного повеселиться?

– Что-то в этом роде.

Миллер поворачивается к отцу.

– Ты не возражаешь?

– К комендантскому часу привезешь ее обратно.

Ее глаза сужаются.

– В каком гребаном мире у меня может быть комендантский час? Я не спрашивала разрешения. Перестань чудить. Я просто спросила, не возражаешь ли ты, если я не буду досматривать наш фильм.

– Ровно в девять вечера, – это единственный ответ Монти.

Мы оба устали от него.

– Уже половина десятого.

Схватив с дивана свою джинсовую куртку, Миллер похлопывает отца по руке.

– Тебе, наверное, в следующий раз стоит это отрепетировать. Уверена, у тебя получится куда лучше.

На лице у него наконец появляется обычная улыбка, которой он улыбается своей дочери.

– Всегда хотел сыграть властного папашу, следящего за тем, как его дочь уходит на свидание. Что бы такое сделать, чтобы в следующий раз получилось более правдоподобно?

– Не знаю, такого у меня никогда не было. – Выходя из гостиничного номера, она быстро машет отцу рукой. – Увидимся завтра.

– Люблю тебя, Милли.

– Люблю тебя.

Мы вместе идем к лифту.

– Чего никогда не было? – спрашиваю я. – Властного папаши или свидания?

– Ни того ни другого. – Она останавливается как вкопанная, поворачиваясь ко мне лицом. – Это ведь не свидание, верно?

– О, я знаю тебя гораздо лучше, чем ты думаешь. Я бы не осмелился пригласить тебя на свидание. Это слишком большая ответственность для тебя, Монтгомери.

Когда наше такси высаживает нас в северной части Бостона, моя рука тут же оказывается на пояснице Миллер, подталкивая ее к оживленному зданию. Я бы предпочел взять ее за руку, переплести наши пальцы, но мне приходится не торопиться, чтобы она не слишком задумывалась обо всем этом.

Очередь тянется на улицу и заворачивает за угол. Мы добираемся до нее, становимся в конец, и Миллер принимается не спеша осматривать здания из красного кирпича, пытаясь понять, где мы находимся.

Очевидно, что это бостонская версия Маленькой Италии с их итальянскими флагами и гирляндами, развешанными вдоль мощеной дороги от здания к зданию. Через дорогу есть еще одна пекарня, в которой так же оживленно, как и в этой, но Рио сказал, что у них есть только канноли[58] и что мне лучше привезти Миллер сюда.

– Здесь подают сладости? – спрашивает она, когда мы подходим ко входу. Ее глаза комично расширяются, когда она заглядывает в окно и замечает бесчисленные стеклянные витрины со сладостями. – Черт возьми, это именно то, на что похож мой рай.

– Твой рай, да?

– Да, у каждого из нас – свои варианты. Мой очень похож на этот, только без всех этих дурацких стеклянных витрин, и десерты почему-то всегда свежие. – Она наконец прекращает свою игру в гляделки с пекарней и снова обращает свое внимание на меня. – А как выглядит твой рай?

– Я могу попросить все, что захочу?

– Все что угодно.

– Ну, я не знаю, как он будет выглядеть, но там будешь ты, и каждый раз, когда мы остаемся наедине, твоя одежда волшебным образом исчезает с твоего тела. Когда я попаду в свой рай, это станет моей первой просьбой. На самом деле это будет моя любимая часть.

Она разражается смехом, и для женщины, которую я считаю забавной, мое эго растет с идиотской скоростью каждый раз, когда я слышу ее смех.

Очередь снова начинает двигаться, и она идет впереди меня, все ближе и ближе подбираясь к двери. Я обнимаю ее сзади за плечи, мои широкие ладони и выступающие на них вены контрастируют с нежными цветочными узорами татуировки на ее загорелой коже.

– Прости, что избегал тебя, – тихо говорю я, прижимаясь губами к ее уху.

Она хватает меня за предплечье и слегка сжимает его.

– Все в порядке. Ты так явно извиняешься с помощью сладостей, что я тебя прощаю.

Мы продвигаемся вперед вместе с очередью, на этот раз заходя внутрь здания, и едва мы входим в дверь, на нас обрушивается запах корицы и шоколада. Губы Миллер изгибаются в детской улыбке, и это так по-детски искренне, что я не могу удержаться и наблюдаю за ней, а не за бесконечными витринами с пирожными, бисквитами и тортиками.

– Ладно, что это за заведение? – спрашивает она.

– Помнишь моего друга Рио, с которым ты познакомилась вчера вечером? Он из Бостона, и рассказал мне об этом заведении. В основном это итальянские десерты, но есть также французские и традиционная американская выпечка. Я знаю, что из-за моего расписания поездок тебе трудно выкроить время, чтобы поработать, и эти десерты не настолько изысканные, как те, что обычно готовишь ты, но я подумал, может быть, ты вдохновишься этими рецептами. Кто знает, может, что-то натолкнет тебя на идею.

Миллер стоит неподвижно, ничего не говоря, что странно. Обычно эта девушка так и сыплет быстрыми односложными репликами.

И моя уверенность в том, что это была хорошая идея, улетучивается.

– Или нам вообще не стоит думать о работе, может быть, просто возьмем что-нибудь, что нам понравится, с собой в отель…

– Нет, – быстро говорит она, качая головой. – Нет, это… это очень заботливо с твоей стороны. – Она заглядывает мне в глаза. – Кажется, это прекрасная идея. А еще – очень похоже на свидание.

Я усмехаюсь.

– Очевидно, ты никогда раньше не была на свиданиях, если думаешь, что они такие. Это рабочая встреча, Миллс. Хватит выдумывать. Будь профессионалом.

Она снова смотрит на десерты, щурит глаза, и ее улыбка возвращается. Мы продвигаемся в очереди, все ближе и ближе к получению нашего заказа. Стоя передо мной, она откидывается назад, рассеянно прижимаясь к моей груди, и продолжает рассматривать витрины.

И я улыбаюсь, как тридцатидвухлетний ребенок рождественским утром, потому что для деловой встречи непринужденных прикосновений более чем достаточно.

– Что ты хочешь заказать? – говорит она почти шепотом, как будто это – только наш с ней секрет.

Мне чертовски нравится видеть ее такой. Улыбка и воодушевление, которые она сейчас излучает, – я представлял, что именно такой она была, когда маленькой девочкой открыла для себя любовь к выпечке.

– Ну что же, – говорю я, извлекая из заднего кармана сложенный лист бумаги. – Я провел небольшое исследование.

– Ты провел небольшое исследование? – со смехом переспрашивает она. – И также распечатал карту, как сюда добраться, старик?

– Помолчи.

Ее глаза сияют, и она поджимает губы, чтобы удержаться от смеха.

– Как я уже сказал, я провел небольшое исследование и составил список.

– Ты составил список. На листе линованной бумаги. Ручкой.

– Ты так и будешь описывать все, что я делаю, или…

– Малакай, в твоем телефоне не просто так есть приложение для заметок.

– Ну, все равно, – обхватив ее руками, я держу перед нами листок. – Давай возьмем все это и все, что ты захочешь попробовать.

Пока Миллер просматривает мои записи, сравнивая их с тем, что находится в стеклянных витринах, мы продолжаем продвигаться в очереди. Все работающие за прилавком женщины – невысокие пожилые итальянки. У них нет времени на все эти туристические штучки, поскольку они ожидают, что заказы будут сделаны в ту же секунду, как посетитель доберется до них. Если происходит задержка, а посетители продолжают разглядывать витрины, по всей пекарне разносится череда итальянских слов, предположительно ругательных.

Я проверяю стеклянные витрины, чтобы убедиться, что не пропустил ни одного обязательного десерта. Все они выглядят потрясающе, и я бы взял по одному всех видов, если бы за нашим столиком хватило свободного места. Но живущая в моем доме пекарь так меня избаловала, что этот поход больше для нее, чем для меня.

– Тирамису был любимым блюдом моей мамы, – говорю я, указывая на итальянский десерт, когда мы проходим мимо него.

– Вижу, у этой женщины был хороший вкус.

– И генетика тоже хорошая, да?

Она смеется.

– Отличная генетика.

– Следующий! – кричит из-за кассы женщина с оливковой кожей и седыми корнями волос.

Миллер просто протягивает ей мой список десертов.

– Пожалуйста, вот это.

Женщина пробегает глазами по листу, и ее губы приподнимаются в нехарактерной для нее манере.

– Вы мне нравитесь, ребята, – заявляет она, прежде чем отправиться упаковывать наши десерты.

– Видишь, – шепчу я, и моя рука скользит по бедру Миллер, пальцы касаются ее внизу живота. – Мой список пригодился. Мы бы ни за что не получили такого отклика, если бы дали ей чертов телефон.

Она хихикает, накрывая мою руку своей, а потом окликает:

– Пожалуйста, можно мы добавим еще тирамису?

– Вы его получите!

Миллер молча одаривает меня понимающей улыбкой через плечо, одновременно прилагая все усилия, чтобы я в нее не влюбился.

Миллер издает тихий счастливый вздох.

– Это был лучший час в моей жизни.

На столике между нами стоят четыре забитые до отказа гигантские коробки с выпечкой, и от каждого десерта осталось всего по нескольку кусочков. Мы попробовали торроне[59], бискотти[60], эклеры и что-то под названием «хвост омара»[61], совершенно не от мира сего. Я бы хотел съесть еще, но я объелся.

– Что тебе больше всего понравилось? – спрашиваю я.

– Не знаю, смогу ли я выбрать. А тебе?

– Не знаю, есть ли у меня любимый десерт, но мне понравилось наблюдать, как ты, словно сумасшедший ученый, разбираешь каждый кусочек.

– Я работала, помнишь? Это деловая встреча.

– Итак… ты ощутила искорку?

Она смотрит на меня через стол, на ее губах играет легкая ухмылка, и, хотя я имел в виду вдохновение для работы, мы оба знаем, что искорка между нами проскакивает всегда.

Ее внимание возвращается к нашему столику с десертами.

– Думаю, да.

– Хорошо. – Схватившись за ножку ее стула, я тяну ее к себе, заставляя сесть рядом и давая понять, что наша деловая встреча официально окончена. – Расскажи мне все.

Она берет канноли.

– Я подумала, что могла бы приготовить трубочки из темного шоколада, вот такой формы, с начинкой из пралине с копченым фундуком. – Она указывает на кусочек шоколадного пирога с пралине. – С похожим вкусом, но не такой плотной текстуры. Я могла бы разрисовать блюдо шоколадом, украсить сахарной пудрой и положить в завершение шарик соленого мороженого из овечьего молока. – Она делает паузу, чтобы перевести дыхание. – Как думаешь?

Я смотрю на нее с открытым ртом.

– Понимаю. Понимаю. Кому, черт возьми, захочется мороженого из овечьего молока, верно?

– Ты это просто придумала? Просто взяла из воздуха?

Впервые в жизни Миллер выглядит застенчивой.

– Миллс, это звучит невероятно.

– Да?

– Да. Черт возьми.

– Ну, если я ничего не испорчу, когда мы вернемся домой, то у меня будет один рецепт. Осталось еще два. – На ее губах появляется улыбка облегчения, она оглядывает все еще оживленную пекарню. – Спасибо, что пригласил меня. Мне здесь нравится. Интересно смотреть, как люди пробуют первый кусочек.

Прямо сейчас она наблюдает, как кто-то пробует выпечку, а я наблюдаю только за ней. Я не получаю такого удовольствия, как она, потому что я не творческий человек. У меня нет продукта, который я мог бы предложить миру в надежде, что он ему понравится, но, черт возьми, я могу целый день любоваться тем, как Миллер наблюдает, как другие едят.

– Ты могла бы когда-нибудь захотеть открыть такое заведение, как это?

Я понимаю, что играю с огнем. В некотором смысле я спрашиваю, сможет ли она для этого когда-нибудь достаточно долго задержаться на одном месте.

Она пронзает меня взглядом, давая понять, что подоплека моих слов очевидна, но решает подыграть.

– Если бы ты спросил меня об этом семь лет назад, я бы ответила «да». Но сейчас? Я не думаю. Я работаю в ресторанах мишленовского уровня по всей стране. Недавно я получила награду, к которой большинство шеф-поваров стремятся всю свою жизнь, да так и не получают. У меня уже на три года список кухонь, желающих меня нанять. Я зарабатываю хорошие деньги и, хотя тебе не нравится, когда я это говорю, чувствую, что ради отца обязана сделать что-то важное в своей жизни. И нет, десерты не так важны, но я пыталась добиться успеха в этой индустрии. На данном этапе своей карьеры я не могу позволить себе роскошь менять направление. Ты согласен?

Ух ты. Не знаю, была ли Миллер когда-нибудь со мной настолько открытой. Не только в том смысле, что поделилась тем, что творится в ее милой маленькой головке, но и в том смысле, чтобы спросить мое мнение по этому поводу.

Поэтому я очень тщательно подбираю слова. Что-то слишком глубокое и личное может подтолкнуть ее к бегству.

– Нет, я с тобой совершенно не согласен. Я думаю, за жизнь можно сотни раз сменить направление и никогда не зациклиться. Главное в жизни – находить радость, жить так, чтобы это приносило счастье тебе и другим. Итак, я думаю, главный вопрос в том, делает ли тебя счастливой твоя карьера? Эта работа – работа твоей мечты?

Она делает паузу, на мгновение задумываясь.

– У меня это хорошо получается, так что да, теперь это моя мечта.

Не совсем ответ на мой вопрос, но мне достаточно, чтобы понять. Это то, чего она хочет от жизни. Она добилась успеха в карьере на высоком уровне, никогда не задерживаясь надолго на одном месте.

Я хочу ей сказать: то, что ты талантлива, не означает, что ты кому-то обязана. Единственное, что ты должна ради своего отца, – это найти свое счастье. Переезжай в Чикаго. Не оставляй Макса.

Не оставляй меня.

Но я пообещал Монти, что поговорю с ним, прежде чем говорить об этом с Миллер, и я слишком дорожу ее мечтами, чтобы просить ее отказаться от них ради меня.

Миллер берет вилку и вонзает ее в тирамису, отламывая огромный кусок. Она вздыхает, как будто савоярди[62] и шоколад – ответы на все ее вопросы.

– Как звали твою маму?

– Мэй.

– Мэй, – задумчиво произносит она. – Еще одна буква «М».

Я не могу удержаться от улыбки. Я знал ее всего пятнадцать лет, но она – лучшая из известных мне женщин.

– Жаль, что она не познакомилась с Максом. Уж он бы из нее веревки вил.

– А разве не все мы такие? – спрашивает Миллер, наклоняя голову и подпирая подбородок ладонью, как будто она могла бы сидеть и разговаривать со мной всю ночь напролет. Приятно наконец-то с кем-то поговорить, но, боюсь, когда она уйдет, мое одиночество станет еще более явным.

– Какой она была? – спрашивает Миллер.

– Она была… веселой. Сильной. Настоящей женщиной, какой и должна была быть, воспитывая моего брата и меня. Но она также была мягкой, когда дело касалось нас. – Моя рука находит под столом ее бедро, проводит по оливково-зеленой ткани. – Она была очень похожа на тебя.

Я вполне ожидаю, что Миллер сорвется. Станет утверждать, что я слишком сентиментален в ее присутствии, но мне все равно. Это правда.

– Я был бы рад, если бы рядом с Максом была такая женщина, как она. И как ты.

Она смотрит мне в глаза, но я держусь стойко, не давая обмануть себя тем жестким панцирем, который она носит.

Миллер вздыхает и опускает голову мне на плечо, ее рука скользит по моей.

Я считаю это победой. Еще один момент уязвимости, которому поддается Миллер, вместо того чтобы отшутиться.

– А как звали твою маму? – спрашиваю я.

– Клэр.

– Клэр, – повторяю я. – Ты по ней скучаешь?

– На самом деле я ее не помню. Я была такой маленькой, когда она умерла… но я по ней скучаю. Я никогда по-настоящему не знала, каково это – иметь маму.

Волна эмоций обрушивается на меня как товарный поезд и подступает к горлу, как от боли за нее, так и за моего сына. Будет ли Макс чувствовать то же самое? Будет ли он скучать по матери? Я стараюсь, чтобы ему хватало одного меня, правда, стараюсь, но трудно быть и тем и другим одновременно. Мягким и жестким родителем. Мамой и папой. Только месяц назад я наконец почувствовал, что Макс получает все, и это случилось потому, что в нашу жизнь ворвалась женщина, которая сейчас сидит рядом со мной.

– Но мой отец проделал хорошую работу, заменив ее, – продолжает она. – Во многом так же, как и ты.

Черт. Мне приходится поднять глаза к потолку, чтобы справиться с собой и сдержать подступающие слезы. Это занимает некоторое время, но в конце концов мне удается проглотить комок в горле и поцеловать Миллер в макушку, пока она продолжает утыкаться мне в плечо.

Она подцепляет на вилку еще один кусочек тирамису, набивая им рот, и я использую паузу, чтобы сменить тему.

– Нам, наверное, пора возвращаться с нашей деловой встречи, – говорю я, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

На ее нижней губе осталось немного маскарпоне, и я не могу удержаться, чтобы не смахнуть его подушечкой большого пальца, сунуть палец в рот и слизнуть остатки, которые только что были на ней.

Миллер следит за моим движением, чуть прикрыв зеленые глаза.

Она молча кивает в знак согласия, мы оба понимаем, что пора уходить.

Я так привык к тому, что Миллер всегда решительна и уверена в себе. Достаточно уверена, чтобы сделать первый шаг.

Пока мы поднимаемся в лифте на этаж нашего отеля, я молюсь, чтобы она это сделала. Я надеюсь на какой-нибудь грязный намек или на то, что она просто набросится на меня, потому что это дало бы мне повод уступить тому, чего я так хочу.

Я хочу ее.

Я больше не могу этого отрицать, я хочу эту девушку больше всего в своей жизни. Конечно, я хочу ее больше, чем на ближайшие несколько недель, но она ясно дала понять, что я не смогу быть с ней дольше. Итак, вопрос в том, сумею ли я держаться достаточно отстраненно, чтобы не рассыпаться в прах, когда она уйдет?

Мы стоим бок о бок в лифте, и в этой крошечной металлической коробке так много тихого напряжения. Миллер не двигается с места, не говорит ничего сексуального, чтобы разрядить обстановку. Она позволяет этому ощущению затянуться, позволяет мне захлебываться им.

Но мы оба знаем, что она не обязана в очередной раз заявлять, как сильно она меня хочет. Мяч на моей стороне, и после того как я останавливал нас не один раз, именно я должен сделать первый ход. Она не собирается снова подставлять себя под удар, и я искренне не верю, что она что-то предпримет, зная о моих страхах привязаться к человеку, который уйдет.

Ее рука совсем рядом, всего в дюйме от моей. Мне хочется прижать ее к стене, нажать кнопку аварийной остановки и упасть на колени. Было бы уместно, если бы я наконец сделал шаг именно в лифте, учитывая, что началось все именно здесь.

Но я не успеваю это сделать, и дверь открывается. Миллер разочарованно вздыхает, выходит и, прибавляя шаг, направляется прямиком в свой номер. Не теряя времени, достает ключ-карту и подносит ее к замку.

– Спокойной ночи, Кай, – говорит она, открывая дверь. – Спасибо за сегодняшний вечер. Было весело.

С этими словами она слегка улыбается, заходит внутрь и закрывает за собой дверь, оставляя меня в коридоре.

Черт бы все побрал.

Я один в номере. Моего сына здесь нет. Единственный человек, за которого я сейчас несу ответственность, – это я сам, и я чертовски устал быть ответственным.

Я хочу быть безрассудным и импульсивным.

Я хочу женщину по другую сторону этой стены, и я устал убеждать себя, что это не так.

Какого черта я замешкался в лифте?

В кои-то веки, принимая решение, я не думаю ни о ком другом. Я не думаю о своих обязанностях. Я даже не думаю о себе в будущем и о том, как больно мне будет, когда все закончится.

Ну и что с того, что она хочет секса без обязательств? Независимо от того, займемся мы сексом или нет, меня все равно потрясет ее отъезд, так какой смысл воздерживаться от того, чего хотим мы оба?

Я притворюсь.

Я, черт возьми, притворюсь. Ради нее я буду вести себя непринужденно, а когда в конце лета она уедет, я буду барахтаться и жаловаться самому себе.

Я больше не могу это отрицать.

Итак, прерывисто дыша, я поднимаю руку, чтобы постучать в дверь между нашими комнатами, но прежде чем я успеваю ее коснуться, она открывается.

Миллер держит руку на дверной ручке и так же тяжело дышит, зеленые глаза потемнели и немного расстроенны. Она уже сняла комбинезон и стоит в дверях в одной футболке и трусиках.

Я позволяю себе пожирать ее глазами, потому что провел слишком много дней, притворяясь, что она – не единственная, на кого я смотрю.

Ее внимание привлекает моя сжатая в кулак рука, так и зависшая в воздухе, и на ее лице отражается легкое удивление.

– Почему ты собирался постучать?

– Почему ты открыла дверь?

– Я первая спросила.

– Я хотел постучать, потому что собираюсь быть эгоистом. – Шагнув вперед, я переступаю порог между нашими комнатами, осознавая его метафоричность. – На этот раз я собираюсь взять то, что хочу.

Уголки ее губ приподнимаются в опасной усмешке.

– Наконец-то.

23

Миллер

Когда я захожу в свою комнату, руки Кая тут же зарываются в мои волосы, пальцы сжимаются, привлекая мое внимание к нему, губы накрывают мои.

– Миллер, я могу взять то, что хочу?

Я просто киваю, лишившись дара речи от безбашенного блеска в его глазах и его властной, но неконтролируемой ауры.

– Не слышу?

– Да, – шепчу я, а его пальцы так восхитительно тянут меня за волосы. – Ты можешь взять все, что захочешь.

– Хорошо. – Он прикусывает мою нижнюю губу. – А теперь скажи мне, почему ты открыла дверь.

– Потому что я собиралась выяснить, решил ли ты наконец, что хочешь меня, или нет.

Его смешок звучит немного мрачно.

– Это никогда не было вопросом, и ты это знаешь.

Кай поднимает меня, обхватив одной рукой за талию, и я инстинктивно обхватываю его ногами, когда его губы встречаются с моими. Поцелуй оказывается таким неожиданно собственническим, что это даже пугает. Думаю, что, возможно, я не в себе: я смотрю на мужчину, который обычно в последнюю очередь берет то, что хочет, но сегодня вечером наконец-то решил быть эгоистом. Но затем моя спина ударяется о стену, и я возвращаюсь в настоящее, осознавая, что это все происходит наяву.

– Кай, – выдыхаю я ему в губы. – Ты уверен, что все в порядке? Уверен, что это то, чего ты хочешь?

Его взгляд смягчается, он прижимается носом к моему носу.

– Я не хочу причинять тебе боль, – шепотом продолжаю я.

– Я знаю. – Он нежно целует меня в губы. – Я точно знаю, что это, и я этого хочу.

Язык Кая скользит по моему, а его возбужденный член упирается мне между ног.

Это грязно и вызывающе, и, честно говоря, совсем не то, чего я ожидала после посещения необычной кондитерской. Но я думаю, что это то, что ему нужно, чтобы наш роман удался. Связь, доверие. Хотя он постоянно повторял, что сегодняшний вечер – не свидание, это явно было свиданием, и, возможно, мы заранее решили закончить его нежно.

Но сейчас в этом мужчине нет ничего нежного.

– Хочешь со мной поразвлечься? – Кай прижимается губами к моим губам.

Боже милостивый. Такие простые слова, но они развеивают все прежние опасения по поводу того, что его нужно от чего-то защищать. Если он продолжит в том же духе, защита понадобится уже мне.

– Пожалуйста.

Он улыбается.

Опираясь на стену, чтобы поддержать меня, он обхватывает нижнюю часть моего бедра, массируя так, словно мечтал к нему прикоснуться. Вторая рука скользит вниз по моей спине, по изгибу моих ягодиц, пока пальцы не проскальзывают под край моих трусиков.

Но он не заходит дальше. Он дразнит. Он наслаждается.

Я вся горю. Каждая клеточка моего тела жаждет, чтобы он ко мне прикоснулся. И я имею в виду, по-настоящему прикоснулся, чтобы на этот раз между нами не было никакой ткани.

Его пальцы опускаются ниже, так удручающе близко к тому месту, где они мне нужны, что я всхлипываю.

Он усмехается.

– Хочешь меня, Миллс?

– Да, – скулю я. – Я столько раз трогала себя, думая о тебе.

Его брови с интересом приподнимаются.

– В моем доме?

– Прямо за твоей стеной. В тот вечер, после кухни, я снова завелась, просто прокручивая это в голове.

– Господи Иисусе.

Рука Кая такая крупная, что он идеально обхватывает мои ягодицы, сжимает, прежде чем снова просунуть пальцы под трусики, на этот раз поглаживая всю мою промежность, как будто это награда за честность.

Я откидываю голову на стену.

– Такая нежная, – бормочет он, касаясь губами моего горла. – Ты готова к этому, да?

– Я была готова с того самого дня, как увидела тебя в лифте.

Его средний палец обводит мой клитор, выпытывая правду.

– Я хотела этого с тех пор, как встретила тебя.

Он прикусывает мою ключицу, улыбаясь мне в кожу.

– Я знаю.

Обычно высокомерие не действует на меня так сильно, но у Кая случился момент дерзости. Я почти уверена, что из-за этого я такая влажная.

– Спасибо тебе за это, – продолжает он. – Не хочу быть таким сентиментальным перед тем, как взять тебя, но с тобой я снова чувствую себя мужчиной, а не просто отцом.

Боже правый. Я не знаю, на чем сосредоточиться в первую очередь. На том, как мои бедра прижимаются к его руке, как я жажду, чтобы палец проскользнул внутрь, или на том, как звучат слова «перед тем, как взять тебя», слетающие с языка Кая.

Или на том, что этот мужчина настолько легко раним, что мне хочется быть такой же.

Но, уже хорошо зная меня, он избегает милых и сентиментальных слов, а я теряю дар речи.

– Ты все это спланировала, Миллер? С того самого момента в лифте, когда ты не переставала говорить. Ты ведь знала, что однажды мне придется прижать тебя к стенке и заставить заткнуться, верно? – Он снова сжимает мое бедро, а пальцы другой руки медленно, мучительно описывают круги над моим клитором. – И, черт возьми, эти ножки могут приятно согреть мои щеки, когда я погружу язык прямо сюда.

Палец скользит внутрь, медленно продвигаясь вглубь.

С моих губ срывается неожиданный вздох, но я готова. Я влажная, судя по звукам, которые издает моя кожа, когда он входит и выходит из меня. Все мое тело горит в ожидании, когда он облегчит боль.

Он прижимает губы к моему уху.

– Уже сжимаешь мой палец, Миллер? Я только начал, а ты уже в отчаянии, да?

Кай, возможно, немного растерял уверенность в себе, когда сосредоточился только на своем сыне, но у этого мужчины явно есть опыт, даже если он давно этим не занимался. Его отношение ко мне, его слова… они полны уверенности.

Мне это нравится.

Возможно, он этого не знает, но это то, что мне нужно в постели. Чтобы кто-то взял все под свой контроль. На работе я главная, указываю другим, что делать, но здесь я хочу отключить эту часть своего мозга и просто подчиниться.

Когда Кай входит в меня пальцем, я двигаю бедрами.

– Еще, – умоляю я. – Пожалуйста, еще.

Он целует меня, прижимаясь губами к губам.

– Тебе нужны еще пальцы или мой рот?

– И то и другое.

Он смеется, и этот смех звучит немного зло.

– Какая ты жадная.

Поглаживая меня, он обводит большим пальцем вход в мою попку. Осторожно, не торопясь, кружит вокруг, разогревая меня, прежде чем ввести его, проталкивая внутрь только кончик пальца.

От непривычного ощущения по моему телу пробегают мурашки, но я делаю глубокий вдох, чтобы осознать, что, возможно, мне это действительно нравится. Ни один мужчина никогда не прикасался ко мне в этом месте, но я ни капельки не раздражаюсь от этого нового ощущения. Мне особенно нравится, когда он вводит второй палец мне во влагалище и одновременно поглаживает, а я опускаюсь и извиваюсь на нем.

– Все еще недостаточно? – спрашивает он, прижимаясь ко мне.

Он такой твердый, и я просто хочу его увидеть, почувствовать. Взять в рот.

– Миллер. – Он прижимается носом к моей шее, прежде чем лизнуть ее. – Отвечай.

Я не знаю, как ответить. Мне кажется, что этого слишком много, но в то же время недостаточно. У него лучшие руки, которые я когда-либо видела, и осознание того, что они внутри меня, вызывает безумно возбуждающие ощущения, когда я представляю, как он входит и выходит.

– Тебе нужен мой рот?

– Мне нужен твой член.

Он усмехается.

– Терпение, Миллс. Сначала я хочу, чтобы ты хотя бы раз кончила. Кто знает, как долго я продержусь, когда окажусь внутри тебя.

Опустив голову на изгиб моей шеи, он ласкает меня пальцами, одновременно прижимаясь своим тазом к моему, прижимая меня к стене. Все, что я могу сделать, это обнять его за плечи и не отпускать.

От него приятно пахнет, он восхитителен на ощупь. Не думаю, что когда-либо в жизни я была так возбуждена.

Какая-то часть меня пока не хочет кончать. Этот парень зацепил меня больше, чем кто-либо другой, и я бы предпочла, чтобы мое тело не предало меня, сообщив ему об этом в первые же три минуты. Но затем он изгибает пальцы. Их тыльная сторона касается моей передней стенки, и я едва не падаю.

– Вот так, – уговаривает он. – Миллер, кончи у меня на руке.

Мои ноги сжимаются вокруг него, я держусь за его бедра, чтобы немного потереть клитор, пока он работает внутри меня. Внизу живота разливаются жар и давление. Он снова поглаживает меня пальцами, и я кончаю.

Я кончаю так сильно, как будто ко мне не прикасались много лет, хотя на самом деле всего несколько ночей назад я кончила на его кухонном столе, а затем снова, в его комнате для гостей.

Вцепившись руками в ткань его рубашки, я подтягиваюсь к нему, каждый мускул моего тела напрягается. Сердце выпрыгивает из груди, и я уверена, что он чувствует это собственным сердцем, и, будучи опытным мужчиной, он прижимает свои бедра к моим, позволяя мне получить необходимое давление. Он не меняет темп и не отстраняется, он поддерживает мой оргазм и позволяет ему длиться как можно дольше.

– Ты так чертовски прекрасна, когда кончаешь, – хрипит Кай. Его пальцы все еще двигаются, чтобы убедиться, что я полностью кончила.

Наши губы соприкасаются, пока я, наконец, снова не обретаю дар речи.

– Ты прекрасен, когда доводишь меня до оргазма.

Он посмеивается мне в губы.

Когда я начинаю оседать, он осторожно убирает большой палец, затем остальные, поправляя мое нижнее белье, как будто оно и не собиралось падать на пол, и ставит меня на дрожащие ноги.

Не желая давать ему шанса снова прекратить это, я опускаюсь на колени, ладони обхватывают его тело, пока в поисках опоры не оказываются на крепких бедрах.

И, боже милостивый, мои руки на нем кажутся такими крошечными.

Кай смотрит на меня сверху вниз, такой большой и возвышающийся.

– Что ты делаешь?

– Молюсь. – Я расстегиваю молнию на его брюках. – Какого хрена, по-твоему, я делаю?

Его рука ложится поверх моей, останавливая.

– Если мой член приблизится к твоему рту, я слишком быстро кончу, а мне бы очень хотелось, когда это произойдет, оказаться у тебя между ног.

Иисусе. Как ему удается сделать так, чтобы «слишком быстро кончу» звучало сексуально?

– Прошел год, Миллс. – Взяв меня пальцем за подбородок, он приподнимает мою голову. – И я хотел бы убедиться, что до конца этой ночи ты получишь сполна.

Отступая к кровати, он одной рукой стаскивает рубашку через голову, расстегивает брюки и опускает их низко на бедра, кивая в сторону матраса.

– Кончай.

Его тон полон намеков, а ухмылка – очарования, благодаря нашей маленькой внутренней шутке.

И я все еще стою на коленях. В прямом и переносном смысле я стою перед этим мужчиной на коленях.

Парень высокий, подтянутый и решительный. Не слишком массивный, но явно сильный, и, вдобавок ко всему, он очень хорош. Добрый. Задумчивый. Надежный.

И чертовски сексуален в этих очках.

– Монтгомери, перестань на меня пялиться и тащи свою задницу на эту кровать.

Черт.

Встав, я направляюсь к матрасу, и Кай шлепает меня по пятой точке, когда я прохожу мимо него.

– Хорошая девочка. Получишь золотую звезду за послушание.

Я со смехом падаю на кровать. В одну секунду он горячий и властный, а в следующую – забавный и уязвимый. Он еще даже не был внутри меня, а я думаю, что, возможно, немного им одержима.

Ох. Нет, не одержима!

Это просто секс.

Я присаживаюсь на край матраса.

– Золотую звезду, да? Это и есть твой вариант похвалы?

Он неторопливо направляется ко мне. Я никогда не видела ничего более развязного, чем этот мужчина, когда он подходит и встает у меня между ног.

– Угу. Губы с золотой звездой. – Он приподнимает мой подбородок, встречая мои губы своими. – Судя по тому, как я чувствовал тебя на моих пальцах, я бы сказал, что у тебя не только губы с золотой звездой. – Он находит край моей футболки и стягивает ее через голову, прежде чем одним движением расстегнуть лифчик. Его глаза расширяются, и он недоверчиво качает головой.

– Господи. И грудь с золотыми звездами.

Мои руки скользят вверх по его бедрам.

– Я также добавлю «золотую звезду» для головы.

Я запрокидываю голову с мучительным стоном. Кай в течение трех секунд смотрит в потолок, прежде чем опуститься на корточки, сесть на пятки, и его глаза оказываются на одном уровне с моими. Как настоящий джентльмен, он заправляет волосы мне за ухо и в упор смотрит на мои губы.

Его ладонь скользит по моему подбородку, пока большой палец не прижимается к уголку моих губ, и это движение выглядит совсем не джентльменским, когда он проникает в мой рот.

– Дай посмотреть, – говорит он, медленно двигая туда-сюда пальцем. Его голубые глаза горят и прищурены, он размышляет.

Внутрь и наружу. Внутрь и наружу. И когда он снова входит, я обвожу языком кончик его пальца, прежде чем скользнуть по большому пальцу вверх.

– Черт. – Он встает, с разочарованным рычанием убирает руку и возвышается надо мной, сидящей на краю кровати. – Только попробуй.

Он едва приспускает штаны и трусы, ровно настолько, чтобы вытащить член.

И…

– Черт возьми, – слышу я свой голос, глядя прямо на него.

Он набухший и толстый, пульсирует в его кулаке. Кай поглаживает себя один раз. Второй. С кончика стекает капля предэякулята, и я полностью заворожена тем, как он проводит по нему большим пальцем, обводя вокруг головки.

Его рост – шесть футов четыре дюйма, но по сравнению с членом обхватывающая его рука кажется очень небольшой.

– Оближи свои красивые губки и открой ротик.

Сглотнув, я делаю, как он говорит, высунув язык и широко раскрыв рот. Положив руку мне на затылок, он проникает внутрь.

Я переполнена. Мне требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к тому, что он несколько душит меня, но, в конце концов, я прихожу в себя и начинаю дышать через нос.

– Вот так, Миллер. Черт. – Я провожу языком по его головке. – Так хорошо, – хвалит он. – Вот так. Да, так хорошо. Боже, ты меня просто убиваешь.

Я поглаживаю и посасываю, используя руку для того, что не помещается у меня во рту. Он дает мне полный контроль, хотя одной рукой держит меня за волосы, гладит и хвалит, а другую руку опускает вниз, пробуя тяжесть моей груди в своей ладони.

Он прижимается к моему рту, непроизвольно и отчаянно двигая бедрами. Его просьба эхом отдается в моих ушах, и я просовываю руку, которая была на его члене, в его трусы, обхватывая яйца.

Кай отшатывается, отрываясь от моего рта. Его член теперь увеличился еще больше, его украшают выступающие вены.

– Господи. Хорошо, я понял. Голова с золотой звездой. Пожалуйста, не заводи меня сейчас.

У меня на губах появляется довольная улыбка, я наблюдаю, как он приходит в себя и натягивает штаны, что является полной противоположностью тому, чего я от него хочу.

Но затем он выдыхает и смотрит на меня сверху вниз, скользя взглядом по моему почти обнаженному телу. Блуждает взглядом по моей груди, бедрам, татуировкам.

Кай качает головой – его любимое выражение лица, когда речь заходит обо мне, но на этот раз это не раздражение, а недоверие.

– Миллс, ты такая красивая.

Его тон настолько мягок и искренен, что я почти краснею. Я не из тех, кто стесняется секса. Но Кай смотрит на меня так, словно я – самое любимое, что он когда-либо видел, и по тому, как он произносит эти слова, можно подумать, что он благодарит меня за то, что я здесь.

Что действительно абсурдно.

Атмосфера снова меняется, когда он приближается и запечатлевает на мне властный поцелуй. Он наклоняется, чтобы я оказалась выше него, и проводит губами по моей обнаженной ключице и груди. Его язык кружит вокруг соска, из его горла вырывается стон, и он берет сосок в рот.

Кай сосет его, моя спина выгибается, и когда он повторяет это с другой грудью, я почти падаю с края кровати к нему на колени.

– Иди сюда.

Его голос хриплый, он хватает меня за ягодицы и тянет, чтобы я села на него верхом.

Он сильнее втягивает губами сосок.

– Черт, – я издаю стон. – Ты снова доведешь меня до оргазма, играя с моими сосками.

Он улыбается, касаясь моей кожи, и покачивает моими бедрами, поглаживая свою эрекцию. И клянусь богом, если он снова доведет меня до оргазма в результате секса без правил, я действительно не смогу смотреть ему в глаза. Он подумает, что это я страдаю от долгого воздержания и кончаю, едва он ко мне прикоснется.

Кай еще раз проводит языком по соску и завладевает моим ртом.

– Мне нужно попробовать тебя на вкус.

Да, я определенно собираюсь снова кончить, потому что, черт возьми, со мной еще никто так свободно не разговаривал в спальне.

Он старше, и у него нет проблем с тем, чтобы озвучить все, что у него на уме.

Это невероятно заводит.

– Пожалуйста, сделай это.

Он встает, устраивая меня на кровати. Упираясь одним коленом в матрас, он укладывает меня так осторожно, как будто я драгоценный груз, который может разбиться. Затем пробует провести ладонью по моему бедру. Сверху, сзади, сбоку.

– В тот первый день в Майами, когда на тебе были те короткие шорты, – Кай целует меня в шею, – я мог думать только о твоих ногах. Предполагалось, что я пытаюсь придумать, как тебя уволить, но все, что я хотел сделать, – это придумать, как сделать так, чтобы эти ноги обнимали мое лицо.

Я трусь об него, как капризная кошка.

– Похоже, ты нашел способ.

Он покусывает и вылизывает дорожку, спускающуюся по моей груди и животу.

– Я мечтал об этом. Каждую ночь, пока ты спала рядом с моим домом, я засыпал, вымотавшись в попытках убедить себя оставить тебя в покое. Но я, черт возьми, больше не могу. Я хочу тебя. Черт, я действительно хочу тебя. Ты была настоящей пыткой, и я больше не хочу с этим бороться.

Я выгибаюсь, приподнимаюсь на кровати от одних только его слов и теплого дыхания на моей коже.

Я тоже хочу его, но мы можем обладать друг другом только в этом качестве.

Потянув резинку моих трусиков зубами, он прижимает их к моему телу. Каждый мой нерв настолько чувствителен, что даже от малейшего движения ткани у меня по спине бегут мурашки. Кай так плавно скользит вниз по моему телу, используя свои сильные ноги, чтобы не упасть, и стягивает трусики с моих бедер.

Полностью обнаженная, я лежу с распущенными по плечам волосами и наблюдаю, как Кай Родез стоит во весь рост, на одном его пальце болтается мое нижнее белье, а другой рукой он восхищенно потирает подбородок.

– Черт возьми, – выдыхает он, качая головой.

От его слов я раздвигаю ноги чуть шире.

Сегодняшняя ночь – это большая встряска для моего самолюбия, но я этого хочу.

Он уверенно засовывает мои трусики к себе в задний карман, прежде чем снять очки и аккуратно положить их на маленький столик в углу комнаты.

Всегда такой ответственный.

– Как много ты можешь без них увидеть? – спрашиваю я.

Его внимание приковано ко всему моему обнаженному телу.

– Поверь мне, я вижу все, о чем мечтал. – Его шаги размашистые и властные, он тянет меня за лодыжки, подтаскивая к краю матраса. И замирает надо мной, проводя ладонями по изгибу моих бедер. – Я так сильно хочу тебя, Миллер.

Это заставляет меня посмотреть ему в глаза, отвлекая мое внимание от того места, где он ко мне прикасается. Его слова такие ясные, такие искренние. Кажется, они наполнены смыслом, который выходит за рамки сегодняшнего вечера. Но я отгоняю эту мысль. Не будем об этом. Мы просто немного развлекаемся, и он это знает.

– Я тоже хочу тебя, Кай, так что, если ты возьмешь меня прямо сейчас, это будет здорово.

Он смеется, опускаясь на колени. Ловко забрасывает мои лодыжки себе на плечи, прямо возле ушей, а затем притягивает меня за бедра ближе к себе, так что мои колени оказываются у него на плечах.

Он целует внутреннюю сторону моего бедра, его затылок идеально оттеняет мою кожу.

– Тебе всегда есть что сказать, да?

Обхватив руками мои бедра, большим пальцем он нежно поглаживает клитор. Я чуть не подпрыгиваю на кровати. На самом деле, я бы, наверное, в самом деле подпрыгнула, если бы он не прижимал меня руками к матрасу. Он проводит мягкими круговыми движениями по чувствительной зоне, а потом указательным и большим пальцами растягивает кожу, обнажая клитор, и всего один раз проводит по нему языком.

– Давай, Миллс. Давай послушаем.

Самодовольный ублюдок знает, что я не могу говорить. Я не могу думать.

– Где же те быстрые остроты, которые вечно вылетают из твоего грязного ротика?

Он снова лижет, на этот раз накрывая меня своим ртом, посасывая и ритмично двигая языком. Пожирает меня так, словно это чертово соревнование, в котором он собирается победить.

Я не отвечаю, потому что не могу. Все, на чем я могу сосредоточиться, – это долгие, теплые поглаживания его талантливого языка.

Где, черт возьми, он этому научился?

Иррациональная ревность пронзает меня, когда я понимаю, что до меня у него были другие женщины. У него в буквальном смысле есть ребенок, о котором я забочусь, и я киплю от злости, потому что у него хватило наглости заниматься сексом с кем-то еще до того, как он встретил меня.

Он снова сосет мой клитор, двигая языком самым безумным образом, и моя ревность сменяется жаром, желанием и небольшим разочарованием из-за того, что он с такой легкостью превращает меня в послушную размазню в его руках.

– И это все, что мне нужно было сделать, чтобы ты заткнулась? – продолжает он. – Полизать эту прелестную штучку, чтобы ты замолчала?

Я просто комкаю в кулаке простыни и сжимаю бедра в ответ.

– М-м-м, – мычит он, заставляя вибрировать все мое естество. – Да, малыш. Задуши меня.

Я не контролирую свое тело, поэтому мои бедра живут своей собственной жизнью, двигаясь в тандеме с его языком, приближая меня ко второму оргазму за ночь.

Одной рукой он прижимает мой живот, его язык концентрируется на клиторе, в то время как два пальца другой руки проникают внутрь меня, изгибаясь вперед, и я кончаю.

Захлестнувший меня оргазм настолько силен, что я бьюсь в конвульсиях и дрожу. Каждая мышца напрягается, вплоть до выгнутых ступней и поджатых пальцев ног, которые в данный момент покоятся на его спине.

Кай продолжает двигать языком, и когда я опускаю взгляд на свои ноги, я понимаю, что его голубые глаза тоже смотрят на меня. Он выглядит там так чертовски хорошо, что я не могу удержаться и прикасаюсь к нему, ерошу его волосы, глажу по его лицу, наслаждаясь каждой секундой.

И, наконец, делаю глубокий вдох и на выдохе опускаюсь на матрас, измученная, хотя даже ничего для этого не сделала.

Он улыбается, касаясь моей кожи. Самодовольный и такой удовлетворенный.

– Как красиво.

Кай нежно целует мой клитор, и от его прикосновения у меня снова кружится голова. Этот парень – ходячее противоречие. Самоуверенность в грязных разговорах сменяется мягкостью человека, который прожил свою жизнь в одиночестве.

Он встает, проложив дорожку из поцелуев на внутренней стороне моей ноги, и отходит от кровати.

Такой красивый. Такой внимательный.

– С того вечера на кухне ты трижды заставил меня кончить. – Мое дыхание становится прерывистым, я пытаюсь успокоиться. – И я ни разу не позаботилась о тебе. Это кажется ужасно несправедливым.

Кай достает презерватив из заднего кармана брюк.

Того кармана, который в данный момент не занят моими трусиками.

– Так вот как, по-твоему, это работает? Кто, черт возьми, доставлял тебе оргазмы только для того, чтобы ожидать их взамен? – Он качает головой. – Не отвечай на этот вопрос. Я передумал. Не хочу этого знать.

Он стягивает штаны, и его член выступает из-под ткани трусов.

– Это так работает, – объясняю я, не в силах отвести от него глаз.

Он смеется, но в его смехе нет ничего смешного.

– Когда я возбуждаю тебя, это возбуждает и меня. Тебе следует перестать развлекать парней с другим мышлением.

Он сбрасывает трусы на пол, и я не могу дышать.

– На самом деле, тебе вообще следует перестать развлекаться с другими парнями.

Его крепкие, покрытые татуировками бедра подрагивают, идеальные косые мышцы переходят в твердый член, вытянутый и толстый. Полностью пропорциональный его гигантскому телу.

С головки стекает немного спермы, и он проводит по ней большим пальцем, смазывая кулак, пока ласкает себя. Он стоит передо мной, ни капли не стесняясь.

Он потрясающий.

Чистая мужественность, подтянутые мышцы, стройная фигура, в которой достаточно мягкости, чтобы в одиночку с любовью воспитывать ребенка. Кажется, сегодня вечером я вижу прежнего Кая, и эта версия пугает меня. Уверенность, самонадеянность, смешанные с новым Каем – вдумчивым и добрым. Он представляет собой убийственное сочетание, и это осознает не только мое тело, но и мое сердце.

Он разрывает упаковку зубами.

– Можно мне? – садясь, спрашиваю я.

Легкая усмешка играет на его губах, когда он подходит ко мне, не до конца натянув презерватив, с торчащим членом, и я истекаю слюной, наблюдая, как перекатываются при движении его мышцы.

Обхватив головку, я натягиваю остаток презерватива на член. Я чувствую, насколько он готов, когда он пульсирует у меня в руке. Кай накрывает мой кулак, используя меня, чтобы снова погладить себя, закрывает глаза и повторяет это движение.

– И давно ты хранишь его в заднем кармане? – спрашиваю я.

– Я ношу его с собой с того вечера, когда мы гуляли в Техасе.

– Ты имеешь в виду, после той ночи?

– Нет. Я положил его в свой бумажник, прежде чем мы отправились в бар.

Я приподнимаю брови.

– Для меня?

– Это всегда было только для тебя.

Ох.

Мой желудок разрывается от ощущения, которое, как я полагаю, люди называют бабочками. Не знаю. У меня никогда их не было, пока я не начала общаться с этим мужчиной.

Он кивает в сторону кровати, приказывая мне отойти. Я подчиняюсь, отползая назад, но прежде чем он успевает забраться вместе со мной на кровать, я переворачиваюсь, становлюсь на четвереньки и смотрю на спинку кровати, а не на него.

Он издает мрачный и угрожающий смешок.

– Думаешь, это тебе поможет?

Вот черт.

– Думаешь, что сможешь оставаться отстраненной, потому что не будешь смотреть мне в лицо, пока я буду тебя брать?

Матрас прогибается, Кай забирается на меня сзади. Его крепкие бедра касаются моих, и я ненавижу то, как хорошо он меня знает, понимает меня, и то, что творится в моей бестолковой голове. Одной рукой он обнимает меня за талию, другой обхватывает мою грудь и поднимает меня так, что моя спина оказывается прижатой к его груди.

Кай прижимается губами к моему уху.

– Не имеет значения, видишь ты меня или нет. Ты будешь ощущать каждый дюйм моего тела. Могу тебе пообещать, Миллер, я буду так глубоко, что ты сможешь почувствовать меня в своей гребаной глотке, и твое тело не даст тебе меня забыть.

Господи.

Рука, держащая меня за грудь, скользит вниз между ног, обхватывая клитор. Кай двигает бедрами, касаясь презервативом моей возбужденной плоти, и проводит по мне своим членом.

Он целует меня чуть пониже уха, прикусывая кожу.

– Думаешь, что сможешь вести себя отстраненно, Миллс?

Я отчаянно киваю, надеясь убедить нас обоих. Его тихий смех раскатывается по моему телу.

– Желаю удачи.

И с этими словами он устраивается поудобнее, головка его члена прижимается к моему лону. Наступает момент, когда наше дыхание выравнивается, а в гостиничном номере воцаряется напряженное ожидание. Он задерживается, выжидая, а потом приподнимает бедра и толкается внутрь.

– О черт! – кричу я, падая на матрас, но Кай следует за мной, накрывая мое тело своим. Он держится так, чтобы не раздавить меня, но я чувствую, как тяжело он дышит, чувствую, как его охватывает напряжение, пока он выжидает и не двигается с места.

Кай разводит колени и раздвигает мои ноги, а я пытаюсь подстроиться под его размер.

– Слишком большой, – говорю я ему, и мои слова заглушаются простынями.

Снова раздается этот гребаный смешок.

– Миллс, я вошел только наполовину.

Я с недоумением оглядываюсь на него через плечо.

– Не может быть.

– Так и есть. Я смотрю прямо на это. Черт возьми, видела бы ты нас, Миллер. Ты выглядишь прекрасно, изо всех сил стараясь на меня натянуться. Очень жаль, что ты не захотела на это смотреть.

– Ненавижу тебя.

Он кружит вокруг моего клитора, и у меня вырывается стон.

– Продолжай повторять себе это. – Он продолжает играть со мной, укладывая меня на кровать. – Сделай глубокий вдох.

Я делаю, как он говорит, и мое тело снова подчиняется. Оно настолько податливо, что Кай двигает бедрами, медленно входя в меня, и когда я чувствую, как его таз прижимается к моим ягодицам, я понимаю, что приняла его до конца.

Он стонет, уткнувшись носом мне в затылок.

– Так хорошо, Миллер. Ты просто идеальна.

Я пытаюсь не обращать внимания на резкое растяжение.

– С золотой звездой?

Он снова посмеивается, но на этот раз в его смехе слышится легкое веселье.

– Никаких сомнений. С золотой звездой.

Он покрывает мою спину теплыми поцелуями, убирая волосы, чтобы продолжить целовать шею.

– Тебе все еще больно? – спрашивает он, касаясь моей кожи.

Я качаю головой. Боль притупилась, сменившись восхитительным ощущением переполненности, но этот парень может разорвать меня пополам, и я все равно не попрошу его остановиться.

– Хорошо, – он двигает бедрами и полностью входит в меня, его тело лежит на мне, прижимая к кровати.

Я скулю в простыни, надеясь приглушить свои звуки, радуясь, что стена в номере Кая – общая с моей комнатой.

Его ладони обхватывают мою обнаженную спину, поглаживая кожу, спускаясь вниз по рукам, пока не достигают ладоней, переплетая наши пальцы. Он держит меня и начинает двигаться быстрее, входя в меня до конца.

Он кажется безумным. Таким невероятным. Таким большим. Теплым. И то, как он двигается на мне… Боже, сейчас он, должно быть, похож на гребаную порнозвезду, скачущую на мне верхом.

Его губы все еще находятся рядом с моим ухом.

– Ты в курсе, что этим летом ты была ядом? Просачивалась в мой организм и медленно меня разрушала.

Я издаю стон и приподнимаю ягодицы, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Хорошеньким. Чертовым. Ядом.

Он продолжает шептать мне на ухо непристойности, снова и снова насаживая меня на свой член. Оставив мою руку, он скользит между мной и матрасом, пока не находит клитор.

– Эйс.

– М-м-м, – мычит он. – Мне нравится, когда ты меня так называешь. Что тебе нужно?

– Переверни меня. Я хочу тебя видеть.

Он делает паузу.

– Правда?

Очевидно, мы оба не в состоянии придерживаться тех жалких правил, которые сами для себя устанавливаем.

– Пожалуйста.

Кай отстраняется, и внезапная пустота затапливает меня изнутри, прежде чем он переворачивает меня на спину.

О, это была плохая идея.

Его голубые глаза потемнели от желания. Мышцы пресса напряжены. Член набух. Кожа блестит от пота.

Он раздвигает мои ноги, закидывая одну себе на плечо, располагается поудобнее и снова входит в меня.

Когда он заполняет меня, мы оба стонем.

На этот раз Кай входит в меня легче, мое тело готово его принять, особенно теперь, когда я его вижу. У меня нет сомнений, я никогда никого не хотела так сильно.

Он держит меня за бедра, наполняя меня снова и снова, покрывая поцелуями внутреннюю сторону моей лодыжки, лежащей на его плече. Он играет с моим клитором. Сжимает мою грудь. Затем он наклоняется вперед, прижимает мою ногу к груди и, опираясь на спинку кровати, вдавливает меня в матрас.

И, боже мой.

Я еще никогда такого не испытывала.

Я во власти этого мужчины, и он не сдерживается. Капли пота выступают у него на лбу, наша кожа соприкасается, мои руки ищут, за что бы ухватиться, и я впиваюсь ногтями ему в спину.

– Вот почему у тебя есть Макс, – почему-то говорю я. – Я совершенно уверена, что ты меня обрюхатишь, несмотря на все мои противозачаточные.

– Миллер. – Он прекращает свои движения. – Это твоя тайная мечта.

– У меня нет тайных мечт.

Он просто качает головой – его любимое движение. Затем он делает мое любимое движение и двигает бедрами, чтобы снова наполнить меня.

– Я был бы очень признателен, если бы мы воздержались от разговоров о том, что я могу тебя обрюхатить, пока я буду приводить в порядок твои внутренности.

Я удивленно приподнимаю бровь.

– Да, папочка.

Кай обхватывает мою челюсть одной рукой и грубо целует меня, его язык проникает в мой рот, без сомнения, чтобы заставить меня замолчать.

Но затем, когда его тело прижимается к моему, наши движения меняются.

Они становятся менее неистовыми. Мы находим ритм, и Кай двигает нами вместе. Поцелуи становятся медленными и изучающими. Его лоб касается моего, он прикасается ко мне, оценивая каждый дюйм моей кожи. Он двигается надо мной, и кончики моих пальцев касаются его поясницы.

Мы наблюдаем друг за другом. Это… интимно.

Это пугает.

Но я не могу удержаться от того, чтобы снова не подойти к краю вместе с ним.

– Я так долго этого хотел, Миллер. – Он прижимается своим носом к моему и снова целует меня.

И поскольку я не переношу серьезных моментов, я пытаюсь нарушить интимность с помощью юмора.

– Что? Целых пять недель? У тебя терпение святого.

Он качает головой.

– Намного дольше.

Черт. Он не имеет в виду, что хотел моего тела. Он имеет в виду, что хотел той связи, которая между нами возникла.

Я должна его поправить. Напомнить ему, что это временно. Ненадолго. Отстраненно.

Но этот мужчина заслуживает того, чтобы за него кто-то боролся и был рядом. И хотя в долгосрочной перспективе этим кем-то буду не я, я позволяю себе поверить, хотя бы на этот вечер, что, возможно, я смогу быть той самой женщиной.

Он заставляет меня желать этого.

Кай просовывает руку между моей спиной и кроватью, и мы двигаемся вместе. Я прижимаюсь к нему всем телом, пока мы оба не кончаем. Меня накрывает третий за ночь оргазм, он утыкается лицом в изгиб моей шеи, и я целую его влажную от пота кожу, пока он испытывает свой первый оргазм.

Мое имя звучит как молитва, когда он, кончая, произносит его, касаясь моей кожи, нежно целуя меня. Мне никогда так не нравилось прозвище Миллс, как когда его произносит Кай, находясь внутри меня, с благодарностью выговаривая это слово.

Смотреть, как он кончает? Думаю, я бы сделала все что угодно, лишь бы увидеть это снова.

Напряжение спадает, мы касаемся друг друга и гладим, и когда Кай выходит из меня, я, теряя эту связь, понимаю, что никогда не чувствовала себя настолько опустошенной.

Он играет с моими волосами, лежа рядом со мной и наблюдая за мной оценивающим взглядом.

– Ты идеальна, – бормочет он.

Я утыкаюсь носом в его грудь, как законченная прилипала, которой нужны объятия после секса.

– Ты и сам был не так уж плох.

Его улыбка нежно касается моей кожи.

Я хочу остаться в этой постели на всю ночь. Делать это снова и снова.

Может быть, проснусь и увижу его у себя между ног.

Но тут мои глаза резко открываются, и я прижимаюсь к нему, а он обнимает меня, поглаживая по спине.

Не в обиду себе, но что, черт возьми, я делаю?

Закашлявшись, я отстраняюсь и указываю на презерватив.

– Тебе нужно в ванную, чтобы ты мог позаботиться о…

– Иди первая.

Я приподнимаю бровь, нуждаясь в том, чтобы в комнату вернулось чувство юмора.

– О, так теперь ты ведешь себя как джентльмен после того, как так безупречно меня осквернил?

– Нет. Я просто хочу посмотреть на твою попку сзади, когда ты будешь уходить.

Игриво шлепнув его, я приподнимаюсь, но Кай тут же опускает меня обратно, зарываясь руками в мои волосы и целуя, что кажется гораздо более значимым, чем могло бы быть после обычного секса.

– Спасибо, – говорит он мне в губы и нежно заглядывая в глаза.

Я лишаюсь дара речи. Я одержима им.

Кажется, у меня неприятности.

Поэтому я быстро отстраняюсь и бегу в ванную. Мне нужно немного передохнуть.

Не обращайся с ним так, чтобы он по тебе скучал, Миллер.

А что насчет меня? Как я обращаюсь с собой?

Я смотрю на свое обнаженное отражение в зеркале. Это просто еще один парень из другого города. Через месяц я уеду, и он забудет обо мне. Я забуду о нем.

Я даже не могу смотреть себе в глаза, потому что я вру.

Я должна это исправить. Снова надеть броню. В конечном счете, так будет лучше для нас обоих.

Временно. Ненадолго. Отстраненно.

Вдыхая через нос, я расправляю плечи. Я смогу это сделать.

Я захожу в свою комнату и забираюсь под одеяло в свою пустую кровать, изо всех сил стараясь не думать о том, какой удивительной была сегодняшняя ночь. Какой правильной.

Кай возвращается из своей комнаты в низко сидящих на бедрах спортивных штанах и направляется прямиком к кровати. Он приподнимает край одеяла, чтобы присоединиться ко мне, но я останавливаю его, положив руку ему на грудь.

– Что? – спрашивает он.

– Никаких ночевок.

– Ты шутишь.

Я просто качаю головой.

Он недоверчиво усмехается.

– Но мы уже спали в одной постели раньше.

– Это другое дело.

Кай на мгновение задумывается, недоверчиво распахнув глаза.

– Прекрасно, – говорит он, натягивая простыни на мое обнаженное тело, чтобы подоткнуть их, потому что, конечно же, он не может этого не сделать. – Надеюсь, ты сможешь хоть немного поспать, несмотря на все то, что сейчас происходит в твоем мозгу.

Кай убирает с моего лица влажные от пота волосы, чтобы нежно поцеловать меня в лоб, а затем чуть менее нежно – в губы.

– Спокойной ночи, Миллс.

Я сглатываю.

– Спокойной ночи.

Он бросает на меня последний взгляд через плечо, прежде чем выключить свет в моей спальне и уйти. Но не закрывает дверь, которая отделяет его комнату от моей, оставляя между нами небольшую щель.

Перевернувшись на спину, я смотрю в потолок. Почему он относится ко всему так снисходительно? Почему не мог устроить истерику из-за того, что не остался ночевать у меня, или из-за чего-то еще, что могло бы вывести меня из себя? Нет, он просто в очередной раз меня понял.

Как это раздражает.

Раздражает почти так же, как боль между ног и нахлынувшие на меня воспоминания о нем внутри меня на этой самой кровати.

Прямо за моим изголовьем из комнаты Кая доносится стук в стену.

– Эй, Миллер?

– Да?

– Спасибо за секс.

Я разражаюсь смехом. Громким и совсем не женским, но мне на это наплевать.

Этот парень невероятно хорош, он, как обычно, снимает мое напряжение юмором.

– Не за что, папочка-бейсболист. И сейчас ты действительно папочка. – Я слышу его смех даже отсюда.

– Хороший выдался день.

В самом деле.

– Все дни могут быть хорошими.

Он хмыкает.

– Да. Может быть.

Между нами – всего лишь тонкая стена, несколько футов и открытая дверь. Я убедила себя, что этого расстояния вполне достаточно. Но, как ни странно, у меня такое чувство, что он все еще внутри меня. Не физически, но как будто он запечатлелся в моей душе. Когда я зарываюсь в простыни, на них все еще ощущается его запах. Его прикосновения до сих пор обжигают мою кожу.

Он был прав. Мне никогда его не забыть.

24

Миллер

Меня будит солнце, пробивающееся сквозь занавески, ослепительное и яркое. Прищурившись, я не сразу могу сориентироваться, вспоминая, где нахожусь.

Бостон.

Я в Бостоне.

Бо́льшую часть своей взрослой жизни я просыпалась таким образом, вспоминая, где нахожусь, через какой город проезжаю.

Переворачиваясь на другой бок, я натыкаюсь на еще одно напоминание.

Мне больно.

Мне больно оттого, что Кай растянул мое тело.

Потому что у нас был секс.

Умопомрачительный, заставивший меня трижды кончить, лучший секс за всю мою жизнь.

Перед моим мысленным взором мелькают его темные, взмокшие от пота волосы. Его тело, длинное и стройное, точно знающее, как доставить мне удовольствие. И его слова… боже, он говорит в постели непристойности.

От воспоминаний я сжимаю бедра.

Я переключаю внимание на столик, на котором он вчера вечером оставил свои очки, но они исчезли, как и одежда, которую он разбросал по полу. Но вчерашний оливково-зеленый комбинезон все еще лежит там, где я его бросила, поэтому, не заботясь о лифчике или рубашке, я надеваю его, чтобы хоть немного прикрыть обнаженное тело, не зная, забрал ли Кай Макса из номера своего брата.

И, как по команде, я слышу, как открывается входная дверь в комнату Кая. Дверь, соединяющая наши комнаты, все еще распахнута настежь, и всего через несколько секунд он переступает порог, держа по чашке кофе в каждой руке. На нем спортивные шорты выше колен, демонстрирующие татуировку на бедре, и серая футболка, а на переносице снова красуются очки.

Он так привлекателен и собран в этот ранний час, в то время как я едва одета, а мои волосы все еще в беспорядке после того, как он зарывался в них пальцами прошлой ночью.

Он улыбается мне, такой милый и сексуальный, как будто и вовсе не расстроенный тем, что я прошлой ночью выгнала его из постели.

– Только проснулась?

– Да. – Я отворачиваюсь от него и, воспользовавшись висящим на стене ростовым зеркалом, быстро собираю волосы в узел. – Кажется, кто-то здесь вчера меня измотал.

– Что ж, это кажется справедливым. – Кай занимает место за моей спиной, глядя на меня в зеркало. – Потому что ты изматываешь меня каждый день.

Я улыбаюсь нашему совместному отражению. Меньше всего мне нужно, чтобы Кай зашел сюда и заговорил о том, как мы занимались любовью, или о чем-то подобном. Что мне действительно нужно, так это чтобы он устроил мне разнос.

Он наклоняется и целует меня в обнаженную шею.

– Доброе утро.

– Привет. – Я прижимаюсь к нему. – Ты принес мне кофе?

– Чай-латте. – Он протягивает чашку через мое плечо и вкладывает ее мне в руку.

– Откуда ты узнал, что я люблю чай-латте?

– Ты пила его в день нашей первой встречи, когда твой отец пытался пристроить твою задницу ко мне на все лето.

На моих губах появляется улыбка. Какой он наблюдательный.

– Спасибо.

Прежний веселый блеск в глазах Кая сменяется озабоченностью.

– Ты в порядке?

– Это ты насчет…

– Ты в порядке после того, что произошло прошлой ночью?

Улыбка медленно расползается по моим губам, я смотрю на него в зеркало.

– Более чем в порядке.

Его беспокойство улетучивается, а в ухмылке появляется что-то мальчишеское.

– Да?

– Да.

– Не возражаешь повторить?

Боже, он такой милый, такой застенчивый со своим вопросом.

– Я бы хотела, чтобы это повторилось.

Сейчас он широко улыбается, всего месяц назад я и не подозревала о существовании такой его улыбки.

Улыбки, в которой сквозит надежда, напоминая мне о том, через что прошел этот мужчина в своей жизни, и о том, что я не могу стать следующей, кто причинит ему боль, когда уйду.

– Но, – перебиваю я, – думаю, у нас должны быть какие-то правила.

– Разве мы не поняли, что не очень-то хорошо умеем их придерживаться?

Я приподнимаю бровь.

– Ладно, – усмехается он. – Я не очень-то хорошо умею их придерживаться.

– Я думаю, было бы неплохо, знаешь ли, убедиться, что мы оба понимаем, что это такое.

– Доверься мне, Миллер. Ты совершенно ясно дала понять, что это для тебя, и я сказал, что не против. Я буду воспринимать наши отношения как нечто временное.

– Никаких ночевок, – начинаю я.

– Да. – Его тон совершенно равнодушен. – Я уже это понял.

– Никаких поцелуев, если мы не встречаемся. Без ППЧ[63].

Он сужает глаза, глядя в отражение.

– Хотя мы всегда были немного эмоциональны.

– Верно, но теперь, когда мы спим вместе, я думаю, это должно прекратиться. Ну, знаешь, чтобы не нарушать правила.

– Просто чтобы я мог внести ясность: эти правила для того, чтобы напоминать мне о сути нашего маленького соглашения, или они – для тебя?

Господи, этот мужчина сводит меня с ума тем, насколько глубоко он может проникнуть в мои мысли и понять их логику. Конечно, я не хочу причинять ему боль, зная, на скольких людей он рассчитывал и они после этого ушли. Более того, после прошлой ночи я думаю, что мне необходимы эти правила, чтобы установить границы и не привязываться, когда у меня для этого нет места в моей жизни или карьере.

Я никогда раньше не беспокоилась по этому поводу.

– И наконец, – тороплюсь я, мне нужно соблюсти самое важное правило из всех, – это закончится в тот момент, когда я уеду из Чикаго на свою следующую работу. После того, как все будет сказано и сделано, никаких громких признаний в любви. Мы наслаждаемся друг другом, но мы точно помним, что это такое. Летняя интрижка.

– Летняя интрижка, – повторяет он. – Ты уезжаешь, и все вот так просто заканчивается?

– Вот так просто.

Кай колеблется.

– Если это то, чего ты хочешь.

Так и есть, и даже если он не признается в этом прямо сейчас, он тоже этого хочет. В долгосрочной перспективе им с Максом нужен кто-то надежный. Мы оба знаем, что этот кто-то – не я.

– Ты знаешь. – Ладонь Кая опускается в боковой вырез моего комбинезона, задевая ребра и живот. – Сегодня вечером я на подаче.

– Я в курсе.

– И бейсбольные предрассудки – это не шутка. Я не могу рисковать.

Он проводит кончиками пальцев по моему животу, а потом его большой палец касается моего уже затвердевшего соска.

Я снова прижимаюсь к его груди.

– О чем ты говоришь?

– Я говорю, что не могу нарушить заведенный порядок. – Он целует чувствительную кожу чуть пониже моего уха и непринужденно расстегивает одну из бретелек на моем плече. Ткань распахивается, открывая обнаженную грудь, и Кай смотрит прямо на меня в отражении. – Если я сегодня буду хорошо подавать, я стану считать, что это из-за вчерашнего вечера, и мне придется провести остаток лета, входя в тебя при каждом удобном случае. Ну, знаешь, из-за суеверий.

– А если ты будешь подавать плохо?

Он улыбается, прижимаясь к моей коже.

– Нам просто придется продолжать спать вместе, пока мы не поймем, что мы делаем не так.

Я хихикаю над его логикой. Именно хихикаю. Как влюбленная школьница.

Кай проводит рукой по моей груди и животу, опускаясь все ниже. Он не торопится, исследуя мою кожу, прикасаясь и целуя меня, пока его средний палец не касается моего клитора. Он нежно кружит вокруг него, возбуждая меня, но ласка отличается от прошлой ночи. В этих движениях нет ничего поспешного или неистового. Они медленные и изучающие.

Я прижимаюсь к нему спиной и кладу ладонь на его шею.

Кай что-то мурлычет мне на ухо, и я уже собираюсь уронить чай прямо на пол, чтобы обеими руками исследовать его, но тут раздается стук в дверь, и мы оба останавливаемся.

Я уверена, это его брат и сын.

Кай убирает от меня пальцы, подносит их ко рту и облизывает, не отрывая от меня взгляда в зеркале.

– Боже, какая же ты вкусная.

– Кто ты такой, черт возьми, и откуда взялся этот тип?

Одной рукой он застегивает мою лямку.

– Я был здесь все это время. Просто забыл, каково это – получать удовольствие от жизни.

Снова раздается стук в дверь.

– И я никогда не получал такого удовольствия, как от секса с тобой. – В завершение он целует меня в висок, прежде чем направиться в свою комнату, но оборачивается, чтобы еще раз взглянуть на меня в зеркало. – А теперь, черт возьми, надень что-нибудь, пока я из-за тебя не пропустил свою игру.

Со светлой, расслабленной улыбкой он закрывает дверь между нашими комнатами.

Все, что я могу сделать, – это посмотреть на себя в зеркало и попытаться понять, кто, черт возьми, смотрит на меня в ответ. Потому что прямо сейчас я не вижу никаких признаков женщины, которая пять недель назад появилась в Чикаго.

– А вот и мой парень! – слышу я из-за двери голос Кая.

– Папа!

– Тебе было весело с дядей?

– М-м-м, да, – произносит Макс, используя новое слово, которое он выучил на прошлой неделе.

– О боже, – Кай шумно выдыхает, и я не вижу их, но могу представить, как он крепко прижимает сына к груди. – Макс, я так по тебе скучал.

Я снова смотрю на свое отражение и вижу женщину, которая без ума от маленького мальчика и его отца.

Исайя смеется.

– Тебе без него было так скучно, да?

Кай молчит.

– Почему ты так выглядишь? – спрашивает его брат.

– Я никак не выгляжу.

– Я почти забыл, что у тебя есть зубы, я давно не видел, чтобы ты так улыбался.

– Прекрати.

– Боже мой, неужели ты… – Исайя переключает внимание. – Горячая няня! Почему мой брат улыбается как идиот?

Я слышу его шаги, приближающиеся к моей двери, набираю скорость и мчусь к ней. Я запираю ее как раз в тот момент, когда он поворачивает ручку.

– Миллер Монтгомери, это ты виновата?

Я закрываю рот ладонью, не желая, чтобы Исайя узнал, что я здесь.

Он снова дергает дверь.

– Исайя, прекрати, – смеется Кай.

– Ты смеешься. Почему ты смеешься? Почему у тебя такое хорошее настроение?

– Я не… Я просто рад, что Макс вернулся.

– Ты переспал с ней, верно?

Кай не говорит ни «да», ни «нет».

– Ты переспал! Черт возьми, я так и знал! – В голосе Исайи столько волнения. Он стучит в дверь. – Эй, Миллер, отличная работа!

– Ладно, давай убирайся отсюда. – Судя по звукам, Кай выталкивает брата из комнаты. – Спасибо, что присмотрел за ним прошлой ночью.

– Если бы я знал, что для того, чтобы папаша расслабился, мне нужно просто посидеть с ребенком, я бы сделал это несколько чертовых месяцев назад.

– Лексикон.

– Да, лексикон, – невозмутимо отзывается Исайя. – Потому что мой лексикон – самая неподобающая вещь, которая случилась в этой комнате за последние двенадцать часов. – Раздается звук легкого поцелуя, скорее всего, в щечку Макса. – Спасибо, что провел со мной время, Букашечка. Кай, я чертовски горд за тебя.

– Пожалуйста, заткнись.

Дверь закрывается, но я все еще слышу Исайю в коридоре.

– Миллер, я знаю, что ты там, и тобой я тоже горжусь, девочка!

Автобус команды припаркован на частной стоянке Фенуэя[64]. Сейчас середина дня, и игра начнется только в семь, но до этого нужно успеть многое сделать.

Обычно, когда «Воины» проводят вечернюю игру, мы с Максом остаемся в отеле, но Кай перед выходом на поле захотел показать сыну один из самых знаковых парков лиги.

Задержавшись, я наблюдаю, как они вдвоем не спеша выходят из автобуса. Теперь, когда Макс начал ходить, он твердо намерен всегда оставаться на ногах.

Кепочка Макса, надетая задом наперед, точь-в-точь такая же, как у его отца, а на его маленькой футболке те же имя и номер, что и на футболке Кая, которую он наденет сегодня вечером.

Кай наклоняется, чтобы взять сына за руку, Исайя держит Макса за другую руку. Трэвис и Коди болтают и подшучивают друг над другом, но при этом идут так невероятно медленно, как будто для них привычно передвигаться со скоростью Макса. На самом деле, никто не стал исключением. Вся команда движется со скоростью шестнадцатимесячного ребенка.

Я испытываю непривычное жжение в глазах. Не знаю, почему меня это так волнует, но в этой команде так хорошо друг к другу относятся. Они так добры к Каю и его сыну.

После того, как я провела столько времени на кухне с персоналом, состоящим в основном из мужчин, я не решалась провести лето с очередной группой парней, но эти ребята доказали, что я ошибалась.

Я буду скучать по ним, когда уеду.

– С тобой все в порядке? – Отец обнимает меня за плечи, и мы идем в ногу с его командой, не торопясь заходить внутрь.

– Аллергия, я думаю. – Я прочищаю горло, проглатывая все, что со мной происходит.

Отец переводит взгляд с меня на Кая, затем на Макса.

– Да, – говорит он. – Конечно.

– Что ты думаешь о сегодняшней игре?

– Все будет хорошо. Я всегда радуюсь, когда Эйс начинает. Не говоря уже о том, что сегодня он, кажется, в исключительно хорошем настроении.

– Правда? Я не заметила.

Отец посмеивается, и это меня раздражает.

– А ты, с другой стороны, похоже, полностью погружена в свои мысли. Что у тебя на уме, Милли?

– Поверь мне, папа, ты не захочешь знать, что у меня на уме.

– Ладно. Ну, по крайней мере, тебе было весело прошлой ночью? Куда тебя водил Кай?

– В пекарню в Норт-Энде. Он взял меня с собой в надежде, что я получу вдохновение для работы, потому что я не могу печь, пока мы в разъездах.

Отец слегка кивает.

– Он хороший парень.

Я снова нахожу Кая взглядом. Он с гордой улыбкой наблюдает за тем, как его сын входит с ним в Фенуэй. Сегодня вечером, когда он встанет на подачу, все взгляды буду прикованы к нему, но он смотрит только на Макса.

– Да, – выдыхаю я. – Так и есть.

Я чувствую, как взгляд отца прожигает мне затылок.

– Ты понимаешь, что ты здесь делаешь?

– Да. Я с этим справилась. Не волнуйся, я не причиню ему боли. А чтобы наверняка, мы установили правила.

Он сжимает меня крепче.

– А как насчет тебя? Тебе не будет больно?

Я издаю смешок.

– Конечно нет.

– Конечно нет, – сухо повторяет он. – Потому что ты, Миллер, не позволяешь себе привязываться настолько, чтобы тебе стало больно, верно?

– Верно.

– Ну, ради вас обоих, просто будь осторожна, хорошо?

Неделю назад он бы не стал упоминать меня в этом заявлении. Он бы посоветовал мне быть осторожным ради Кая. Но теперь он видит это так же ясно, как и я.

У меня могут быть такие же проблемы, как и у его питчера.

Команда находится в здании клуба, Макс – со своим отцом, мой отец – на тренерском совещании, а я брожу по лабиринту гостевой части Фенуэя, пока не нахожу тренировочный зал.

Я открываю дверь, и мои плечи расслабляются от облегчения, когда я обнаруживаю, что зал пуст, если не считать единственного человека, которого я ищу.

– Кеннеди, мне нужно с тобой поговорить.

Она раскладывает кассеты, на каждой из которых указано, для какого плеера она предназначена, потому что, конечно, у каждого из них – свои предпочтения.

Она оглядывается через плечо, качнув убранными в хвост медными волосами.

– Ты в порядке?

– Да. – Я лихорадочно расхаживаю по комнате. – Нет.

Приподняв одну бровь, она поворачивается, скрещивает руки на груди и откидывается на спинку массажного стола. Она одета в свою обычную форменную футболку-поло «Воинов», черные штаны для занятий йогой и кроссовки, отсутствие макияжа на лице демонстрирует веснушки.

– Послушай, я знаю, что мы на самом деле не знаем друг друга, но у меня нет никого, с кем я могла бы об этом поговорить. И ты единственная женщина в дороге, кроме меня, и…

– Миллер, ты хочешь, чтобы мы стали подругами?

Я замолкаю на полуслове.

– Так вот как это работает? Ты просто так это говоришь?

Кеннеди пожимает плечом.

– Черт меня побери, если я знаю. Последние три года я почти каждый день проводила с кучей парней. У меня не так много подруг.

На моих губах появляется улыбка.

– У меня тоже.

– Итак… подруги?

Я запрыгиваю пятой точкой на массажный стол.

– Подруги. А теперь мне нужно тебе кое-что рассказать.

– Ты переспала с Эйсом.

У меня отвисает челюсть, а Кеннеди усаживается на стол напротив меня.

– Как ты…

– О, ради бога. Этот парень разгуливает сегодня так, словно его дерьмо сделано из золота. Очевидно, что между вами что-то произошло. Кроме того, он запал на тебя с тех самых пор, как ты здесь появилась.

– Э-э, не совсем. Он был не в восторге, когда я впервые появилась.

Она смеется, но в этом нет ничего смешного.

– Да, ну, я уверена, он был не в восторге от того, что ему захотелось переспать с дочерью Монти, зная, насколько они близки, но мы все видим, как он на тебя смотрит. – Она рассматривает свои ногти, как будто это самый обыденный разговор. Мне это нравится. Она не драматизирует ситуацию, и поэтому я чувствую себя не настолько взволнованной. – Итак, в чем проблема?

В чем проблема?

– Я… я не знаю.

– Тебе не понравилось? Он маленький? – глаза Кеннеди расширяются, она подается вперед, наконец-то заинтересовавшись. – Боже мой, у Эйса что, маленький пенис?

– Нет! Ты уж мне поверь. Размер не проблема. Ты видела руки этого мужчины? Он очень… пропорциональный.

– Черт возьми. Я работаю над этими руками. Как у тебя сегодня походка?

– Понятия не имею.

– Значит, все прошло хорошо?

Я качаю головой.

– Это было прекрасно.

Лицо Кеннеди смягчается.

– Тебя смущает его волшебный гигантский пенис?

– А должен? Но я не знаю, что меня смущает. Это – временные отношения, и мы оба это знаем.

Она делает паузу, тщательно подбирая слова.

– Ты хочешь, чтобы это было нечто большее, чем мимолетный роман?

– Нет. Точно нет. Временные отношения – моя идея. Через несколько недель меня ждет полноценная карьера, к которой я смогу вернуться.

Она пожимает плечами, как будто это самое простое решение.

– Тогда веди себя непринужденно. Перестань об этом думать. Эйс уже большой мальчик, и ты ясно дала понять, что тебе нужно. Развлекайся и наслаждайся потрясающе хорошим сексом, пока ты еще здесь, а когда настанет время уехать, возвращайся к своей жизни.

Ух ты. Как все просто. Это именно тот совет, который я бы дала себе, если бы рассуждала здраво.

– Кроме того, мы не позволяем мужчинам становиться на пути карьеры, которая нам по душе, – продолжает она.

– Ты права. – Я уверенно киваю. – Черт возьми, мне надо было завести подругу много лет назад.

– Это простой совет. Сейчас я отдала бы левую почку за невероятно хороший секс.

– Ну, у Кая есть брат.

Она заливается смехом, откидываясь спиной на массажный стол позади себя.

– Даже не думай об этом.

– Исайя милый, и ты ему очень нравишься.

– Ему все нравятся. И кроме того, это простой способ оказаться уволенной. Я, черт возьми, не собираюсь рисковать своей карьерой ради ночи с кем-то из игроков, и меньше всего – с Исайей.

– Но ты же можешь с ними дружить, верно? Ты просто не можешь с ними встречаться?

– Да. Случайные связи между персоналом и игроками – это причина для увольнения, но несколько лет назад супругу игрока взяли на работу в качестве фотографа команды. Это разрешили, потому что отношения между ними были серьезными.

– А я считаюсь сотрудником? Если узнают…

Кеннеди отмахивается от меня.

– Поверь мне, Миллер, все уже знают.

– Что? – недоверчиво смеюсь я. – Почему?

– Потому что он снова выглядит как прежний Эйс, тот, у которого улыбка не сходила с лица и который был просто счастлив и благодарен за то, что играет в бейсбол. Именно с такой версией я познакомилась в прошлом сезоне, до того, как он узнал о Максе и убедил себя, что плохо справляется с его воспитанием. Я могу тебе пообещать, что здесь нет ни одного человека, который не знает, почему он сегодня на седьмом небе от счастья.

Взглянув на часы, она спрыгивает со стола и продолжает приводить в порядок комнату для тренировок.

– Кроме того, ты дочь Монти. Ты можешь делать все что захочешь, и никто не посмеет возразить.

У меня в кармане звякает телефон.

Папочка-бейсболист: Эй, ты здесь? Не могла бы ты зайти и забрать Макса? Мне нужно собираться.

Соскальзывая со стола, я обнимаю Кеннеди за плечи.

– Спасибо, подруга.

Она хихикает.

– Не за что, подруга.

Я нахожу Кая и Макса возле здания клуба для посетителей. Кай уже разделся до компрессионных шорт, готовый к растяжке и тейпированию, надел контактные линзы и продолжает пальцами зачесывать назад спутанную вьющуюся массу волос.

Завидев, что я иду к ним по коридору, он расцветает улыбкой, но, когда меня замечает Макс, выражение лица Кая меняется на отцовское.

У меня перехватывает дыхание от этого зрелища. Оно меня смущает. Почему при виде этих двоих мое сердце начинает буквально кричать?

Я бегу по коридору, а подбежав, наклоняюсь, чтобы Макс угодил прямиком в мои распростертые объятия.

– А, вот я тебя и поймала! – прежде чем подхватить его на руки, я притворяюсь, что борюсь с ним и щекочу, чтобы услышать его смех. Я указываю на Кая. – Пожелай своему папе удачи.

– Папа!

Кай проводит рукой по голове сына, убирая с лица непослушные волосы, и целует его в лоб.

– Увидимся завтра, хорошо? Будь сегодня умничкой с Миллер. Я люблю тебя. – Макс утыкается мне в плечо, и я наблюдаю, как Кай прослеживает это движение с мягкой улыбкой на губах, переводя взгляд с Макса на меня и обратно. Затем он заправляет мои волосы за ухо, и я вижу, как он размышляет о том, прикоснуться ли губами к моему лбу, как он делал это со своим сыном.

Мы втроем, когда стоим так близко, очень похожи на семью, и он прикасается ко мне с вожделением. С любовью. Я начинаю кашлять и делаю шаг назад, чтобы прервать этот момент.

Мы всегда прикасались друг к другу. Это было легко, как будто мы говорили на другом языке, но теперь все по-другому. Кажется, что все имеет смысл, хотя на самом деле это не так.

Я поднимаю вверх большой палец.

– Удачи.

Вот так. Очень непринужденно. Отлично получилось.

– Ты только что показала мне большой палец?

Я делаю это снова, как будто это не самое глупое, что я когда-либо делала.

– Да.

– Меньше суток назад я был буквально внутри тебя, а ты показываешь мне большой палец?

На губах Кая появляется нахальная ухмылка, и я давлюсь слюной.

– Что ж, как я уже сказала, удачи тебе сегодня вечером. Надеюсь, ты получишь… золотую звезду питчера.

Он разражается смехом, в его улыбке столько радости. Кеннеди права. Сегодня он выглядит иначе. Ему легко. И очень, очень хорошо.

– Питчер с золотой звездой, да? – В его глазах пляшут искорки, я уверена, не иначе как от воспоминаний о прошлой ночи. И точно так же я не могу стереть с лица всезнающую улыбку, когда те же самые воспоминания посещают мой разум сегодня. – Спасибо за удачу, но она мне не нужна.

– Нет?

– На моей стороне суеверия.

– Я бы на них не полагалась.

– О, я и не полагаюсь. Я знаю, какой они имеют вес. Как влияют на то, чтобы я хорошо подавал.

Я игриво закатываю глаза.

– Ты начинаешь в пятницу вечером в Фенуэе, так что, несмотря ни на что, я желаю тебе удачи. Это грандиозное событие, которое случается в карьере всего несколько раз, так что наслаждайся.

Он кивает.

– Спасибо, Миллс. Я так и сделаю.

Мы оба медлим, не зная, как закончить разговор. Кажется, он хочет наклониться и поцеловать меня, но из-за моих правил не может себе это позволить.

Так что вместо того, чтобы что-то предпринять, я поворачиваюсь и несу Макса к выходу.

– Эй, Миллер? – окликает он меня, чтобы остановить.

– Да?

– Обещаю, что не буду писать тебе между подачами, чтобы проверить, как там Макс, но, если ты захочешь написать мне о том, как хорошо смотрится моя задница в бейсбольных штанах, я не стану на это злиться.

Я смеюсь.

– Посмотрю, что можно сделать.

Улыбка Кая самодовольная и возбужденная, и она так ему идет.

Вечером, когда Макс крепко уснул в своей кроватке, я смотрю по телевизору в гостиничном номере игру его отца. Кай начинает каждый иннинг, разглядывая внутреннюю часть своей бейсболки, проводя большим пальцем по чему-то, спрятанному в уголке, и к концу девятого тайма я наблюдаю, как его товарищи по команде радуются за него, потому что он только что завершил свою вторую в карьере игру ноу-хиттер[65].

У него появилось новое суеверие.

25

Кай

Сегодня наша вторая игра в серии в Бостоне. Начало во второй половине дня, а это значит, что Макс вышел на поле. В последнее время мальчик так много времени проводит на ногах, что я успел отыграть всего три подачи, прежде чем Миллер отвела его в тренировочный зал и служебные помещения, позволив ему побегать до конца игры. Они вдвоем вернулись в отель до прихода автобусов, чтобы она могла уложить его спать, а я дольше обычного задержался на поле, засыпанный вопросами о том, как мне удалось прошлым вечером провести ноу-хиттер.

Я не могу объяснить, что происходило с моим телом на прошлой игре, но я был в ударе. Каждый бросок, когда я выпускал мяч из хватки, казался плавным и сильным. Плечо не гудело от боли, как это обычно бывает, когда я подаю в конце игры. Я чувствовал себя наэлектризованным. Обновленным.

Да, у меня был секс, но неужели действительно одной из лучших игр в моей карьере я обязан сексу?

Это был чертовски классный секс, так что да, возможно, так и есть.

В ту ночь произошло нечто, напомнившее мне о том, кто я такой, что я могу предложить, и мысль о том, что такая женщина, как Миллер, может хотеть меня, пусть даже до конца своего пребывания здесь, заставила меня вести себя так, словно я непобедим. Очевидно, это отразилось на моей игре.

Она, с другой стороны, совершенно взбешена, и я не понимаю почему. Это была ее идея, и я играю по ее правилам, но вчера она как будто думала, что каждое простое прикосновение между нами означает, что я собираюсь посадить ее под замок, жениться на ней и сделать ей ребенка, лишь бы она не уехала из Чикаго.

Ее чертовы правила. Они, бесспорно, хуже всех, которые когда-либо устанавливал я. Теперь мы можем позволить себе заниматься любовью, но только в темноте и никогда – ночь напролет. И, похоже, этого недостаточно. Но опять же, я боюсь, что, когда речь идет о Миллер Монтгомери, достаточно не бывает, и даже если я смогу целовать ее на публике или она будет спать в моей постели, факт заключается в том, что через три чертовы недели она уедет, и тогда наш роман закончится.

Я знаю, что Макс еще не спит, но ему уже пора ложиться, поэтому, когда я вхожу в свой гостиничный номер, я стараюсь делать это как можно тише.

Но в моей комнате их нет, поэтому я захожу к Миллер и вижу, что они устроились в уголке на диване. Макс сидит на коленях у Миллер, пристроив голову ей на грудь. Они забрались под одеяло, но я вижу, что мой сын уже одет в пижаму, а Миллер, не торопясь, тихонько читает ему сказку.

Они не знают, что я здесь, поэтому, прислонившись к дверному косяку, я украдкой наблюдаю за ними двумя.

Эта ее версия так отличается от той, с которой я познакомился в первый день. Сейчас в ней есть умиротворение. Кажется, она само спокойствие, или, может быть, это только мое представление, и она ведет себя так только ради моего сына.

Миллер читает, слегка изменяя интонацию, чтобы создать разные голоса персонажей, и Максу это нравится. Он хихикает, когда ее голос приобретает мужественную глубину, а потом снова становится высоким. Миллер переворачивает страницу и расчесывает волосы моего сына, почти рассеянно проводя по ним пальцами. Маленькие голубые глазки Макса затуманиваются, он тает от ее прикосновений и слушает, как она читает.

И тут моя грудь увеличивается в размерах вдвое, когда она прижимается губами к его макушке, понимая, что он засыпает. Так нежно и естественно. Легко и без лишних раздумий.

Точно так же бывает, когда я проявляю любовь к своему сыну. Боже, они вместе выглядят так чертовски мило.

Я переминаюсь с ноги на ногу, и пол скрипит, нарушая приятную атмосферу. Глаза Макса снова распахиваются, они поворачиваются в мою сторону, обнаруживая меня в комнате.

Они оба улыбаются.

– Папа. – Макс протягивает растопыренную ладошку, хватая воздух, как будто хочет схватить меня.

– Привет, Букашечка. – Я вхожу в комнату и присоединяюсь к ним, присаживаясь на корточки рядом с диваном. – Читаете?

Он указывает на иллюстрированную детскую книжку в руке Миллер, издавая какой-то звук, который начинается со звука «К». Его версия для слова «книга».

– Да, ты прав. Это книга. – Я стараюсь произносить слова по слогам, чтобы он мог их расслышать. Поднимаю взгляд на Миллер и вижу, что она такая же сонная и довольная, как и мой сын. – Ну какие же вы оба уютные!

Я убираю волосики с глаз Макса, затем делаю то же самое с ее волосами, потому что сейчас мне наплевать на ее правила. Она здесь совсем ненадолго, так что в данный момент я собираюсь относиться к ней так, как хочу, – как будто она моя.

– С ним сегодня все было в порядке? – Я снимаю кепку и бросаю ее на пол, потому что поля мешают мне на них смотреть.

Миллер кивает с сонной улыбкой, а потом ее взгляд устремляется прямо на мою кепку, которая лежит вверх тормашками.

– Что это?

Я перевожу взгляд на маленькую фотографию, прикрепленную к внутренней ленте. Достаю ее, чтобы показать ей. Края фотографии потерлись от того, что я прикасаюсь к ней каждую игру.

Это крошечная фотография Макса, когда ему было всего семь месяцев. Она сделана всего через несколько недель после того, как он появился в моей жизни и изменил ее навсегда.

Лицо Миллер смягчается, она вздыхает.

– Ты прикасаешься к ней перед каждым иннингом, когда подаешь. Я видела это вчера вечером.

– Да. Судьи должны проверять это перед каждой игрой, чтобы убедиться, что в моей кепке нет ничего подозрительного, что могло бы дать мне преимущество, но большинство из них уже знают, что там фотография. Это слащаво и сентиментально, но, когда я на взводе и испытываю стресс, это фото служит мне хорошим напоминанием о том, что работа – не самое важное в моей жизни. Самое важное – он.

Она прикусывает нижнюю губу.

– Ты хороший отец, Кай.

Я слегка улыбаюсь ей, чувствуя, что эти слова заслужены.

– Пойдем спать.

Я говорю это своему сыну, потому что вечера с ночевкой противоречат правилам Миллер.

Я хочу заявить ей, что ее границы – чушь собачья, но у меня не хватает смелости, ведь всего две ночи назад я решил проигнорировать собственные границы. И оказался из-за этого в море проблем. Я чувствую, что в моем будущем меня ждет болезненное расставание, так что да… возможно, какая-то часть меня хочет, чтобы она тоже это испытала.

Держа Макса на руках, Миллер идет за мной в мою комнату. В последнее время мы в отеле все более близки, как будто две наши комнаты созданы для того, чтобы стать одной. Если Миллер укладывает Макса спать, она забирает его в свой номер, чтобы отвлечь от игрушек и хаоса. И если мы все находимся в отеле, она приходит и проводит время с нами в моей комнате.

Когда мы проходим мимо разделяющей наши комнаты двери, у Миллер звонит телефон. Она достает его из заднего кармана, морща лоб.

– Кто это?

– Вайолет. Мой агент. – Она кивает в сторону своей комнаты, проскальзывает внутрь и закрывает за собой дверь, чтобы сохранить разговор в тайне.

Меня мгновенно охватывает паника. Зачем кому-то звонить ей с работы? У нее еще три недели отпуска. Она моя еще на три недели.

Усевшись с Максом в кресло в своей комнате, я прижимаю его к груди, чтобы провести с ним немного времени до конца дня, пытаясь не позволить моему новому беспокойству помешать нам провести время вместе. Он прижимается ко мне, такой сонный, а потом снова указывает на комнату Миллер.

– М-м-м, – мычит он.

– Что, Букашка?

Он снова указывает на дверь.

– М-м-м.

– Ты пытаешься сказать «Миллер»?

– М-м-м.

– Да, это Миллер. – Я раскачиваюсь на стуле, провожу рукой по спинке Макса и наклоняю голову, чтобы посмотреть на него. – Тебе нравится Миллер?

Он, вероятно, не может сообразить, о чем я спрашиваю, но все равно кивает, угадывая в моей интонации вопрос.

Даже если он не понимает, что только что ответил, я знаю, что моему мальчику нравится эта девушка.

– Я знаю, что ты ее любишь. – Я целую его в макушку. – Она тоже любит тебя, приятель.

Через несколько минут Макс засыпает у меня на руках, поэтому я осторожно кладу его в кроватку, выключая бо́льшую часть света, но атмосфера расслабленности и спокойствия полностью меняется, когда Миллер приоткрывает дверь между нашими комнатами.

На ее милом личике заметно напряжение.

– Я иду спать.

Я придерживаю дверь, не давая ей ее закрыть.

– Что-то не так?

– Просто устала.

Чушь. До того телефонного звонка она, может, и чувствовала себя уставшей, но сейчас это не так. Теперь она расстроена.

– Чего она хотела?

– Кай…

– Тебе нужно вернуться раньше?

Вопрос прозвучал требовательно и отчаянно, и, может быть, это против ее правил – чтобы я демонстрировал ей эту свою сторону, но мне плевать. Я быстро понимаю, что, когда дело касается ее, во мне есть и то и другое.

– Нет… нет, я не собираюсь возвращаться раньше времени. Речь шла о предстоящей статье, но в этом тоже нет ничего особенного.

Миллер выдавливает из себя улыбку, но она получается какой-то не такой. В этой улыбке нет ни легкомыслия, ни чертовщинки, ни двусмысленности. Я совсем ее не узнаю.

Я и раньше видел Миллер расстроенной из-за работы, но в основном тогда, когда у нее возникали проблемы на кухне. Это выражение напряжения на ее лице, похоже, отличается от предыдущей версии. Я чувствую, как она старается дистанцироваться, хотя она стоит меньше чем в футе от меня, и это расстояние только увеличивается, когда она говорит:

– Я собираюсь немного поспать. Увидимся завтра.

И закрывает передо мной дверь.

Что, черт возьми, это был за телефонный звонок?

Миллер – веселая женщина. Необузданная. Она знает, как расслабиться, когда я слишком подавлен жизнью. И вот, час спустя, когда я лежу в темноте и вижу, что из-под нашей общей двери со стороны ее комнаты все еще пробивается свет, я достаю телефон, чтобы написать брату.

Я: Не спишь?

Исайя: Нет.

Я: Ты один или у тебя компания?

Это мой брат. Я должен спросить.

Исайя: Один. Я меняю свои привычки, помнишь?

Я: Конечно. Ты не мог бы зайти и побыть часок-другой с Максом? Он уже спит, а мне нужно забрать Миллер из ее комнаты.

Исайя: Звучит странно. Монти знает, что ты увозишь его дочь из отеля прямо у него из-под носа?

Я: Пожалуйста, заткнись. Ты придешь или нет?

Исайя: Боже. У тебя сорок восемь часов не было секса, и ты снова ворчишь. Да, я приду.

Дверь между нашими комнатами не заперта. Мы не запираем ее уже несколько недель, поэтому я открываю ее и обнаруживаю что Миллер не спит. Она сидит за столом с открытым ноутбуком и блокнотом, исчерканным беспорядочными каракулями. Одну ногу она поставила на стул и положила подбородок на колено, волосы цвета эспрессо собраны в узел, на лицо падает свет от компьютера. Она сидит так близко, словно надеется, что информация, отображаемая на экране, волшебным образом попадет в ее мозг, и даже с порога я могу сказать, что она переживает из-за рецептов.

– Миллс, надень купальник. Ты идешь со мной.

Она резко оборачивается.

– Почему это?

– Потому что мне нужно расслабить плечо в бассейне.

– Но… – Она указывает на свой компьютер.

– Тебе не обязательно надевать купальник, но ты пойдешь со мной. На самом деле я все равно предпочитаю, чтобы ты была голой.

Она хихикает, закатывая глаза, и закрывает свой компьютер.

– Хорошо.

Как только Исайя устраивается в моей комнате, мы с Миллер отправляемся к бассейну. Я думал, что он будет крытым, поскольку зимой Бостон замерзает, но он находится снаружи, на крыше.

На ней снова тот самый купальник цвета лесной зелени, и теперь, зная, что под ним, я отказываюсь скрывать свой восторженный взгляд, когда она бросает полотенце на стул и идет к воде. Ее бедра покачиваются, полные ноги при каждом шаге трутся друг о друга, от одного только вида загорелой и покрытой татуировками кожи просто слюнки текут.

– Именно поэтому мне нужно было, чтобы ты пошла со мной. Именно такую мотивацию я и искал.

– Так ты привел меня сюда, чтобы я стала объектом твоего внимания? – спрашивает она, опускаясь в воду.

– Да… очевидно.

Я следую за ней, пытаясь справиться с растущей эрекцией в плавках, но, черт возьми, это ни за что не получится, когда я нахожусь так близко к ее почти обнаженному телу, теперь, когда я знаю, каково это – быть внутри нее.

На улице темно, и бассейн закрыт, но взлом и проникновение в бассейн отеля для нас обоих не в новинку.

Миллер остается на мелководье, где она может стоять, а я делаю пару неторопливых кругов, давая ей время собраться с мыслями. Я все равно собираюсь подплыть к ней через минуту.

Когда я возвращаюсь, она сидит на верхней ступеньке лестницы бассейна.

– Мне нужно, чтобы ты сделал еще несколько татуировок, – заявляет она, когда я выхожу из воды.

– С чего это ты так решила?

– Просто от одного взгляда на тебя. Они хорошо смотрятся на твоей коже.

– Хорошо. – Я пробираюсь к ней через воду. – Мне нужно, чтобы ты носила меньше одежды.

– С чего это ты так решил?

Я пожимаю плечами.

– Просто от одного взгляда на тебя.

Она улыбается, и прежнее напряжение на мгновение проходит.

– Хочешь об этом поговорить? – спрашиваю я, откидывая назад мокрые волосы.

– Нет.

– Ладно. Почему бы тебе все равно не поговорить об этом. – Я стаскиваю ее со ступеньки, скольжу пальцами по ее предплечьям и, может быть, потому, что они под водой, или потому, что здесь больше никого нет и никто этого не видит, она уступает физическому контакту.

Надеясь на удачу, я облокачиваюсь на выступ, приглашая ее встать передо мной. Я обнимаю ее сзади за талию и прижимаю к себе, и тут она говорит:

– Мне нужно в Лос-Анджелес.

Я замираю, меня охватывает паника.

– Но ты же говорила…

– Не насовсем. Я вернусь, но фотографу для обложки журнала нужно до сентября сделать и отредактировать снимки. Я дам интервью, когда вернусь к работе, но, думаю, номер журнала выйдет только через две недели.

Она снова роняет голову мне на грудь, как будто признает свое поражение.

Мне это не нравится. Мысль о том, что она может уехать, кажется неправильной. Что, если она доберется туда и не захочет возвращаться? Что, если она вернется к своей реальной жизни и поймет, что с нее хватит поездок по Чикаго?

Ломая голову, я ищу решение.

– Тебе обязательно нужно для съемок быть именно на той кухне?

– Нет, но у меня нет знакомых с кухней в Чикаго.

– Воспользуйся моей.

Она запрокидывает голову и смотрит на меня снизу вверх.

– Моя же подойдет? Это ведь только для фотографий, верно? Ты сама говорила, что она здорово выглядит.

Она хмурится.

– Да, но…

– Значит, решено.

– Кай, ты уверен? Там будет задействована целая команда людей. Они займут твой дом на целый день.

– Если это помешает тебе уехать, то да, я уверен.

Взгляд Миллер смягчается, она пробегает глазами по моему лицу, прежде чем выдохнуть и снова прижаться ко мне, на этот раз – с облегчением.

– Спасибо.

Теперь, когда она немного расслабилась, я позволяю своим рукам блуждать под водой, скользя по ее ребрам.

– Так вот что тебя так напрягло? В этом нет ничего страшного.

– Кажется, я забыла о том, что ждет меня после. Что, если я никогда не получу это обратно, Кай? Что, если я больше не буду достаточно хороша? Я всю свою жизнь стремилась к этой карьере, и к чему пришла в итоге? Готовлю шоколадное печенье и банановый хлеб для бейсбольной команды. Боже. – Она закрывает лицо руками. – Для меня это слишком важно, чтобы все лето валять дурака. Я должна была сосредоточиться на работе, а теперь все происходит так быстро, а я еще ничего не подготовила. Меня заживо съедят критики, и…

– Эй, – успокаиваю я, проводя ладонями по ее рукам, чтобы отвести их от лица. – Вдохни поглубже.

Она делает, как я говорю, а я провожу ладонями по ее плечам, чувствуя, как они напряглись. Я разминаю ей мышцы.

– Ты же должна быть веселой, помнишь? Нервный у нас я.

Она издает смешок, напряжение немного спадает, но недостаточно.

Не стану лгать. От ее слов я чувствую себя паршиво. Это из-за меня она не может работать или практиковаться на кухне. Мы отвлекали ее все лето, не давали ей окунуться в мир, в котором она так упорно трудилась, чтобы добиться успеха, и теперь она в панике, потому что те недели, за которые она должна была вновь обрести уверенность в себе на кухне, она провела, путешествуя с моей командой и заботясь о моем сыне.

Я прижимаю большие пальцы к ее напряженным плечам.

– Каков наихудший сценарий?

Она на секунду задумывается.

– Я так и не смогу вернуться к привычному образу жизни. Я больше никогда не смогу приготовить первоклассный десерт. Шеф-повара, которые ждали в очереди, от меня отвернутся, и меня больше никогда не возьмут на работу. Меня выгонят из индустрии, и в итоге я стану работать в отделе выпечки продуктового магазина, украшая торты для вечеринки по случаю выхода Карен на пенсию, но потом, конечно, она, черт возьми, пожалуется, что фиолетовая глазурь не того оттенка, который должен быть у настоящих фиалок. Итак, я поругаюсь с ней, потому что в мире есть проблемы похуже, чем ее глазурь, в оттенке которой больше баклажанов, чем фиалок, из-за чего меня тоже уволят, и мне придется жить в доме моего отца и спать на его диване, а он ужасно разочаруется, потому что отдал всю свою жизнь ради меня, а я стала безработной и занимаюсь каучсерфингом[66].

Я не могу удержаться от смеха, который, к счастью, вырывается и у нее.

– Чертовски драматично, Миллс.

– Это может случиться.

– Этого не произойдет. Даже если ты уйдешь из мира элитной выпечки, ты все равно останешься крутым пекарем. Откроешь собственную пекарню или что-нибудь столь же замечательное. Ты достигла своего положения в карьере не благодаря везению. Ты трудолюбивый и невероятно талантливый человек. Это так просто не меняется.

Я не упоминаю о Монти, потому что совершенно абсурдно, что ее волнует то, что она может разочаровать своего отца, и я думаю, она тоже это понимает. Этот парень смотрит на свою дочь так, словно она повесила на небо чертову луну.

– Мне нужно серьезно заняться кухней, когда мы вернемся домой.

– Хорошо, – спокойно соглашаюсь я. – Ты права, но сегодня ты ничего не сможешь с этим поделать. Так что нет смысла переживать из-за этого сейчас. – Наклонившись, я оставляю на ее плече поцелуй. – И это я должен напоминать тебе, как веселиться?

Она расслабляется в ответ на мои прикосновения, под водой прижимаясь ягодицами к моим бедрам.

– Ты совсем другой мужчина, чем был в начале лета.

– Да, за последние два дня у меня был секс, и я сыграл ноу-хиттер, так что дела у меня идут на лад. – Я провожу руками по ее животу и груди, едва касаясь сосков подушечками больших пальцев. – Кроме того, я уже говорил тебе, что прежний Кай был другим. У него необузданная натура.

– Хмм, – мурлычет она, прижимаясь ко мне. Ее тело оживает от моих прикосновений. – А что делал прежний Кай, чтобы повеселиться?

Опускаясь ниже, я играю с завязками ее плавок, прилегающих к бедрам. Отыскав конец одной из завязочек, дергаю.

– Купался голышом.

Тесемка развязывается, Миллер смотрит в воду и дергается, а я тяну за завязку на втором бедре, и трусики тонут.

Это не заняло много времени, и вот я уже тверд, как чертов камень.

– Кай. – В ее тоне слышится предупреждение, но желание в голосе звучит намного громче. – Нас могут застукать.

Я прикусываю мочку ее уха.

– Это часть удовольствия, детка.

Я опускаю руку ниже, скольжу по коже ее живота, прежде чем погрузить пальцы в ее складочки. Поглаживая ее клитор, я слегка постукиваю по нему под струей воды.

– Это лучшее, что у меня когда-либо было, ты знаешь это?

– Да? – Ее голос звучит хрипло, она хватает меня за предплечья, отчасти для того, чтобы сохранить равновесие в воде, но в основном для того, чтобы удержать мою руку там, где она есть.

– Я не мог поверить, насколько тугой и теплой ты была вокруг меня. С тех пор я думаю только о тебе. Какая ты приятная на вкус. Какой влажной ты становишься.

Она стонет, прижимаясь ко мне всем телом.

Прикусывая кожу на ее шее, я шепчу:

– Я хочу снова быть внутри тебя.

– Так сделай это. – Проворные пальцы расстегивают завязку на моих плавках, проникают внутрь и обхватывают меня.

Застонав, я опускаю голову ей на плечо.

Она так чертовски восхитительна. Так же восхитительна, как и прошлой ночью. Она гладит меня в воде, одновременно прижимаясь ко мне попкой.

Я засовываю ей во влагалище палец, и она едва не кончает.

– Ты должен взять меня, Кай. Это помогло бы мне отвлечься от стресса.

– У меня нет презерватива.

– Мне все равно.

Она не понимает, что говорит. Она слишком возбуждена, чтобы здраво мыслить.

– Это не так, Миллер. Ты просто думаешь, что тебе все равно, потому что сейчас твое естество буквально плачет под моими пальцами.

И я знаю, что мне, черт возьми, не все равно.

Она сжимает мой член, поглаживая головку большим пальцем, как будто ее рука может заставить меня передумать. Если бы мой сын, мое постоянное напоминание, не спал прямо в этом отеле, возможно, ей бы это удалось.

Она сжимает ноги вокруг моей руки.

– Если не собираешься ничего делать, перестань меня дразнить.

Я просовываю еще один палец ей во влагалище, заставляя ее со стоном наклониться вперед.

– Я не дразню тебя. Я собираюсь заставить тебя кончить. Просто это будет не с моим членом.

– Но мне нравится твой член.

Я посмеиваюсь.

– Я знаю, что он тебе нравится. – Она обхватывает мой член рукой. – И, черт возьми, ты ему тоже нравишься.

Миллер наклоняется и целует меня, жадно находя губами мои губы. Я хочу отвернуться, немного раздраженный тем, что она целует меня только тогда, когда это может привести к чему-то большему. Вчера, перед игрой, когда я стоял у здания клуба, я хотел, чтобы Миллер меня поцеловала, но она не смогла этого сделать. И хотя сейчас, когда ее язык проникает мне в рот, я понимаю, что ни за что на свете ее не остановлю. Она быстро стягивает с меня плавки, позволяя им уплыть в воду вместе с ее собственными. От одного быстрого рывка за завязки у нее на шее ее лифчик падает вниз, и, будучи человеком нетерпеливым, я срываю его до конца и бросаю в воду.

Ночной ветерок касается ее сосков, и они твердеют, прижимаясь к моему животу, и мой член становится таким же твердым, когда он скользит по ее бедру, ища трения. Мне приходится напомнить ему, что сегодня у нас ничего не получится. Мы просто хотим убедиться, что эта дикая девчонка помнит, как нужно веселиться.

Но тут Миллер льнет ко мне всем телом, и головка моего члена прижимается к ее клитору.

Она стонет, уткнувшись мне в грудь, и повторяет движение.

– О черт, Миллс. – Мои слова превращаются в хриплый стон, я прижимаюсь к ней головой.

Запустив пальцы в ее волосы, я тяну, чтобы привлечь ее внимание.

– Мне нужно, чтобы ты перестала так делать.

– Я ничего не могу с собой поделать.

Я изучаю ее милое личико. Она в смятении, безвольно прижимается ко мне, оставляя свое тело под моим полным контролем, не считая ее стремительных бедер, которые скользят по моим в воде.

– Черт возьми, Миллер. – Я переворачиваю ее, снова притягивая спиной к своей груди, позволяя члену следовать вдоль линии ее ягодиц, пока он не начинает скользить по складкам влагалища. Я сиплю от ощущений, покачивая бедрами, а член скользит по ее клитору.

– Используй мой член, чтобы кончить, но не смей вводить его в себя.

Она выгибается всем телом, полностью к нему прижимаясь.

Я запрокидываю голову и смотрю на луну, потому что, черт возьми, это так приятно.

Она извивается на мне, охваченная желанием и отчаявшаяся, но я не собираюсь брать ее без презерватива. Вместо этого я нахожу ее бедра под водой и сближаю их, перекидывая ее ноги одна на другую, чтобы она крепче обхватила мой член, создавая для него узкий проход.

– О боже. – Она прижимается ко мне ягодицами, насаживаясь на мой член, но при этом он не находится внутри нее.

Я чувствую, какая она теплая даже под водой. Она влажная, но ее возбуждение, когда она прижимается ко мне, близко к безумию. Это чертова пытка. О чем, черт возьми, я думал? Каждый раз, когда она двигается, головка моего члена прижимается к ее отверстию. Все, что мне нужно, – это одно маленькое движение, и я окажусь внутри. Без презерватива.

Я больше никогда не выйду из своей комнаты без чертова презерватива.

Она громко стонет. Она голая. Она чертовски хороша. Мы в общественном месте, под нами сияют огни Бостона. Но я не остановлю ее ни за что на свете. Наблюдать и слышать, как кончает Миллер, быстро стало для меня новой зависимостью, с которой я понятия не имею, как буду бороться, когда она уедет от меня.

Я двигаю бедрами, и головка члена случайно оказывается у ее отверстия.

Мы оба замираем, и я очень впечатлен тем, как мы оба сдерживаемся, чтобы не погрузиться друг в друга полностью прямо здесь и сейчас.

– Миллер…

– Пожалуйста.

Наши грудные клетки учащенно вздымаются от тяжелого дыхания и предвкушения. Я мог бы взять ее прямо здесь. Я мог бы чуть податься бедрами вперед и оказаться внутри нее. Чертовски соблазнительно, но нет.

Вместо этого я отрываю ее от себя и вытаскиваю из воды, усаживая на бортик бассейна, сгибая ее колени так, чтобы ступни стояли на цементе.

И впиваюсь в нее.

Я провожу языком по клитору и долгими, расчетливыми движениями облизываю ее всю.

– О, – восклицает она, дергая меня за волосы. – Да, Кай. Здесь.

Подняв взгляд от ее ног, я вижу, что она запрокинула голову, а ее грудь вздымается в лунном свете. Ноги сжимаются вокруг моих щек, плоть пульсирует у меня под языком.

Я думаю, что, возможно, именно так будет выглядеть мой рай, а если нет, что ж, тогда я действительно не хочу туда отправляться.

Миллер неистовствует, но в то же время расслаблена, она не контролирует свое тело, когда двигает бедрами навстречу моему рту, приближаясь к оргазму. Ее пальцы вцепляются мне в волосы, живот сжимается, она стонет так громко, что, черт возьми, нас наверняка застукают.

– Вот оно, – шепчу я, прижимаясь к ее лону, и от моих слов ее тело содрогается.

– Кай… Кай, я кончаю.

Ее ноги сжимаются вокруг меня, тело вздрагивает, и когда ее охватывает оргазм, все, что я могу делать, это наблюдать.

Она вся мокрая, мышцы сокращаются. Кожа покраснела, глаза расширились. Миллер чертовски красива, когда шепчет мое имя в ночное небо. Она двигается навстречу моему напору, предвкушая каждую секунду, когда я буду пробовать ее на вкус в том же темпе, позволяя ей кончать мне на лицо, и в то же время имея лучший, черт побери, обзор, чтобы видеть, как сногсшибательна эта девушка, когда она кончает благодаря мне.

Мой член пульсирует, я ужасно зол на то, что сегодня вечером он ничего не получит, но я позабочусь о нем в душе, когда вернусь в свою комнату. Каждое чувственное поглаживание будет сопровождаться яркими воспоминаниями о том, как Миллер выкрикивает мое имя, когда кончает.

Она мягко опускается на пол, довольная и сонная, такая же, какой была до того телефонного звонка. Именно на это я и надеялся, когда вытаскивал ее из комнаты.

Я целую ее между ног, заканчивая нежным прикосновением к чувствительной плоти.

– Тебе лучше?

Она кивает.

– Намного лучше.

– Хорошо. – Потянув Миллер за руки, я снимаю ее с выступа и опускаю обратно в воду. – Давай отнесем тебя в постель.

Обхватив ее руками, я несу ее к лестнице, усаживаю отдохнуть на ступеньку, достаточно глубоко, чтобы вода покрывала ее обнаженное тело на случай, если кто-нибудь услышал ее стоны и решил прийти и нас засечь.

Тем временем я проплываю по всей длине бассейна, собирая наши сброшенные купальники, прежде чем снова встретиться с ней на лестнице. Завязав тесемки плавок, я возвращаю ей детали и, пока она одевается, вылезаю из воды, чтобы принести ей полотенце, не заботясь о том, чтобы прикрыть свое обнаженное тело, пока не смогу прикрыть ее.

Мой член стоит, демонстрируя, насколько я готов к разрядке. Я стараюсь не обращать внимания на боль и подношу к Миллер полотенце. Она сидит на верхней ступеньке, по-прежнему обнаженная.

Когда я наклоняюсь с раскрытым полотенцем, она не просто хватает его.

Она хватает и меня.

Она притягивает меня к себе, пока моя задница не ударяется о цементный бортик бассейна.

– Что ты… – но слова застывают у меня на языке, когда я замечаю, как она нагибается.

И одним движением Миллер откидывает свои мокрые волосы с плеч и облизывает мой член от основания до головки.

– Черт, – выдыхаю я. – Миллс, да, пожалуйста.

Она приоткрывает улыбающиеся губы и погружает мой член в свой теплый, ждущий рот.

– Боже мой, детка, да. Вот так.

Миллер нетерпеливо переминается на коленках на верхней ступеньке бассейна и сосет член, словно это чертово фруктовое мороженое. Я склоняюсь над ней, собирая ее волосы в кулак, чтобы лучше видеть. Ее грудь подпрыгивает, когда она насаживается на член, принимая меня так глубоко, что я касаюсь задней стенки ее горла.

– Господи. – У меня закатываются глаза.

Она проводит руками по моим бедрам, стискивая мышцы. Водит пальцем по татуированной коже на моих ногах и бедрах, прежде чем провести пальцами по небольшому участку лобковых волос над членом. Тем самым членом, который она заглатывает во время самого страстного минета в моей жизни.

Я обхватываю ее голову, наклоняясь, чтобы посмотреть. Но тут Миллер прижимает ладони к моей груди, заставляя меня лечь спиной на цементный пол. Я подчиняюсь, опираясь на локоть, согнув одно колено и поставив ступню на выступ, в то время как другая нога свободно болтается в воде.

Я вытягиваюсь всем телом, а Миллер продолжает работать.

Как, черт возьми, мне так повезло, что под лунным светом мне делает минет потрясающая женщина? Я чувствую себя чертовым королем.

И тут она стонет. Черт, она стонет с полным ртом.

Я снова собираю ее волосы, прижимаю их и обхватываю ее голову одной рукой, покачивая ее в том темпе, которого так жажду. Миллер стонет, принимая меня на всю длину, но не отстает. Ласкает языком и облизывает головку.

Она сжимает ноги вместе на верхней ступеньке, как будто это заводит ее так сильно, что она снова хочет кончить.

Скользнув рукой вниз, она обхватывает мои яйца, и каждый мускул в моем теле напрягается в попытке сдержать оргазм. Она поглаживает мой член и рукой, и губами, создавая самый безумный темп и трение. Выпустив меня изо рта, она использует собственную слюну в качестве смазки и ласкает меня одной рукой.

Она смотрит на меня снизу вверх, и в зеленых глазах светится озорство. Она высовывает язычок и проводит им по моей головке.

– Черт. Ты меня убиваешь. – Мое тело снова содрогается, умоляя отпустить, но я хочу, чтобы это длилось как можно дольше. Я хочу провести здесь всю ночь, пока кто-нибудь не придет, чтобы утром открыть бассейн.

Она прокладывает дорожку поцелуев вниз по члену, одновременно поглаживая меня рукой. Звуки нашей скользящей друг по другу влажной кожи – единственное, что можно услышать, кроме моих стонов. Миллер облизывает чувствительную кожу на моих яйцах, прежде чем взять одно в рот, одновременно лаская мой член.

И все это время она наблюдает за мной, как будто только и ждет момента, когда я сорвусь.

– Я сейчас… – Язык заплетается. – Я сейчас кончу.

Она продолжает, посасывая и кружа своим талантливым язычком, пока мой толстый и набухший член не начинает пульсировать у нее в руке.

Длинными толчками сперма окатывает мой живот, выплескиваясь наружу, а Миллер все продолжает свои движения. Все мое тело напрягается, легкие перестают работать, и я кончаю так сильно, что перед глазами все расплывается.

Но почему-то я все еще вижу Миллер у себя между ног. Самодовольная и такая радостная, словно с первого дня, когда мы увидели друг друга, она предвкушала, как высосет из меня всю жизнь.

Я думаю, что она, возможно, немного сумасшедшая. Это мой любимый тип сумасшествия, но, тем не менее, она сумасшедшая.

Когда мой член иссякает, я делаю глубокий вдох и падаю обратно на цементный выступ, полностью опустошенный. Миллер скользит по моему обнаженному телу, ее грудь трется о мой расслабляющийся член, пока она слизывает с моего живота дорожку спермы.

Все, что я могу сделать, – это рассмеяться, не веря своим глазам. Как, черт возьми, это могло случиться в моей жизни?

– Откуда, черт возьми, ты взялась?

Она оседлала мои бедра, положив ладони на мои ягодицы, и если бы мой член не был полностью выжат, я бы просто плюнул на свои правила использования презервативов и взял ее прямо здесь.

Наверное, это сила хорошего минета. Заставляет тебя совершать глупости.

– Это было невероятно, – вздыхаю я.

– Говорила же тебе. Голова с золотой звездой. – Она улыбается, а потом облизывает губы, как будто снова пробует меня на вкус. Мы оба смеемся, совершенно голые под ночным небом, и Миллер ложится на меня сверху, утыкаясь носом в изгиб моей шеи, а я обнимаю ее, проводя ладонью по обнаженной спине.

Я обнимаю ее, хотя мы рискуем быть пойманными, потому что я знаю, что, как только мы вернемся в дом, где у нас есть две кровати, ее на моей не будет.

Слишком интимно. Слишком сильно привязывает. А вот лежать обнаженными под звездами после того, как мы заставили друг друга кончить, не так уж и интимно.

– Спасибо, – выдыхает она мне в шею. – За то, что заставил меня на секунду забыть о реальной жизни.

От ее слов я закрываю глаза. Это – реальная жизнь. Это – моя реальная жизнь.

Как будто я еще не знал, что этот момент – еще одно напоминание о том, что я буду чертовски расстроен, когда она вернется к своей.

26

Кай

– Исайя, ты приходишь сегодня вечером. – После тренировки на нашем домашнем поле я беру из раздевалки ключи от машины, бумажник и телефон. – Коди и Трэв, вы тоже.

Исайя с важным видом выходит из душа в одном только полотенце, обмотанном вокруг талии.

– Почему?

– Потому что я так сказал.

Брови Коди взлетают вверх.

– Да, папочка-бейсболист.

– Тебе нельзя так меня называть.

– Нет, – подхватывает Трэвис. – Его может так называть только дочка тренера.

– Да, черт возьми, по причинам, которые я не собираюсь с вами обсуждать, она может называть меня как ей угодно.

– Поверь мне, Эйс. Мы все знаем, почему дочь тренера называет тебя «папочкой», – говорит Коди. – Так зачем мы должны прийти?

– Сегодня вечером Миллер работает дома над новыми рецептами, и мне нужно, чтобы ее поддержал кто-нибудь кроме меня. Так что приходите, ешьте и пойте ей чертовы дифирамбы за тот десерт, который она перед вами поставит.

– Так бы и сказал. Тебе бы даже не пришлось просить меня прийти. Я бы просто явился. – Исайя натягивает рубашку. – Может, тебе стоит пригласить и Кеннеди.

– Она не хочет общаться с командой в нерабочее время.

– Но сейчас она дружит с Миллер, так что ей, вероятно, это понравится.

– Так давай, пригласи ее.

Исайя сокрушенно вздыхает.

– Если я сам ее приглашу, она точно откажется. Коди, – брат поворачивается к нашему первому бейсмену. – Ты ее пригласишь?

– Зачем? – смеется он. – Чтобы обманом заставить ее провести с тобой время?

– Ну… да. Именно.

Я беру со скамейки запасных свою кепку и выхожу из раздевалки.

– Приходите к семи.

Прежде чем заехать на парковку, я резко сворачиваю налево и направляюсь к офису Монти. Дверь уже слегка приоткрыта, поэтому я стучу костяшками пальцев по дереву и вхожу.

– Привет, Эйс. – Он едва поднимает на меня взгляд поверх экрана своего компьютера. – Как рука?

– Хорошо.

– Ты уделил хоть немного времени тренировочному залу? Пусть персонал над тобой поработает.

Я сажусь напротив его стола.

– Я так и сделал.

Монти наконец отрывает взгляд от компьютера.

– Я полагаю, ты здесь, потому что хочешь мне что-то сказать.

Я потрясенно выдыхаю и издаю неловкий смешок. Черт побери.

– Хочу тебе что-то сказать? – спрашиваю я. – Черта с два. Я должен тебе что-то сказать? Пожалуй, да.

– Ну, так ты скажешь?

Собираюсь ли я посмотреть ему в глаза и сказать, что сплю с его дочерью? Ни в коем случае, черт возьми, нет.

– Монти, я, пожалуй, промолчу.

Он посмеивается, явно забавляясь моей неловкостью.

Я меняю тему.

– Ты сегодня вечером свободен?

– Да. Ну, я собирался спросить Милли, не хочет ли она со мной поужинать. – Он приподнимает бровь. – Или она занята?

Боже, как странно. Шесть недель назад я думал, что терпеть не могу эту девушку, а теперь мне известно ее расписание лучше, чем ее отцу. И он не хуже меня знает, что если она не свободна, то это потому, что она со мной.

– Насколько я знаю, да, но что ты скажешь на счет того, чтобы поужинать у нас… у меня дома?

Из-за моей оговорки у него на губах появляется понимающая ухмылка.

– Почему бы и нет.

– Отлично. А потом, мне нужно, чтобы ты немного побыл рядом. Миллер сегодня вечером готовит кое-какие рецепты для работы. Ну, она еще не знает, что собирается этим заняться, но я думаю, ей будет полезно, если бы ты оказался рядом.

Монти откидывается на спинку стула, складывая руки на животе, его тон полон подозрения.

– Эйс, что ты задумал?

Я тоже откидываюсь назад, вытягивая ноги перед собой. Думаю, если бы на месте Монти был кто-то другой, я бы чувствовал себя неловко от такой откровенности, но он не просто отец Миллер, он – мой друг.

– Послушай, на днях ей позвонили по поводу работы, и она была очень расстроена, потому что провела мало времени на кухне. Это моя вина, так что сегодня вечером ребята из команды придут и попробуют все, что она придумает. Ей нужно вернуть былую уверенность в себе на кухне, и я знаю, что больше всего Миллер хочет произвести впечатление на тебя.

Он качает головой.

– Это смешно. Она всегда производила на меня впечатление.

– Я знаю. Поверь мне, я знаю, но… – Проклятие. Как, черт возьми, мне рассказать Монти о его собственной дочери, которую он явно знает лучше меня? – Она прилагает много усилий, чтобы вернуться на тот уровень, на котором она была до того, как получила эту награду, и, я думаю, если она услышит от тебя, что она хорошо справляется со своей работой, это поможет облегчить давление.

Монти замолкает, немного сбитый с толку моей речью, но в конце концов смягчается.

– Хорошо, я приду.

– Отлично. – Я просто киваю и встаю со стула, но он останавливает меня у двери.

– Я знаю, ты не хочешь, чтобы она уезжала, так почему же ты помогаешь ей в этом?

Черт побери.

Нет никакого способа ответить на этот вопрос, чтобы он не понял, что я по уши влюблен.

С тяжелым вздохом я снова опускаюсь в кресло.

– Потому что это ее мечта, и я слишком за нее переживаю, чтобы не помочь ей ее осуществить, даже если это означает, что меня не будет рядом, когда она получит все, ради чего трудилась.

Я уверен, что Монти наблюдает за мной, выискивая какие-нибудь признаки вранья. Жаль, что я не лгу. Жаль, что я не такой тупица, чтобы с чистой совестью делать все, что в моих силах, чтобы заставить ее остаться. Но я не стану причиной, по которой она откажется от своих мечтаний.

– Эйс, ты ей подходишь.

– Нет, это… это не так.

– О, это не так, да? Так ты собираешься сидеть здесь и рассказывать мне, что спишь с моей дочерью, но это ничего не значит? Не могу дождаться, когда это услышу.

Черт возьми. Мне не следовало сегодня приходить к нему в офис.

– Эй, не смотри на меня так. – Я поднимаю руки, сдаваясь. – Если ты хочешь продолжить этот разговор, поговори со своей дочуркой о правилах, которые она установила в отношении секса. – Монти морщится. – Господи. Не могу поверить, что я только что заговорил о сексе в твоем присутствии.

– Да, давай больше никогда не поднимать эту тему, особенно в отношении моей дочери. – Он откидывается на спинку стула. – Даже если вы двое слишком слепы, чтобы это понять, или слишком упрямы, чтобы это признать, я понимаю, что между вами происходит.

– Она уедет.

Два моих самых нелюбимых слова, которые слетают с моих губ всякий раз, когда я ищу объяснения.

– Она уедет, – соглашается Монти. – С тобой все будет в порядке, когда это произойдет?

Я смотрю прямо на него через стол и вру:

– Я что-нибудь придумаю.

Его улыбка полна жалости. Теперь я вызываю жалость у мужчины, с дочерью которого сплю. Чертовски здорово.

– Ты помнишь наш разговор, да?

Он имеет в виду тот случай, когда попросил меня поговорить с ним, если у меня когда-нибудь возникнет желание убедить Миллер остаться, оставить ее мечты и начать жить со мной и моим сыном.

Желание возникает каждый божий день, но я не буду ее об этом просить. Это не то, чего она хочет, и у меня не хватит сил выслушать ее отказ.

Миллер не позволяет мне показывать ей, что я на самом деле к ней чувствую, поэтому лучшее, что я могу сделать, – это сказать ей об этом своими действиями. Поддерживать ее мечты, помогать ей добиваться всего, чего она хочет. Я буду продолжать делать это до тех пор, пока в конце концов это не убьет меня, потому что, к сожалению, я прекрасно понимаю, что простой жизни со мной и моим сыном ей никогда не будет достаточно.

– Я помню, – говорю я. – Но это не для нее. Когда она вернется к работе, у нее будет столько возможностей.

Монти понимающе кивает.

– Во сколько мне прийти сегодня вечером? Убедись, что будет достаточно рано, чтобы Макс не спал. Я хочу увидеть малыша.

– В шесть?

– Я буду.

Я снова встаю, чтобы уйти, но мой взгляд притягивает фотография, стоящая на столе Монти. Миллер в своей ярко-желтой форме для софтбола, сидящая на корточках, с перчаткой питчера на колене.

– Сколько у тебя таких? – я указываю на фото.

Я знаю, что у него есть такая же фотография дома, еще одна – в его чикагском офисе, а еще одну он хранит в своей дорожной сумке, с которой ездит на выездные игры. Думаю, у него даже может быть такая же в бумажнике.

– Не знаю. Три или четыре.

– Зачем?

– А зачем тебе в кепке фотография Макса?

Туше.

– Это напоминает мне о том, что действительно важно, когда стресс от работы или жизни становится невыносимым.

– Точно.

Не колеблясь и не спрашивая разрешения, я беру рамку с его стола и отсоединяю заднюю панель. Фотография маленькая, может быть, всего два или три дюйма в высоту, она идеально вписывается в мою кепку рядом с фотографией Макса.

Я ставлю пустую рамку обратно на его стол. Монти молчит.

– Заткнись.

– Я ничего не говорил, – смеется он.

Я засовываю фотографию Миллер под ленту, рядом с фотографией Макса, и провожу большим пальцем по краям.

– Сколько ей на этой фотографии?

– Лет тринадцать, наверное.

– Она выглядит счастливой.

– Миллер и была счастливой. Она была по-настоящему счастливым ребенком, во многом таким же, как и твой.

Монти мягко напоминает, что я все делаю правильно. Это его способ заверить меня, что с Максом все в порядке. Что я хорошо справляюсь со своей работой, как и он. Но сейчас я хорошо делаю свою работу только благодаря девушке на фотографии рядом с моим сыном.

Я снова надеваю кепку и выхожу из его кабинета.

Когда я добираюсь домой, мои руки заняты покупками. В доме пусто и тихо, поэтому, поставив пакеты с покупками на кухонный островок, я направляюсь на задний двор в поисках Макса и Миллер.

Смех моего сына эхом отражается от стекла задней двери, и, открыв ее, я обнаруживаю его в одном подгузнике у столика для игр с водой, он плещется и хлопает в ладоши, переливая воду из одного маленького ведерка в другое, чуть побольше. Миллер сидит на земле и хлопает вместе с ним, подбадривая его, а он обливается водой, что идеально уместно жарким августовским днем.

Поймав мой взгляд, Миллер приветственно взмахивает рукой. Макс прослеживает за ее жестом и с сияющей улыбкой на лице со всех ног бежит в моем направлении, подняв руки над головой.

– А вот и мой мальчик.

– Папа! – визжит он.

Я обхватываю его мокрое тельце и сажаю себе на предплечье. Миллер следует за мной, и когда я целую сына, у меня возникает непреодолимое желание наклониться и поцеловать ее тоже. Это обычный, повседневный момент, который я хочу запечатлеть в своей памяти, потому что именно такие моменты имеют значение.

Но я не целую ее, потому что нежные, непринужденные поцелуи – против ее правил.

Я киваю в сторону дома.

– Пойдем.

– Малакай, – ругается она. – Это неуместно.

Покачав головой, я позволяю ей пройти мимо нас и шлепаю ее по пятой точке.

– Убери подальше свои грязные мыслишки.

Она видит продукты на кухонном столике.

– Тебе помочь их разложить?

Я даю ей секунду, чтобы в них порыться. Она достает муку, сахар, коричневый сахар и молоко. Самый лучший шоколад, который я сумел найти в местной кондитерской. Я купил самый дорогой ванильный экстракт из всех, что были на полке. Я накупил всех фруктов, какие только были в магазине.

– Нана! – кричит Макс, когда она поднимает банановую связку.

– Что ты готовишь? – спрашивает она.

– Не я. Ты.

– Что я готовлю?

– Все, что тебе захочется. – Я беру Макса на руки. В свои почти семнадцать месяцев он начинает прибавлять в весе. – У тебя не было времени что-то приготовить, потому что мы все время были в разъездах, так что сегодня вечером я позабочусь о Максе, а ты приступишь к работе. Я знаю, что у тебя лучше получается готовить, когда ты видишь, как кто-то пробует твои десерты, и оцениваешь их реакцию. Я подумал, может, тебе стоит вернуться к тому, что делает тебя счастливой, и печь для дорогих тебе людей, так что к нам придут несколько ребят из команды. И твой папа тоже. Что бы ты ни приготовила, нам захочется есть.

Она ничего не говорит, просто смотрит на продукты.

– Надеюсь, это то, что нужно.

Нос Миллер приобретает розоватый оттенок, но эта девушка – не из тех, кто плачет.

– Более чем. – Криво улыбаясь, она поворачивается ко мне. – Спасибо, Кай.

– Это меньшее, что я могу сделать после того, как украл тебя на все лето.

Она выглядит слишком мягкой, слишком уязвимой, чтобы я мог сопротивляться, поэтому я нарушаю ее правила, обхватываю ее голову, притягиваю к своей груди и целую в макушку. Макс, сидящий у меня на другой руке, ловит момент и, согнувшись пополам, небрежно тычется губами ей в голову.

Она смеется, поднимает глаза и смотрит на моего очень гордого собой сына.

– Спасибо, Букашечка.

27

Миллер

Вайолет: Пожалуйста, скажи мне, что ты подготовила новые рецепты и вернулась к работе на кухне. И еще: в следующий вторник состоится фотосессия «Еда и вино». Они будут в доме в шесть утра, чтобы все подготовить.

Я: Заканчиваю эти рецепты сегодня вечером. Кай все для меня спланировал. Это очень мило. А во вторник ничего не получится.

У Кая выездная игра.

Вайолет: А ты не можешь отказаться от одной игры? Уверена, что с одной поездкой он справится самостоятельно. Это важно.

Я: Нет, я не могу ее пропустить. Как насчет следующей пятницы?

Вайолет: Я уточню у координатора съемок. Шеф-повар Мэйвен спрашивала меня, на какой день ты планируешь приехать в Калифорнию. Могу я подтвердить, что это 1-е число? Ты выезжаешь из Чикаго в воскресенье, 29-го, верно?

Я: Верно. Через две недели.

Вайолет: Слава богу. Миллер, мир кулинарии скучает по тебе. У меня в почтовом ящике полно писем от кулинарных блогеров, которые хотят расспросить тебя о твоем небольшом летнем отпуске, не говоря уже о том, что за последние пару недель я добавила в твое расписание еще один год консультаций!

Я: Отлично. Жду не дождусь.

Вайолет: Сарказм очевиден, но сейчас вы просто вредничаете, шеф. Это захватывающе. Для тебя это только начало. Увидимся через две недели!

– Это лучшее! – объявляет Исайя, указывая на последнюю тарелку, которую я ставлю перед ним.

Сегодня вечером он считает «лучшим» каждый мой десерт.

Коди стонет с набитым ртом, глаза Трэвиса широко раскрыты, а на лице отца весь вечер сияет гордая улыбка. Я поймала себя на том, что, прежде чем посоветоваться со всеми остальными, сначала хочу получить его одобрение.

– Что это? – Исайя берет еще кусочек, тянется за третьим, но Кай отбрасывает его ложку в сторону, чтобы наполнить свою, потому что у него еще не было возможности попробовать.

Я вытираю руки о полотенце, перекинутое через плечо.

– Это лимонно-творожная глазурь с клубникой. То легкое ощущение на языке, – это домашняя взрывная карамель в сочетании с розовым сорбетом. В ней также есть немного Воациперифери[67], который представляет собой крупинки перца, в котором больше травяных и цветочных нот. Обычно его используют для варки, но, по-моему, он хорошо сочетается с лимоном.

Все ребята перестают жевать и смотрят на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Когда я рассказываю о десерте коллегам, меня понимают, но когда я объясняю это людям, не имеющим отношения к моей отрасли, я как будто говорю с ними на иностранном языке.

– Понятия не имею, что все это значит, – замечает Исайя. – Но это потрясающе, и ты должна приготовить это для журнала.

– Мне кажется, вкус слишком летний для осеннего выпуска, но я увидела клубнику и лимон и подумала, какого черта. Немного развлекусь и поэкспериментирую.

Я, конечно, экспериментировала. Приготовила пять новых десертов, чтобы мальчики попробовали. Цилиндр из темного шоколада с кремом пралине с копченым фундуком, о котором я подумала, когда мы были в пекарне в Бостоне, сразу же обрел успех, и я даже сама поразилась, когда приготовила чизкейк с моцареллой и ежевичным компотом.

Я ничего не сожгла, ничего не испортила. Я была счастлива и взволнована тем, что смогла накормить людей, которые мне стали ближе, чем я думала. Я испытала огромное облегчение, осознав, что все еще могу добиться успеха в том, что у меня получается лучше всего.

– Папа, а ты что скажешь?

Человек, на которого я хочу произвести впечатление, откусывает еще кусочек лимонно-творожной глазури.

– Феноменально. Как всегда.

Я понимаю, как он мной гордится, и чувствую, что моя улыбка так и сияет в свете кухонных ламп. Вот почему я занимаюсь тем, чем занимаюсь, чтобы убедиться, что он знает: в своей жизни я делаю что-то такое, ради чего ему имело смысл отказаться от своей собственной.

Сегодня я чувствую себя лучше, как будто я на правильном пути, чтобы вернуться в то состояние, в котором пребывала до того, как на меня обрушилось все это давление, и я знаю, что главная причина этого – Кай.

То, что он организовал это для меня, – никто никогда не делал ничего настолько продуманного. Он весь вечер играл роль су-шефа, доставая мне ингредиенты, когда это было необходимо, и убирая после того, как я все приготовила. На его лице все время играла гордая улыбка, и я никогда так не любила находиться на кухне, как сейчас, когда он сидит рядом со мной. Единственное, что могло бы улучшить ситуацию, – это если бы Макс тоже сидел на кухонном столе, но ему давно пора спать.

Сегодня вечером я работала четко и собранно. Совсем не так, как когда готовила с Максом. Я больше походила на известного шефа-кондитера, который помогает кухням получать звезды Мишлен, хотя у меня и были видны татуировки и кольцо в носовой перегородке. И на кухне я чувствовала себя собой, как никогда раньше.

Но самое страшное открытие состояло в том, что теперь я действительно не знаю, как смогу вернуться к работе без ободряющих слов Кая, которые он тихонько шепчет мне на ухо, или его руки, лежащей на моей пояснице, когда он хочет проверить, не нужно ли мне чего-нибудь.

Сегодняшний вечер был идеальным. Кай был идеальным, как и всегда.

И через две недели его рядом со мной больше не будет.

Желая быть рядом с ним, я подхожу к раковине, где он моет посуду. Облокачиваюсь на столешницу, поворачиваясь к нему лицом.

– Отличная работа, Миллс, – говорит он, и на его губах появляется гордая улыбка.

– Спасибо. И спасибо тебе за сегодняшний вечер. Это было… как раз то, что мне нужно.

– Чувствуешь себя лучше?

Я киваю, желая приподняться на цыпочки и нарушить собственные правила, прижаться губами к его губам и поблагодарить его. Он такой красивый, такой добрый. И так сильно заботится о своих людях.

Я хочу навсегда спрятаться в его доме, просто чтобы иметь возможность назвать себя одним из этих людей.

Ого… Нет, не хочу.

– Ты такая хорошенькая, – говорит он, продолжая мыть посуду, которой я пользовалась. – Фартук на талии. Волосы на макушке. То, как ты творчески мыслишь за работой. Мне понравилось смотреть на безупречного кондитера, который под своим поварским халатом не так уж безупречен.

– Что ж, тебе повезло, может быть, сегодня вечером ты еще и увидишь, что скрывается под фартуком.

– Может быть? – Его глаза загораются от возбуждения. – Тебе не кажется, что мы перестали быть недотрогами?

Я поворачиваюсь к нему.

– С тобой, Малакай, мы никогда не перестанем быть недотрогами.

Наклонившись, он, посмеиваясь, целомудренно целует меня в макушку.

– Вайолет прислала эсэмэску с указанием даты фотосессии. Можно ли провести здесь съемку в пятницу, перед тем как я уйду с работы?

– Ты можешь сделать это в любое время, Миллс. Даже если мне придется уехать в командировку, о Максе я позабочусь.

– У тебя в тот вечер домашняя игра, – говорю я ему. – Я проверила твое расписание, прежде чем предложить эту дату. На следующий день в календаре команды есть что-то под названием «День семьи». Я не знаю, что это такое.

День семьи также приходится на мой день рождения, но Кай об этом не знает.

Он проводит губкой по внутренней стороне миски для смешивания, избегая моего взгляда.

– Это мероприятие, которое руководство команды устраивает для того, чтобы все семьи собрались вместе на поле. Такой день устраивала каждая команда, за которую я играл. Там будут еда, напитки и все такое. Это во время серии в Атланте. – Он наконец смотрит в мою сторону. – Как думаешь, ты пойдешь?

Ему не обязательно это говорить, но я знаю, что ни на одном из этих мероприятий рядом с ним никогда никого не было. Могу предположить, что Исайя всегда оказывался слишком занят своим собственным сезоном, и они не могли быть рядом, и да, в этом году рядом с ним будет сын, но рядом с ним также буду и я.

– Уверен, твой отец хотел бы, чтобы ты была там, – добавляет Кай.

Он говорит небрежным, непринужденным и отстраненным тоном, он именно такой, каким я его просила быть, но он не должен быть отстраненным, когда дело доходит до просьбы о том, чтобы кто-то наконец поддержал его.

Положив руку на его предплечье, я провожу кончиками пальцев по тонкой коже с внутренней стороны.

– Я буду рядом, – убежденно говорю я. – С тобой.

Я замечаю, как смягчается его взгляд, но потом он косится в сторону стола, своих товарищей по команде и тренера, напоминая мне, что они здесь, и, возможно, удивляясь, почему я вдруг не против немного поиграть в пару.

Я кладу голову ему на плечо, обхватываю его за локоть, чтобы поддержать, пока он моет посуду, на время пренебрегая собственными правилами.

– Спасибо тебе за сегодняшний вечер.

Он прижимается щекой к моим волосам.

– Миллер, я готов для тебя на все.

28

Миллер

За пределами стадиона в Анахайме[68] царит организованный хаос. Менеджеры по экипировке следят за загрузкой автобусов, пока команда принимает душ после игры. Болельщики с плакатами и майками в руках горланят, надеясь увидеть своего любимого игрока до того, как мы отправимся в аэропорт.

Обычно я бы уже сидела в автобусе, а Макс – спал, но последние несколько дней он немного приболел, и из-за этого его обычный график сбился. Я тоже устала, возясь с больным малышом в дороге, и то, с чем борется Макс, наконец-то настигло меня в виде непреодолимой усталости.

Я несу его на руках к заднему входу в гостевую раздевалку, и у меня раскалывается голова. Я пытаюсь успокоить малыша, но, судя по тому, что я узнала за последние несколько дней, единственный человек, к которому он обращается, когда ему плохо, – это его отец. Но Кай сегодня играл на поле, так что я уверена, что после игры он еще будет давать интервью прессе и немного позанимается физиотерапией.

– Все в порядке, Макс. Тише. – Я провожу рукой по его спине, прежде чем слегка прижать его голову к своему плечу в надежде, что это заставит его умолкнуть.

Не помогает. Он вопит во всю силу своих маленьких легких, его оглушающий крик ввинчивается мне прямо в ухо.

– Папа, – всхлипывает он, лихорадочно оглядывая оживленную парковку покрасневшими льдисто-голубыми глазенками. – Папа!

– Знаю. Знаю. Он скоро выйдет.

Макс не останавливается, каким-то образом находя в себе силы кричать еще громче.

Мой отец бросает на меня быстрый обеспокоенный взгляд с другого конца площадки, но он так занят, просматривая с остальным тренерским штабом скаутские отчеты, что я просто отмахиваюсь от него, делая знак, что со мной все в порядке.

У каждого своя работа, и это – моя.

Но я понятия не имею, что, черт возьми, я делаю. Я знаю, как развлечь Макса, как понять, что ему нужно, будь то еда, сон или смена подгузника. Но я понятия не имею, как ему помочь, когда он так болен или расстроен.

У меня нет материнской интуиции, и я не знаю, виной ли тому то, что я потеряла собственную мать в таком юном возрасте, или что-то еще, но, возможно, впервые в своей жизни я испытываю горечь из-за того, что мамы не было рядом со мной дольше, чтобы перенять эти инстинкты. Когда я в чем-то преуспеваю, я испытываю удовлетворение от осознания того, что принадлежу своему делу, стою вложенных средств. Будь то повара, которые вложили в меня деньги, выбрав меня для эксклюзивной стажировки, или осознание того, что мой отец вложил в меня всю свою жизнь, удочерив меня, когда был не в том положении, чтобы брать на себя такую ответственность. По крайней мере, я сделала себе имя. Но сейчас я ничего не делаю ни для Кая, ни для его сына.

Болельщики выстроились вдоль огороженной канатом площадки, освобождая проход для команды к автобусу, но большинство ребят точно найдут минутку, чтобы задержаться, раздать несколько автографов и поблагодарить болельщиков за то, что они ждали их.

Они смотрят на меня так, словно я понятия не имею, как обращаться с семнадцатимесячным ребенком, который все еще не спит в одиннадцать часов вечера и оглушительно кричит мне в ухо, и они правы. Моя неуверенность быстро растет, потому что все здесь понимают, что я не та, кто ему нужен.

Всего семь недель назад я планировала провести лето, работая над новыми рецептами и улаживая свои проблемы на кухне, но сейчас все, о чем я могу думать, – это как обеспечить Макса всем необходимым в надежде, что он почувствует себя лучше. Я знаю, что ему плохо, это же ясно как божий день. У него воспалено горло и постоянно течет из носа. Но я не Кай, и Макс не успокоится, пока не придет его отец.

Когда Кай в своей кепке задом наперед и контактных линзах вместо очков наконец выходит на улицу, моя голова раскалывается так сильно, что все, чего я хочу, – это упасть в кровать и поспать хотя бы несколько часов. Он выглядит раздражающе красивым и собранным, в то время как я чувствую себя дерьмово.

Крик его сына становится сигналом, который немедленно указывает ему направление к нам.

– Иди сюда. – Кай забирает у меня Макса и начинает укачивать его в попытке успокоить. – Ты в порядке, – шепчет он. – С тобой все в порядке, Букашка. Я с тобой.

Рыдания Макса переходят во всхлипывания, он утыкается в отцовское плечо.

– Он что, совсем не спал? – немного резким тоном спрашивает меня Кай.

Я просто качаю головой, слишком уставшая, чтобы что-то говорить, и слишком смущенная тем, что не смогла помочь.

Кай разочарованно вздыхает. Он не высыпается уже три ночи, так что он не только так же измотан, как и я, но, думаю, чувствует себя виноватым из-за того, что подвергает больного сына изнурительному графику поездок. Добавьте это к тому факту, что сегодня вечером он еще и паршиво подавал, и «Воины» проиграли из-за того, что он проиграл пробежку, когда был на питчерской горке.

Кай смотрит на меня, и я чувствую, как у него руки чешутся прижать меня к себе. Я хочу, чтобы он это сделал. Хочу плюнуть на свои дурацкие правила и раствориться в нем, потому что мне сейчас нужно его утешение. Я становлюсь все более и более зависимой от него.

Но не успевают эти слова слететь с моего языка, как один из медиа-координаторов команды хлопает его по плечу.

– Ты надо мной издеваешься, – заявляет Кай, потому что знает, что ему нужно делать, даже не спрашивая. – Мой ребенок болен. Дай мне сесть в этот чертов автобус.

Кай явно расстроен. Он редко ругается в присутствии сына.

– Прости, Эйс, – слегка съеживается координатор. – После двух последних стартов ты прятался от фанатов. К сожалению, я вынужден настоять, чтобы ты провел обход сегодня вечером, прежде чем мы уедем.

Холодный взгляд Кая почти убийственный, и я всем сердцем сочувствую бедному парню по связям со СМИ, который просто пытается делать свою работу.

Я протягиваю руки.

– Хочешь, я его заберу?

– Нет.

Я не удивлена его быстрым ответом. Он на взводе уже несколько дней, и, возможно, я заслуживаю того, чтобы он на меня злился. Я ничем не помогла.

Кай снимает с плеч куртку и использует ее как одеяло, чтобы укрыть сына.

– Дерьмо собачье, – последнее, что он произносит перед тем, как изобразить улыбку и поприветствовать толпу фанатов, которые все громче шумят от волнения по мере того, как он приближается к ним.

Бедный координатор одаривает меня робкой улыбкой, прежде чем собрать еще несколько игроков и направить их на обход. К счастью для него, никто не сопротивляется так, как Кай.

Другие игроки присоединяются к фанатам, и сквозь толпу я вижу, как Кай нацепляет на лицо свою очаровательную улыбку и единственной свободной рукой раздает автографы. В толпе есть и фанатеющие от него мужчины, но я замечаю только женщин. Женщин, которые сюсюкают с маленьким Максом у него на руках. Женщины с откровенными плакатами, заявляющими, как сильно они хотели бы стать женой отца-одиночки в команде.

Я ненавижу их всех, и мне плевать, что это звучит по-детски.

Я ненавижу то, что в конце концов Кай встретит ту, что даст ему то, что ему так необходимо. Ненавижу то, что однажды она дополнит их семью.

И я ненавижу то, что женщиной, которую он выберет, буду не я, потому что я просто проезжавшая мимо летняя пассия.

– Милли, – окликает меня отец, привлекая мое внимание и махая рукой в сторону автобуса команды. – Ты в порядке? Выглядишь заболевшей.

В точку, папа. Именно так я себя и чувствую.

Он касается моего лба тыльной стороной ладони.

– Лоб вроде не горячий.

– Я просто сейчас на взводе.

– Почему бы тебе не посидеть со мной впереди во время полета? Ты могла бы немного отдохнуть.

– Нет, я в порядке. Просто Кай работал весь вечер. Я не могу оставить его с больным малышом.

– Ну, моя малышка заболела, и я о тебе беспокоюсь.

Я выдыхаю неуверенный смешок.

– Папа, мне почти двадцать шесть.

– И ты всегда будешь моей малышкой.

Клянусь, этот парень – ходячее противоречие. Высокий, сложен как танк, весь покрыт татуировками и самый мягкий из всех, кого я знаю.

– Пошли. – Он продолжает подниматься по ступенькам автобуса. – Нужно ехать в аэропорт.

Прежде чем сесть в автобус, я инстинктивно еще раз смотрю на Кая. Он разговаривает с женщиной с длинными каштановыми волосами, и она, конечно же, великолепна. Одета в футболку с его именем. Он что-то ей говорит, и что бы это ни было, его слова заставляют ее запрокинуть голову от смеха. Отсмеявшись, она заправляет волосы за ухо и смотрит на него сквозь ресницы.

Мне знаком этот взгляд. Я сама его использовала.

Но он адресован Каю, так что теперь я не только устала, но и киплю от злости.

Протягивая фломастер, она поворачивается и зачесывает волосы набок, позволяя ему расписаться на ее футболке, и когда он заканчивает, можно подумать, что он пойдет дальше. Но нет, он остается, чтобы еще немного с ней поговорить. Она указывает на Макса, который наконец-то успокоился, и все, что она говорит, вызывает на лице Кая улыбку, которую я так привыкла видеть адресованной мне.

И тут, когда она вкладывает в его свободную руку листок бумаги – без сомнения, ее номер телефона, моя кровь начинает закипать.

Я не из тех девушек, которые просто сидят сложа руки и наблюдают, как кто-то пристает к их мужчине. Кроме того, у меня никогда раньше не было мужчины, на которого я могла бы претендовать, и, хотя я бы хотела подойти прямо к Каю и забрать его, он тоже не мой мужчина. И я сама об этом позаботилась.

Я не должна чувствовать себя собственницей, у меня нет на это права, но я ничего не могу с собой поделать. Я странным образом встревожена. Эта женщина ничего о нем не знает.

Она не знает, что он воспитывал своего брата или что он пытался уволиться в тот же день, когда оказался единственным родителем Макса. Она не знает, каков он на вкус и что его очки запотевают, когда он слишком долго целуется.

Я поняла. Он невероятно привлекателен и к тому же – профессиональный спортсмен. Я понимаю, что самоотверженный отец-одиночка должен обходиться с другими женщинами так же, как и со мной, но он не свободен.

Ведь так?

С каких это пор я стала ревновать? Я никогда не привязывалась настолько, чтобы ревновать.

И почему я так волнуюсь, представляя эту случайную рыжеволосую девушку в роли новой мамы Макса?

Бьюсь об заклад, она знала бы, как поднять ему настроение, когда он болеет. Уверена, она смогла бы заставить его перестать плакать на парковке. Скорее всего, она юрист или врач. Хуже того, она, наверное, педиатр, у нее много кардиганов и она из большой семьи, которая с радостью примет этих двоих в свои ряды.

Семья – это для Кая самое важное, и я уверена, что он хотел бы, чтобы у него была большая семья, в которой он сможет растить своего сына.

Боже, она само совершенство. Как же я ее ненавижу.

Вот почему мне нужны подруги. Не могу же я жаловаться отцу на то, как сильно я ненавижу будущую рыжую женушку Кая, или на то, что это мои мальчики и я не готова ими делиться несмотря на то, что скоро уеду из города.

Поэтому я пишу единственной подруге, которая у меня есть.

Я: Будущая жена Кая потрясающая. Я ее ненавижу. А еще у нее рыжие волосы, и я действительно близка к тому, чтобы из-за этого возненавидеть всех рыжих.

Кеннеди: У меня рыжие волосы.

Я: Я знаю. Вот почему я тебя предупреждаю. Но, по крайней мере, ты не пытаешься соблазнить мужчину, с которым я сплю, прося его расписаться на твоей футболке или дать ему, скорее всего, фантастический совет по воспитанию, к которому удобно приложить номер телефона и сунуть его ему в руку.

Кеннеди: О-о-о. Фанатки заставляют тебя ревновать?

Я: Я не ревную. Но да.

Кеннеди: Почему? Вы с Эйсом просто спите вместе, верно?

Я: Верно.

Кеннеди: Мне нужно закончить уборку в тренировочном зале, но садись со мной в самолете? Мы можем поговорить обо всех твоих непонятных ощущениях во время полета в Сан-Франциско.

Я: Сегодня не могу. Макс неважно себя чувствует, но давай пообедаем вместе или еще что-нибудь придумаем завтра.

Кеннеди: Договорились, но постой. Ты сохранила мой номер в своем телефоне? Для меня большая честь, мисс Независимая.

Я: Да. Да. Ты ведь понимаешь, что это значит? У нас теперь серьезные отношения.

Кеннеди: Боже мой. Я у тебя первая?

Я: Ты сделала мои серьезные отношения еще более привлекательными, Кеннеди Кей.

Кеннеди: Это большая честь для меня.

Я бросаю на Кая и его сына еще один долгий, пристальный взгляд. Он продолжает беседовать все с той же женщиной, и, прежде чем я успеваю отвести глаза, он поворачивается и ловит мой взгляд. Кай стоит неподвижно, наблюдая за мной, пока она продолжает говорить с ним, и наш зрительный контакт прерывается только тогда, когда я в конце концов одариваю его понимающей улыбкой и поворачиваюсь к автобусу.

Я не хочу этого понимать, но понимаю. Кай рано или поздно встретит кого-то, с кем сможет остепениться, и мы оба знаем, что это буду не я.

29

Кай

– Это был почти инсайд[69], но твоя скорость была хорошей. – Харрисон, один из тренеров по питчингу, передвигает курсором неподвижное изображение, показывая мне все ракурсы одного из моих сегодняшних питчей.

Летя из Анахайма в Сан-Франциско, я пытаюсь сосредоточиться на компьютере, где демонстрируется мое выступление, но сидящая в проходе напротив меня женщина, которая держит на руках моего спящего сына, полностью приковывает к себе мое внимание.

Детский тайленол наконец-то подействовал, слава богу, немного облегчив дискомфорт Макса и позволив ему немного отдохнуть. Миллер очень устала, но Макс ни за что не хотел ложиться в свою кроватку, он всегда немного капризничает, когда плохо себя чувствует, поэтому она изо всех сил старается поспать хоть часок в неудобном кресле самолета, пока мой сын дремлет на ней.

Больной ребенок – это совсем не весело. А больной ребенок во время рабочей поездки? Сущий кошмар.

Последние три дня были тяжелыми. Меня гложет чувство вины из-за того, что я вынужден постоянно находиться в разъездах, когда сын болеет. Мне следовало оставить его дома, но я чувствовал бы себя не менее виноватым, если бы оставил Миллер присматривать за ним, особенно когда он плохо себя чувствует. Это не ее обязанность.

В такие моменты я ощущаю себя чертовски эгоистичным из-за того, что продолжаю работать, и если бы не ее помощь, я бы ничего не смог сделать.

Харрисон переходит к следующему шагу в последовательности, чтобы мы могли проанализировать его вместе, но когда я краем глаза замечаю, что Миллер пытается сменить положение, опираясь головой о фюзеляж, я больше не могу усидеть на месте.

– Извини, но мы можем заняться этим утром? – я указываю на место через проход от меня. – Максу нехорошо.

Харрисон выглядывает из-за стола.

– Мне кажется, с ним все в порядке. Миллер справляется.

– И ей нужен перерыв. – Я стараюсь сохранять нормальный тон, даже когда на самом деле я раздражен и резок. Я понимаю, что организация из кожи вон лезет, чтобы уладить мою ситуацию, но именно эти моменты для меня важны. – Послушай, завтра я встану на час раньше и встречусь с тобой за чашечкой кофе или еще за чем-нибудь, но сегодня вечером мне просто нужно позаботиться о своей семье.

Он согласен, но явно расстроен, и я понимаю, что он просто пытается выполнять свою работу. Я действительно проиграл сегодняшнюю игру, так что у меня не так много возможностей выдвигать требования, но он сдается, берет свой айпад и направляется обратно в переднюю часть самолета, чтобы посидеть с остальным тренерским штабом.

Я чертовски вымотан. Измучен недосыпанием из-за болезни сына, борюсь с непреодолимым желанием общаться с няней, временно проживающей в моем доме, так, словно она здесь навсегда. Но прямо сейчас я просто хочу обнять их обоих.

В самолете темно и тихо, большинство пассажиров пытаются немного вздремнуть перед посадкой. Я встаю со своего места и крадучись пробираюсь по проходу.

Изо всех сил стараясь не разбудить Макса, я просовываю одну руку под согнутые колени Миллер, другую – под ее спину, осторожно поднимаю ее на руки и, повернувшись, занимаю ее место. Усаживаю ее к себе на колени, так что они оба теперь у меня в руках.

– Что случилось? – спрашивает она, даже не открывая глаз, и утыкается головой мне в плечо. Макс так и лежит у нее на груди.

– Ничего, – шепчу я. – Поспи немного.

Она глубоко вдыхает через нос, еще сильнее прижимаясь ко мне.

– Почему ты не работаешь?

– Потому что есть вещи поважнее работы, Миллс.

Она не отвечает, и да, возможно, я сказал это так, намекая, что это относится и к ее работе тоже.

Миллер прижимается ко мне еще сильнее, проводя рукой по спине Макса.

– То, что ты вот так обнимаешь меня у всех на глазах, кажется довольно интимным.

Я тихо посмеиваюсь.

– Да, иногда мне плевать на твои правила, Миллер, и сейчас – как раз такой случай.

– Почему ты не попытался нарушить то, согласно которому ты не спишь в моей постели?

– Подожди… что? – Я играю с волосами вокруг ее лица, убирая их в сторону, чтобы лучше ее видеть. – Ты хочешь, чтобы я нарушил это правило?

– Мне просто интересно, почему ты до сих пор не попробовал.

– Монтгомери, ты чертовски сбиваешь меня с толку.

– Я и сама себя сбиваю с толку.

Я перестраиваю свою позицию.

– Я не пытался забраться к тебе в постель в основном ради тебя самой, потому что я совершенно уверен, что, если мы начнем устраивать вечеринки с ночевкой, ты незаметно влюбишься в меня, а я знаю, насколько ты непреклонна в том, чтобы наши отношения так и остались интрижкой.

На ее губах появляется сонная улыбка.

– Я по тебе скучала.

При этих словах ее нефритово-зеленые глаза распахиваются, и я не могу удержаться, тихонько посмеиваясь над ее измученной искренностью.

С тех пор, как она приехала в Чикаго, мы видимся каждый день, так что она не это имеет в виду. Но ухаживать за больным Максом приходилось посменно, мы оба слишком выматывались, чтобы что-то делать вместе, когда он наконец засыпал.

– Я же говорил тебе, Миллс. Ты уже влюбляешься.

– Я не влюбляюсь.

Эти слова мгновенно меняют игривую атмосферу. Она хочет жить без обязательств, и чем глубже мы в это погружаемся, тем очевиднее становится, что единственная жизнь, которую я усложняю, – это моя собственная.

Она вполголоса продолжает разговор.

– Прости за то, что не смогла успокоить Макса сегодня вечером.

Я бросаю взгляд на спящего сына, который очень уютно устроился у нее на руках.

– Я думаю, он меня ненавидит, – продолжает она.

– О чем ты говоришь?

– Я пыталась уложить его спать, правда пыталась, но меня ему недостаточно. – Ее голос срывается, слова произносятся шепотом, но с трудом, а зеленые глаза потускнели так, как я никогда не видел. – Я не знала, что делать.

Одинокая слеза скатывается по ее щеке, и я быстро вытираю ее подушечкой большого пальца.

Она явно более измучена, чем я предполагал, потому что Миллер никак нельзя назвать плаксой.

– Он продолжал кричать и плакать, и я действительно думаю, что он ненавидит меня, и ты ненавидел меня, когда я только здесь появилась, и я просто уверена, что вы оба полюбите эту рыжую.

О чем, черт возьми, она толкует?

Из ее закрытых глаз снова текут слезы, и я вытираю их, напоминая себе не доставать ее завтра, когда мы оба выспимся. Зная Миллер, она съежится от напоминания о том, что была такой уязвимой.

Но мне это нравится. Хочет она это признавать или нет, Миллер как минимум привязана к моему сыну. Я не могу передать, сколько раз я ломался от беспокойства, что делаю недостаточно, и я не понаслышке знаю, что так можно реагировать, только если тебе не все равно.

– В этом нет твоей вины. Он чувствует себя несчастным, когда болеет, и по какой-то причине я единственный, кто может его успокоить. Так всегда было.

Мой брат, сидящий перед нами, просовывает голову в щель между сиденьями.

– Он прав. Однажды я присматривал за Максом, когда Кай был на благотворительном концерте, и мне пришлось пробраться в совершенно тихий зал во время соло скрипача, потому что Макс решил сделать так, чтобы я оглох от его воплей, но, конечно, с ним все стало в полном порядке, как только он оказался у Кая.

– Прекрати подслушивать, паршивец.

Он игнорирует меня с озорной улыбкой.

– Миллер, ты так очаровательна, когда плачешь.

– Заткнись, Исайя. Отвернись и забудь, что это вообще произошло.

Я пытаюсь, но не могу удержаться от беззвучного смеха.

Исайя ловит мой взгляд и понимающе улыбается, прежде чем снова отвернуться. Что он знает и почему так на меня смотрит? Понятия не имею.

– Миллер, – шепчу я. – Если тебе так грустно, у меня есть плечо, на которое ты можешь опереться ногами.

Она хихикает. Да, хихикает. Это очаровательно.

– Эй, это у меня такие пошлые подростковые шутки! – Ее улыбка снова гаснет, а слезы продолжают катиться по щекам. – Я просто устала, а ты расстроился из-за меня после игры.

Выдыхая, я откидываю голову назад.

– Я не расстроился, по крайней мере, из-за тебя. Я сыграл паршиво. Пресса все задавала и задавала вопросы, а потом мне пришлось идти общаться с фанатами… Я устал, и знал, что ты устала. Я хотел дать тебе передышку и не хотел срываться на тебе или заставлять чувствовать, что это твоя вина. – Проводя рукой по ее волосам, я прижимаю ее голову к своему плечу. – И он любит тебя, ты знаешь?

Когда Миллер поднимает на меня взгляд, ее глаза становятся еще более ярко-зелеными из-за окружающего их красного освещения.

– Я никогда не видел его таким влюбленным.

И в этом мы похожи.

– Ты так думаешь?

Я посмеиваюсь.

– Да, Миллс. Он спит и пускает слюни на твой комбинезон. Думаю, можно с уверенностью сказать, что он влюблен.

Она на мгновение опускает взгляд, проводя рукой по его темным волосам.

– Хорошо. – Всхлипнув, она берет себя в руки. – Будешь завтра смеяться надо мной, потому что я плакала от переутомления?

– О, конечно.

Она посмеивается, обретая часть того духа, который делает ее такой, какая она есть, а потом снова утыкается носом в мое плечо.

– Спасибо, – шепчу я. – Я знаю, что говорю это недостаточно громко, но ты так хорошо с ним обращаешься.

– Ты думаешь, я лучше, чем дама-педиатр в кардиганах?

Сбитый с толку, я наклоняюсь, чтобы получше ее разглядеть.

– Педиатр Макса – мужчина, и я не думаю, что он любитель кардиганов.

– Рыжая. – Миллер зевает. – Та, что дала тебе свой номер после игры. Как ты думаешь, она понравится Максу?

Ломая голову, я пытаюсь придумать, как связать все воедино.

Кардиганы. Врач. Номер телефона.

Номер телефона… рыжеволосой женщины, которая сунула мне листок бумаги после игры? Я предположил, что это ее номер телефона, но не проверил и выбросил его в мусорное ведро возле автобуса.

– Миллер Монтгомери. – На моем лице появляется ухмылка. – Ты ревнуешь?

– Нет. – Она отрицательно качает головой.

– Маленькая лгунья.

– Ш-ш-ш, – шепчет она, прижимаясь к моей груди. – Я сплю.

Я не могу сдержать расползающуюся по губам улыбку. Миллер Монтгомери ревнует, а это чувство прямо противоположно эмоциям-без-отношений.

Было чуть больше двух часов ночи, когда я добрался до своего гостиничного номера в Сан-Франциско. Макс проспал весь полет, слава богу, ни разу не проснувшись, пока мы ехали на автобусе в отель и пока я устанавливал его кроватку в нашем номере. Именно из-за него я терпеть не могу ночные перелеты, и команда изменила наше расписание поездок, чтобы избежать их в этом сезоне; однако иногда, когда нам приходится добираться до следующего города, у нас нет выбора.

Почистив зубы, я плюхаюсь на кровать, совершенно вымотанный за последние несколько дней.

Но по другую сторону стены от меня сидит женщина, которая так же измучена, и я не могу перестать думать о том, как она была расстроена, думая, что она недостаточно делает для Макса. Это не то, о чем стоит беспокоиться, если ты «просто проезжаешь мимо».

Я снимаю телефон с зарядки и отправляю ей сообщение.

Я: Ты в порядке?

Проходит минута, прежде чем она отвечает.

Миллс: Да, я в порядке.

Я: Хорошо. Итак, что на тебе надето?

Через стену я слышу ее смех.

Миллс: А тебе так хочется это узнать?

Я: Я бы с удовольствием. Поэтому и спросил.

Она присылает мне фотографию, на которой она в постели, полностью одетая с головы до ног. Толстовка большого размера, мешковатые спортивные штаны, которые, как мне кажется, могли быть мне впору, кожа блестит от ночного крема. Явно готова ко сну, и, боже, как же я хочу быть там, рядом с ней.

Я: Если я спрошу тебя кое о чем, ты скажешь мне правду?

Миллс: Ну, у меня нет привычки тебе лгать, так что дерзай.

Я: Почему ты так расстроилась из-за Макса?

Следует долгая пауза, прежде чем я получаю ответ.

Миллс: Я не знаю. Я просто хотела ему помочь. Наверное, хотела, чтобы ему было меня достаточно.

Я: Это потому, что ты его любишь?

Миллс: Да. Я действительно люблю твоего сына.

И она думает, что не влюбляется, хотя этим летом уже сделала это.

Я: Могу я задать тебе еще один вопрос?

Миллс: Валяй.

Я: Ты ревновала сегодня вечером?

Три серые точки появляются и исчезают, этот узор повторяется на экране еще пару раз.

Наконец она отвечает.

Миллс: Да.

Я: Почему?

Миллс: Ты поверишь мне, если я скажу, что не знаю? Я никогда раньше не ревновала. Меня никто никогда не волновал настолько, чтобы ревновать.

Я: Но мы тебя волнуем?

Я слишком труслив, чтобы говорить только о себе. По крайней мере, если я скажу и о Максе, я знаю, что она не сможет сказать «нет».

Миллс: Больше, чем я думала.

Черт, кажется, мое сердце вот-вот вырвется из груди. Я хочу вломиться в дверь между нашими комнатами и затащить ее в свою постель, позволить себе поверить, что она моя не только на лето. Но Миллер установила эти правила, так что ей придется самой их и нарушать.

Прежде чем я успеваю ответить, Макс начинает шевелиться, и вскоре комнату наполняет его крик.

Я быстро встаю с кровати. Иногда я позволяю ему выплакаться, пока он не заснет. Но он болен, так что это не тот случай.

– Иди сюда, – когда его плач становится громче, я вытаскиваю его из кроватки. – Т-с-с-с. Все в порядке, дружище. Я держу тебя. – Покачивая его, я прохаживаюсь с ним на руках туда-сюда.

Он плачет, а я держу его. Моя рука пульсирует после вечерней игры, но, если я уложу его, никто из нас не сможет заснуть, в том числе и наши соседи, у которых слишком тонкие стены. Итак, я расхаживаю по комнате. Я укачиваю его, поглаживая по спине, пока его пронзительный крик не переходит в хлюпанье носом, и он пытается устроиться поудобнее у меня на плече.

Я укладываю его не в колыбельку, а в свою кровать. Может быть, так мне повезет, и он сможет пару часов отдохнуть.

Я кладу его посередине матраса на случай, если он перевернется, а сам ложусь сбоку, лицом к нему. Он использует мой бицепс в качестве подушки и продолжает всхлипывать, но этот плач он издает, пытаясь снова заснуть.

Поглаживая его по спине, я успокаивающе воркую, пытаясь помочь ему успокоиться, и тут дверь, разделяющая мою комнату и комнату Миллер, открывается.

Она заглядывает внутрь и ловит мой взгляд.

– Извини, – шепчу я с кровати. – Мы не даем тебе спать.

Она просто качает головой и заходит в мою комнату, закрывая за собой дверь. Приподнимая одеяло по другую сторону от Макса, забирается к нам в постель.

– М-м-м, – мычит Макс, пытаясь произнести ее имя, и поворачивается, чтобы посмотреть на нее.

– Привет, малыш. – Миллер убирает волосы с его лица и успокаивающе проводит рукой по его спинке.

Она кладет голову на мою раскрытую ладонь, лежащую на подушке, и поднимает на меня глаза.

– Это нормально?

Как правило, я ненавижу, когда кто-то встревает в такие моменты, пусть даже трудные, но Миллер меня не раздражает. То, что она здесь, мне кажется правильным.

Мои слова полны отчаяния, но в то же время надежды.

– Пожалуйста, останься.

Она кивает, прижавшись ко мне, нежно гладит Макса по спине и ласково целует его в макушку, пока его тихий плач не стихает и он снова не засыпает.

Я понятия не имею, о чем она беспокоилась раньше, но для меня очевидно, что эта необузданная женщина – залог спокойствия моего сына. И во многом, я думаю, я могу быть таким залогом для нее.

Обхватив Миллер рукой, я притягиваю ее к себе, зажав сына между нашими телами, переплетаю свою ногу с ее, а другой рукой обнимаю ее за талию в надежде удержать рядом.

Сегодня вечером мне понравилось видеть, как Миллер ревнует, но в этом нет необходимости. Я знаю, что эта картинка, на которой мы втроем, исчезнет, как только она уйдет, но пока я планирую наслаждаться каждой секундой, притворяясь, что нам не суждено расстаться. Потому что, к несчастью для меня, я знаю, что никто другой никогда не даст нам с сыном почувствовать себя настолько полноценно, как мы чувствуем себя благодаря ей.

30

Миллер

Мы на пару дней вернулись в Чикаго, и я усердно работала на кухне. Фотограф для съемок журнала приедет в конце этой недели, а это значит, что мое возвращение на работу не за горами.

Сегодня вечером я дома одна. Кай, Макс и мой отец собрались на совместный ужин. Я привыкла быть одна – когда я в разъездах, у меня всегда одиночные номера в отелях или съемный дом, – но я не осознавала, насколько я одинока, до того момента, когда приехала в Чикаго. До Макса и Кая.

На кухне Кая вдоль столешницы расставлены миски для смешивания, сухие ингредиенты и противни. Это на редкость тихое место, и я стараюсь здесь работать.

Я хорошо помню, каково это, когда шеф-повар дышит мне в затылок, пока я пытаюсь что-то приготовить, или когда на тебя кричат в присутствии коллег из-за того, что один из соусов не достиг нужной консистенции. По мере того как я продвигалась в своей карьере, я сама научилась себя мотивировать. Используя собственный внутренний голос, пинать саму себя, когда у меня что-то не ладится.

Но, глядя на кухню Кая, я понимаю, что эти голоса меня не волнуют. Я не хочу слышать ни один из них. Не хочу слышать перестук сковородок или разговоры обслуживающего персонала. Не желаю чувствовать жар от пламени плиты или ощущать давление шеф-повара, который ждет следующего заказа.

Я хочу только слышать бессвязное лопотание Макса и успокаивающие интонации Кая, который говорит мне, что я хорошо справляюсь со своей работой, – и того и другого я лишусь, когда покину это место.

Выключив огонь на плите, я достаю подтаявший шоколад. Развязываю фартук и бросаю кухонное полотенце на стойку. Напрасно потраченный вечер. Это все, чем я буду заниматься, когда вернусь к своей насыщенной жизни, и у меня нет желания делать это сейчас.

Кай пригласил меня поужинать вместе, но я отказала ему, потому что решила поработать, но, если быть до конца честной, на работу мне плевать. Они у меня всего на несколько дней, так какого черта я здесь делаю в одиночестве?

Я достаю свой телефон, чтобы позвонить ему, желая узнать, где он, чтобы я могла присоединиться, но тут приходит сообщение.

Неизвестный: Привет! Это Инди. Подруга Кая. Возможно, это прозвучит странно, но я хочу сегодня вечером напиться, а моя лучшая подруга не может составить мне компанию, потому что она беременна. Итак, не хочешь ли зайти и пропустить со мной стаканчик?

Инди – светлый солнечный лучик, это она устраивала семейный ужин для Кая. Встреча с Каем и его товарищами по команде кажется заманчивой, но идея устроить девичник мне нравится еще больше. Я никогда не участвовала ни в одном из них.

Этим летом у меня появилась только одна подруга, но она так занята, что я редко вижу ее, когда мы в разъездах.

Но, как и я, Кеннеди не привыкла находиться в окружении большого количества девушек, так что, возможно, она тоже захочет присоединиться, и больше всего на свете мне нужно выговориться, выплеснуть ту кашу, которая бурлит у меня в голове.

Я: Я в деле. А если я приглашу еще одну собутыльницу?

Неизвестный: Чем больше, тем веселее! До скорой встречи!

– Мы собираемся устроить ее прямо там, – Инди указывает на черный ход, ведущий на задний двор. – Свадьба будет скромная. Человек на пятьдесят. Для нас – идеально.

Я удивлена, что пятидесяти человек для них достаточно. Ее жених Райан – известный баскетболист, а она – светская львица. Это совершенно очевидно, судя по тому, как приветливо она отнеслась ко мне, человеку, с которым встречалась всего один раз, и к Кеннеди, с которой до сегодняшнего вечера вообще не встречалась.

– Не могу поверить, что я буду на свадьбе Райана Шея, – вздыхает Рио. – Сбылась моя мечта, правда.

– Ты же знаешь, что стоишь на моей стороне, верно?

– Семантика, – Рио отмахивается от Инди.

Инди хихикает и подносит к губам свой коктейль, явно игнорируя тот факт, что ее лучший друг мечтает быть шафером, а не стоять рядом с ней в качестве друга невесты.

Стиви, единственная трезвая из нас, сидит на диване с Кеннеди, а Рио, Инди и я расположились в гостиной Инди на полу. Кеннеди подобрала меня по дороге, а через час в дверь ворвался Рио, чтобы присоединиться к нашему девичнику.

– Миллер, когда ты собираешься в Лос-Анджелес на свою следующую работу? – спрашивает Стиви.

Если бы я не была уже изрядно пьяна, этот вопрос меня бы отрезвил.

– В воскресенье.

– Вау, – выдыхает она. – Я и не думала, что это произойдет так скоро.

Я чувствую, что все взгляды устремлены на меня.

– Что ты об этом думаешь? – интересуется Кеннеди, делая еще один глоток из своего бокала и, очевидно, зная лучше, чем кто-либо другой, что я борюсь с этой идеей.

Я переворачиваюсь на спину, поднимаю глаза к потолку, подняв коктейль над головой, потому что… я пьяна и плохо соображаю, что делаю.

– Ты хочешь услышать трезвый ответ или пьяный?

Я запрокидываю голову и вижу, как Стиви хмурит брови, поглаживая живот.

– Очевидно, пьяный.

– Какая-то часть меня не хочет уезжать.

– Так не делай этого.

Слова Рио кажутся такими простыми.

– Все не так просто, – говорит Кеннеди. – Эта девушка – всемирно известный шеф-кондитер, у которой есть список кухонь, на которых она собирается работать, на три года вперед.

– Уже на четыре года. – Я указываю на Кеннеди у себя над головой. – Но да, именно так.

– Почему бы тебе не захотеть вернуться?

Повернув голову в сторону, я сразу же замечаю Инди, на лице которой сияет самая широкая улыбка, вызванная собственным вопросом, на который она, кажется, уже знает ответ.

Я прищуриваюсь, глядя на нее.

– Ладно, мисс Романтик. Почему бы тебе не сказать мне, раз уж ты, кажется, и так знаешь ответ.

– Потому что ты влюблена в Кая.

– Ошибаешься. Я не влюблена.

– Ну, я знаю, что ты любишь Макса, и ты даже не пытаешься это отрицать.

Выдыхая, я опускаю голову обратно на пол, держа бокал на животе.

– Да. Боже, я очень сильно люблю этого парня. Это странно?

Сидящая по-турецки Инди смотрит на меня сверху вниз.

– Нет, Миллер. В этом нет ничего странного. Иногда мы не можем объяснить, как и почему мы любим тех, кого любим. Мы просто любим. На самом деле ты не властна над своим сердцем.

– Это алкоголь говорит, или ты действительно такой романтик?

Стиви смеется.

– Пьяная или нет, она первая защитница любви.

Я сажусь на пол лицом ко всем.

– Когда я смотрю на Макса, я думаю о том, как он в первый раз пойдет в школу, и о том, как сильно, я знаю, Кай будет из-за этого плакать. Я думаю о друзьях, которых он заведет, и просто надеюсь, что они окажутся хорошими людьми. Не совсем обычные мысли, которые должны быть у простой няни, правда?

Подняв глаза, я замечаю, что все смотрят на меня, и выражения их лиц варьируются от понимающих улыбок до увлажнившихся глаз.

– Миллер, я не думаю, что для кого-то в этой семье ты была просто няней, – замечает Кеннеди.

– Черт побери. – Рио допивает свой напиток, прежде чем пойти на кухню за следующим. – Похоже, я останусь единственным холостяком, но это так чертовски восхитительно, что я даже не возражаю.

Инди сжимает мою ногу.

– Когда важные вещи в твоей жизни меняются, это нормально, понимаешь?

Стиви подбадривающе кивает.

– И это нормально – менять направление, даже если ты всю свою жизнь шла по улице с односторонним движением.

– Это не так просто. Это все, ради чего я трудилась. В моей отрасли мое имя известно всем. Я завоевала награды, к которым люди стремятся всю свою жизнь, а мне всего двадцать пять. Никто просто так не отказывается от такой карьеры.

– Отказываются, если им это больше не нравится. Если что-то или кто-то им нравится больше.

Это произносит Кеннеди, и сказать, что я шокирована тем, что она предлагает мне уйти с работы, значит ничего не сказать. Кеннеди полностью сосредоточена на своей карьере. Она даже не общается с командой, потому что опасается, что это бросит тень на ее репутацию или что ребята перестанут воспринимать ее всерьез.

Рио возвращается в комнату с остатками текилы, которых совсем немного, и наливает Стиви еще воды.

– Я не знаю, что делаю, – пьяно признаюсь я. – Все так запутано. Я просто взяла перерыв в работе, а теперь по уши влюблена в Макса и у меня лучший секс в моей жизни с его отцом.

– Вот так! – Стиви выпрямляется. – Это то, что мы хотели услышать. После того, как мы увидели вас двоих вместе за ужином, мы поняли, что это произойдет. Расскажи нам подробности. Это хорошо?

– Это очень хорошо.

– Я так и знала. Я же говорила тебе! – Инди указывает на Стиви. – Ты же видела руки Кая.

– Руки говорят сами за себя, – соглашаюсь я.

– Черт возьми. – Рио качает головой. – Это уже официально. Я – последний.

– Я сама не знаю, что творю. Как можно спать с отцом-одиночкой ребенка, за которым присматриваешь?

Стиви беззаботно пожимает плечами.

– Я спала с хоккеистом из команды, в которой работала.

Инди указывает на Стиви.

– А я спала с ее братом.

– А я ни с кем не сплю, – вздыхает Рио.

Кеннеди делает большой глоток коктейля.

– Мой бывший жених спит с моей сводной сестрой.

Компания замолчала и замерла, как будто сбилась с такта пластинка. Все взгляды устремились на нее.

– Ладно, ты победила, – говорит Стиви. – Но тебе, наверное, стоит рассказать об этом подробнее.

Кеннеди поднимает бутылку текилы и делает еще один глоток.

– Мой бывший жених разорвал нашу помолвку, потому что я не захотела увольняться с работы после прошлого сезона. Его самолюбие оказалось слишком хрупким, чтобы позволить его партнерше путешествовать с компанией спортсменов-мужчин, поэтому он отказался от помолвки. Затем, в результате неожиданного поворота событий, прямо перед началом этого сезона я выяснила, что его новая девушка – моя сводная сестра. И только в прошлом месяце я узнала по фотографии с кольцом в соцсетях, что они теперь помолвлены.

Что за хрень? Я пытаюсь контролировать выражение своего лица, но я слишком пьяна, чтобы вернуть на место отвисшую челюсть.

– О! – Она мрачно смеется, не выказывая ни малейшего признака слабости. – Я еще не закончила. Упомянутое обручальное кольцо было тем, которое я выбрала, но предложение мне сделали не с ним. А теперь он обменял меня на мою сводную сестру, и отныне я буду проводить с ними все семейные праздники до конца своей жизни. – Она поднимает бокал с коктейлем в знак приветствия.

Кеннеди не страдает, но она в бешенстве. Я вижу это по тому, как она рассказывает свою историю. Она маленького роста, но очень пугающая, когда злится.

– Черт. – Инди поднимается с пола. – Я думаю, после этого нам нужно еще выпить.

Рио прочищает горло.

– Знаешь, если тебе нужна помощь, чтобы двигаться дальше…

– Рио, – в смехе Стиви слышится упрек. – Нет.

– Я просто хочу сказать, Кеннеди, поверь мне, в этой компании ты не хочешь быть единственной одинокой, как и я. Мы могли бы помочь друг другу.

– Разве Исайя не из этой же компании? – спрашивает она. – Он одинок.

Я лукаво приподнимаю бровь.

– Верно. Так и есть.

– О, нет. Точно нет. Не смотри на нее так, – Рио машет рукой в мою сторону. – Если Исайя остепенится раньше меня… Только не это. Вы двое, перестаньте подкидывать друг другу идеи!

– Не волнуйся, Рио, – вмешивается Кеннеди. – Я не отказалась от карьеры даже ради своего жениха. Последнее, что я собираюсь сделать, – это отказываться от нее из-за чертова Исайи Родеза.

Стиви снова зевает и сползает с дивана. Бедная девочка сегодня была на высоте, тусовалась с нами, трезвая, и теперь совершенно измучена.

– Беременной леди нужно лечь спать. Было весело, и, Кеннеди, я рада с тобой познакомиться. Инд, я займу комнату для гостей!

– Хорошо! – кричит она из кухни. – Увидимся утром. – Инди возвращается в гостиную. – Рио, ты остаешься, да?

– Да! И я буду спать в постели Райана Шея.

– Нет, не будешь. – Она поворачивается к Кеннеди и ко мне. – У меня есть еще две комнаты для гостей. Вы можете занять по одной.

Мой пьяный мозг этой ночью не желает отключаться.

– Думаю, я хочу вернуться к Каю. У меня осталось не так уж много вечеров, и я хотела бы провести их у него дома.

– Ого, хорошо. – Глаза Инди расширяются. – Это чертовски мило.

Мне никогда не нравилось слово «мило», особенно когда оно относилось ко мне, но в этом двойнике Кларка Кента есть что-то такое, из-за чего я все эти дни чувствую себя зефиркой.

– Кеннеди? – спрашиваю я. – У него есть комната для гостей.

Та, в которой я остановилась, но, выпив, я хочу спать только в кровати Кая.

– Меня это устраивает. Эйс, пожалуй, единственный игрок, с которым я не против встречаться вне работы.

К сожалению, уже поздно, я знаю, что Макс спит, и не уверена, сможет ли Кай забрать нас, не разбудив его.

С шумом в голове и пьяной улыбкой на губах я достаю телефон.

Я: Привет.

Он отвечает немедленно.

Папочка-бейсболист: Привет, Миллс.

Я: Я по тебе соскучилась.

Папочка-бейсболист: Ты пьяная?

Я: Если я скажу «да», ты воспользуешься мной позже?

Папочка-бейсболист: Нет.

Я: Тогда я совершенно трезвая и хочу вернуться домой, но ни Кеннеди, ни я не можем вести машину.

Папочка-бейсболист: … потому что вы пьяные.

Я: Нет.

Папочка-бейсболист: Я за вами заеду.

Я: А как же Макс?

Папочка-бейсболист: Исайя ночует у нас. Он может остаться с ним.

Я: Хорошо!

Папочка-бейсболист: Хорошо. Увидимся в десять.

Я: Ты на меня злишься? Кажется, ты на меня злишься.

Папочка-бейсболист: С чего бы мне на тебя злиться?

Я: Не знаю, но ты ставишь точку после каждого предложения.

Папочка-бейсболист: Я всегда ставлю точки. Ты бы предпочла, чтобы я вместо этого ставил восклицательные знаки?

Я: Может быть! Посмотрим. Попробуй.

Папочка-бейсболист: Исайя остался с Максом! Я буду у вас через десять минут! Кеннеди может переночевать у меня, если хочет!

Я: Господи. Я поняла. Перестань орать.

Папочка-бейсболист: Я тебя ненавижу.

Я: Ты меня не ненавидишь.

Папочка-бейсболист: Ты права. Все как раз наоборот. Перестань мне писать. Мне пора садиться за руль.

Если бы я была чуть потрезвее, это сообщение могло бы вывести меня из себя, но пьяная и распущенная Миллер нисколько не возражает.

31

Кай

Ястучу в дверь Райана и Инди, и мне открывает Рио.

– Я думал, это девичник?

Он пожимает плечами.

– Так и есть.

– Райана с Зи нет в городе?

– Да, они задержались на ночь в Индиане, чтобы забрать детскую кроватку, которую приберег отец Зи.

Войдя следом за Рио, я нахожу очень пьяную и очень глупую Миллер, которая лежит на полу в гостиной и хохочет вместе с Инди и Кеннеди.

Я прислоняюсь плечом к дверному косяку.

– Трезвая как стеклышко, да?

Она находит меня, и улыбка на ее губах становится только шире.

– Ты такой сексуальный.

– Ладно, – смеюсь я. – Давай доставим твою пьяную задницу домой. – Наклонившись, я подхватываю ее и перекидываю через плечо. – Инд, это все ты виновата!

– Все в порядке! Миллер, давай как-нибудь повторим.

Миллер поднимает голову с моей спины и указывает на нее.

– Да!

– Кен, ты в состоянии идти?

Рио подходит ко мне.

– Потому что, если нет, я могу помочь.

– Рио, я люблю тебя, чувак, но Кеннеди тебя живьем съест.

Он пожимает плечами.

– Звучит заманчиво.

Кеннеди собирает свои длинные рыжие волосы в пучок на макушке и следом за мной выходит из дома.

– Ребята, я ваша большая поклонница! – бросает она через плечо.

– Мы твои тоже, сестренка! – кричит Инди.

Черт возьми, пьяные девчонки, побыв в одной комнате, действительно становятся лучшими подругами.

Кеннеди забирается на заднее сиденье моего пикапа, а я устраиваю Миллер на переднем пассажирском сиденье. Перегнувшись через нее, пристегиваю ремень безопасности.

Она проводит ладонью по моему лицу, пьяная и из-за этого такая уязвимая.

– Да? – спрашиваю я.

– Ты мне нравишься.

Из моей груди вырывается смех.

– Ты мне тоже нравишься, Миллс.

– Ты меня поцелуешь?

– Ты же не хочешь, чтобы я вот так запросто тебя целовал, помнишь?

– Я передумала.

Может быть, и так. А может, и нет. Но нет такого мира, в котором Миллер Монтгомери могла бы попросить меня ее поцеловать, а я бы ей отказал.

Все еще держа руку на пряжке, я наклоняюсь и прижимаюсь носом к ее носу. Она улыбается, и как только ее губы изгибаются в улыбке, я прижимаюсь к ним своими, стирая улыбку с ее лица. Из ее горла вырывается тихий сладкий стон, поэтому я целую ее еще мгновение, прежде чем отстраниться.

Она облизывает губы, снова улыбается и откидывает голову на подголовник.

– Спасибо.

– Не за что, детка. – Я со смехом качаю головой, закрываю дверь и обхожу машину, чтобы сесть за руль.

После того как мы прогулялись в «Макдоналдс» и потратили там больше денег, чем я считал возможным, девушки немного протрезвели, и когда мы вернулись домой, Кеннеди первой вошла внутрь.

– Да вы надо мной издеваетесь, – говорит она, когда мы с Миллер все еще стоим на крыльце.

– Ты не сказала ей, что здесь остановился Исайя, да?

Миллер стонет.

– Я совсем забыла.

Войдя в дом, я закрываю за нами дверь и обнаруживаю, что мой братец, выглядящий как самый настоящий придурок, сидит в гостиной с широкой улыбкой на лице.

– Я не знал, что ты тоже здесь ночуешь.

Кеннеди закатывает глаза.

– Я бы никогда на это не согласилась, если бы знала, что ты здесь.

Исайя прижимает руку к сердцу.

– Ты всегда знаешь, что сказать, чтобы заставить меня влюбиться, Кенни.

Я знаю, как усердно трудилась Кеннеди, чтобы ее воспринимали всерьез. В нашей команде нет ни одного парня, который не считал бы ее лучшим тренером по легкой атлетике, но мой брат не может с ней не флиртовать, даже если от этого будет зависеть его жизнь.

– Кеннеди, хочешь, я отвезу тебя обратно в город? – предлагаю я. – Если ты не хочешь здесь оставаться, я могу доставить тебя домой.

Она поворачивается, чтобы посмотреть на моего брата.

– Нет, все в порядке. Только не веди себя странно, хорошо?

Исайя оживляется.

– Итак, похоже, мы будем жить в одной гостевой комнате. Я люблю обниматься, Кен, и предпочитаю быть маленькой ложечкой[70].

– Я же попросила не вести себя странно.

Я указываю на заднюю дверь.

– Исайя, ты ночуешь в фургоне Миллер снаружи.

Лицо Кеннеди расплывается в победоносной улыбке.

– Хорошо, – подчеркнуто произносит брат. – Но утром я приготовлю тебе завтрак, и он тебе понравится. Какие яйца ты предпочитаешь?

– Пашот. И не перевари.

– Замечательно, – невозмутимо отвечает он. – Пожалуй, пойду посмотрю на Ютьюбе несколько видео о том, как это делается, потому что я понятия не имею, как готовить яйца-пашот, но могу обещать, что они будут идеальными. Итак, удачи тебе, Кеннеди Кей, смотри, не влюбись в меня завтра!

Исайя выбегает на задний двор и закрывает за собой дверь так, что вздрагивает весь дом.

Кеннеди с улыбкой поворачивается к нам.

– Комната для гостей в этой стороне?

– Первая дверь направо. Ванная комната через коридор.

– Она действительно нравится твоему брату? – тихонько спрашивает Миллер, как только ее подруга оказывается вне пределов слышимости. – Я половину времени не могу понять, шутит он или нет.

– О, она ему нравится. Он ведет себя так чертовски странно, только когда влюблен. – Я сплетаю пальцы с пальцами Миллер и тяну ее по коридору в свою комнату. – Пойдем со мной.

Открывая дверь, я пропускаю ее внутрь первой. Она не спеша осматривается, потому что никогда раньше здесь не была. По ее правилам, мы не должны были спать в одной постели. И оно работало до той ночи в Сан-Франциско, когда заболел Макс. Когда мы дома, мы развлекаемся в ее комнате, и я укладываю ее в постель, прежде чем вернуться сюда, чтобы спать в одиночестве.

В моей спальне не так много мебели. Комод. Ванная комната примыкает к спальне. На тумбочке рядом с кроватью – видеоняня и фотография Макса.

На комоде – фотографии в рамках. Одна – на которой мы с Исайей впервые играем друг против друга в Главной лиге, несколько наших детских фотографий и несколько фото, на которых мы с мамой. И еще одна, на которой только она.

Миллер подходит прямо к ней, берет в руки, и я буквально вижу, как она трезвеет, глядя на фотографию.

– Она красивая.

– Была красивой.

– Мэй, верно?

Я киваю, стоя у двери и держа руки за спиной, борясь с искушением протянуть руку и дотронуться до нее. Она так хорошо здесь смотрится. В моей комнате. В моем доме.

Миллер ставит рамку на место, нежно проводит руками по другим фотографиям и не спеша их рассматривает.

– Вы с Исайей всегда были вдвоем, да?

– С тех пор как она умерла, да.

Ее внимание снова переключается на меня.

– Ты хороший брат. Растил его, как умел. Пожертвовал своим детством и выбором колледжа, чтобы оставаться рядом с домом.

– Он мой брат. Я готов на все ради него.

Она мягко улыбается.

– Как готов на все ради Макса.

– И ради тебя.

Ее глаза встречаются с моими, и застенчивый румянец заливает ее щеки. Она не из тех, кто стесняется, но девушка пьяна, и из-за этого я вижу ее с совершенно новой стороны.

– Я бы все для тебя сделал, – повторяю я. – Ты это знаешь?

– Думаю, я бы тоже все для тебя сделала.

Я не показываю этого на лице, но если бы на нем появилось выражение, которое сейчас испытывает мое сердце, я бы улыбался как идиот.

Она продолжает рассматривать мои семейные фотографии.

– У тебя когда-нибудь был кто-то, с кем ты мог бы поговорить обо всем, через что тебе пришлось пройти? Так рано потерять маму, а потом растить и себя, и брата?

Может, она и не ведает, что творит, но подвыпившая Миллер говорит все, что ей заблагорассудится, и, черт побери, у меня сердце разрывается на части, хотя я уже несколько недель уговаривал себя держаться с ней как можно осторожнее.

Я не отвечаю, и она оглядывается на меня, стоящего у двери.

Я отрицательно качаю головой.

– Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной.

– Я знаю, что могу, но как долго? Ты уезжаешь меньше чем через неделю.

Мягкая улыбка Миллер слегка увядает, она отворачивается от комода, игнорируя мой вопрос, и продолжает осмотр комнаты.

– У тебя здесь нет телевизора.

Обеспокоенный тем, что испортил атмосферу, я поспешно отхожу от двери, подхожу к ней сзади и обвиваю руками ее талию, касаясь губами кожи на шее.

– Телевизор отвлекает. Когда ты здесь, твое внимание должно быть сосредоточено на сне или на мне.

Она смеется, ее голова снова падает мне на грудь. Она так пьяна и так хочет спать.

– Иди почисти зубы и приготовься, чтобы я мог уложить тебя в постель.

Она, спотыкаясь, бредет в ванную и через мгновение высовывает оттуда голову.

– Здесь все мои средства по уходу за кожей. И моя зубная щетка.

– Так и есть.

– Почему?

– Потому что ты пробудешь здесь всего несколько дней, и я покончил с твоим правилом не оставаться с ночевкой.

Она оглядывает свои вещи, затем снова обращает внимание на меня.

– Это правило было отстойным, да?

– Миллс, у тебя все правила отстойные.

Она возвращается в ванную, чтобы приготовиться ко сну. Я слышу, как она чистит зубы, звук льющейся воды сопровождается ее пьяным бормотанием. И когда она возвращается в мою комнату, она все еще одета, а на лице – следы макияжа.

Миллер замирает в дверном проеме, наблюдая, как я снимаю футболку, ботинки и брюки, оставшись в одних боксерах.

– Ты пялишься, – напоминаю я ей.

– Ага.

– Ты собираешься переодеваться?

– Мне нужно что-то, в чем можно спать.

– Меня устроит, если ты будешь спать голышом.

– Меня это тоже устраивает, но, если я буду голышом, Малакай, я запрыгну на тебя сразу же, а ты единственный, кто не хочет мной воспользоваться.

Я качаю головой, глядя на нее, – я всегда качаю головой, глядя на нее, но сейчас не могу удержаться от улыбки.

Я хватаю с кровати свою рубашку, которую носил до этого, и швыряю в ее сторону. Она раздевается, натягивает через голову мою рубашку и тонет в ней.

Идеально.

Она слегка покачивается на ногах, стоя в дверях ванной.

– Тебе помочь смыть макияж? – спрашиваю я.

– Да, пожалуйста.

Я разворачиваю ее и веду обратно в ванную. Ее средства для ухода за кожей по-прежнему лежат на раковине, как я и оставил их сегодня утром, пытаясь повторить то, что было у нее в гостевой ванной. Поднимаю ее, чтобы усадить на столешницу, и встаю между ее раздвинутых ног.

– Тебе придется сказать мне, что делать.

Она указывает на флакон с прозрачной жидкостью.

– Смочи ею ватный диск.

Я делаю, как она говорит, и капаю немного на один из ее ватных дисков.

Миллер закрывает глаза.

– Это снимет бо́льшую часть макияжа. Просто сотри его.

Поколебавшись, я вытираю ее щеку, потому что это кажется мне самым безопасным решением. На ватном диске остается немного краски, поэтому я с большей уверенностью провожу им по ее брови и получаю коричневый оттенок. Я осторожно вожу по ее глазам, пока тушь не потечет, и стираю, сколько могу, чтобы она не слишком походила на енота. Затем повторяю то же самое с другой стороны.

– Что дальше?

Она берет другую бутылочку и выдавливает на кончик моего пальца немного крема размером с горошину.

– Просто разотри его везде.

Она делает движение руками, но это кажется грубоватым, поэтому вместо этого я осторожно провожу по ее подбородку, кончиками пальцев выписывая тонкие круги, пока средство не начинает пениться.

Пока я работаю, на лице Миллер блуждает глупая улыбка, и я могу точно сказать, что она собирается отчитать меня за то, что я так долго это делаю, но я игнорирую ее и продолжаю, стараясь добраться до всех уголков ее лица.

Мы выполняем остальные процедуры по уходу за ее кожей, заканчивая нанесением увлажняющего крема, и когда я наношу его на ее кожу, она берет немного и втирает в мою.

– Для твоей зрелой кожи, – говорит она со смешком, водя по моему лицу, прежде чем опустить руки по обе стороны от моей шеи. – Я скучала по вам с Максом сегодня вечером.

Черт возьми. Она должна остановиться, но у меня такое чувство, что она этого не сделает, потому что она выпила, и из-за этого у нее развязался язык.

– Мы тоже по тебе скучали. – Я наношу светло-фиолетовый крем на ее лицо. – Тебе было весело?

Она кивает с детской улыбкой.

– Мне нравятся эти девочки, и мне нравится Кеннеди. Очень.

– Хорошо. Я рад, что вы двое подружились. Уверен, ей приятно, что наконец-то с нами путешествует еще одна женщина.

– Да, и приятно с кем-нибудь поговорить, когда у меня из-за тебя полный бардак в голове.

Из моей груди вырывается смешок.

– У тебя из-за меня полный бардак в голове, да, Миллс? Я польщен.

– И правильно.

Когда я заканчиваю ухаживать за ее кожей, Миллер завязывает волосы в узел, пытаясь закрепить их резинкой, но девушка все еще пьяна в стельку.

– Дай-ка мне это. – Забирая у нее резинку для волос, я собираю ее волосы в кулак, как делал пару раз раньше, и делаю что-то похожее на пучок, дважды обматывая его резинкой.

Миллер смотрит в зеркало.

– Эйс, выглядит ужасно!

Я улыбаюсь. Это действительно выглядит ужасно.

Ее глаза находят в отражении мои.

– Спасибо.

– Не за что.

– Обними меня.

– Прости, но ты только что сказала «обними»? – Я касаюсь ее лба тыльной стороной ладони. – Что, черт возьми, ты пила сегодня вечером?

– Заткнись. – Она обхватывает меня ногами за талию, а руками за плечи, и я несу ее обратно в свою комнату. Уложив выпившую девушку в постель и выключив свет, я снимаю очки и забираюсь к ней. Широко раскинув руки, Миллер поднимает голову и прижимается к моей груди, как опытный любитель обнимашек.

Мы не разговариваем. Мы просто лежим рядом, и я почти уверен, что она заснула, пока она не произносит в тишине:

– Сегодня вечером я сказала девочкам, что иногда думаю о том, чтобы не возвращаться на работу.

Клянусь, время останавливается, когда эта фраза слетает с ее губ. Я резко открываю глаза, вглядываюсь в темноту и прокручиваю в голове слова, чтобы убедиться, что правильно их расслышал.

Я сглатываю.

– Почему ты так сказала?

– Я не хочу расставаться с Максом.

Черт возьми, мое сердце бешено колотится в груди, в глазах покалывает, потому что эта девушка так сильно любит моего мальчика. Я не верил, что это когда-нибудь случится, что кто-то другой будет любить моего ребенка так, как я надеялся.

– Но я должна вернуться, – продолжает она.

Прикусив язык, я жду, пока смогу найти правильный ответ.

– Да, – выдыхаю я. – Ты хочешь.

Она наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня.

– Хочу?

– Это твоя мечта, Миллс. Я не позволю тебе отказаться от нее из-за моего сына.

Или из-за меня.

Она снова кладет голову мне на грудь.

– Необходимость выступать, оправдывать ожидания – это страшно. Какая-то часть меня борется с вопросом, достойна ли я этих ожиданий, понимаешь?

– Миллер, давление – это привилегия. Ожидания высоки, потому что ты успешна. Если бы ты была обычным человеком, никто бы не ждал тебя, затаив дыхание. Я думаю об этом каждый вечер, когда поднимаюсь на питчерскую горку. Тебе просто нужно решить, стоят ли твои мечты и цели такого напряжения. Хочешь ли ты оправдать возложенные на тебя ожидания.

– Хочу. Я хочу быть лучшей.

– Тогда сделай это.

Мне кажется, я уже достаточно поощрил результат, которого ужасно боюсь, поэтому в порыве эгоизма спрашиваю:

– Делает ли тебя счастливой твоя карьера?

Она делает паузу, поднимая глаза к потолку и переплетая свои пальцы с моими.

– Нет.

Скрипя зубами, я изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие. Возникает странное противоречие: я хочу, чтобы она была счастлива, но в некотором смысле рад, что то, что разлучает ее со мной, не делает ее счастливой. Но что, черт возьми, я должен сказать? Поощрять ее пьяные выходки, потому что я хочу, чтобы она осталась?

Я пообещал ее отцу, что не буду этого делать.

Этим летом она развлекается, и это – единственная причина, по которой она сомневается в своей работе. С глаз долой – из сердца вон. Вот и все.

Она вспомнит, что хотела этого, как только уедет отсюда. Уедет от меня.

– Но я не уверена, что речь о том, чтобы быть счастливой, – продолжает она. – Я хочу доказать, что я могу это сделать. Хочу доказать, что достойна награды, которую получила. Убедиться, что делаю что-то, что оправдывает тот факт, что мой отец пожертвовал всей своей жизнью ради меня.

Вот оно.

– Миллер…

– Не говори ему, что я это сказала.

– Любовь нельзя заслужить. Монти отказался от карьеры, потому что безоговорочно любит тебя. Ты не обязана платить ему за это, гоняясь за наградами. Это так не работает.

– Кай, ты не понимаешь. Он пожертвовал всей своей жизнью ради меня, хотя едва меня знал. Вот почему я не хочу, чтобы ты увольнялся. Я не хочу, чтобы Макс чувствовал себя обузой, как я.

– Миллер. – Я немного резок, в основном потому, что мне не нравится, когда она говорит о себе в таком тоне. – Я не могу представить ни единого человека, который чувствовал бы себя обремененным из-за твоего присутствия в его жизни.

– Ты чувствовал. Когда я только приехала сюда.

– Ну, я передумал. Теперь я просто чувствую себя счастливым.

Ей нечего на это ответить, и между нами надолго повисает молчание.

– Если я сойду с дистанции, я буду чувствовать себя неудачницей. – Голос Миллер, как ни странно, немного срывается, поэтому я притягиваю ее к себе, позволяя высказать все, что она думает, неважно, пьяная она или нет. – Я думала, что этим летом мне просто нужен перерыв, чтобы прийти в себя, но это больше не похоже на эмоциональное выгорание. Такое чувство, что я всю жизнь гналась за карьерой, которая, как я поняла, несмотря на награды и престиж, не приносит мне удовлетворения. И в последние семь недель я была счастлива, как никогда в жизни, возясь с Максом, проводя время с отцом и с тобой.

– Миллс, тебе двадцать пять лет. Ты можешь менять направление деятельности еще сотню раз в своей жизни, и ты никогда не станешь неудачницей. Ты слишком трудолюбивый работник, чтобы тебя можно было считать неудачницей. Жизнь предназначена для того, чтобы проводить ее в погоне за счастьем.

Она делает паузу, а заговорив снова, запнувшись, произносит:

– Мне почти двадцать шесть.

Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть на нее сверху вниз.

– В каком смысле «почти»?

– На этой неделе мне исполнится двадцать шесть.

– Миллер, когда точно у тебя день рождения?

– В субботу.

Через четыре дня. У нее день рождения через четыре дня.

– Почему ты мне не сказала? Это же за день до твоего отъезда.

Она пожимает плечами, прижимаясь ко мне.

– Наверное, потому что мне всегда некому было об этом говорить.

Боже, я слишком хорошо понимаю это чувство.

Я притягиваю ее ближе. Мы похожи больше, чем я думал. Оба прожили свою взрослую жизнь в одиночестве. Я – из-за того, что такой уж выпал жребий, а Миллер – из-за того, что ей трудно к кому-то привязаться, когда она постоянно переезжает из города в город.

– Ты хочешь еще детей? – спрашивает она, и внезапная смена темы заставляет меня проснуться.

– Господи. Ты настолько пьяная?

– Просто немного навеселе. «Биг Мак» действительно все впитал. Ответь на мой вопрос, Родез. Ты хочешь еще детей?

Если бы она спросила меня об этом еще в июне, ответом было бы категорическое «нет». В основном потому, что я не считал, что справляюсь с тем ребенком, который у меня уже есть. Но то, что я провел последние семь недель, чувствуя себя одной семьей с девушкой, которая сейчас лежит рядом со мной, изменило мой взгляд на этот вопрос.

Если бы речь шла о том, чтобы завести ребенка с ней, я бы ответил: «Да, хочу».

Она переворачивается на живот и ложится на меня.

– Да?

– Да. Но в следующий раз я буду рядом. Я больше никогда не пропущу шесть месяцев.

Она скрещивает руки у меня на груди, упираясь в них подбородком.

– Ты этого заслуживаешь. А еще у тебя получаются очень красивые детки, так что продолжай в том же духе.

Усмехаясь, я убираю волосы, выбившиеся из ее пучка.

– А ты хочешь когда-нибудь завести детей?

– Честно говоря, я никогда раньше об этом не задумывалась. Я всегда была сосредоточена на следующей цели, на следующем карьерном росте, а семья не очень-то способствует жизни в ресторанах высокого класса. Но если бы моя жизнь сложилась по-другому, я бы этого хотела. Если бы они в точности походили на Макса.

Я мягко улыбаюсь.

– Он хороший парень.

– Самый лучший, – со вздохом говорит она. – Кай?

– Да?

– Мы можем забыть о некоторых моих правилах? До конца недели, пока я здесь? Я просто хочу узнать, каково это.

– Хочешь узнать, каково что?

– Быть твоей.

Наблюдая за ней, я ищу хоть какой-то признак того, что она, когда протрезвеет, может взять свои слова обратно, но глаза Миллер ясны и сияют. Так что я наклоняюсь и прижимаюсь губами к ее губам, целуя ее так, что это не имеет отношения к сексу. Целую так, чтобы она чувствовала мою привязанность и множество обязательств, потому что именно таков я есть, когда дело касается ее.

– Миллс, ты уже моя. Даже если мне не разрешалось показывать тебе это, ты всегда была моей.

Она снова устраивается у меня на груди.

– До воскресенья. Это правило должно остаться в силе.

Это правило – самое неприятное, но что мне делать? Умолять ее отказаться от этой летней интрижки? Просить ее отказаться от своей мечты, чтобы вечно жить со мной и моим сыном?

Она слишком свободная, слишком необузданная, чтобы быть привязанной ко мне. Она слишком талантлива, чтобы я мог просить ее об этом.

– Миллер?

Она сонно мычит в знак согласия.

– Сегодня хороший день.

Миллер улыбается, уткнувшись мне в грудь.

– Все дни могут быть хорошими.

По крайней мере, до воскресенья.

Моргая, я просыпаюсь и обнаруживаю, что волосы Миллер закрывают мое лицо. Ее попка уютно устроилась в колыбели моих ног, ее полные бедра слились с моими.

Я приподнимаюсь, чтобы посмотреть на нее.

Она все еще спит на моей онемевшей руке, переплетясь со мной пальцами. Умиротворенная, теплая, и выглядит так, словно ей самое место здесь, в моей постели. У меня не было возможности просыпаться с ней наедине с тех пор, как мы стали близки, и мне нужно придумать, как сделать так, чтобы наши следующие четыре утра – наши единственные четыре утра – продлились всю мою жизнь.

Я целую ее татуированную руку, провожу губами по черным цветочным линиям и удивляюсь, что для человека, который живет настолько одиноко, она смогла связать себя чем-то настолько постоянным, как татуировка.

Она прижимается ко мне, ее попка трется о мою очевидную утреннюю эрекцию.

– Доброе утро.

Ее голос еще более хриплый, чем обычно, и от этого мой и без того твердый член встает по стойке «смирно».

Я притягиваю ее ближе.

– Доброе утро, Миллс.

Она прижимается ко мне, все еще сонная и такая чертовски красивая.

Лениво извивается рядом со мной, все еще просыпаясь, но по тому, как она двигается, я могу сказать, что она проснулась возбужденной.

– Прошлой ночью мне приснился сон, – говорит она. – Ну, это было что-то вроде кошмара.

– О, да? – Я целую кожу у нее за ухом, моя рука скользит под подол моей рубашки, которая на ней надета. – Расскажи мне все об этом сне.

– Я была в постели с гигантским бейсболистом. Он носит очки. У него на бедре татуировка.

Моя ладонь скользит по ее обнаженной груди, пробегая по покрывшейся мурашками коже.

– Звучит привлекательно.

– Он и был привлекательным, но, когда я попросила его взять меня, он мне отказал.

Она льнет попкой к моему члену, и я прижимаю ее к себе еще крепче, чтобы сделать это снова.

– Вот придурок. Очевидно, он не понимает, что теряет.

– Точно. – Ее голос хриплый, и в нем слышится стон, когда я щиплю ее за сосок. – Так что, я думаю, будет справедливо, если ты возьмешь меня этим утром, чтобы загладить вину того парня. По-настоящему забить его, вставив в меня, понимаешь?

Я посмеиваюсь, прижимаясь к ней, выписываю пальцами изящные круги на ее животе, поглаживаю ладонью гладкую кожу.

– Ты этого хочешь, детка? – Я опускаюсь ниже, и кончики моих пальцев скользят по верху ее трусиков. – Хочешь, чтобы я взял тебя в своей постели? Хочешь узнать, каким бы я был, если бы каждое утро просыпался рядом с тобой?

У нее вырывается тихий стон, она отчаянно кивает, ее бедра трутся друг о друга, пока я играю с краем ее нижнего белья.

– Ты хочешь пожалеть о том, что провела последние семь недель в других кроватях?

– Да. – Эти слова – едва слышное дуновение, я и так уже возбужден от одного только пробуждения.

Кончиком мизинца я проскальзываю под ее пояс, провожу по гладкой, теплой коже и снова вытаскиваю палец.

– Пожалуйста, – умоляет она, извиваясь на матрасе рядом со мной и прижимаясь ко мне ягодицами. – Пожалуйста, Кай. Не дразни меня.

– Не дразнить тебя, да? – Я прикусываю мочку ее уха, запускаю руку в ее трусики, мои пальцы скользят у нее между ног. – Почему бы и нет, если ты от этого становишься такой чертовски влажной?

Она вся мокрая, мои пальцы все в ее влаге.

– Пожалуйста. – На этот раз она наклоняется, чтобы стянуть трусики, отбрасывает их ногами и остается в одной моей рубашке.

– Ты по утрам такая вежливая. – Заведя руку за спину, я достаю презерватив из ящика прикроватной тумбочки и как можно быстрее сбрасываю трусы, чтобы спрятать член в латекс.

– Ты хочешь, чтобы я взял тебя вот так? – спрашиваю я, притягивая ее спиной к своей груди.

Она без колебаний поднимает ногу.

– Черт, Миллер. – Обхватив член, я провожу им по ее сердцевине, смазывая презерватив возбуждением, прежде чем прижаться к ее клитору. – Честно говоря, это заставляет меня ненавидеть твои правила еще больше, потому что мы не занимались этим каждое утро с тех пор, как ты приехала.

Она издает красивейший стон.

– Ну, честно говоря, когда я впервые сюда попала, ты решил, что я сумасшедшая.

– Прости, что расстраиваю тебя, но я все еще так думаю.

Она смеется, но ее смех затихает, переходя в судорожный вздох, когда я обхватываю ее ногу рукой и подтягиваю колено к груди, чтобы обеспечить себе лучший доступ. Я прижимаю головку члена к ее отверстию и вхожу в нее.

Застонав, я наполняю ее.

– Почему ты такая чертовски тугая? И такая чертовски влажная.

Мы лежим вместе, я внутри нее, но не двигаемся, если не считать нашего прерывистого дыхания.

– Я делаю много упражнений для влагалища, так что, наверное, в этом все дело. Нужно поддерживать его в форме.

Я смеюсь ей в волосы.

– Пожалуйста, ради всего святого, заткнись.

Она прижимается ко мне ягодицами, желая, чтобы я двигался, и я двигаюсь, входя в нее сзади. Я поддерживаю ее рукой, прижимая к себе, а другой рукой поглаживаю ее клитор, пока мы находим ритм.

– Ты такая идеальная, Миллер, – шепчу я ей на ухо. – Такая моя.

Из ее горла вырывается самый сексуальный, самый приятный стон.

– Тебе нравится это слышать?

– Да, – выдыхает она.

– Ты моя, детка.

Она двигается быстрее, поэтому я ускоряю темп, лаская пальцами ее клитор быстрее.

Я знаю, что для нее сказанное звучит спорно, фраза просто вырвалась сгоряча, но для меня это самые правдивые слова, которые я могу сказать.

Если бы она позволила мне заполучить ее, она была бы моей. Я люблю эту девушку и стараюсь показать ей это своими действиями, но, если бы она когда-нибудь дала мне зеленый свет, я бы и сказал ей об этом.

– Кай, – кричит она, ее тело сжимается. – Я…

Больше она не успевает сказать ничего – ее пронзает оргазм, она всегда такая чертовски красивая, когда кончает. Я хочу запечатлеть в памяти каждую ее дрожь, каждый стон. Зная, что буду получать это от нее всего несколько дней.

Я продолжаю двигаться, ее внутренние мышцы сжимают меня, когда она кончает.

– Ты близко? – спрашивает она, и ее грудь вздымается от отчаянных вдохов и выдохов.

Мое дыхание тоже затруднено, я продолжаю входить в нее, наслаждаясь тем, какая она чертовски теплая, и сожалея, что презерватив мешает мне почувствовать ее до конца. Я никогда раньше не хотел такой близости с женщиной, и особенно не хотел рисковать с тех пор, как появился Макс. Но с Миллер я понимаю, что хочу всего.

– Могу я попробовать тебя на вкус? – спрашивает она.

Я останавливаю свои движения, мой член пульсирует и жаждет быть внутри нее.

– Что?

– Я хочу, чтобы ты взял меня в рот, стоя надо мной на коленях.

Господи Иисусе, что за девушка.

Я выхожу из Миллер, и она садится, чтобы снять рубашку, оставшись обнаженной в моей постели, а ее тело все еще трепещет от оргазма под моими пальцами. Она откидывается на подушку, поближе к изголовью, и на ее губах играет возбужденная улыбка.

Как, черт возьми, складывается моя жизнь? Я задаю себе этот вопрос каждый божий день.

Ее ухмылка становится мрачной, когда она наблюдает, как я снимаю презерватив и отбрасываю его в сторону, прежде чем забраться на нее, с обеих сторон обхватив коленями ее лицо, прижимая ее к себе.

Я приподнимаю бровь.

– Ты уверена?

Высунув язычок, она облизывает кончик моего члена и возбужденно кивает, как маленькая шалунья, какой и является.

– Черт возьми, – выдыхаю я, недоверчиво качая головой. – Я чертовски тобой одержим.

Ее улыбка становится шире.

– Так и должно быть, Малакай.

Я киваю.

– Обхвати его ртом.

Она вводит мой член себе в рот, и я использую изголовье как рычаг, беря ее так, как она и просила. Миллер стонет, как будто это самое сексуальное, что когда-либо с ней случалось, и, оглянувшись через плечо, я вижу, как она сжимает ноги, уже желая кончить снова.

Всего несколько месяцев назад я был измучен, выжат как лимон и готов уволиться с работы, чтобы пережить подобный день. И теперь подо мной – самая сексуальная женщина, которую я когда-либо встречал, которая не только оказалась чемпионкой в постели, но и вернула в мою жизнь столько света и радости.

Я действительно не знаю, как мне так чертовски повезло, что она обратила на меня внимание, но в данный момент я бы сделал все что угодно, чтобы ее удержать.

32

Миллер

Вайолет: Сегодня великий день! Это все, ради чего ты работала. Ты взволнована?

Вайолет: Кроме того, приготовься взяться за дело, когда вернешься на работу на следующей неделе. Шеф-повар Мэйвен в восторге не только от того, что ты консультируешь в «Лу́не», но и от того, что через неделю твоей работы у тебя уже будет интервью в «Еде и вине». Кстати, на первую неделю у меня запланирован небольшой виртуальный тур по кулинарному блогу.

Вайолет: Так или иначе, этот отпуск, который ты взяла, сделал тебя еще более востребованной. Даже я не могла предположить, что пресса будет так позитивно о тебе отзываться. Мы все готовы к твоему возвращению и посмотрим, какое вдохновение тебя посетило.

Вайолет: Миллер?

Вайолет: Почему ты не отвечаешь?

Макс играет на улице, пытаясь поймать мыльные пузыри, которые Кай и Исайя пускают в его сторону. Я наблюдаю за ними всеми через стекло задней двери.

– Шеф.

Макс щурит голубые глазенки и во весь рот улыбается отцу.

– Шеф.

Он подползает к тому месту, где сидит Кай, и забирается к нему на колени, а отец пытается научить его выдувать воздух через мыльную палочку.

– Шеф Монтгомери.

Придя в себя, я поворачиваюсь и вижу Сильвию, координатора сегодняшней фотосессии, которая смотрит на меня так, словно я сошла с ума. Возможно, так оно и есть.

Я прочищаю горло.

– Да?

– Я спрашиваю, куда ты хочешь, чтобы команда их убрала?

Она указывает на полку рядом с раковиной, где сушились бутылочки, чашки и силиконовая тарелочка Макса.

Кухня безупречно чистая. Кай встал раньше нас с Максом, чтобы убедиться, что она безупречна, потому что, конечно же, он привел ее в идеальный вид. Он сделал все, что было в его силах, чтобы помочь мне вернуться к работе.

На кухне осталась только посуда, которую Макс использовал для утреннего завтрака.

– Я, эм… – я оглядываюсь в поисках места, куда бы их положить, но их место – там. Потому что это чей-то дом, и да, здесь живет малыш.

– Просто положите их на пол или еще куда-нибудь, – говорит Сильвия, лихорадочно размахивая планшетом. – Все фотографии будут сделаны выше пояса, поэтому они не попадут в кадр.

Ее ассистент опускается на колени, чтобы убрать посуду.

– Нет! Не надо, – кричу я. – Я их заберу.

Я собираю посуду в руки, неловко придерживая чашки и тарелочку Макса, чтобы найти для них безопасное место, не на полу. Но, оглядевшись, я вижу, что свободного места нет, потому что кухня захвачена и превращена в съемочную площадку.

Задержавшись в начале коридора, ведущего в комнату Кая, я наблюдаю, как Сильвия и фотограф обсуждают различные снимки, которые нужны журналу. Три человека работают над освещением. Еще одна ассистентка готовит стеклянные миски для смешивания ингредиентов, чтобы перед объективом я выглядела так, как будто я работаю.

В доме царит хаос: около десяти человек, с которыми я никогда не встречалась, толпятся на кухне Кая, изо всех сил стараясь создать впечатление, что мы находимся в элитном ресторане, а не в доме, где живут отец-одиночка и его сын.

Все кажется неправильным. В тот самый момент, когда первый человек вошел в дом со своим оборудованием, я пожалела о своем решении провести здесь съемку. Как, черт возьми, я могу смотреть на обложку этого журнала, когда он выйдет осенью, зная, что с этой кухней связаны некоторые из моих любимых воспоминаний, ни одно из которых не имеет отношения к жизни или карьере, о которых пойдет речь в статье?

Это место, где мы с Максом впервые вместе испекли печенье. Здесь я снова влюбилась в основы выпечки. Здесь нам с Каем так отчаянно хотелось прикоснуться друг к другу, что мы буквально набросились друг на друга на этом столе.

А теперь все выглядит так, как будто этой кухней никогда раньше не пользовались: ослепительно яркий свет и суетящиеся вокруг незнакомые люди. Я продолжаю держать посуду Макса, и тут мое внимание снова переключается на задний двор. Трое парней Родез все утро провели на улице, чтобы занять Макса и уберечь его от хаоса, царящего в доме.

По сравнению с суматошной кухней снаружи все выглядит как совершенно другой мир.

Мой совершенно другой мир.

Жизнь, которую я построила за время летнего отпуска, находится по ту сторону этого стекла, а я погружаюсь в свою обычную жизнь. Но теперь эта семья на улице кажется мне новой нормой, в то время как этот хаос на кухне, ранее такой привычный, ощущается как пространство, которому я больше не принадлежу.

– Шеф Монтгомери, – говорит ассистент по съемкам, и я не сразу понимаю, что он обращается ко мне. Меня так давно не называли шеф-поваром. Сейчас это звучит странно.

Он понижает голос.

– Могу я просто сказать, что я ваш большой поклонник? – Его глаза широко распахнуты от восторга. – Я сейчас учусь в кулинарной школе, но сегодня вызвался добровольцем, потому что надеялся встретиться с вами. То, как вы сочетаете современную подачу и технологии с экспериментальным подходом к ингредиентам… – Он недоверчиво качает головой. – Вдохновляет.

– Спасибо…

– Эрик.

– Спасибо вам, Эрик.

– Нет, это вам спасибо, шеф. Не думаю, что в этой индустрии найдется человек, который не ждал бы вашего возвращения на кухню, затаив дыхание.

Боже, последние пару месяцев я была так оторвана от этого мира, что почти забыла, каково это, когда с тобой так разговаривают. Когда относятся как к знаменитости.

Мне как-то не по себе, а я все держу в руках посуду Макса.

Эрик, возможно, не может припомнить ни одного человека, который не был бы рад моему возвращению, но я-то могу.

Это я сама.

– Меня зовут Миллер, – говорю я ему. – Зовите меня просто Миллер.

Бедняга недоуменно хмурит брови и открывает рот, чтобы заговорить, но не может вымолвить ни слова. Сомневаюсь, что шеф-повар когда-нибудь говорил ему, чтобы он не называл его по званию.

– Эрик! – окликает Сильвия, взмахом руки требуя закругляться. – Шеф Монтгомери, вы должны быть готовы к десяти.

– Я должен вернуться к работе, но это была честь для меня, ше… Миллер.

Я успокаивающе улыбаюсь ему, и когда он отходит в сторону, снова вижу задний двор, только на этот раз Кай смотрит прямо на меня со своего места на траве.

– Ты в порядке? – артикулирует он.

Я пожимаю плечами, потому что, честно говоря, понятия не имею, что на это ответить. И, ничего не сказав, поворачиваюсь на каблуках и направляюсь по коридору в его комнату.

Ту самую комнату, которую я до отъезда считаю своей.

С начала этой недели каждую ночь я провожу здесь, в этой постели, с Каем. С тех пор все правила, которые мы оба ввели, были выброшены в окно, за исключением срока наших отношений, и каждый день, когда я опускаю броню, становясь беззащитной, я чувствую, как он просачивается внутрь, завладевая каждой моей мыслью, каждым моим действием.

Я хочу быть там, где он, но с каждым мгновением мне кажется, что на стене висит гигантский обратный отсчет, постоянно напоминающий нам о том, что наше время скоро истечет.

И сегодня… сегодня – самое важное напоминание.

Закрыв за собой дверь в комнату Кая, я ставлю детскую посуду на его кровать, не зная, куда еще пристроить, но не желая, чтобы кто-нибудь прикасался к вещам Макса.

Я не могу объяснить, почему я так себя веду. Сегодня – просто фотосессия. У меня есть еще несколько дней, прежде чем я должна буду полностью вернуться к работе и облачиться в доспехи, необходимые для выживания в ресторанной индустрии.

Просто мне кажется неправильным, если я потеряю даже секунду из этой части моей жизни.

Когда я стою перед зеркалом, разделяя волосы на прямой пробор и зачесывая их назад, дверь открывается. И всего через несколько секунд Кай появляется в дверях ванной комнаты за моей спиной, глядя на меня в зеркало.

– Привет, Миллс.

Я укладываю волосы так, как всегда укладываю их на кухне, аккуратно и тщательно.

– Привет.

Кай не сводит с меня глаз, глядя в зеркало. Я наблюдаю, как его взгляд скользит по моим волосам, уложенным в стиле, которого он до сих пор не видел. Он наблюдает, как я снимаю кольцо и кладу его на столик в ванной.

– Знаю, я выгляжу по-другому.

– Просто немного отличаешься от той девушки, которая ранним утром ехала в том лифте с двумя банками пива в руках.

Из моей груди вырывается беззвучный смех, и я благодарна, что он смог заставить меня рассмеяться.

– Что не так? – спрашивает Кай, потому что, конечно, он знает, что внутри у меня что-то не так, даже когда внешне я веселая.

Я качаю головой, чтобы ничего ему не говорить. Этот мужчина только что пожертвовал всем своим домом, чтобы мне помочь. Он потратил столько времени и сил, поддерживая меня этим летом.

– Это странно, – говорит он. – Видеть эту часть твоей жизни. Впечатляет, но в то же время пугает.

Я перевожу взгляд на него, на моих губах появляется ухмылка.

– Я тебя пугаю, Малакай?

– Ты всегда меня пугала. Я восхищался тем, насколько ты свободна. Какая ты смелая и уверенная в себе. Так почему же сейчас ты выглядишь такой неуверенной?

Моя улыбка исчезает.

Отличный вопрос. В течение многих лет я была уверена в своей карьере. Я упорно трудилась, чтобы стать лучшей, так почему же меня выбивают из колеи несколько снимков?

– Мне кажется неправильным делать это здесь, – честно говорю я ему.

На его лице отражается замешательство.

– Почему?

Почему? Потому что с тех пор, как я в восемнадцать лет уехала из дома, у меня никогда не было места, которое я могла бы назвать домом, и хотя мое пребывание здесь такое же временное, я чувствую, что этот дом важно защищать.

Я поворачиваюсь к нему лицом, указывая на кровать.

– Они собирались положить вещи Макса на пол. Мы с тобой постоянно моем его посуду, его одежду, а они собирались разложить их на полу, чтобы они не мешали. Кто так делает?

Кай усмехается.

– Люди, которые не хотят, чтобы на заднем плане обложки их журнала, пропагандирующего роскошный образ жизни, были детские стаканчики. Я не знаю, просто догадываюсь.

На этот раз я не смеюсь, потому что слишком погружена в свои мысли.

– Миллс, иди сюда, – вздыхает он, делая шаг в ванную. Он прижимается ко мне всем телом, заключая в утешительные объятия, и одной рукой обхватывает мою щеку, приподнимая подбородок, чтобы его губы встретились с моими.

Это неожиданно, но необходимо, так как мое тело и нервы тают от его прикосновений.

Язык Кая скользит по моим губам, и я открываюсь, позволяя ему взять контроль. Это успокаивает так, как может меня успокоить только он.

Больше всего мне нравится в этом мужчине то, насколько он стабилен, насколько уравновешен. Он берет на себя ответственность, с которой у других нет сил справиться, в том числе помогает мне пережить этот момент. Мне нужно придумать, как перенять часть его стойкости, чтобы я могла взять это на вооружение, когда уеду.

Под конец Кай просто касается моих губ своими и отстраняется.

– Спасибо, – выдыхаю я.

– Ты меня так впечатлила, Миллер. И я тобой горжусь. – Он смеется, прижимаясь своим лбом к моему. – Не знаю, может, это звучит странно.

– Нет, не странно, – качаю я головой. – Как раз то, что мне нужно было услышать.

Кай был непреклонен в том, чтобы я вернулась к работе, поощрял меня и помогал, как мог. Какая-то часть меня хочет, чтобы он попросил меня остаться, продолжить заниматься тем, чем мы занимались последние два месяца, но большая часть меня рада, что он этого не сделал. В конечном счете это только навредило бы ему, если бы он стал просить большего, потому что, в конце концов, у меня нет выбора. Я должна вернуться к работе.

Я чувствую, что он собирается спросить еще раз, гадая, что со мной сегодня не так, но, к счастью, прежде чем он успевает это сделать, раздается стук в дверь спальни.

– Шеф, мы готовы.

Мы расстаемся, и я отворачиваюсь к зеркалу, провожу руками по волосам, чтобы их пригладить, а Кай возвращается в ванную, держа в руках мой поварской халат, идеально отглаженный одним из ассистентов.

Я не надевала этот халат уже несколько месяцев, и единственная причина, по которой я чувствую себя нормально, надевая его снова, заключается в том, что именно Кай распахивает его у меня за спиной, позволяя мне просунуть руки в рукава.

В отражении видно, как он облокачивается о дверной косяк, с гордой улыбкой наблюдая, как я продеваю каждую пуговицу в петлю.

Этот человек поддерживал меня все лето, стремясь помочь мне вернуться к работе на том уровне, на котором я хочу быть. Он постоянно напоминал мне, какую замечательную работу я выполняю, а ведь я почти забыла о ее существовании. В ресторанной индустрии не принято нянчиться, и я никогда не думала, что мне это понадобится. Но после двух месяцев работы с Каем я не могу представить, как буду работать без его поддержки, которая постоянно присутствует на кухне.

Когда я пытаюсь выйти из ванной, он обнимает меня за плечи, притягивает к себе и целует в лоб.

Откинувшись назад, я смотрю на него.

– Ты только что поцеловал меня в лоб, когда я была в поварском халате?

– Угу.

– Когда я носила этот халат, я заставляла плакать взрослых мужчин.

– О, в этом я не сомневаюсь, но девушки-боссы тоже нуждаются в поцелуях в лоб.

– Ты только что сказал «девушки-боссы»?

– Да, разве не так вы, ребята, говорите?

Это, наконец, вызывает у меня искренний смех, и я мгновенно чувствую себя легче, становясь самой собой.

– Даже не верится, что между нами всего семь лет разницы.

– Давай, – говорит он, выводя меня из ванной. – Иди и делай то, что у тебя получается лучше всего, чтобы мы могли выгнать этих людей из нашего дома.

Нашего дома.

– И под «тем, что у тебя получается лучше всего» я имею в виду, что ты стоишь и выглядишь фотогенично. Это не имеет никакого отношения к тому, что ты крутой кондитер.

Из моей груди вырывается еще один смешок, Кай ободряюще шлепает меня по пятой точке и направляется по коридору в гостиную, оставляя меня на кухне.

– За кухонный стол, шеф. – Сильвия указывает на мою исходную позицию.

Когда я нахожу свое место за кухонным островком, на столе выстраиваются стеклянные миски с сухими ингредиентами.

– Начнем с экшн-снимков. – Она ставит передо мной пустую стеклянную миску. – По одному. Разбейте туда яйцо.

Сильвия поворачивается, чтобы что-то сказать фотографу, но все, на чем я могу сосредоточиться, – это гостиная позади них, где Кай, Исайя и Макс наблюдают за происходящим.

Макс привлекает мое внимание и указывает на меня из-за объектива.

– М-м-м, – мычит он. Это единственная часть моего имени, которую он запомнил. – М-м-м!

Он извивается на руках у Исайи и, выскользнув из объятий дяди, устремляется на кухню. Уворачиваясь от осветителей и фотографа, обходит вокруг стола.

– М-м-м! – Макс, пошатываясь, направляется ко мне, протягивая ручки, чтобы я могла его обнять.

Я улыбаюсь шире, чем когда-либо за все утро, и наклоняюсь, чтобы взять его на руки.

– Привет, Букашка. Иди сюда.

– Нет! – гаркает Сильвия, когда я беру его на руки. – Оставь его! Ты помнешь халат!

Я замираю в центре на кухне, держа Макса на руках и недоверчиво глядя на эту женщину.

– Отпусти его. – Сильвия отворачивается, бормоча что-то себе под нос. – Детям здесь не место.

Я не двигаюсь, как будто эти слова заставили меня застыть на месте. Она не ошибается. Ресторан высокого класса – не место для детей. Время работы не располагает к поздним вечерним посиделкам и напряженным выходным. И теперь я понимаю, что именно поэтому у меня сегодня выходной.

Я знаю, какая жизнь ждет меня по возвращении, и даже если бы я захотела продолжить отношения с Каем, быть рядом с Максом в каком-то качестве, я не смогу этого сделать. На это не будет времени.

Передо мной заискивали критики и шеф-повара. Я привлекала их внимание, но сейчас я жажду только внимания маленького мальчика и его отца, но как только я уеду из Чикаго, они вернутся к своей обычной жизни, в которой я не участвую.

– Шеф, вы мнете свой халат, – указывает на меня Сильвия, положив другую руку на бедро.

Я начинаю понимать, что ее сегодняшнее поведение меня совершенно не устраивает.

– Ну, для этого и существует фотошоп, – огрызаюсь я, крепче прижимая к себе Макса.

– Я его держу. – Кай незаметно оказывается рядом со мной и забирает сына. – Мы увидимся с Миллер после того, как она закончит работать, хорошо, Букашка?

Сильвия раздраженно выдыхает, качает головой и переставляет стеклянные миски.

Стажер Эрик одаривает меня сочувственной улыбкой, в то время как фотограф смотрит на экран своей камеры, улыбаясь сделанным снимкам.

Затем я замечаю, как Кай и Макс выскальзывают через заднюю дверь, чтобы снова выйти на улицу, и мое ужасное настроение разгорается в полную силу.

Когда я стою на кухне, до меня доходит ошеломляющее и в то же время пугающее осознание. Подозрение, что я буду так себя чувствовать, у меня крепло все лето, но сейчас как будто рассеялся туман, и солнце осветило правду.

Ни одна моя частичка не хочет находиться на кухне. Я хочу быть только с ними.

33

Кай

Сегодня у Миллер день рождения, и все началось именно так, как я и хотел, – с моего лица у нее между ног.

Из-за этой женщины я превратился в чертового придурка. Настолько, что, когда она ушла, чтобы встретиться за завтраком с Монти, я провел все утро на кухне, занимаясь тем, чем обычно занимается она, – пек ей праздничный торт.

Миллер, как правило, говорит людям о своей любви через еду, которую она готовит, поэтому я решил, что раз уж мне не разрешено сказать ей об этом вслух, я покажу ей это так же, как показывает она.

Как я уже сказал, я превратился в чертового придурка.

Но, помимо дня рождения Миллер, это еще и День семьи. Организация «Воинов» открыла часть поля у третьей базовой линии, чтобы семьи и друзья могли пообщаться. Ассортимент блюд граничит с нелепостью, здесь предлагается все, что только можно пожелать. Есть открытый бар, где можно заказать напитки, и фотобудка.

День семьи, как правило, является моим самым нелюбимым днем в календаре. Каждая команда, за которую я играл, проводила его. Немного неловко, когда со мной на встречу никто не приходит, особенно учитывая, что у остальных моих товарищей по команде есть братья, сестры, партнеры и родители. Но до Макса моей единственной семьей оставался Исайя, а у него всегда был собственный сезон. В прошлом году мы играли вместе, а в этом году у нас есть мой сын.

И хотя формально Миллер здесь ради Монти, я знаю, что она здесь и ради меня тоже.

Это мнение укрепилось, когда я припарковал свой пикап и увидел ее впервые с тех пор, как она этим утром встала с моей кровати. По случаю дня рождения она завтракала со своим отцом, а затем появилась здесь в белом джерси[71] «Воинов» в тонкую полоску, с моим именем и номером на спине. Оно расстегнуто и распахнуто, дополняя обтягивающую футболку и обрезанные джинсовые шорты, которые всячески подчеркивают ее полные бедра.

Но как бы хорошо она ни выглядела, настроение у нее после вчерашней фотосессии паршивое, и я не совсем понимаю почему.

Обходя стол с высокой столешницей, за которым она стоит, я провожу ладонью по ее пояснице.

– Не хочешь вместе со мной познакомить Макса с родителями Трэва? Они хотели бы с ним познакомиться.

Миллер отрицательно качает головой, поднося к губам свой коктейль.

– Почему нет?

– Потому что было бы странно, если бы няня Макса стояла рядом, когда ты знакомишь своего сына с родителями своих товарищей по команде.

Резко повернув голову, я смотрю на нее, но она смотрит прямо перед собой, на дальнюю часть поля.

На улице так красиво, в Чикаго это золотое время. Небо окрашено во все оттенки оранжевого и желтого, а поле залито теплым сиянием. Но женщина рядом со мной сегодня вечером – ледяная, что совершенно не соответствует тому яркому свету, который этим летом она принесла в мою жизнь.

– Ты не просто няня, и ты, черт возьми, это знаешь, – напоминаю я ей строгим шепотом. – Проклятие, что с тобой сегодня происходит?

Она небрежно пожимает плечами и делает еще один глоток своего напитка, откидывая волосы за плечи.

Я наклоняюсь к ее уху и тихо говорю.

– Перекинь волосы через плечо еще раз, ладно? Это вызывает у меня воспоминания о гораздо более счастливой Миллер с моим членом во рту.

На ее губах наконец-то появляется едва заметная, сдержанная улыбка.

– Господи Иисусе, – усмехаюсь я. – Так вот что заставляет тебя улыбаться? Мне что, выбить из тебя это настроение или как?

– Возможно.

Я нахожу Макса, идущего с Исайей по полю, прежде чем мое внимание возвращается к девушке рядом со мной. Она подносит к губам напиток, но я выхватываю его у нее из рук и допиваю сам.

– Эй!

– Ты сегодня ведешь себя как девчонка.

Я глотаю ее коктейль и ставлю бокал обратно на стол.

Она усмехается.

– Я просто лучик гребаного солнца.

– У тебя такое отношение ко мне после вчерашней фотосессии, и ты не хочешь объяснить почему.

Она продолжает хранить молчание. Обычно мы ничего не скрываем друг от друга, кроме того, что я на самом деле чувствую по отношению к ней, поэтому незнание того, что происходит в ее красивой и вместе с тем такой разочаровывающей меня головке, действует мне на нервы.

У нас осталась всего одна ночь вдвоем, и если это ее способ дистанцироваться в процессе подготовки к отъезду, я буду в бешенстве. Это она уезжает. Это она хотела оставаться отстраненной. Если кто-то и должен морально готовиться к ее отъезду, так это я.

Я сам нарушил свое правило не заниматься с ней сексом, хотя и знал, что влюблюсь быстро и сильно, если позволю себе еще одну связь с ней, и именно это и произошло.

Один из менеджеров по экипировке издалека привлекает мое внимание, положив рядом с домашней базой две перчатки и мяч. Он слегка кивает мне в знак подтверждения, прежде чем присоединиться к празднеству.

– Пойдем со мной.

– Зачем?

– Перестань так раздражаться и пойдем со мной.

Переплетая свои пальцы с пальцами Миллер, я тяну ее за собой. По пути к домашней базе мы проходим мимо персонала и их семей, и я просто улыбаюсь и киваю в знак приветствия, как будто тащить за собой дочь тренера – для меня обычное дело.

– Я могу раздражаться, когда захочу. Сегодня мой день рождения. – Миллер останавливается. – Подожди. Мы не можем пойти на поле.

– Я уже говорил с нашим работником. Сегодня вечером они собираются убрать поле, так что все в порядке.

– В чем дело?

Я беру две перчатки и протягиваю ей перчатку питчера.

Ее скептический взгляд перемещается с протянутой перчатки обратно на мое лицо.

– Я хочу посмотреть, как ты подаешь, мисс Всеамериканский питчер.

Она быстро качает головой.

– Я давно этого не делала.

– Ничего страшного. На этот счет не беспокойся.

– У меня хорошо не получится.

Я заметил в ней эту черту. Ей сложно не быть лучшей. Это странное противоречие для девушки, которая живет одинокой и беззаботной жизнью, переезжая из города в город. Но когда она ставит перед собой цель, у нее появляется врожденная потребность стать лучшей, чтобы ее достичь. Лучший американский питчер. Лауреат премии Джеймса Бирда. Как будто титулы означают, что она чего-то достигла, а не просто делает это для удовольствия.

– Миллс, мне все равно, хорошо получится или нет. Я просто хочу, чтобы ты повеселилась со мной, пока у меня еще есть ты.

Она нерешительно берет перчатку.

– Сыграем, – говорю я. – Если у тебя будет страйк, я перестану спрашивать, в чем дело. Если у тебя будет уок[72], ты начнешь говорить.

Уголки ее губ слегка приподнимаются. Я бросаю ей софтбол и напутственно шлепаю рукой в перчатке по пятой точке, отправляя ее на площадку для подачи.

Она отходит примерно на сорок футов от меня, это не совсем полное расстояние от горки до домашней базы, но больше соответствует расстоянию, к которому она привыкла, когда играла в софтбол.

– Можно мне размяться? – спрашивает она.

Я посмеиваюсь, приседая за домашней площадкой. Какой дух соперничества!

– Да, детка, можешь размяться.

Миллер заправляет слишком длинные рукава майки в бретельки лифчика у себя на плечах и упирается ногами в грунт, примериваясь.

Я привык быть на ее месте, но она чертовски хорошо смотрится на этом поле, особенно когда носит мою фамилию.

Надев перчатку на левую руку и зажав в ней мяч, она один раз отрабатывает приемы, прежде чем полностью выйти на первую подачу. Перчатка громко шлепает ее по бедру, но не так громко, как звук, который издает мяч, ударяясь о мою ладонь в перчатке и пролетая прямо над домашней базой.

Что ж, черт возьми, это была отличная подача.

– Думаю, я готова, – говорит она, открывая свою перчатку, чтобы я мог бросить мяч обратно.

– Да, ничего особенного, Миллс. Я так и думал, что ты заржавела.

Она просто расправляет плечи и ловит мяч, снова занимая позицию для подачи, одержимая желанием убедиться, что ей не придется объяснять мне, что с ней не так.

Примерно через десять минут счет становится три – два. Подачи, которые ее отец называл «мячами», а не «страйками», едва ли выходили за пределы базы, и если бы с нами играл настоящий отбивающий, он бы ни за что на свете не замахнулся.

Мне не стыдно признаться, что я возбуждаюсь, наблюдая за своей девушкой, которая соревнуется со мной. Она так хорошо выглядит на фоне пустого стадиона за ее спиной, заходящего вдалеке солнца и капелек пота, выступившего у нее на лбу. Я хочу слизать их с нее, но проблема в том, что я сижу на корточках за домашней базой с сумасшедшей эрекцией, а несколько моих товарищей по команде собрались на нас посмотреть.

Они действительно портят настроение, но в то же время это – летний вечер на моем родном поле. Со мной мой сын, моя девушка и мой брат, а также Монти и все остальные ребята из моей команды. Вся моя семья здесь, а завтра все изменится. Итак, я постараюсь насладиться всем этим, пока еще могу.

– Полный счет, Милли, – говорит Монти, когда я снова бросаю мяч в ее сторону.

– Последний удар – это страйк, – кричит она.

– Тебе нужны очки, старина.

Монти посмеивается у меня за спиной, изображая судью. Он судит гораздо жестче, чем, вероятно, судил бы, если бы это был кто-то другой, а не его собственная дочь.

Миллер упирается пальцами ног в землю, меняя позу. Она отводит локоть назад, одновременно покачиваясь на пятках, прежде чем проделать полный круг, взмахивая рукой. Ее движения такие плавные, такие отработанные, хотя она не делала этого уже много лет, но я знаю, что такое мышечная память. Когда подача так глубоко въедается в твое тело.

Неоновый мяч взлетает, ударяясь о мою ладонь, когда я его ловлю. Он близко, прямо на краю базы, поэтому я держу перчатку закрытой именно там, где поймал его, ожидая вердикта Монти.

Я бы назвал это страйком, и не только потому, что в противном случае я рискую сегодня вечером остаться без секса, но и потому, что это была отличная подача.

– Мяч, – заявляет он.

– Это уок.

– Чушь собачья!

– Побежали!

Я ликую, торжествующе вскидывая над головой руки, и продолжаю стоять, с издевательской ухмылкой глядя прямо на Миллер, которая замирает, не веря своим глазам.

Монти поддразнивающе смеется, и становится очевидным, насколько сильно он привил своей дочери дух соперничества и трудовую этику.

– Папа, последние два вердикта были ужасными.

Исайя держит Макса за руку.

– Убийца Миллер! Горячая няня, у тебя чертовски сильная рука.

Бросаясь к Миллер, я перекидываю ее тело через плечо, как мешок с песком. Мчусь к первой базе, обыгрывая базы так, словно только что выиграл турнир «Большого шлема»: одна рука прижата к ее бедру, другая сжата в кулак.

– Отпусти меня, Родез. Ты ни разу за всю свою карьеру не обыгрывал базы. Перестань выкаблучиваться, будто ты знаешь, что делаешь.

Я не могу удержаться от смеха. Миллер – злючка, склонная к соперничеству.

– Прогуляемся? – поддразниваю я. – Типа круга позора, Миллс.

– Я тебя ненавижу. Судья был у тебя в кармане!

Посмеиваясь, я продолжаю свой уок к домашней базе.

– Боже, я так люблю выигрывать.

– Отпусти меня! – Миллер шлепает меня пониже спины. – Господи. Я и забыла, какая у тебя твердая задница.

– Как, черт возьми, ты могла об этом забыть? У меня там со вчерашнего вечера следы от твоих ногтей.

Это, наконец, вызывает у нее искренний смех.

– Отвратительно. – Исайя закрывает Максу уши, разворачивая его к семьям и друзьям команды. – Идем, Максик. Миллер и твой отец невероятно счастливы. Нам, одиноким мужчинам, не стоит это слушать.

У домашней базы все еще слишком много народа, и, прежде чем поставить Миллер на ноги, я отношу ее на питчерскую горку, чтобы немного побыть наедине. На ее лице снова эта слишком широкая улыбка, но похоже, моя Миллер возвращается после целого дня хандры.

Когда она вернется к работе шесть дней в неделю по двенадцать часов, я хочу, чтобы она помнила об этом. Каково это – быть окруженной людьми, которые любят ее и которых она тоже любит. Что жизнь – это гораздо больше, чем деньги, которые ты зарабатываешь, или статус твоей работы. Жизнь – это погоня за радостью.

Но затем улыбка Миллер исчезает, и она прижимается к моей груди.

– Я ненавидела все, что было связано с этой вчерашней фотосессией, – наконец признается она. – Ненавидела снова надевать этот халат и слышать, как меня называют шеф-поваром. Я должна быть взволнована. Моя карьера стремительно развивается, и я думала, что это будет похоже на мечту. Мою мечту.

Я не знаю, что мне следует сказать, когда она говорит такие вещи. Согласен ли я? Не согласен? Я просто хочу, чтобы она была счастлива, и до вчерашнего вечера я думал, что это даст ей ее карьера.

– Если это не было похоже на мечту, тогда на что же это было похоже?

Она поднимает на меня взгляд, положив подбородок мне на грудь.

– На ночной кошмар. – Я убираю волосы с ее лица, прося продолжить. – Со вчерашнего дня у меня плохое настроение, потому что я не ожидала, что это будет так, и это меня злит. Я зла, потому что то, ради чего я так усердно работала, не приносит ни малейшего удовлетворения. Я злюсь на то, что время работает против нас и завтра я должна уехать. – Она закрывает лицо руками, качая головой. – Я должна быть взволнована тем, что меня ждет, но это не так. И независимо от того, что я чувствую по этому поводу, я должна ехать. Слишком много людей рассчитывают на то, что я вернусь к работе, и, как видишь, я чертовски из-за этого расстроена.

Я отнимаю ее руки от ее лица и провожу по ним ладонями.

– Миллер…

Она опускает взгляд.

Какая-то часть меня требует прислушаться к тому, что она говорит, вселить в меня надежду, но я знаю, что эти чувства исчезнут, как только она вернется к своей обычной жизни. Это просто последний вечер ее отпуска.

И последняя ночь, когда я могу предаться этой мечте.

– Прости. Я в порядке. Просто отвлеклась на минутку. – Она делает глубокий вдох, собираясь с духом, и тут ее взгляд падает на Макса, стоящего в отдалении с моим братом. – Знаешь, иногда я смотрю на него и начинаю необъяснимо злиться на тебя, потому что до меня ты был с другой женщиной. У тебя тогда хватило наглости не думать обо мне, понимаешь?

У меня вырывается смешок. Миллер, как обычно, юмором снимает эмоциональное напряжение, и на ее губах появляется лукавая улыбка. Именно такая, какая и должна быть.

Я обнимаю ее за плечи и целую в макушку.

– Ты самая ревнивая женщина, которую я когда-либо встречал. Ты это знаешь?

Она запрокидывает голову.

– Ты встречал других женщин?

– Детка, ты, как всегда, очаровательна.

– Прости, что я сегодня так себя вела.

– Все в порядке, Миллс. – Я быстро целую ее. – Ты же знаешь, я ценю все твои недостатки.

– Вот черт. Я и не подозревала, что у меня они есть.

– М-м-м! – напевает Макс, пытаясь произнести имя Миллер, и устремляется в нашем направлении. Маленькие ножки работают изо всех сил, чтобы сократить расстояние. – М-м-м.

Я очень надеялся, что она услышит, как он произнесет ее имя, прежде чем уедет завтра, но увы.

– А вот и мой любимый парень, – говорит она, наклоняясь, чтобы взять его на руки. – Ты голоден? Я проголодалась. Пойдем поищем что-нибудь перекусить.

С моим именем на спине и моим сыном на руках Миллер стоит в центре поля и кажется моей.

Она должна быть моей. Нашей.

– Ты идешь? – спрашивает она меня через плечо.

– Вы двое, идите вперед. Мне нужно поговорить с твоим отцом.

– Хорошо. Скоро увидимся.

Она отступает от меня на шаг, но я просовываю палец в петлю ее ремня и притягиваю ее к себе.

Вытянув шею, я целую ее прямо посреди поля, у всех на глазах, потому что это не просто интрижка. В нашей ситуации нет никакой отстраненности. Она для меня все, и я, черт возьми, не знаю, как с этим справиться.

Монти стоит, облокотившись на перила скамейки запасных, и беседует с человеком, которого я меньше всего ожидал увидеть на нашем семейном дне, учитывая, что он тренер третьей базы «Атланты».

– Привет, Эйс, – говорит Монти, кивая в сторону стоящего рядом мужчины. – Ты знаком с Брайаном Гулдом, верно? Он входит в тренерский штаб «Атланты».

– Да. – Я нерешительно протягиваю руку, все еще не совсем понимая, почему здесь находится представитель команды, с которой мы играли вчера. – Рад встрече.

– И я. – У него крепкое рукопожатие. – У тебя чертовски сильная рука.

– Мы с Брайаном были товарищами по команде на протяжении всей моей карьеры, – объясняет Монти. – Вот стоим, вспоминаем старые добрые деньки.

Что ж, теперь все понятно.

– Все равно, это такой позор, – качает головой Брайан. – Зря ты уволился. У тебя был такой большой потенциал, а ты от всего отказался.

– Совсем не зря, – поправляет Монти. – Миллер здесь, так что я наконец познакомлю вас сегодня вечером.

– Монти, мы можем поговорить? – перебиваю я.

– Все в порядке?

– Да, но нам нужно поговорить.

Монти кивает Брайану, и это простое движение заставляет его уйти, оставляя нас наедине. Я облокачиваюсь на перила рядом с ним, и мы оба смотрим на поле.

– Ты просил меня прийти, если у меня когда-нибудь возникнет желание уговорить Миллер остаться, – начинаю я. – И хотя да, мне хочется умолять ее остаться, я не собираюсь этого делать. Мы оба знаем, что она не может, и я не хочу, чтобы она чувствовала себя обязанной мне или Максу, но я собираюсь сказать ей, что у нас она всегда будет дома, и я просто хотел, чтобы ты знал, прежде чем я ей это скажу.

Монти молчит и просто кивает, сосредоточенно глядя прямо перед собой.

– Я имею в виду, если ты не против.

С тех пор как мне исполнилось пятнадцать, в моей жизни не было отца. Монти стал мне не только близким другом, но и советчиком, когда у меня возникали трудности. И хотя речь идет о его дочери, он мне нужен.

– Ты не собираешься попросить ее остаться, потому что не хочешь, чтобы она чувствовала себя обязанной, или потому что боишься, что она откажет, если ты это сделаешь? – наконец спрашивает он.

Ну… черт. Конечно, здесь всплывают кое-какие внутренние страхи. Каждый хочет быть желанным, и да, я боюсь поставить себя в положение, когда мне придется просить кого-то хотеть меня, когда я привык к тому, что люди уходят.

Я больше не прошу – о помощи, о том, чтобы кто-нибудь остался. Я просто делаю все сам.

Но надежда на то, что мне не придется справляться со всем в одиночку, что Миллер действительно захочет быть со мной, почти перевешивает страх.

– Я не хочу, чтобы она потратила на меня всю свою жизнь лишь для того, чтобы понять, что я не стою того, чтобы оставаться со мной рядом.

Монти поворачивает голову в мою сторону, но я не отрываю взгляда от поля.

– Значит, ты совсем ее не знаешь, если не видишь, как она смотрит на тебя. Словно ты – лучшее, что могло с ней случиться за двадцать шесть лет ее жизни.

Это привлекает мое внимание.

– Возможно, так оно и есть, – продолжает он. – После меня, конечно.

Он снимает эмоциональное напряжение шуткой, как это обычно делает его дочь.

– Я скажу по собственному опыту. Она не чувствует себя обязанной твоему сыну, так что не позволяй этой мысли прийти тебе в голову. Она любит его так же, как я люблю ее.

Мы видим, как они вдвоем медленно продвигаются вдоль стола с едой. Миллер дает Максу кусочек сыра, затем доедает вторую половинку сама, прежде чем перейти к следующему блюду и сделать то же самое.

Она действительно его любит. И он любит ее.

– Она мне не родная, но она – моя девочка, – говорит стоящий рядом со мной Монти. – И она смотрит на твоего сына, который ей не родной, так же, как я смотрю на нее. Я наблюдал за этим все лето. Видел, как она влюблялась в двух людей одновременно, и это напомнило мне меня самого, когда я встретил ее и ее мать. Она не сможет просто так уехать, независимо от того, попросишь ты или нет. – Монти наконец смотрит в мою сторону, глаза его полны непролитых слез. – Я знаю, что не смог бы.

– Черт, Монти. – Я тру глаза, загоняя внутрь эмоции. – Что за чертовщина?

Он смеется, но как-то сдавленно.

– Я просил тебя прийти ко мне первым не потому, что считал, что ты недостоин просить об этом мою дочь. Я просил потому, что беспокоился о тебе. У Миллер есть острая потребность быть лучшей в том, что она делает, даже если ей не так уж сильно это нравится, и я хотел поговорить с тобой об этом, прежде чем ты рискнешь своим сердцем. Кай, она может и не остаться, но могу пообещать, что если она уедет, то не из-за тебя. Ты должен это понять.

Я глубоко выдыхаю.

– Я заметил это в ней, ее стремление быть лучшей. Как будто она находит свою значимость в оценках и достижениях.

– Да, – говорит он. – Она когда-нибудь рассказывала тебе причину?

– Не совсем, но у меня такое чувство, что это связано с тем, как вы двое стали семьей. Я думаю, что в этом есть какое-то остаточное чувство вины. Как будто она чувствует себя виноватой в том, что лишила тебя той жизни, которой ты жил до того, как умерла ее мама.

Монти кивает, но не смотрит на меня, а не отрывает взгляд от поля. Он прочищает горло.

– Да, у меня было предчувствие, что именно это и происходит. Мы говорили об этом, но я не думаю, что она когда-либо по-настоящему понимала, что в нашей ситуации не было никаких жертв.

Снова найдя Макса и Миллер, я вижу, как мой сын лежит у нее на плече и осторожно водит пальчиками по ее татуировкам.

– Ты ее любишь? – спрашивает Монти.

– Люблю. Очень сильно.

– Она может разбить тебе сердце.

– Я все равно буду любить ее.

– Знаю, что ты будешь ее любить.

– Я имею в виду, – я пожимаю плечами, – временами кажется, что она не для меня.

– Ты так считаешь? Что тебе наговорила эта девчонка? Кто, черт возьми, ее растил?

Мы начинаем смеяться, эмоциональное напряжение спадает, мы вместе наблюдаем за моим сыном и его дочерью.

Монти удовлетворенно вздыхает.

– Просто знай, что я полюбил ее первым.

Я киваю.

– И я всегда буду ее любить.

Слева от меня Кеннеди вприпрыжку поднимается по лестнице в дагаут, а за ней по пятам следует не кто иной, как Дин Картрайт. Я бы мгновенно насторожился, если бы любой из команды соперника прошел через наш дагаут, но Дин? Все мои чувства обостряются.

Мне не нравится этот парень, но лично мне он никогда ничего плохого не делал. Однако он нападал на моего брата в течение многих лет, пока мы росли, и после смерти нашей матери я сделал все, что мог, чтобы защитить Исайю.

Дин учился в конкурирующей средней школе и спал с любой девушкой, с которой, как он узнавал, встречался мой брат. Это сформировало у Исайи настоящий комплекс, когда дело касалось отношений, ведь у него никогда не было преданной партнерши, которая бы ему не изменяла. Дин постоянно подставлял его на поле, и, хотя мой брат предпочитает делать вид, что это его не задевает, правда в том, что Исайя по натуре чувствительный человек.

Поэтому я потратил годы, чтобы держать Дина подальше от него, если только мы не играем против «Атланты», как в эти выходные. Любой, кто создает проблемы моему брату, автоматически становится проблемой и для меня.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, отрываясь от ограждения скамейки запасных.

Дин с самой раздражающей ухмылкой поворачивается ко мне.

– Игра завтра, Картрайт, – подходит к нам Трэвис. – Тебе здесь не рады.

– Да, это так, – говорит Кеннеди.

– Что с вами, ребята? Сегодня День семьи.

– Точно, – восклицает Исайя. – Его здесь быть не должно.

Дин поворачивается к моему брату, и его раздражающая ухмылка превращается в оскал Чеширского Кота. Понимающий и напыщенный. Он шагает к Кеннеди, отчего брат краснеет.

Исайя делает быстрый плавный шаг в их сторону, но я перехватываю его, кладу руки ему на грудь, чтобы удержать на расстоянии.

– Отвали от нее, – шипит он через мое плечо.

Кеннеди щурится в замешательстве.

– Почему ты так себя ведешь?

– Да, Исайя. – Дин кладет руку на плечо Кеннеди. – Почему ты так себя ведешь?

– Убери от нее свои грязные лапы, или, клянусь богом…

– Перестань вести себя как сумасшедший пещерный человек, – отчитывает Исайю Кеннеди. – Ему можно здесь находиться. Дин мой сводный брат. Остынь.

Клянусь, при этих словах весь стадион замолкает. Мой брат застывает, и я встречаюсь глазами с подходящей к нам Миллер.

– Сводный брат? – спрашивает она. – Значит, твоя сестра…

– Да, – соглашается Дин. – Моя сестра – бессердечная сучка. Я из команды Кеннеди, так что на этот счет можешь не волноваться.

Губы Миллер расплываются в улыбке, и я не совсем понимаю, что все это значит, но уверен, что позже она мне все расскажет.

– Кенни, – просит Исайя. – Пожалуйста, скажи мне, что это какая-то дурацкая шутка.

– Какой ты драматичный. Это не шутка. Папа Дина и моя мама поженились, когда мы учились в старших классах. Так что будь паинькой. Сегодня День семьи.

– Да, Исайя. – Дин подмигивает моему брату. – Веди себя хорошо. Сегодня День семьи.

34

Миллер

– Ты в порядке?

Я нахожу Исайю с миской соленых крендельков на коленях, он сидит и дуется в одиночестве в дагауте, в то время как на поле продолжается семейный день.

– Нет.

Сев на скамейку рядом с ним, я отправляю в рот крендель.

– Ты не можешь винить ее за то, что она в некотором роде родственница этого парня.

– Я ни в чем ее не виню. В моих глазах она – настоящий ангел, который не может сделать ничего плохого, но я могу винить ее мать за то, что у нее ужасный вкус и она вышла замуж за человека, который, как я могу предположить, является дьяволом, поскольку Дин Картрайт – само сатанинское отродье.

Я сгибаюсь пополам от смеха.

– Это не смешно, Миллер. Просто худший из возможных сценариев.

– Нет. Могло быть и хуже.

Он усмехается.

– Что, черт возьми, может быть хуже, чем то, что Кенни приходится родственником Дину, мать его, Картрайту?

– Они могли спать вместе, так что я считаю, что «сводный брат» – это победа.

Карие глаза Исайи расширяются, я буквально вижу, как в его голове проносится осознание.

– Боже мой, ты права.

Свесив ноги со скамейки, я беру еще несколько крендельков.

– Кстати, с днем рождения, – говорит он, прижимаясь ко мне плечом.

– Спасибо.

– Будет странно, если тебя здесь не будет, если ты не будешь ездить с нами в поездки. Все другие няни – отстой.

Боже, я не хочу думать о другой няне. Я даже не спросила Кая, что он собирается делать с ребенком, когда я уеду, в основном потому, что в глубине души не хочу представлять кого-то другого на моем месте.

– А ты… – начинаю я. – А он знает, кто меня заменит?

– Пока никто. Тренеры и кое-кто из персонала составили график работы, чтобы помочь Каю до конца сезона, так что пока ему не понадобится привлекать кого-то еще. И в зависимости от того, как далеко мы продвинемся в плей-офф, у нас в запасе в лучшем случае месяц игр или около того.

Я быстро киваю.

– Звучит… неплохо.

Он кладет руку мне на плечо.

– Тебя невозможно заменить, Миллер. Никто другой никогда не будет такой «горячей няней».

Из моей груди вырывается беззвучный смех.

– Исайя Родез, ты как всегда очарователен.

– Сама-то ты как? Держишься?

– Не очень.

– Я полагаю, ты расстроена из-за того, что расстаешься со мной, и это никак не связано с моим братом или племянником.

– Ты теперь такой обаятельный и остроумный! Действительно становишься совершенно другим человеком.

Он усмехается.

– Как думаешь, ты скоро вернешься нас навестить?

В его вопросе столько надежды, и я знаю, что эта надежда относится исключительно к его старшему брату.

– Я так не думаю. Я занята работой, и на данный момент у меня запланированы консультации по шестнадцати кухням. Это заказы на четыре года.

– Четыре года? – В его голосе слышен шок. – Черт, я даже не знаю, что буду делать следующие четыре дня, что уж говорить о четырех годах.

Когда я впервые открыла свой список консультационных услуг, я хотела получить все, что только могла. У меня было не так много родственников или друзей, о которых я беспокоилась. Я сосредоточила все свое внимание на том, чтобы быть лучшей, но теперь нехватка свободного времени, отсутствие социальной жизни кажется мне ужасным.

И, если честно, мне ужасно одиноко.

– Можно мне на минуточку стать серьезным? – спрашивает он. – И ты знаешь, что это важно, потому что я очень редко бываю серьезен.

– И ты, и я. Мы оба.

– Я знаю. Мы сводим моего брата с ума.

Я отправляю в рот еще один крендель, пока Исайя ерзает на скамейке, пытаясь устроиться поудобнее, хотя серьезности ему это совсем не прибавляет.

– Малакай – лучший человек, которого я знаю. Он мой лучший друг и лучший отец для своего сына. Став старше, я начал осознавать все, что он для меня сделал. Ни один пятнадцатилетний подросток не должен оставаться один на один со своим братом или сестрой. Он помог мне пережить смерть нашей мамы. Помог мне окончить старшую школу. Научил водить машину. Черт возьми, этот парень даже повел меня покупать мою первую упаковку презервативов. – Он посмеивается про себя. – Какая ирония судьбы, учитывая, что именно он стал отцом в результате «несчастного случая».

Мы находим взглядами этих двоих, Макс дергает Кая за прядь темно-каштановых волос, выбивающихся из-под кепки.

– Я пытаюсь сказать, что мой брат заслуживает всего мира, а для него весь мир – это ты.

Мой пульс учащается, сердце бешено колотится в груди. Внутри меня растет странное противоречие. Я хочу быть для него всем, потому что он быстро стал всем для меня, но меньше всего я хочу, чтобы этот человек из-за меня пострадал. Исайя не обязан говорить мне об этом. Я знаю, какой у него хороший брат, сколь многого он заслуживает. Это то, что заставило меня в него влюбиться, хотя я так старалась этого не сделать.

Я поняла это вчера на фотосессии. Я не знала, каково это – быть влюбленной, и осознание того, что я влюблена, подкралось незаметно.

И все это не имеет значения, потому что это был просто промежуточный этап на пути к возвращению к моей реальной жизни.

– Если есть хоть какой-то шанс, что ты вернешься, чтобы увидеть их… – Исайя качает головой. – Я не знаю, о чем я спрашиваю. Просто пытаюсь отплатить Каю за все, что он для меня сделал. Я никогда не видел, чтобы он смотрел на кого-то так, как смотрит на тебя. Никогда не видел, чтобы он был настолько поглощен кем-то другим, и я не знаю, как тебе это удалось. Он был так сосредоточен на Максе в течение последнего года, что забывал о себе. Но ты… ты о нем не забывала. Я прошу тебя, не забывай о нем, когда уедешь.

– Исайя. – Я со вздохом опускаю голову ему на плечо. – Поверь, я никогда не смогу забыть твоего брата.

Я никогда не смогу забыть Кая и его сына. Они запечатлелись в моей душе, и, к сожалению, я никогда не смогу сказать об этом Каю, дать ему хоть какую-то надежду на то, что я смогу остаться. Завтра я уезжаю из города, и мне больно от того, что ноющая тоска по дому уже начала проникать в мое тело.

Это одно из наших правил: никаких громких признаний в любви.

Я попросила Кая помнить, что у нас с ним всего лишь летняя интрижка, и молюсь, чтобы я оказалась единственной, кто об этом забыл.

– Привет, ты Миллер? Дочь Эммета?

Поднимаю взгляд и вижу мужчину, который кажется ровесником моего отца. Он спускается по лестнице в дагаут. Он кажется довольно милым, пока я не замечаю на его куртке логотип команды «Атланта».

Подняв голову с плеча Исайи, я говорю:

– Да, это я.

– Я Брайан. Когда-то мы с твоим отцом вместе играли в Главной лиге.

– О, очень круто. Приятно познакомиться. Вы сейчас работаете в «Атланте»? – Я указываю на логотип у него на груди.

– Да. Я бы с удовольствием как-нибудь поработал с твоим отцом. Мы с ним были отличной парой. На самом деле он был моим кетчером, пока не решил оставить карьеру в середине сезона, в то время как мы одерживали победы в Мировой серии.

Улыбка исчезает с моих губ. В том сезоне он оставил карьеру из-за меня.

– У нас с ним были бы свои кольца, если бы он остался и доиграл этот сезон, но ему просто пришлось отказаться от участия. Для меня это просто дико. – Брайан недоверчиво качает головой.

– Для нас тогда это было… тяжелое время.

– Да, – выдыхает он с невеселым смешком. – Жаль, что его опрометчивое решение стоило ему карьеры.

Исайя переводит взгляд с тренера «Атланты» на меня.

– О чем он толкует?

Я отмахиваюсь, понимая, что Кай даже брату не рассказал о том, что Монти мне не родной отец, и о том, как возникла наша семья.

– Эммет уволился в середине сезона, чтобы удочерить ее, – Брайан жестом указывает на меня. – Ей некуда было податься, поэтому он ушел из лиги и начал тренировать в каком-то захолустном колледже. Из-за этого он также пожертвовал немалой суммой.

Я чувствую, как внимание Исайи прожигает мое лицо, но все, что я могу сделать, это опустить голову и смотреть себе под ноги. Как будто спустя столько лет я все еще не чувствую себя виноватой из-за того, что мой отец пожертвовал ради меня своей жизнью, этот случайный чувак напомнил мне об этом в присутствии зрителей.

– Твой папа сказал, что ты теперь большой шеф-повар. – продолжает Брайан. – Сказал, что скоро ты будешь на обложке какого-то журнала. Приятно слышать. По крайней мере, ты делаешь что-то впечатляющее в своей жизни после того, как он отказался от своей.

– Послушай-ка. – Исайя встает со скамейки. – Что, черт возьми, с тобой не так?

Брайан, кажется, искренне смущен, как будто он просто констатирует факты, а не пытается обидеть меня своими словами.

– Исайя, все в порядке. – Я тяну его за руку, чтобы он вернулся на скамейку рядом со мной. – Он прав.

Как ни неприятно услышать эти слова, это именно то напоминание, в котором я нуждаюсь, чтобы пережить сегодняшний вечер и завтра снова отправиться в путь.

35

Кай

Когда мы выезжаем из центра города, направляясь домой, Миллер смотрит в пассажирское окно моего пикапа на городские небоскребы.

Я не спрашиваю, что случилось, потому что мы оба знаем. Через несколько часов она уезжает; утром обратный отсчет нашего времени, проведенного вместе, достигнет нуля.

Переводя взгляд с дороги перед собой на нее, я тянусь через центральную консоль и кладу ладонь ей на бедро. Миллер вздыхает, а потом накрывает мою руку своей и крепко стискивает.

Она улыбается мне через плечо, но улыбка не затрагивает глаз.

Именно Миллер вытаскивает Макса из автокресла, когда мы возвращаемся домой, и прижимает его к груди, когда мы заходим внутрь. Она не ставит его на ноги и не отпускает, и я слишком хорошо понимаю это чувство. Я поступаю так же, когда отправляюсь на целый день на поле, но, в отличие от меня, когда Миллер завтра выйдет из дома, она уже не вернется.

Когда она направляется в свою комнату, я останавливаю ее, обнимая за талию.

– Подожди. – Я киваю в сторону кухни. – У меня есть кое-что для тебя, прежде чем мы уложим его спать.

У Миллер между бровями появляется морщинка, но, держа моего сына у себя на руках и выглядя как моя гребаная мечта, она идет за мной на кухню.

Когда я выставляю на стол прямо перед всемирно известным шеф-кондитером приготовленный мной торт, Макс восторженно хлопает в ладоши, что еще больше тешит мое самолюбие.

– Ты испек мне торт? – спрашивает она.

Я поднимаю глаза и вижу, что она смотрит на подарок, прикусив нижнюю губу.

– Сегодня твой день рождения, Миллс. Каждый заслуживает праздничный торт.

Она улыбается самой грустной улыбкой, которую я когда-либо видел.

– Я не просила, чтобы для меня приготовили торт с тех пор, как была маленькой девочкой и мой папа попробовал его испечь. Правда, получилось не очень вкусно.

– Что ж, не стоит возлагать больших надежд. У меня такое чувство, что мы с Монти готовим одинаково хорошо.

Она смеется, но я слышу, как эмоции застревают у нее в горле. Сегодня у нее тяжелый день, и да, в каком-то смысле я хотел, чтобы ее уход был тяжелым. Я хочу, чтобы она чувствовала себя настолько привязанной к этому месту или человеку, чтобы ей было очень больно с ними расставаться, но я чертовски люблю эту девушку, и последнее, чего я хочу, – это чтобы она расстраивалась, особенно в свой день рождения.

– Коржи покупные, так что в этом плане мы должны быть в безопасности, но мне пришлось самому приготовить глазурь. Вот в чем может быть проблема. – Я смущенно почесываю затылок.

Она слегка надавливает на краешек, предлагая Максу слизнуть кусочек с пальца, и как только он кладет его на язык, его личико морщится, как будто это не сладкий десерт, а худшая форма пытки.

– О нет, – ворчу я. – Нехороший знак.

Миллер снова облизывает тот же палец, отправляя его в рот. Кивает, как будто размышляет.

– На вкус паршиво.

Я не могу удержаться от смеха.

Ее зеленые глаза смягчаются.

– Спасибо, Кай. Это… – Она просто кивает, не в силах добавить больше ни слова.

– Лучший торт, который ты когда-либо пробовала?

На ее лице появляется улыбка.

– Что-то в этом роде.

Перегнувшись через разделяющий нас кухонный столик, я целую ее.

– И еще кое-что.

– Еще кое-что? – Она берет Макса поудобнее, утыкаясь в него носом. – Еще кое-что, Букашка?

Он смеется, а я протягиваю через прилавок маленький подарочный пакет. Ее внимание переключается с него на меня.

– Ты не обязан был мне ничего покупать.

– Он маленький. На самом деле безделица.

Макс наклоняется и достает из верхней части пакета темно-желтую салфетку.

– Спасибо за помощь, – подбадривает Миллер, опуская в пакет руку. Я наблюдаю за тем, как она рассматривает фотографию в рамке. Ее лицо меняется, она прикусывает язык, глаза мгновенно становятся блестящими. Она не сводит с нее глаз, и когда она моргает, по ее щеке скатывается первая слеза.

– Миллс…

Она отстраняет меня, продолжая рассматривать фотографию. Это фотография, которую Исайя сделал пару недель назад. Мы с Миллс сидим на диване в гостиной, Макс дремлет на ней, а она использует мое бедро в качестве подушки. Шоколадно-каштановые волосы рассыпались по моим ногам, и я положил руку ей на голову, глядя на нее сверху вниз, как будто она – лучшее, что я когда-либо видел.

– М-м-м, глусно, – говорит Макс, указывая на слезинку, скатывающуюся по ее щеке.

Она вытирает ее.

– Нет, детка. Мне не грустно. Я счастлива. Я просто плачу, потому что сильно люблю тебя.

Проклятие. Сейчас я заплачу. Как, черт возьми, это может завтра закончиться?

Я прочищаю горло.

– Я купил такую же фотографию в рамке для комнаты Макса.

И для своей.

– А еще в пакете лежит открытка.

Миллер бросает на меня невозмутимый взгляд, словно говоря, что и одной фотографии сегодня было достаточно, чтобы заставить ее расплакаться. Она усаживает Макса на стол, а сама роется в пакете и достает поздравительную открытку.

Она простенькая, в ней нет ничего кричащего или экстраординарного, но внутри Макс оторвался с зелеными и оранжевыми карандашами. Она вся исписана его каракулями, а в самом низу я подписал ее за него.

С днем рождения, Миллер.

Я тебя люблю.

С любовью, Макс.

Она смеется.

– Ты нарисовал это для меня? – спрашивает она моего сына. – Спасибо, Букашка. Это прекрасно. Я буду хранить ее вечно и просматривать всякий раз, когда буду скучать по тебе, а это будет постоянно.

Я наблюдаю за ней, как она наблюдает за моим сыном. Она проводит рукой по его волосам, ее внимание возвращается к открытке.

– Спасибо.

Эти слова адресованы мне.

– С днем рождения, Миллс. Я надеюсь, что это твой лучший день рождения на сегодня.

Она усмехается в ответ.

– Да, это так. Благодаря вам двоим.

Обычно мы не укладываем Макса спать вдвоем. Если я вовремя прихожу домой, это делаю я, а если я все еще на поле, спать его укладывает Миллер. Но сегодня она здесь в последний раз, и мы оба идем в его комнату.

Я меняю ему подгузник, переодеваю в пижаму и быстро чищу его маленькие зубки, но передаю его Миллер, чтобы она могла укачать его перед сном. Завтра, перед тем как отправиться в путь, она проведет с ним всего час или около того, так что сегодня вечером я дам ей столько времени, сколько она захочет.

Они вместе усаживаются в кресло-качалку, а я стою у двери и наблюдаю, пытаясь запечатлеть этот образ в своей памяти.

Макс так близок к тому, чтобы уснуть на всю ночь, что Миллер даже не берет книгу, чтобы почитать. Она просто прижимает его к груди, откидываясь на спинку кресла. Ее лицо искажено болью, Миллер знает, что это – в последний раз, когда она укачивает его. Ее брови нахмурены, подбородок слегка подрагивает.

– Миллер, – шепчу я, но она отталкивает меня, словно хочет почувствовать печаль, погрузиться в нее и позволить ей ее поглотить.

Макс медленно поднимает голову, чтобы посмотреть на нее, и она находит в себе силы ему улыбнуться. Его мизинец тянется прямо к ее кольцу в носовой перегородке, осторожно дотрагиваясь до него.

– Я люблю тебя, Макс. – Ее голос едва слышен.

– М-м-м, – мурлычет он ее имя, касаясь ее лица так нежно, как только может.

– У тебя почти получилось. Однажды я услышу, как ты произносишь мое имя. Ты должен будешь убедиться, что твой папа запишет это для меня, когда ты это сделаешь.

Он смотрит прямо на нее, его ледяные голубые глазенки сверлят ее, а затем он четко произносит:

– М-м-м… мама.

У Миллер вытягивается лицо.

– Что ты сказал?

– Мама. – Макс улыбается, он так гордится тем, что произнес слово, которое, как я теперь понимаю, пытался произнести последние несколько недель. – Мама! Мама!

Миллер поворачивает голову в мою сторону. Она на грани эмоционального срыва, держит на руках моего сына, который смотрит на нее так, словно все недостающие кусочки головоломки в его жизни наконец сложились воедино.

Он снова устраивается у нее на груди, тихо повторяя это слово снова и снова, а Миллер укачивает его и плачет навзрыд.

И я с порога смотрю на то, как разбивается ее сердце, в то время как мое разрывается от боли за меня и моего сына.

36

Миллер

Как только Макс засыпает у меня на руках, я укладываю его в кроватку, чтобы выйти из комнаты, и пробегаю мимо стоящего в дверях Кая.

– Миллер, – окликает он, но я не останавливаюсь и не замедляю шаг, мне нужно в ванную. Мне нужно побыть одной после того, что только что сказал Макс.

Прежде чем я успеваю уйти, Кай хватает меня за локоть.

Я поворачиваюсь к нему лицом и понимаю, что от него не скрылось то, насколько я расстроена.

– Я никогда не просила его называть меня так. Клянусь, я этого не делала.

Кай в замешательстве качает головой.

– Что? Я… я знаю.

– Этот маленький мальчик, которого я люблю больше, чем я думала, что способна, просто посмотрел на меня и назвал своей мамой. Я собираюсь его погубить.

– О чем ты говоришь?

– Его бросила родная мать, а теперь я собираюсь уйти от него завтра, а он только что назвал меня так. – Я указываю на спальню Макса, слезы текут по моему лицу.

– Ты не уходишь от него, Миллс. Ты просто уезжаешь.

– Это лето обещало быть легким. Я просто хотела помочь тебе, чтобы провести немного времени со своим отцом. Я не хотела причинять ему боль, Кай, а теперь ничего не поделаешь. Что, черт возьми, произошло?

Я в бешенстве, все выходит из-под контроля. Я никогда не была эмоциональной, но эти два парня превратили меня в настоящую развалину.

Кай подходит ко мне, обхватывает ладонью мою щеку, пытаясь успокоить, как он всегда это делает.

– Случилось то, что он полюбил тебя, и, думаю, ты сразу же ответила ему взаимностью.

Я судорожно всхлипываю.

– У нас были правила, которые предотвращали подобные вещи. Правила, которые ни хрена не помогли мне не влюбиться в вас обоих.

– Нет, Миллс. – Он жестом указывает между нами. – Это у нас были правила. Ты не смогла бы остановить его от подобных чувств по отношению к тебе, и я думаю, что бо́льшая часть меня знала это с самого первого дня.

Конечно, он знал. Я помню, он рассказывал мне, как он боялся, что его сын привяжется к кому-то, кто скоро уедет. Несмотря ни на что, я осталась, и посмотрите, что произошло.

– Ты был прав, Кай. Мне следовало уехать после первой ночи в Майами.

– Не говори так.

Положив руки на голову, я пытаюсь контролировать свое дыхание.

– Завтра я разобью ему сердце, и я не знаю, как мне с этим жить.

Кай преодолевает расстояние между нами, обхватывает меня руками и прижимает к своей груди. Рыдания сотрясают мое тело, когда я осознаю, что я у него в руках. Он утешит меня в последний раз.

– Я не заслужила этого, – говорю я ему в рубашку. – Я не сделала ничего такого, чтобы меня так называли.

– Миллер, это не так. Неважно, что ты думаешь, тебе не обязательно быть лучшей, чтобы заслужить что-то. Я тебя знаю. Знаю, тебе трудно осознать, что только что произошло, потому что ты не ставила перед собой такой цели, так что да, ты чувствуешь, что не заслуживаешь этого. А если бы я ждал, пока стану лучшим из возможных отцов, и только тогда позволил бы ему так меня называть? Он бы ждал этого всю свою оставшуюся гребаную жизнь.

Я еще крепче прижимаюсь к его груди. Он прав насчет того, что я чувствую. Я недостаточно хороша, чтобы быть мамой этому мальчугану. Я даже не знаю, как ему помочь, когда он болеет. У меня нет естественных материнских инстинктов.

– Я вижу, как ты к нему относишься, – продолжает он. – Сколько внимания ты ему уделяешь, просто находясь рядом. Как сильно ты его любишь. Поверь, я знаю, как чертовски страшно, когда кто-то тебя так воспринимает, и завтра, когда ты уедешь, я начну исправлять это, но не потому, что ты не заслуживаешь, чтобы тебя так называли.

А потому, что меня не будет с ним рядом.

Делая глубокий вдох, чтобы успокоиться, я отстраняюсь от него.

– Я не должна была так сближаться с ним этим летом, Кай. Мне следовало четко обозначить, что я просто проходила мимо.

Ледяной взгляд Кая становится жестче.

– Почему? Чтобы мой сын мог проводить время с кем-то, кто не заставляет его чувствовать себя самым важным человеком в мире, как это было с тобой? Или чтобы он не знал, каково это, когда тебя любят так, как любишь его ты? Ты отлично знаешь, что это – чушь собачья. Или ты говоришь это в отношении меня? Что тебе следовало быть со мной более откровенной, что ты просто проходила мимо.

Мне следовало быть более откровенной с собой, потому что это причиняет боль. Каждое слово – словно стрела, вонзающаяся прямо в сердце, острая и причиняющая боль. Именно поэтому я оставалась отстраненной, потому что любить кого-то, когда ваши пути расходятся, – это худшая пытка.

Кай снимает кепку, кладет ее на кухонный столик и раздраженно проводит рукой по темно-каштановым волосам.

– Боже, Миллер, ты так стараешься держаться отстраненно. Жить такой одинокой жизнью… я, черт возьми, этого не понимаю.

Я знаю, что он что-то говорит, но все, что я вижу, – это его кепка, лежащая на кухонном столе. Внутри у нее – та же фотография Макса, но теперь к ней добавилось еще одно дополнение. Я узнала бы эту фотографию где угодно. Ярко-желтую футболку трудно не заметить, потому что этим летом я каждый день видела ее на столе моего отца.

– Что это?

Кай прослеживает за моим взглядом, устремленным на его шляпу. У него перехватывает дыхание.

– Ты знаешь, что это.

– Почему? Почему там? Почему рядом с фотографией Макса?

Он не отвечает, поэтому я отвожу взгляд от фотографии и замечаю, что он пристально смотрит на меня. И только когда он полностью завладевает моим вниманием, Кай говорит:

– Потому что, когда жизнь или работа становятся слишком напряженными, слишком давят на меня, я могу понять, кто важнее всего. И это – ты, Миллер. – Он качает головой. – Потому, что я так чертовски влюблен в тебя, что мне слишком больно не иметь возможности видеть тебя каждую секунду.

Я отчаянно трясу головой, как будто, если я это сделаю, слова исчезнут.

– Нет, это не так.

У нас были правила, которым он должен был следовать. Правила, которые были установлены, чтобы я не причинила ему боль. Я могу справиться с тем, что разбила сердце себе, но не смогу жить, разбив его сердце. Это случалось слишком часто в его жизни.

– Да. – Он сокрушенно разводит руками. – Я чертовски люблю тебя, и мне жаль, что ни мой сын, ни я не смогли контролировать свои чувства к тебе. Мне жаль, что это последнее, что ты хотела бы услышать, но я не жалею о том, что это сказал.

– Кай, – я рыдаю, и слезы снова текут по моему лицу. – Ты не можешь. Мы просто… мы оказались в это втянуты. У нас были правила.

– К черту твои правила, Миллер! – выпаливает он, идя по коридору, ведущему в его комнату. – Я не прошу тебя любить меня в ответ.

Но я прошу.

– Но я не собираюсь продолжать притворяться, будто я совсем, твою мать, не разбит, проведя с тобой последние два месяца. Я знаю, это последнее, чего ты хотела, но я не собираюсь извиняться. Ты мой любимый человек, Миллер, и в кои-то веки у меня появился кто-то для меня. У меня был человек, который обо мне заботился. После того, как я так долго был один, наконец-то кто-то позаботился обо мне.

– Я не заботилась о тебе. – Я отчаянно мотаю головой. – Это ты обо мне заботился.

– Ты заботилась о моем сердце, Миллс, а я заботился о твоем.

Тыльной стороной ладони я пытаюсь вытереть лицо, но дурацкие слезы не перестают литься.

– Черт, – выдыхает он. – Я не хотел тебе говорить, потому что знал, что это напугает тебя, заставит сбежать. Но, думаю, это уже не имеет значения, потому что ты все равно завтра уезжаешь.

– Тебе нужна семья, чтобы растить сына. У меня ее нет, Кай. – Клянусь, я ищу что-нибудь, чтобы разубедить его в своих чувствах. – У меня есть только я.

– Мне и нужна только ты! У нас уже есть семья, Миллер. Мои друзья, команда, твой отец. И ты. Мне просто нужна ты.

– Я не хотела причинять тебе боль, – всхлипываю я. – Я все время знала, что уеду, и позволила тебе привязаться. Я позволила себе привязаться, и теперь я – просто еще один человек, который собирается от тебя уйти.

Кай проходит на кухню, опираясь руками о столешницу перед собой. Кухня, на которой я провела большую часть лета. Где родилось так много моих любимых воспоминаний.

– Миллер, ты не просто еще один человек. – Кай не смотрит на меня, его внимание сосредоточено на полу, и я замечаю, как первая слезинка скатывается из-под его очков и падает на пол. – Ты поставила меня на первое место, когда я разучился это делать. Ты напомнила мне, каково это – быть важным, быть избранным, первым. Я знаю, ты хотела, чтобы это было легко и непринужденно, но ты, черт возьми, здесь ни при чем. – Его пальцы опускаются на грудь, постукивая по ней пару раз, голубые глаза встречаются с моими, и они полны боли. – Ты повсюду, и когда ты завтра уедешь, я все равно буду видеть тебя повсюду. На этой кухне. В комнате Макса. В моей постели. В наших отношениях нет ничего легкого. Это чертовски печально, Миллер, знать, что часы отсчитывают секунды до того момента, когда тебя больше не будет со мной, но я бы сделал это снова. Я бы влюбился в тебя опять. Я бы снова разбил себе сердце, потому что любовь к тебе была одним из двух величайших сюрпризов в моей жизни.

То, что он говорит о своем сыне и обо мне как о самых важных людях в его жизни, заставляет меня запрокинуть голову, пытаясь сдержать слезы.

Руки Кая, сжатые в кулаки, лежат на столешнице, плечи опущены, и я чувствую себя побежденной. Он согнулся от боли – физическое воплощение того, что испытываю я.

– Если бы я мог… – продолжает он, качая головой. – Я бы преследовал тебя. Я бы проводил каждый свободный день в самолете, чтобы добраться до тебя, даже если бы это означало, что я смогу поцеловать тебя только один раз, прежде чем мне придется лететь обратно в Чикаго. Я бы провел межсезонье, живя в отеле или в твоем гребаном фургоне, просто чтобы быть рядом с тобой, но теперь я принимаю решения не только за себя. И поэтому я не хочу, чтобы ты что-то говорила. Не говори мне, любишь ли ты меня, черт возьми, – он выдыхает болезненный смешок. – Пожалуйста, не говори, если не любишь. Но не слишком меня обнадеживай, потому что, если ты это сделаешь, боюсь, я буду гоняться за тобой по всей стране, пока не поймаю.

Не в силах держаться от него на расстоянии, я проскальзываю под его рукой, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.

– Кай, – шепчу я, задыхаясь, ошеломленная его признанием.

Я так во многом хочу признаться, но, когда смотрю ему в глаза в поисках нужных слов, он просто качает головой, умоляя меня ничего не говорить. Поэтому вместо этого я приподнимаюсь на цыпочки, притягиваю его и целую, надеясь передать этим поцелуем, как сильно я его люблю.

Откинувшись назад, я провожу большими пальцами по его щекам, прежде чем снять с него очки. Такой красивый, такой мой. По крайней мере, на сегодня.

В последний раз.

– Пожалуйста, – шепчу я, ища его взгляд.

Он посмеивается, но в его смехе нет ничего смешного.

– Миллс, мы уже не играем в недотрог. Тебе не нужно просить.

Вытянув шею, он впивается в мои губы обжигающим поцелуем, одновременно поднимая меня и унося в свою комнату.

Он укладывает меня на кровать так нежно, так благоговейно, прежде чем устроиться между моих раздвинутых ног, ни на секунду не отрывая своих губ от моих. Он прижимается ко мне грудью, а я пытаюсь запомнить каждую секунду. Каждый жадный поцелуй, каждое нежное прикосновение.

В некотором смысле это жестоко – отдаваться друг другу в последний раз. Осознание того, что это – все, это – в последний раз, витает в воздухе.

Кай вытаскивает мои руки из-под своей майки, и я могу думать лишь о том дне на поле, когда он сказал мне, что ему нравится видеть симпатичных девушек в своей майке и ему нравится снимать ее с них. Но на его лице нет той дерзкой ухмылки, которая была в тот день. Сегодня вечером, когда он срывает с меня майку со своей фамилией, его лицо измучено.

Сняв с него рубашку, я прокладываю дорожку из поцелуев вверх по его животу и груди, его подтянутые мышцы сокращаются от этого движения. Он прижимается к моей щеке, тянется губами к губам, тяжело дыша.

Каждое движение – томное, сосредоточенное.

Мы целуемся дольше, чем обычно. Прикасаемся, исследуем друг друга. Мы просто делаем больше, чтобы как можно дольше продлить эту ночь.

– Расстегни ремень, – шепчет он мне в губы.

Я делаю, как он просит, пока мы продолжаем целоваться, поглаживая друг друга и изучая.

Когда его брюки падают на пол, он раздевает меня таким же изучающим образом, целуя каждый дюйм моей кожи и поклоняясь моему телу, пока мы оба не остаемся обнаженными и сгорающими от желания.

Бедра Кая прижимаются к моим, твердый член трется как раз там, где я хочу, а мы все целуемся, до боли.

Он тянется к прикроватной тумбочке рядом со мной, но я кладу ладонь на его руку, чтобы остановить его.

Его смущенный взгляд встречается с моим.

– Я принимаю противозачаточные.

– Миллер…

– Пожалуйста, Кай. – Поглаживая его по щеке, я привлекаю его внимание. – Ты нужен мне, ты весь. Один раз. В последний раз.

Он глубоко сглатывает.

– Ты уверена?

– Да, но только если ты тоже этого хочешь.

Он пристально смотрит мне в лицо.

– Да.

– Я… – я качаю головой. – У меня ни с кем так не было.

– У меня тоже.

– Но…

Он издает легкий смешок.

– Когда я говорил, что Макс стал сюрпризом, я не шутил. Ты единственный человек, с которым я когда-либо хотел быть так близко.

Он первый находит меня пальцами, пробираясь между нашими телами и исследуя всю мою сердцевину. Я чувствую, насколько я готова, по тому, как легко он по мне скользит.

Когда он трогает меня, его льдисто-голубые глаза сужаются.

– Миллс, ты такая влажная.

Я чуть шире раздвигаю ноги, выгибаю спину и провожу промежностью по его эрекции.

Кай скользит мокрыми пальцами по своему члену, погружая его между моих ног. Он снова ложится на меня сверху, опираясь на одну руку, а я глажу его по спине, не отпуская.

Он наблюдает за мной с восторженным восхищением, скользит по мне, его губы опускаются, чтобы снова попробовать мои на вкус.

– Пожалуйста, позволь мне сказать это, – шепчет он, прижимаясь ко мне. – Я пытался показать тебе это все лето, так позволь мне сказать это в последнюю ночь, когда ты у меня есть.

– Скажи.

Он прижимается своим носом к моему.

– Я люблю тебя. Боже, я так сильно люблю тебя, Миллер, что, кажется, это может меня убить.

Я быстро киваю, потому что он не дает мне сказать это в ответ, а я пытаюсь сдержать эмоции, мои руки скользят по его пояснице, подталкивая ко мне.

И с этим признанием на губах Кай входит в меня.

Кожа к коже.

Теплое, тесное и такое захватывающее дух наполнение.

Наши раскрытые рты касаются друг друга, наши бьющиеся грудные клетки поднимаются и опускаются синхронно.

– О боже, – выдыхаю я. – Кай, ты такой…

– Ты невероятная. Миллер, ощущать тебя – это потрясающе, – заканчивает он за меня.

– Я чувствую каждый дюйм твоего тела.

Все в этом ощущается как привязанность. Не только физическая связь, но и связь наших сердец. Такое чувство, что мы созданы друг для друга, и от осознания того, что завтра все закончится из-за меня, на мои глаза вновь наворачиваются слезы.

Я потрясена. Его телом. Тем, что я к нему чувствую. И болезненным напоминанием о том, что завтра все это закончится.

Кай двигается, медленно прижимаясь ко мне всем телом, его таз при каждом движении самым восхитительным образом касается моего клитора. Я прижимаю его к себе, и комната наполняется отчаянными стонами и учащенным дыханием. Он покрывает мою кожу нежными укусами и успокаивающими поцелуями, бормоча, как сильно он меня любит, как благодарен мне за то, насколько сильно я все изменила в его жизни.

Но разве он не видит, что это я изменилась?

Я единственная, кто за последние восемь недель был полностью разобран и переделан.

– Миллер, – шепчет он, вытирая большим пальцем слезы с моих щек. – Не плачь.

Я глажу его по щеке, удерживая зрительный контакт.

– Ничего не могу с собой поделать.

Он продолжает двигаться внутри меня, и нас обоих окутывает невероятное количество любви. Кай целует меня в щеки, вытирая с лица слезы, которые продолжают захлестывать меня, заглушая чувства. Он подтягивает одну мою ногу ближе к груди, обхватывает рукой мои ягодицы, чтобы проникнуть глубже, ближе, и я никогда не испытывала ничего подобного.

Это интимно. Это связь.

Это любовь. И это ужасно больно, потому что все это когда-нибудь закончится.

Кай отстраняется, чтобы посмотреть на меня, и тогда я замечаю блеск в его глазах. Он тоже все это чувствует.

– Миллер, – говорит он, убедившись, что мое внимание приковано к нему. – Если ты когда-нибудь решишь перестать убегать и завести семью… сделай это со мной.

У меня вырывается сдавленное рыдание, и все, что я могу сделать, это кивнуть в знак согласия. Если я когда-нибудь и изменю свою жизнь, поменяю направление, то только ради него.

Мы обнимаем друг друга, наши тела двигаются синхронно, позволяя высказать все то, что я не могу.

И в ту ночь, когда Кай прошептал мне на ухо, что сегодня хороший день, я не сказала ему, что все дни могут быть хорошими.

Потому что для меня этот день был последним.

37

Кай

– Мяч! – объявляет судья.

Проклятье.

База по мячам[73] и загруженные базы[74]… второй раз за этот иннинг.

Стряхнув с себя оцепенение, Трэвис встает со своего места на корточках и бросает мне мяч из-за игровой площадки. Даже несмотря на маску, скрывающую его лицо, я угадываю по его насупленным бровям, насколько он обеспокоен.

– Давай, Эйс, – окликает Коди с первой базы.

– Давай, Кай, – добавляет брат.

Вздыхая, я обхожу горку, но вижу только ее.

Миллер в моей футболке и с моим сыном на руках на этой горке.

Я в полном замешательстве от увиденного, от воспоминаний. И они становятся только хуже, когда я снимаю кепку и там тоже вижу ее.

Прошла всего одна неделя.

Одна мучительная неделя с тех пор, как Миллер уехала.

Неделя с тех пор, как я начал поправлять Макса каждый раз, когда он видел ее фотографию и называл ее мамой.

Неделя с тех пор, как я начал использовать подушку, на которой она спала в моей постели вместо собственной, молясь, чтобы ее сладкий аромат каким-нибудь чудом впитался в волокна ткани и остался там навсегда.

Прошла неделя с тех пор, как этот мир, который я создал, эта маленькая семья, на которую я наконец-то мог претендовать как на свою собственную, распались, и мы с моим сыном снова остались только вдвоем.

Также прошла неделя с тех пор, как я слышал ее хриплый голос, слышал, как она произносит мое имя. Мы не разговаривали с тех пор, как она уехала, потому что я пообещал себе, что не буду ее удерживать. Я бы не стал заставлять ее отвечать мне, когда у нее есть такие потрясающие возможности, которые ее так занимают.

Вместо этого я обратился к ее отцу, чтобы получать информацию.

Благополучно ли она добралась?

Хорошо ли она спит?

Счастлива ли она?

Эти два последних вопроса не могут быть более далекими от моей реальности, поэтому, ради нее, я надеюсь, что у нее дела обстоят лучше, чем у меня. Я надеюсь, что она нашла все, что искала. Надеюсь, что она нашла свою радость.

Потому что я, черт возьми, свою точно потерял.

– Малакай, соберись, – кричит Исайя у меня за спиной.

Стадион переполнен в преддверии сентябрьской дневной игры, от которой зависят наши надежды на выход в плей-офф. У нас есть возможность сразиться сегодня вечером, и я только что провел последний отбой.

Боже, позже они начнут отчитывать меня в послематчевых отчетах, но мне плевать. Все те моменты, когда я говорил Миллер, что давление – это привилегия, что оправдывать ожидания – большая честь, заставляют меня чувствовать себя мошенником. Потому что я ничему не соответствую.

Когда мои бутсы вонзаются в грязь, Трэвис объявляет мою подачу – четырехшовный фастбол[75]. Я киваю, выпрямляясь, чтобы положить пальцы в перчатке на мяч, прежде чем оглянуться через плечо, чтобы проверить, нет ли бегущих, но, когда я это делаю, все, что я вижу, – это базы, на которых я бегал с ней на прошлой неделе.

Когда я был счастлив. Когда она была счастлива. Когда она была моей. Я стряхиваю с себя этот образ и бегу через поле, используя все свое тело, чтобы подбросить мяч, прежде чем выпустить его из пальцев.

Мяч пролетает прямо над базой, как раз на той высоте, на которой отбивающий должен отправить его в полет на левое поле.

Именно это он и делает: выигрывает грэнд слэм[76] и меняет счет на 5:0 еще до того, как я получаю аут в третьем иннинге.

Проклятье.

Толпа свистит. Громко. Оглушительно, и я думаю, что это имеет отношение не к нашим противникам, а ко мне.

Трэвис начинает свой уок к горке, но Исайя отталкивает его и выходит на поле со своей позиции.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Исайя, тебе кажется, что я, твою мать, в порядке?

– Да, ты прав. Ужасный вопрос.

Вся моя гребаная жизнь рухнула семь дней назад, и это случилось не из-за отсутствия любви или того, что мы больше не хотим друг друга. Это случилось просто потому, что мы шли разными путями, которые пересеклись всего на два коротких месяца.

Прежде чем брат успевает спросить что-то еще, Монти покидает скамейку запасных и направляется прямо ко мне.

– Черт возьми, – ругаюсь я в перчатку.

Не могу припомнить, когда в последний раз меня так рано снимали с игры. В предыдущем старте на этой неделе я играл отвратительно, но отыграл целых пять иннингов, прежде чем сменные питчеры взяли верх. Третий иннинг получился чертовски неловким, и впервые за несколько недель я задаюсь вопросом, что, черт возьми, я делаю со своей жизнью. Без нее все потеряло смысл. Сотрудники команды по очереди присматривают за Максом до конца сезона, но что я собираюсь делать в следующем году или через год после этого? Найму какого-нибудь случайного человека, который никогда не будет заботиться о моем сыне так, как заботилась она? Зачем я вообще это делаю? Разве мне это нравится? Что же, теперь у нас не всегда будет то, что нам нравится, верно?

Монти кивает моему брату, чтобы тот уходил, и Исайя ободряюще похлопывает меня перчаткой, прежде чем вернуться на свое место между второй и третьей базой.

Монти вздыхает, прикрывая рот футболкой, чтобы его слова не засекли камеры.

– Эйс, я должен тебя заменить.

Я не спорю. И не жалуюсь. Я просто соглашаюсь.

– Ты должен найти способ справиться с этим, – продолжает он.

– Да, извини, я над этим работаю. – Мой тон совершенно сухой, и Монти бросает на меня предупреждающий взгляд, напоминая, что не мне одному приходится нелегко.

Пока я ною и жалуюсь на то, что скучаю по его дочери, у него тоже разбито сердце из-за того, что он не видит ее каждый день.

– Прости, – более искренне добавляю я.

Карие глаза Монти заглядывают в мои.

– Ступай. Забирай Макса и отправляйся домой. Тебе не обязательно оставаться до конца игры или общаться с прессой. Иди, позаботься о себе и сыне.

Я стою в центре поля, сорок одна тысяча болельщиков наблюдают за мной, а мои глаза начинают гореть, горло сжимается, потому что я больше не знаю, как позаботиться о себе.

В эти дни я превратился в жалкое подобие человека, почти не принимаю душ и не ем, встаю с постели только по крайней необходимости. Когда твое сердце разбито, но у тебя есть о ком позаботиться, это приносит странное облегчение. Ты хочешь погрязнуть в жалости к себе, но не можешь, потому что кто-то полагается на тебя.

Но кто-то всегда полагается на меня, так что в этом нет ничего нового.

– Возьми чертов телефон и позвони ей, Кай. Может, это поможет.

Я качаю головой, сглатывая комок в горле.

– Со мной все будет в порядке. У нее сейчас дела поважнее, и ей не нужно отвлекаться, слушая, какого черта со мной происходит.

Он мгновение смотрит на меня, затем коротко кивает, давая мне понять, что пора уходить.

Я так и делаю. Убегаю с поля через дагаут в здание клуба, чтобы взять ключи. Захожу в тренировочный зал забрать Макса и нахожу Кеннеди, играющую с ним на полу. Она вызвалась присмотреть за ним вместо меня сегодня вечером.

– Привет, Эйс, – говорит она как можно осторожнее. – Как ты держишься?

Я издаю стон.

– Пожалуйста, не жалей меня, как все остальные. Я не выношу, когда кто-то смотрит на меня так, будто я вот-вот сломаюсь.

– Извини, ты прав. Тебя заменили в третьем иннинге? Ох. Не хочу тебя расстраивать, Эйс, но я работаю только с телом. У меня нет ничего, что могло бы утешить уязвленное самолюбие.

У меня вырывается смешок.

– Спасибо. – Макс сам подходит ко мне, протягивает руки, чтобы я мог его обнять. – И спасибо, что присмотрела за ним.

С этими словами я поворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь в дверях, глядя на Кеннеди через плечо.

– У тебя есть какие-нибудь новости от нее?

У нее вытягивается лицо, в нем столько жалости, той самой жалости, которую я просил не выказывать.

– Да, пару раз. Я отправила сообщение, чтобы узнать, как она, но ответа не получила до середины ночи. Когда я писала ответ, она уже спала. Она занята.

Миллер занята. Я знаю, что она занята. Я ненавижу, когда она занята.

– Еще раз спасибо, что присмотрела за ним.

Сев в свой пикап, я уезжаю с поля, еду домой, и все это время пытаюсь игнорировать непреодолимое, жгучее желание взять телефон и позвонить ей, просто чтобы еще раз услышать ее голос.

Я готовлю Максу ужин, не беспокоясь о себе, потому что, как я уже говорил, я почти ничего не ел на этой неделе. Мы принимаем ванну, и я переодеваю его в пижаму.

– Макс, что тебе почитать перед сном? – спрашиваю я, присаживаясь на пол в его комнате.

Он подходит к своей маленькой книжной полке, выбирает большую красочную книжку о насекомых и опускается на покрытый ковром пол. Устраивается у меня между ног, положив голову мне на живот.

Хотя большую часть дня мне кажется, что я никогда больше не буду в порядке, я знаю, что приду в себя. Должен прийти в себя ради него, и это вселяет в меня искру надежды.

– Букафка, – говорит он, указывая на мультяшного жука на страницах.

– Да, это букашка. Ты знаешь, кто еще такая же букашка? – спрашиваю я его, щекоча ему бок. – Ты, Букашечка!

Он хихикает, прижимаясь к руке, которая щекочет ему ребра, и это лучший звук, который я слышал за всю неделю. Моя улыбка – самая искренняя за все это время.

Макс встает, поворачивается ко мне лицом, встречаясь со мной взглядом. Его маленькие ручки находят мое лицо, гладят по щекам, скользят по затылку.

Он проводит пальцем по контуру моих глаз, и я закрываю их.

– Папе глусно, – говорит он, и я широко открываю глаза.

У него такое озабоченное личико, гораздо более озабоченное, чем должно быть у любого семнадцатимесячного ребенка.

Но я не собираюсь ему лгать.

– Да, – выдыхаю я. – Папе грустно, но грустить – это нормально. – Обхватив его за спину, я помогаю ему удержаться на ногах, чтобы он мог посмотреть на меня. – Это просто значит, что, когда кого-то сильно любишь, по нему скучаешь. Это хорошо.

– Да, – соглашается он, не совсем понимая, что я говорю.

– Мы есть друг у друга, Макс. Ты и я. – Я прижимаю его к груди, не отпуская. – Ты знаешь, как сильно я тебя люблю?

– Да, – снова говорит он, и на этот раз я не могу удержаться от усмешки.

– Ты знаешь, как сильно тебя любит Миллер? Я знаю, что она скучает по тебе так же сильно, как и мы по ней. Тебя так любят, Букаш, столько людей. Я не хочу, чтобы ты об этом забывал.

Он обмякает на моем плече, прижимаясь ко мне всем тельцем, давая понять, что пора спать.

Встав, я укладываю его в кроватку и включаю звукозапись, которая стоит на маленьком столике рядом. Макс сонным взглядом следит за мной.

Он указывает на фотографию в рамке, которая стоит рядом с его кроваткой.

– Мама.

Клянусь, от этого слова у меня перехватывает дыхание, как и каждый день на этой неделе.

– Это… – я с трудом сглатываю. – Это Миллер.

– Мама!

– Да, – выдыхаю я, признавая свое поражение, и больше ничего не говорю, потому что, честно говоря, не хочу его поправлять.

Я наклоняюсь над его кроваткой, чтобы поцеловать его в макушку.

– Я люблю тебя, Макс.

Убедившись, что радионяня включена, я выключаю свет и закрываю за собой дверь, направляясь прямиком к холодильнику за пивом.

А именно за «Короной», потому что это все, что у меня есть в запасе, и это похоже на грандиозную насмешку мироздания.

Сев на диван, я открываю бутылку и делаю глоток, не в силах забыть, как выглядела Миллер с «Короной» у губ в тот день, когда я впервые увидел ее в лифте.

Боже, я в полном дерьме. Как люди с таким справляются?

Достав телефон, я прокручиваю его в поисках хоть какой-то информации о девушке, в которую я отчаянно влюблен.

Той самой девушке, которая стремится к большим мечтам.

Каждый вечер, когда Макс ложится спать, я утыкаюсь носом в телефон, набирая ее имя, и всякий раз, когда в поле зрения появляются эти нефритово-зеленые глаза и темные волосы, у меня сводит живот от желания дотянуться до нее через экран и дотронуться. По крайней мере, раз в день у нее берут интервью в разных блогах. Вайолет действительно сдержала свое обещание заполнить ее график, когда она вернется на работу. Я за нее переживаю. Это и есть то давление, которое в первую очередь на нее повлияло, но я знаю Миллер, знаю, что она, если захочет, сможет оправдать ожидания, и, судя по этим интервью, она их оправдывает.

Кроме того, какая-то часть меня благодарна Вайолет за то, что Миллер снова оказалась в гуще событий, потому что именно поэтому у меня есть частичка ее. Я могу прочесть то, что она сказала в этот день, и да, эта безнадежная, тоскующая часть меня пытается читать между строк, ища скрытый смысл. Я пытаюсь найти слова «Миллер Монтгомери переезжает в Чикаго» в какой-то статье, которая называется «Миллер Монтгомери – снова в деле».

Прошло совсем немного времени с тех пор, как Миллер заглушила опасения насчет того, что она недостаточно хороша. Эти голоса утихли, но никогда по-настоящему не исчезали, оставаясь где-то под поверхностью. Они снова здесь, удивляются, страшатся подтверждения того, что она вернулась к своей размеренной жизни, полной беспорядочных готовок, поездок по стране в поисках работы и интервью для модных журналов лишь для того, чтобы посмеяться над собой за то, что когда-то верила, что может привязаться к тихой и простой жизни со мной и моим сыном.

Когда я читаю ее последнее интервью, на моем телефоне появляется новое сообщение.

Райан: Сейчас будет семейный ужин. Я думал, ты зайдешь после игры?

Дерьмо. Я даже не осознавал этого. Тот календарь, на который я когда-то смотрел и который запоминал, календарь, который двигался со скоростью света, пока здесь была Миллер, теперь движется как в замедленном кино, дни отсчитываются, хотя мне кажется, что я должен вычеркивать месяцы.

Так что да, я забыл, что сегодня воскресенье, потому что как, черт возьми, я мог терпеть эту боль целых семь дней?

Или, может быть, я подсознательно заставил себя забыть об этом, потому что общаться со своими друзьями, теми самыми друзьями, которые по уши влюблены в своих партнеров, в то время как я страдаю от разбитого сердца, – последнее, что я хочу сделать.

Я: Извини, я отвлекся. Я приду на следующей неделе.

Может быть.

Райан: На следующей неделе у нас с женой будет медовый месяц.

Дерьмо. Этот парень в субботу женится, а я совсем забыл.

Я: Я ужасный друг. Конечно я помню. С нетерпением жду субботы.

Райан: Не переживай. Я знаю, каково тебе сейчас. Если что, мы рядом.

Я: Со мной все будет в порядке.

Прежде чем я успеваю вернуться к новостям о Миллер, приходит новое сообщение.

Инди: Райан может принести тебе остатки ужина, если ты еще не ел.

Я: Спасибо, Инд, но я в порядке.

Инди: Люблю тебя и Макса. Думаю о вас обоих.

Я собираюсь прервать наш разговор, но ничего не могу с собой поделать и зависаю большим пальцем над клавиатурой.

Я: У вас есть какие-нибудь новости от нее?

Жалкая надежда смешивается со страхом.

Инди: На днях я написала ей, что соскучилась. Она сказала, что работа не дает ей выдохнуть, но она тоже по всем здесь скучает.

Я начинаю отвечать, желая попросить Инди передать Миллер, что Макс скучает по ней, что я по ней скучаю, но потом отговариваю себя от этого. Если она это услышит, то только от меня лично.

Я: С нетерпением жду субботы.

Инди: Я тоже!!!

Идея семейного ужина без Миллер сама по себе ужасна, но присутствовать на свадьбе моих друзей в одиночестве? Боже, это будет нелегко. У меня есть шесть дней, чтобы собраться с силами и попытаться не испортить им праздник своим паршивым настроением.

Когда я бездумно нахожу ее контакт в своем телефоне, меня покидает всякая решимость. Она смотрит с экрана, посмеиваясь надо мной.

Неужели это так ужасно – просто услышать ее голос? Если бы я только мог сказать ей, как сильно мы по ней скучаем. Может быть, мне стало бы легче, если бы она об этом знала. Может быть, ей тоже стало бы легче. Или, что более вероятно, я просто хочу услышать, что она ответит.

Недолго думая, я нажимаю на ее имя и набираю номер.

У меня колени дрожат от волнения, когда раздается гудок. Он звучит еще два раза, пока, наконец, на четвертый она не отвечает.

Мое сердце выпрыгивает из груди от осознания того, что она на другом конце линии, что она может меня слышать.

– Миллер?

Я почти уверен, что мой голос срывается на ее имени, что было бы чертовски неловко, если бы я мог чувствовать что-то еще, кроме волнения.

– О нет, – наконец произносит кто-то на другом конце линии. – Это Вайолет, ее агент. В данный момент у нее в самом разгаре интервью.

Секундное замешательство.

– О, хорошо. Вы не знаете, когда она закончит?

– Я не знаю. После этого ей предстоит долгий вечер на кухне. Думаю, она освободится около двух часов ночи или около того.

Два часа ночи в Лос-Анджелесе – это четыре часа утра в Чикаго.

– Вы хотите, чтобы я попросила ее вам перезвонить? – спрашивает Вайолет.

– Нет. Нет, не беспокойтесь. Я знаю, что она занята.

– Да, и для нее это все очень важно и волнующе. И она здесь счастлива. Она отлично справляется с кухней. У нее в этой отрасли блестящее будущее. Поверьте. За свою карьеру я представляла интересы многих шеф-поваров, но ни один из них не подавал таких надежд, как она.

Это то, чего я хотел: чтобы она добилась успеха. Я просто не понимал, что это будет так больно наблюдать со стороны. Но, исключая себя из этого уравнения, я не мог бы гордиться этой девушкой больше, чем сейчас. Похоже, она наконец-то нашла то, что делает ее счастливой.

– Послушайте, Вайолет. Сделайте мне одолжение, не говорите ей, что я звонил.

Она на мгновение замолкает на линии.

– Вы уверены?

– Да. Спасибо. Хорошего вечера.

– Вам тоже, папочка-бейсболист.

Я издаю тихий смешок, понимая, что она увидела мое имя на определителе номера.

Я вешаю трубку, чувствуя себя так, словно снова наступило прошлое воскресенье. Как будто я начинаю скучать по ней с нуля. Только на этот раз у меня есть подтверждение того, что она счастлива. Что она добивается успеха, добивается большего и лучшего, чем я когда-либо мог предложить ей здесь.

38

Миллер

– Как все прошло? – спрашивает Вайолет, следуя за мной через переполненную суетой кухню, пока я торопливо готовлю обеденную сервировку.

– Все отлично. Как и все остальные интервью для блога на этой неделе. Отлично.

Зайдя в отдел, я раскрываю блокнот, который держу в руке, чтобы составить список фруктов, которые ресторан Мэйвен получил сегодня, и убедиться, что их хватит на кухне до следующей доставки в среду.

– Ладно, отлично, – продолжает Вайолет, заходя в кладовую-холодильник, опустив голову и листая что-то в своем планшете. – Поскольку завтра ресторан закрыт, на завтрашнее утро у меня запланировано еще одно интервью с одним известным блогером, известным под псевдонимом «Щепотка соли».

– Ты действительно думаешь, что это необходимо? – Я мысленно провожу инвентаризацию полок, подсчитывая ящики с хурмой, грушами и инжиром. – Завтра днем у меня интервью в «Еде и вине», и я уверена, что сейчас уже все, кому не все равно, уже в курсе, что я вернулась к работе.

– Миллер, мы работаем с большой буквы. Куем железо, пока горячо.

– Что ж, я бы очень хотела, чтобы железо остыло и я могла перевести дух. С тех пор как я приехала в Лос-Анджелес, у меня не было ни минутки, чтобы побыть одной, кроме как в душе или собственной постели.

– Да, кстати, – продолжает Вайолет, опустив нос и просматривая мое расписание. – Как ты смотришь на то, чтобы дать несколько телефонных интервью, пока ты принимаешь душ? Знаешь, надо по полной использовать каждую минуту.

Я поворачиваюсь к ней.

– Пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь.

– Конечно шучу. Ты забыла свое чувство юмора в Чикаго?

Чувство юмора. Сердце. Я думаю, что и то и другое все еще там.

– Вот что, я скажу «Щепотке соли», что мы поболтаем по-быстрому во вторник. Это освободит тебе завтрашнее утро перед интервью в «Еде и вине».

Я киваю.

– Годится.

Дверь распахивается, и появляется Дженни, одна из двух поваров линейки десертов, с коробкой малины в руке.

– Шеф, у нас проблема.

На кухне за ее спиной царит хаос, люди суетятся, готовясь к ужину.

– Малина, которую доставили сегодня, кислая. Действительно кислая.

Я достаю из упаковки несколько ягод и подношу к носу. Она права, в них гораздо больше кислинки, чем терпкости, но я кладу их в рот, чтобы убедиться.

Дерьмо. Они невкусные, а у меня сегодня в меню мусс из белого шоколада с малиновым кремом, который я готовила последние два дня и готовила весь день, за вычетом часа, который потратила на интервью с очередным кулинарным блогером.

– Она вся такая? – спрашиваю я.

– Вся. Может быть, мы можем заменить крем на ежевичный? Ежевику тоже доставили сегодня, но она выглядит аппетитно.

– Нет. У крема будет неправильный вкус.

– Да, шеф. – Дженни переводит взгляд себе под ноги.

– Хотя это неплохая идея, – быстро поправляюсь я. – Для этого блюда ежевика слишком терпкая, но ты импровизируешь на ходу. Мне это нравится.

Уголки ее губ слегка приподнимаются.

– Спасибо, шеф.

Мой взгляд падает на коробку с грушами, которые также доставили сегодня. Они предназначены для блюда из груш-пашот, которое я запланировала подать на ужин во вторник, но о будущем я подумаю позже.

– Избавьтесь от малины. Передай шеф-повару Мэйвен, что мы снимаем мусс и заменяем его на десерт из груш-пашот, который я запланировала на вторник. Фисташковое суфле остается. И не могла бы ты заглянуть в морозильную камеру и проверить, как там шоколадный сорбет?

– Да, шеф.

– И, пожалуйста, убедись, что шеф-повар Мэйвен знает, почему мы меняем меню. Вашей кухне нужны надежные поставщики, а этот, похоже, в их число не входит.

– Конечно, шеф.

Мы с Вайолет выходим вслед за ней, мой агент следует за мной по пятам, пока я продолжаю приводить в порядок свое рабочее место.

Сегодня я в пятый раз готовлю ужин в ресторане «Лу́на», принадлежащем шеф-повару Мэйвен в Лос-Анджелесе. Работая консультантом, я обычно не выхожу на связь, если только не отвечаю на вызовы, но мне нравится проводить первые пару недель на новой работе прямо в гуще событий, выясняя, как они общаются и как распределяют время.

Это помогает мне готовить блюда в соответствии с их вкусами.

– Вайолет, мы собираемся приступить к подаче, – напоминаю я ей, занимаясь уборкой.

Стопка чистых кухонных полотенец лежит там, где мне нравится, а ножи готовы и разложены в нужном порядке.

– Я знаю. Знаю. Но я хотела показать тебе макет «Еды и вина». Мне прислали его сегодня утром. Выглядит потрясающе, а фотографии просто фантастические. Все готово к публикации. Им просто нужно добавить твое интервью, и можно отправлять в печать.

Вайолет снова утыкается в свой айпад, просматривая электронную почту в поисках статьи.

– Вай, ты не могла бы показать мне макет позже? Сегодня вечером я просто помешана на совершенно новом десерте, который я не собиралась предлагать до конца этой недели.

– Конечно, шеф. – Она прекращает свое занятие. – Ты сегодня хоть что-нибудь ела? Тебе нужно подкрепиться до того, как начнется спешка.

В ресторане «Луна» каждый день перед началом обслуживания устраивают ужин для персонала. Мне, однако, пока не удалось поучаствовать ни в одном из них, поскольку я использую свободное время, чтобы побеседовать со всеми, кто хочет узнать меня.

– Я что-нибудь перекушу.

Вот только я не голодна и не могу вспомнить, когда была голодна в последний раз.

Я снова осматриваю свое рабочее место, чтобы убедиться, что Дженни и Патрик, два линейных повара, отвечающие за десерты, все приготовили к сегодняшнему вечеру.

За исключением груш-пашот, которые еще нужно приготовить, у нас есть все, что нужно.

Через окошко я замечаю, как шеф-повар Мэйвен занимает свое место, и это означает, что двери вот-вот откроются и начнется обслуживание.

– Вайолет, мне пора за работу.

– Ладно. У меня твой телефон. Где ты хочешь его забрать?

– Ты не могла бы занести его в съемный дом? Это тебе по дороге, верно? Сегодня он мне не понадобится.

– Сделаю! Хорошего обслуживания.

– Вайолет. – Я указываю на свой телефон в ее руках. – Были какие-нибудь важные звонки или сообщения?

Она колеблется.

– На самом деле это важное электронное письмо. Фотограф, участвовавший в съемках журнала «Еда и вино», прислал по электронной почте снимок, который не попал в журнал. Ты должна это увидеть. Это прекрасно.

Мое сердце сжимается от разочарования. Еще один день от него не было вестей.

– Я посмотрю позже. Спасибо.

* * *

– Мне нужно два омара по-болонски весь день[77], – обращается шеф-повар Мэйвен к своей очереди. – Джереми, поменьше трюфельной пенки на болоньезе. У вас на тарелке становится тесно.

– Да, шеф.

– Шеф Монтгомери, у вас два суфле. Шестой и десятый столики.

– Да, шеф.

Я смотрю на дверцу духовки, проверяя, сколько у меня осталось выпечки.

У Мэйвен напряженная работа, но в ее штате нет ни единого человека, который не был бы на самом высоком уровне.

Я выбрала этот ресторан, потому что мне не терпелось поработать с Мэйвен с тех пор, как она проводила семинар, когда я училась в кулинарной школе. Однако сегодня у меня только второй вечер, когда я могу с ней поработать.

Я выяснила, что Мэйвен проводит на линии только два вечера в неделю, позволяя своему заместителю выполнять остальные обязанности. В течение дня она занимается заказами, меню и подготовкой блюд, а затем поручает линии готовить ужин, а сама отправляется домой.

И у них все получается. Каждый вечер.

– Шеф Монтгомери, мне нужен один банановый фостер весь день.

Впервые за сегодняшний день мое сердце замирает, а руки застывают над тарелкой, над которой я сейчас работаю.

Банановый фостер заказывают редко. Это веганское блюдо, которое не входит в меню, обжаривают в карамельном соусе и подают с веганским мороженым с глазурью из ирисок.

И слушая, как его заказывают, я не могу не думать о Максе, потому что да, из-за такой простой вещи, как бананы, я скучаю по нему и по тем дням, когда мы вместе проводили время на кухне.

Вот так внезапно я вспомнила то слезливое прощание семь дней назад. Как же больно было уезжать из Чикаго, оставляя всех за пределами стадиона. Как маленькие голубые глазки Макса наполнились слезами, хотя он не понимал причины, лишь видел, как плачем мы с его отцом.

Я убеждена, что мое сердце вырвали из груди и оставили с двумя мальчиками за две тысячи миль отсюда, и единственное, что хорошо в том, что я так занята интервью и суетой на линии, – это то, что, по большей части, я могу в это время отключать мысли и просто работать.

Сунув руку в нагрудный карман поварского халата, я провожу пальцами по картонке, которую всегда ношу с собой. Открытка, которую они мне подарили, – это единственная открытка на день рождения, которую я сохранила в своей жизни. Я никогда не была сентиментальной, но эти два парня сокрушили меня до такой степени, что я не только не выбросила ее, но и храню как можно ближе к сердцу.

– Шеф Монтгомери? – окликает Мэйвен, когда я не отвечаю на ее заказ.

Я вытаскиваю ладонь из кармана и быстро бегу к раковине, чтобы вымыть руки.

– Да, шеф. Извините, шеф.

Зачесывая назад волосы и надевая поварской халат, я пытаюсь сосредоточиться на текущей задаче – справиться с этой сменой. А потом снова заняться этим завтра. И так каждый последующий день, молясь, чтобы начала отпускать тоска по дому.

Повесив полотенце на плечо, я дочиста вытираю края тарелки и передаю бананы Мэйвен, стоящей по другую сторону раздаточного окошка.

– Прекрасно, шеф, – говорит она, бросая на меня быстрый взгляд, прежде чем я возвращаюсь на свое рабочее место.

Она не ошибается. Получилось потрясающе. Проблема больше не в том, что я не могу выполнять свою работу.

Проблема в том, что теперь я не хочу ее выполнять.

Дом, который сняла для меня Вайолет, расположен на Голливудских холмах, просторный и дорогой, с огромными открытыми окнами, так что все в долине внизу могут видеть, насколько я одинока. Когда я возвращаюсь туда после очередного позднего ужина в ресторане, я включаю свет лишь для того, чтобы принять душ и выпить стакан воды, хватаю со стойки телефон, а потом снова выхожу на улицу и ложусь спать в своем фургоне, припаркованном на подъездной дорожке. Этот дом, может, и красивый, но он пустой без разбросанных по гостиной игрушек Макса и без посуды, громоздящейся в раковине. Он слишком чистый. Слишком идеальный. Этот дом делает слишком очевидным то, как сильно я по ним скучаю.

В фургоне тоже одиноко, но, учитывая его тесноту, я могу объяснить отсутствие Кая в постели рядом со мной именно нехваткой места.

Боже, я скучаю по нему.

Я скучаю по его запаху, по его улыбке – усталой и уверенной. Я скучаю по его крепким объятиям и всепоглощающей поддержке. Я чувствую, что последние семь дней у меня все валится из рук, но таков был план.

Я всегда собиралась быть здесь, без него.

Короткое время перед сном – это и худшая, и лучшая часть моего дня. Момент, когда мной начинает завладевать одиночество, потому что это единственная свободная минута в моем дне, чтобы подумать о них, сосредоточиться на них, хотя мое сердце болит, а внутри – пустота каждый час из-за того, что я по ним скучаю.

Мы не разговаривали с того самого утра, когда я уехала из Чикаго. Мой отец заходил ко мне каждые несколько часов в течение двухдневной поездки, и когда я приехала в Калифорнию и спросила его, почему он вдруг решил стать родителем-вертолетом, он просто сказал: «Кай попросил меня об этом».

Общение только усложнило бы ситуацию. Это моя жизнь, а это – его. Допускала ли я мысль, что она могла бы быть и моей тоже? Конечно. Я все еще хочу этого? Да, безусловно, но у меня здесь есть обязанности. Обязанности перед кухнями, на которых я работаю, и ответственность перед моим отцом за то, чтобы сделать что-то впечатляющее в жизни, которую он мне подарил. Я также несу ответственность за то, чтобы соответствовать награде Джеймса Бирда, которую я получила. Ответственность перед редакторами, которые решили изобразить меня на обложке своего журнала.

Должно быть, именно так чувствует себя Кай. Он несет ответственность перед остальными, постоянно старается поступать правильно по отношению к другим и редко выбирает что-то сам.

Но этим летом он принял одно эгоистичное решение, и, должна сказать, это было лучшее, что когда-либо со мной случалось.

Забравшись в постель, я натягиваю до груди одеяло и в первый раз за сегодняшний день проверяю свой телефон.

Меня ждет несколько сообщений, но прежде чем я их прочитаю, я сразу же отправляюсь в интернет, чтобы узнать результаты сегодняшней игры Кая. Сегодня он выходил на поле во второй раз с тех пор, как я уехала, и его последняя игра была не самой лучшей.

И, судя по заголовкам, сегодняшний день был еще хуже.

«Воины» проиграли со счетом 5:2, а Кай был удален в третьем иннинге.

В коротком видеоролике показан момент, когда его удалили, когда они с моим отцом встретились на поле. Изображение не настолько приближено, чтобы я могла разглядеть его лицо, но я прекрасно понимаю язык тела Кая. Он расстроен. Не зол, а именно расстроен. Мой отец кивает ему, и Кай убегает с поля прямиком через дагаут в здание клуба и скрывается из поля зрения камеры.

Это моя вина. Он не в порядке из-за меня.

И как бы я ни притворялась в рабочее время, со мной тоже далеко не все в порядке.

Слезы уже наворачиваются на глаза, когда мое внимание падает на фотографию в рамке, которую Кай подарил мне на день рождения. Я лежу головой у него на коленях, его сын спит на диване.

Я скучаю по ним. Мне больно за них, и я злюсь на Кая за то, что он сломал меня таким образом, за то, что заставил меня почувствовать себя одинокой, когда я провела таким образом бо́льшую часть своей жизни.

Я ненавижу себя за то, что так сильно его люблю.

Так что же плохого в одном маленьком сообщении? Одно маленькое сообщение, которое напомнит ему, что я думаю о нем.

Я решаю, что мои сообщения предназначены именно для этого, но время на экране моего телефона показывает, что уже почти три часа ночи. Это напоминает мне, что Кай просил меня не давать ему никакой надежды.

Напоминает мне, что лето закончилось.

Несмотря на поздний час, пришло сообщение от шеф-повара Мэйвена.

Мэйвен: Извините, что мы не часто пересекались на этой неделе! Встретимся завтра утром в ресторане за чашечкой кофе и сможем обсудить ваши идеи для меню?

Вот и все мои надежды на это утро. Но, наверное, это к лучшему, что я не даю себе времени на раздумья, потому что размышления приводят только к тому, что мне их не хватает.

Я: Звучит заманчиво. Увидимся.

Наконец, просматривая другие сообщения, я нахожу сообщения от Кеннеди, Исайи, Инди и моего отца.

От Кая ничего. Думаю, это его способ быстрее двигаться дальше.

От одной мысли об этом меня едва не тошнит. У них в жизни есть другая женщина, которая любит Кая и Макса так же, как я. Это то, чего я должна желать для них, верно? Чтобы у них было все, что я не могу им дать. Все, чего они заслуживают.

Тогда почему я лежу и заливаюсь слезами от одной мысли об этом?

Это тоже его вина. Раньше я никогда не плакала. Раньше я никогда не чувствовала. Теперь как будто прорвало плотину, и это – непрерывный поток, льющийся из моих глаз, когда я не на работе. До них мне никто не был нужен, а теперь я лежу в отчаянии и рыдаю посреди ночи на Голливудских холмах, потому что в Чикаго есть бейсболист и его сын, по которым я скучаю. Которых я люблю.

С которыми я не могу быть, потому что в наших жизнях нет ничего общего. Смаргивая слезы, я нахожу сообщение от отца.

Папа: Уверен, ты видела обзор игры. Позвони мне как-нибудь, чтобы мы могли поговорить. Я скучаю по тебе, Милли.

Я без колебаний звоню ему, мне нужно услышать его голос, нужно, чтобы кто-нибудь сказал мне, что я приняла правильное решение, вернувшись на работу, потому что сейчас мне все кажется неправильным. Я знаю, что он, как никто другой, найдет то, что я делаю, впечатляющим. Он сочтет это сто́ящим.

Телефон звонит до тех пор, пока звонок не переадресовывается на голосовую почту, потому что сейчас глубокая ночь.

– Привет, папа, – говорю я в трубку, кашляя в надежде, что он не заметит, что я плачу. – Просто звоню, чтобы передать привет и сказать, что я по тебе скучаю. Я действительно скучаю по тебе. Но у нас все отлично. – Боже, неужели мой тон говорит о том, что я безбожно вру? – Завтра днем у меня интервью в «Еде и вине», так что… это так волнующе. Извини за твою игру.

Я изо всех сил стараюсь не спрашивать, но ничего не могу с собой поделать.

– С Каем все в порядке? Надеюсь, что да. – Я грустно посмеиваюсь. – Но я также надеюсь, что он чертовски по мне скучает, потому что я скучаю по нему. И по тебе. Я очень скучаю по тебе, пап. Жаль, что тебя здесь нет, потому что я скучаю по твоему лицу. Думаю, я привыкла к этому за лето. Раньше у меня гораздо лучше получалось путешествовать круглый год. – И я несу чушь. – В любом случае, позвони мне, когда сможешь, и я обязательно отвечу. Я тебя люблю. Очень-очень. Поговорим в ближайшее время.

Одиночество снова овладевает мной, я отключаюсь и лежу в своем тихом фургоне, где слышны только мои рыдания.

Я ненавижу это место, но этот тихий момент – единственное место, где я могу быть честной сама с собой.

Я снова просматриваю сообщения, надеясь, что что-нибудь от кого-нибудь из моих друзей заставит меня на секунду позабыть о жалости к себе.

Кеннеди: Проверяю, как ты. Как дела в ресторане? Исайя не перестает писать мне сообщения о том, не стоит ли ему сменить завершающую песню, а затем спрашивает, какая у меня любимая песня, ну, знаешь, на случай, если он захочет ее использовать. И я скучаю по тебе!

У меня наконец-то вырывается искренний смех.

Исайя: А вот и твоя ежедневная порция Макса. Вчера он научился говорить «утка», но «д» он определенно произносит как «ф», так что это приятно слышать. Я снял для тебя видео. Горячая няня, мы по тебе скучаем.

Он прислал видео, на котором Макс сидит у него на коленях в центре клуба «Воинов».

– Максик, прочти, – просит Исайя, указывая на название книги «Прости, утка», которую они читают, в которой, кажется, рассказывается о гигантской крякве.

– Проститутка! – провозглашает гордый собой Макс.

Все вокруг него взрываются хохотом. Макс просто сидит и хлопает в ладоши, и остальная команда тоже присоединяется к нему.

Камера быстро переключается на Кая, который сидит у своего шкафчика, качая головой, и едва заметная улыбка пытается пробиться на его лице, но тут видео резко обрывается.

Я снова пересматриваю его с улыбкой на лице, замечаю Коди, Трэвиса и Кеннеди, но затем ставлю видео на паузу, чтобы посмотреть на Кая.

Даже когда ему грустно, он потрясающе красив. Я прокручиваю вниз до второго сообщения Исайи.

Исайя: Как ты думаешь, какая любимая песня Кеннеди?

И, наконец, сообщение от Инди.

Инди: Нам не хватало тебя и твоих десертов на сегодняшнем семейном ужине. Но больше нам не хватало тебя! Жаль, что тебя не будет здесь на следующих выходных.

Инди и Райан на следующих выходных женятся. Жаль, что мой график не позволяет мне приехать, но я отправлю им подарок.

Впервые в жизни у меня появились друзья. У меня есть люди, за которых я переживаю, по которым скучаю. Люди, которые находятся в пределах тридцати минут езды друг от друга, в то время как я нахожусь здесь, на другом конце страны, пытаясь сделать себе имя в профессии, вокруг которой когда-то вращалась вся моя жизнь.

Я не знаю, как столь многое могло измениться за восемь недель. Это кажется невозможным. И мне кажется неразумным принимать поспешные решения, основываясь на этих коротких двух месяцах. Но решение, которое я приняла, – вернуться к работе – решение, основанное на многолетнем упорном труде, кажется мне неправильным. В то же время я чувствую, что это решение, которое я не могу изменить.

Встав с кровати, я беру фотографию в рамке, которую Кай подарил мне на день рождения, и кладу ее на кровать. Я оставляю ее прямо рядом с подушкой, потому что испытываю грусть и печаль, и я не знаю, как справиться со всеми этими вновь обретенными эмоциями.

Эта фотография – все, что у меня осталось от Кая и Макса. Пока я гоняюсь за мечтой, которая с каждым днем, проведенным вдали от них, все больше становится похожа на кошмар.

39

Миллер

Япросыпаюсь, пытаясь сориентироваться.

Я в Чикаго. В постели Кая.

На губах у меня тут же расцветает улыбка, пока я, моргая, не прогоняю сон, оглядываясь по сторонам в поисках Кая.

Только я не в его постели. Я в своем фургоне. В Лос-Анджелесе.

Мой желудок сжимается так же, как и в первый день без него, потому что каждое утро, когда я просыпаюсь, меня накрывает осознание того, что я за две тысячи миль оттуда.

Осознание того, что сегодня я не буду готовить у них на кухне, не услышу ободрения Кая, не смогу его поцеловать. И после обеда я не буду играть на улице с Максом. Я буду в «Лу́не», чтобы обсудить с Мэйвен изменения в меню.

Потягиваясь, я выбираюсь из постели, но как только мои ноги касаются пола, фотография в рамке, с которой я спала, с громким треском падает.

Нет, нет, нет. Я сейчас слишком слаба для этого.

Я осторожно поднимаю ее. Стекло в раме полностью разбито, и центр трещины перечеркивает мое лицо.

Это кажется символичным.

Жалкий стон подкатывает к горлу, потому что да, теперь я тот человек, который может поплакать над разбитой рамкой. Думаю, именно это происходит, когда начинаешь испытывать привязанность.

Я осторожно кладу ее на стол обратной стороной вверх, пообещав себе купить новую рамку, когда вернусь со встречи с Мэйвен. Отгибаю зубцы и отсоединяю заднюю панель, чтобы вытащить фотографию, надеясь, что она не поцарапалась при падении.

И когда я разбираю эту штуку, становится виден почерк Кая: надпись на обратной стороне фотографии.

Наши имена – Макс, Миллер и Малакай – сопровождаются датой и годом, а внизу – небольшая надпись.

Я надеюсь, что где-то там ты находишь свою радость, потому что именно благодаря тебе мы нашли свою.

И вот так, на восьмой день, я снова чувствую себя разбитой.

– Я слежу за вашей карьерой с тех пор, как училась в кулинарной школе, – признаюсь я, как фанатка, которой я и являюсь. – Вы проводили четырехдневный семинар по бриошам. Смешивание, придание формы, расстойка[78], выпечка – все это, и я не думаю, что раньше я была в таком восторге от хлеба.

– Я помню. Мне кажется, я набрала около тридцати фунтов, путешествуя по стране и ведя этот курс. – Мэйвен подносит к губам свой эспрессо. – Вы впечатляете, шеф. Я с удовольствием наблюдала за вами вчера вечером.

– Как и вы. Ваша линия… хорошо подготовлена. – Я дую на свой латте, помогая ему остыть.

– Они самые лучшие, и я с нетерпением жду, когда вы присоединитесь к нам на следующие три месяца. Мне не терпится узнать, какие изменения вы планируете внести в десертное меню.

Я достаю блокнот и ручку и кладу их между нами на стол. Страницы заполнены идеями о том, как использовать все свежие калифорнийские осенние фрукты. Я не знаю, что вдохновляло меня с тех пор, как я приехала сюда на прошлой неделе, но вместо этого я боюсь позволить своему разуму успокоиться. Чтобы дать ему возможность скучать по всему, что я оставила позади.

– У меня в голове крутится блюдо из граната, с которым мне не терпится поэкспериментировать, – объясняю я, пока Мэйвен листает страницы моего блокнота.

– Почему вы до сих пор не открыли свою кондитерскую? Если бы в проекте фигурировало ваше имя, к вам бы выстроилась очередь.

– Я, э-э-э… никогда не испытывала желания оставаться на одном месте достаточно долго, чтобы это сделать. Мне нравилось переезжать в новый город каждые три месяца.

Она кивает, продолжая листать мои записи.

– А здесь вам еще нравится?

– Хм?

– Вы сказали «нравилось». Вам все еще это нравится?

Ее карие глаза поднимаются от страниц и находят меня.

Я ошеломленно молчу. Делаю глоток своего чая.

– Не буду лукавить, идея немного утратила свой блеск.

Она усмехается, закрывает блокнот и отодвигает его на мою сторону стола.

– Мой вам совет после двадцати лет работы в индустрии: перестаньте демонстрировать свой талант окружающим. Напишите на нем свое имя и владейте. – Она снова подносит к губам эспрессо, улыбаясь из-за крошечной чашечки. – Конечно, после того, как пожертвуете мне часть этой осени.

Посмеиваясь, я убираю блокнот обратно в сумку.

– Извините, что у нас пока не было возможности вот так посидеть, – продолжает она. – Вы знаете, насколько напряженным бывает время подготовки, и я уверена, вы заметили, что я работаю только в две обеденные смены в неделю.

Точнее, по четвергам и воскресеньям.

– Шеннон, ваша заместитель, тоже великолепна. На кухне ее очень уважают.

– Она моя палочка-выручалочка, человек, которому я так сильно доверяю, управляет делами, пока меня здесь нет. Когда я решила открыть «Луну» после рождения дочери, я пообещала себе и своей семье, что работа будет на втором месте. Это непростой процесс. Уверена, вы знаете, что эта отрасль созданию семьи не способствует.

– О, это я прекрасно понимаю.

– Но мне это нравится. – Она обводит рукой обеденный зал. – Руководить кухней, составлять меню. Доверяя своим сотрудникам, я получаю и то и другое. – Она допивает эспрессо и отодвигает блюдце. – Итак, что вам больше всего нравится во всем этом, шеф? Этот хаос? Удовлетворение от того, что вы провели напряженный вечер? Креативность? В чем заключается ваше «потому что»?

– Мне нравится кормить тех, кого я люблю, – без колебаний отвечаю я.

Мэйвен захлебывается от смеха.

– Тогда какого черта вы здесь делаете? Я не могу сказать, когда в последний раз готовила для любимого человека. Теперь все эти критики и посетители изысканных ресторанов… Как они себя называют? Гурманы? Но больше всего мне нравится кормить людей, которые хотят получать именно такую еду.

Я не отвечаю, поглощая свой чай, чтобы занять рот.

– Этот ваш небольшой летний отпуск, – прерывает тишину Мэйвен. – Вас называют выдающимся кондитером года, и вы исчезаете. Вы взбудоражили мир кулинарии, Миллер, и для меня большая честь быть вашим первым поваром после того, как вы вернулись на кухню. Но вы должны сказать мне, что, черт возьми, это было?

Стоит ли мне сказать ей правду о переутомлении и давлении? Будет ли она смотреть на меня после этого свысока? Осуждать? Использовать это против меня?

Я отвечаю осторожно, но честно.

– Я почувствовала, что немного перегорела.

– Уже? – она приподнимает бровь. Я отвожу взгляд. – Я попала в это сферу около четырех лет назад. Правда, в то время мне было пятнадцать. Я уехала, и у меня родилась дочь. Я нашла в ней новую страсть к жизни, но мне все еще хотелось быть здесь. – Она постукивает пальцем по столу, указывая на свой ресторан. – Не возражаете, если я дам вам совет? От старого шеф-повара – новому, молодому?

Я смеюсь.

– Вы не старая, но да, пожалуйста, сделайте это.

– Если вы когда-нибудь почувствуете, что действительно утратили интерес к этому делу, увольняйтесь. Ваша кухня никогда не будет соответствовать своему потенциалу, потому что вы никогда его не реализуете. Эта профессия не для слабаков. Вас будут изо дня в день ставить на линию. Вы это знаете. Но если вы сомневаетесь в том, что приняли правильное решение, значит, вы уже приняли неправильное. Найдите свою страсть, Миллер. Найдите то, из-за чего вам хочется вставать каждое утро, а если не сможете – увольняйтесь.

Черт подери, неужели это так очевидно?

– В этом деле я как раз хороша.

– О, у вас это чертовски блестяще получается. Но знаете, что лучше, чем быть лучшей в том, что тебе не нравится? Быть посредственностью в том, что вам нравится делать.

– Это на самом деле не так просто, шеф. У меня есть список ресторанов, на которые я записана, как на этот, на четыре года вперед.

– У вас есть подписанные контракты? Была ли произведена оплата?

– Только устные договоренности.

Она отмахивается от меня, как бы говоря, что я никому ничего не должна.

Мне больше нечего добавить к этой части разговора, потому что все лето мой разум крутился как на иголках, зная, что что-то уже давно не так.

– Ладно, мисс девушка с обложки журнала «Еда и вино». – Мэйвен хлопает в ладоши, ставя важные вопросы на паузу. – Мне нужно знать об этих сверхсекретных рецептах. И где же вы в итоге сфотографировались для обложки? Они позвонили, чтобы получить мое разрешение на съемки здесь, но потом перезвонили и сказали, что фотосессия в Чикаго.

Фотосессия в Чикаго. Я не могу удержаться от смеха. У них была прекрасная кухня в доме, где бегал малыш.

– Этим летом я помогала своему отцу в Чикаго. Он тренер по бейсболу, а его первому питчеру, подающему в стартовом составе, на пару месяцев понадобилась няня для его сынишки. Мы сделали снимки у него на кухне. На самом деле… – Я достаю из кармана телефон. – Вайолет прислала макет статьи. Им просто нужно добавить интервью, которое мы проведем сегодня днем.

Мы с Мэйвен сдвигаем стулья, я просматриваю свои электронные письма и нахожу то, которое переслала Вайолет. Как только я открываю его, на экране появляется снимок для обложки.

Задний план размыт, но различим. Кухня, с которой у меня связано столько воспоминаний. Я стою на переднем плане в поварском халате, скрестив руки на груди.

Но самое тревожное на этой фотографии – то, насколько несчастной я выгляжу. Неужели никто больше не заметил, когда делал этот снимок?

– Вау, – выдыхает Мэйвен. – Потрясающее фото, Миллер.

Я не отвечаю и прокручиваю страницу, чтобы найти фотографии своих десертов и рецепты, которые к ним прилагаются. Там есть еще фотографии, на которых я разбиваю и взбиваю яйцо. Я выгляжу такой же несчастной.

– О, – восхищается Мэйвен. – Этой осенью мы должны представить этот цилиндр из темного шоколада.

Этот десерт я придумала, когда была с Каем в Бостоне. И снова мне хочется плакать, рассыпаться, раствориться в ничто, потому что он повсюду.

Он был так расстроен моим отсутствием в его доме, но я нахожусь за две тысячи миль отсюда, а этот мужчина присутствует в каждом моменте моей жизни.

Так и должно быть.

Я встряхиваюсь, пытаясь подавить волнение.

– Вайолет сказала, что фотограф прислал снимки, которые не попали в журнал. Я уверена, что там есть и другие ракурсы десертов. Чизкейк с моцареллой получился великолепным.

В своих электронных письмах я нахожу сообщение от фотографа с темой письма, которая гласит: «Подумал, что вам стоит увидеть это».

Я нажимаю, загружая фотографии, но как только письмо загружается, я понимаю, что там нет фотографий десертов. Нет ни экшн-снимков, ни фотографий кухни.

К письму приложена только одна фотография. Я в поварском халате обнимаю Макса с такой широкой улыбкой, что глаз почти не видно. Он так же счастлив в моих объятиях, широко улыбается, и я смотрю на него так, словно он – это все, чего мне не хватало в жизни.

Должно быть, фото было сделано в тот момент, когда Макс, пошатываясь, появился на съемочной площадке, как раз перед тем, как Сильвия разозлилась на меня за то, что я посмела помять свой поварской халат.

Нельзя отрицать, что радостное выражение моего лица на этой фотографии несравнимо с тем, что попало на обложку.

– Это ваш сын? – спрашивает Мэйвен, глядя на экран через мое плечо.

– О, – я вздрагиваю, на мгновение забыв об ее присутствии. – Нет. Это Макс. Маленький мальчик, за которым я присматривала.

– Интересно.

– Что именно?

– Вы смотрите на него так же, как я смотрю на Луну – я имею в виду не ресторан, а свою дочь.

Держа в руках свою новую рамку, я благодарю водителя, который высаживает меня перед съемным домом на Голливудских холмах. В Лос-Анджелесе очень сложно с парковками, поэтому я беру машину напрокат и оставляю свой фургон припаркованным здесь, на подъездной дорожке.

Водитель трогается с места, и я, подняв глаза, вижу огромного мужчину, который сидит на ступеньках крыльца, опершись татуированными локтями о колени.

– Папа?

Его улыбка становится шире.

– Привет, Милли.

– Что ты здесь делаешь?

– Получил утром твое голосовое сообщение. Судя по голосу, ты нуждалась во мне.

Я быстро киваю, ускоряя шаг, чтобы встретить его у лестницы.

– Да.

Он заключает меня в крепкие и успокаивающие объятия. Я чувствую себя как дома после того, как так долго убеждала себя, что дома у меня не было.

– Я скучал по тебе, моя девочка, – говорит он мне в волосы.

– Я по тебе скучала.

После того, как я убедила его и себя в своей независимости, в том, что я могу прожить свою жизнь в одиночестве, мне, конечно, приятно признать, как сильно он мне нужен.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, быстро отстраняясь, чтобы посмотреть на него. – С Максом все в порядке? С Каем?

– С ними все в порядке. Я здесь не из-за них.

– Разве у тебя нет бейсбола?

– Выходной. Завтра у нас игра, так что мне нужно вернуться в аэропорт сразу после нашего разговора.

– Какого разговора?

Он жестом указывает на верхнюю ступеньку, и мы оба присаживаемся.

– Мы говорили об этом несколько раз на протяжении всей твоей жизни, Миллер, но я не думаю, что тебя это когда-нибудь по-настоящему волновало. Я надеюсь, что это произойдет сейчас.

Он переплетает руки, упираясь локтями в колени.

– Когда умерла твоя мама…

– Папа, не нужно об этом говорить.

– Да. – Он делает глубокий вдох и начинает сначала. – Когда умерла твоя мама, у меня была карьера моей мечты.

– Я знаю.

– Я думал, что это карьера моей мечты, – поправляется он. – Пока дело моей мечты не вошло в мою жизнь, и внезапно оказалось, что все, чего я хочу, – это быть нужным тебе. Бейсбол меня больше не интересовал. Я не задумывался дважды о том, что могло бы быть. Я видел перед собой лишь маленькую зеленоглазую девочку, которая смотрела на меня так, словно я был для нее целым миром.

Он качает головой.

– Никогда, до сегодняшнего дня, я не рассматривал наши отношения или то, как сложилась наша семья, как жертву. Для меня было честью стать твоим отцом.

На последнем слове его голос слегка дрогнул, и я кладу ладонь ему на плечо, положив на нее голову.

– Ты помнишь, как впервые назвала меня папой? – спрашивает он.

Я качаю головой. Он всегда был моим отцом. Я не могу вспомнить время, когда он им не был.

– Это был первый День матери после смерти твоей мамы, и женщина из вашего детского сада устраивала чаепитие по случаю Дня матери для всех мам. Я был новичком в роли родителя и не знал, как с этим справиться. Я был взбешен тем, что она устроила что-то подобное, когда твоей мамы всего несколько месяцев как не стало. Поэтому, когда в тот день все остальные мамы вошли в класс, я тоже вошел и сел рядом с тобой.

Я выдыхаю смешок.

– На тебе была огромная широкополая шляпка с фиолетовыми цветами. Я помню.

– Ну конечно. Это же было чаепитие. Шляпка была обязательным атрибутом, и все мамы ее надевали, так что я сделал то же самое.

Я еще сильнее прижимаюсь к его плечу.

– Они все смотрели на меня так, словно я не в своем уме, но я просто сидел, пил чай, ел маленькие бисквиты и наслаждался улыбкой на твоем лице. – Он качает головой, и на цемент падает его первая слеза. – Это стало моей новой мечтой – каждый день видеть твою улыбку. Была одна мама, она была одним из организаторов всего этого мероприятия, и она посмотрела прямо на тебя и спросила, кто я такой, таким тоном, что было очевидно, что она считает, что меня не должно там быть, но ты ничего не поняла. Ты просто откусила кусочек от одного из этих маленьких сэндвичей с огурцом, посмотрела ей прямо в глаза и сказала: «Это мой папа». Ты впервые назвала меня так, и после чаепития я целых полчаса прорыдал в школьном туалете.

Мои глаза горят.

– Ты никогда не рассказывал мне об этом.

Он наклоняет голову и быстро целует меня в волосы.

– Это был один из лучших дней в моей жизни. И один из самых страшных, потому что это звание так много значит. Так много ответственности. И все, чего я хотел, – это соответствовать ему.

У меня внутри все переворачивается. Я точно знаю, что он чувствует.

– Кай рассказал мне, как Макс назвал тебя мамой.

Я поднимаю голову с его плеча, чтобы посмотреть на него. Покрасневший нос и блестящие глаза.

– Трудно понять, соответствуешь ли ты этому званию. Здесь нет тестов, которые нужно пройти, или отметок, к которым можно стремиться. И для кого-то вроде тебя, для кого-то, кто гоняется за титулами, чтобы доказать себе… – Он делает паузу. – Или чтобы доказать мне, что ты чего-то достигла, я уверен, это еще страшнее. Ты – всеамериканский питчер, лауреат премии Джеймса Бирда, но ты никогда не заслужишь звание лучшего родителя, потому что такой награды не существует. Ты можешь только стараться изо всех сил и надеяться, что этого будет достаточно.

– Я не знаю, как… – я качаю головой. – Понятия не имею, как быть матерью. Предполагалось, что я пробуду там всего два месяца.

– Ты думаешь, я имел хоть какое-то представление о том, как быть отцом? – возражает он. – Я был так далек от своей зоны комфорта. Перестал играть в Высшей бейсбольной лиге и начал заплетать волосы в косички, каждое утро собирая тебя в школу. Думаешь, я знал, как это делается? Черт возьми, нет. Мне пришлось попросить нашу соседку научить меня. Я понятия не имел, как вести себя со злыми мамашами или злыми девчонками в школе, и не буду даже рассказывать, как я была напуган, когда у тебя начались первые месячные и ты попросила меня сводить тебя в магазин. Мой поиск в интернете был в лучшем случае сомнительным, потому что я пытался найти ответы на вопросы, которые, как я знал, у тебя возникнут.

Мы оба смеемся над этим рассказом о том неловком дне.

– Или когда тебе было грустно из-за того, что ты скучала по своей маме, Милли. Я так боялся, что скажу что-нибудь не то.

– Ты был само совершенство, папа. Всегда казался таким уверенным в себе. Как будто точно знал, что делать. Я понятия не имела, что ты боишься.

– Я просто разбирался со всем по ходу дела. День за днем. Когда я стал твоим отцом, у меня всегда была только одна цель – сделать так, чтобы ты обрела свое счастье.

Я надеюсь, что ты где-то там найдешь свою радость, потому что именно благодаря тебе мы обрели свою.

Слова Кая, написанные на обороте нашей семейной фотографии.

Папа прижимается к моему плечу.

– Я не говорю тебе, что ты должна или не должна делать со своей жизнью. Я просто не хочу, чтобы ты настолько боялась потерпеть неудачу в чем-то новом, что это помешает тебе обрести свое счастье, в то время как ты – причина, благодаря которой я нашел свое.

– Боже, папа. – Подняв воротник рубашки, я вытираю им лицо. – Я думала, ты перезвонишь мне сегодня и скажешь, как ты гордишься мной за то, что я совершила в своей жизни такие великие и впечатляющие поступки. Я не думала, что у нас получится такой разговор.

– Ты всегда производила на меня впечатление, ты это знаешь. На самом деле для этого не нужно больших усилий. Когда ты была ребенком, тебе под нос совали конструктор Lego, ты его собирала, и я находил это необыкновенным. – Он посмеивается про себя. – Но в жизни есть и другие пути, не менее замечательные и впечатляющие. Не обязательно, чтобы все знали твое имя, чтобы это означало, что ты в своей жизни делаешь что-то замечательное. Поверь мне, когда твое имя знает нужный человек, этого достаточно. – Он толкает меня плечом. – Или в твоем случае, когда твое имя знают нужные люди. Точнее, двое.

Кай и Макс.

– Между прочим, все это чушь собачья, – говорю я, указывая на свое мокрое от слез лицо. – Это худшая часть осознания того, что у тебя есть чувства.

Он улыбается, обнимая меня за плечи.

– Это любовь, милая.

– Я не думаю, что любовь должна быть такой. Это слишком ошеломляюще. Слишком всепоглощающе. Я не понимаю, как люди могут так жить.

– Это потому, что ты, моя девочка, влюбилась в двух человек одновременно. Мне тоже довелось это испытать. Это очень много.

Я судорожно втягиваю воздух, пытаясь собраться с мыслями.

– Миллер, когда ты думаешь о Максе, чего ты хочешь для него в будущем?

– Я просто хочу, чтобы он был счастлив.

– Ты когда-нибудь ожидала, что он отплатит тебе за любовь к нему?

– Конечно нет.

Он поднимает глаза к небу, солнце освещает его улыбающееся лицо.

– Вот именно.

Мы уже говорили об этом раньше, но до сегодняшнего дня я не осознавала этого. До сегодняшнего дня я его не понимала.

– Я думаю, ты понимаешь, – продолжает он. – Оставить карьеру, чтобы стать твоим отцом, – не такая уж большая жертва, правда?

Я качаю головой.

– Только не тогда, когда я подумываю о том, чтобы поступить так же.

Он поворачивается ко мне, карие глаза ласковы, он смотрит на меня так, словно я для него – весь мир. Я понимаю это чувство больше, чем когда-либо думала.

– Иди и найди свое счастье, Миллер.

Когда я возвращаюсь в «Луну» на интервью для «Еды и вина», на моем лице сияет раздражающе легкомысленная улыбка, а в голове царит полная ясность.

Я выхожу из кухни и сажусь напротив интервьюера, закинув ногу на ногу. Мы пожимаем друг другу руки и представляемся.

– Для меня большая честь взять у вас интервью, шеф, – говорит она. – Я с нетерпением ждала этого момента.

– Я тоже с нетерпением его ждала.

– Поскольку ресторан сегодня закрыт, у вас есть какие-нибудь грандиозные планы на вечер после того, как мы закончим?

– Да, – с улыбкой признаю я. – Я собираюсь навестить парня. На самом деле двух парней.

40

Кай

Макс уже пристегнут на заднем сиденье, двигатель пикапа включен, и Исайя, наконец, подъезжает к моему дому.

– Жив, – отмечает братец, запрыгивая на пассажирское сиденье.

– Еле-еле.

Исайя усмехается.

– Что ж, похоже, ты принял душ, так что это хорошее начало.

Мой брат оборачивается, чтобы поздороваться с моим сыном, а я выезжаю с подъездной дорожки и направляюсь к дому Райана.

– Масштабная будет свадьба? – спрашивает он.

– Скромная. Кажется, Райан сказал, придут человек пятьдесят.

– Жаль, что Миллер не смогла приехать.

Если бы мой пикап отреагировал на ее имя так же, как мое тело, мы бы остановились и замерли посреди этой улицы.

– Я не хочу о ней говорить, – мой голос срывается.

Я не хочу о ней думать. Не хочу скучать по ней. Последние тринадцать дней я только это и делал.

Краем глаза я замечаю, что обычная уверенность Исайи пошатнулась.

Он чувствительная натура, и я знаю это лучше, чем кто-либо другой.

– Прости, – выдыхаю я. – Я не хотел на тебя наезжать. Я просто вымотан и чертовски по ней скучаю.

– Она тоже скучает по тебе, Кай.

Мое внимание переключается на него, прежде чем я снова сосредотачиваюсь на дороге.

– Ты предполагаешь или знаешь это как факт?

Мой брат колеблется.

– Факт.

– Ты с ней разговаривал?

Потому что, какого черта? Я даже не разговаривал с женщиной, в которую безнадежно влюблен.

Он разводит руками в знак признания.

– Да. Я разговаривал с ней каждый день с того момента, как она уехала, но я делал это не для того, чтобы общаться у тебя за спиной. Перед уходом она попросила меня держать ее в курсе дел Макса. Я так и делал.

Она хотела быть в курсе дел моего сына? Конечно хотела. Моя девочка любит моего мальчика.

– Не сердись на меня, – продолжает Исайя.

Я качаю головой, пытаясь смириться с тем, что мой лучший друг общался с женщиной, без которой я провел последние тринадцать дней, мучаясь от того, что ничего о ней не слышал и с ней не разговаривал.

– Я не сержусь. Я рад, что ты с ней общался. Она заслуживает того, чтобы знать, как дела у Макса.

– Она старается этого не делать, но пару раз сорвалась и спросила о тебе.

– И что ты на это ответил?

– Что у тебя все хорошо. Что ты просто великолепен. Не погряз в жалости к себе и у тебя сейчас нет по-настоящему сомнительного режима питания и сна.

Я бросаю на него невозмутимый взгляд.

– Я сказал ей, что ты тоже по ней скучаешь, – признается он. – Не стреляй в гонца.

– Нет, все в порядке. Она должна знать, что я по ней скучаю.

Она должна знать, что я ни на что не способен, кроме как скучать по ней.

Исайя колеблется, но по напряжению, повисшему в машине, я понимаю, что он хочет сказать еще что-то.

– Что? – подталкиваю я.

– Все беспокоятся о тебе, Кай. Команда, твои друзья.

– Со мной все будет в порядке. Не беспокойся обо мне. Ты не обязан это делать.

Он невесело усмехается.

– Значит, это тоже твоя обязанность? Ты позаботишься об этом, как всегда? Как насчет того, чтобы перестать строить из себя чертова мученика и попросить о помощи, а?

Его голос вздрагивает от разочарования, и я снова смотрю на него широко раскрытыми глазами, только на этот раз от удивления.

– Ого. Что с тобой, чувак?

– Я расстроен. Злюсь на тебя и на себя за то, что не замечал этого раньше. Ты всю свою юность перебивался случайными заработками, чтобы меня прокормить, и никогда не просил меня поискать работу, чтобы тебе помочь. Ты придумал, как помочь мне окончить старшую школу и поступить в колледж без гроша за душой, держась поближе к дому, чтобы я мог жить с тобой. А потом, когда жизнь подкинула тебе новый сюрприз, – он указывает на моего улыбающегося сына на заднем сиденье, – которого, да, мы любим и за которого так благодарны, ты все равно не можешь попросить меня о помощи.

– Я просто… – я качаю головой. – Я не хотел обременять тебя всем этим. Просто хотел, чтобы мой младший брат был счастлив.

– А как насчет тебя? Почему ты не можешь быть счастлив? Почему ты не попросил меня помочь с Максом в это межсезонье, чтобы ты мог провести время с Миллер?

– Потому что…

Ну, я не совсем понимаю, почему я этого не сделал.

– Боже, вы оба так чертовски раздражаете своей постоянной потребностью делать все для других.

– О чем ты говоришь?

То, что Миллер испытывает чувство вины из-за того, что ее удочерили, не является общеизвестным фактом, и я, черт возьми, уверен, что не делился этой информацией.

– Вы с Миллер, вы оба поступаете так из чувства вины, и это раздражает. Ты, потому что не хотел, чтобы я переживал из-за смерти мамы и ухода отца. И Миллер, потому что она пытается сделать все эти важные вещи, чтобы компенсировать то, что не смог сделать Монти.

– Она рассказала тебе об этом? Об их отношениях?

– Нет, один парень из персонала «Атланты» приставал к ней на Дне семьи пару недель назад. Это было странно, как будто он злился все эти годы, потому что Монти уволился, и он вроде как винил в этом ее. Клянусь, Кай, в глубине души она сомневалась, стоит ли уезжать. Я видел это, но, думаю, тот разговор укрепил ее в решении вернуться на работу.

Вот так и расцветает робкая надежда.

Пустая надежда, потому что это ничего не изменит в нашей ситуации. Миллер уехала, а я здесь.

– И еще, – продолжает он. – Я немного ворчу, потому что у меня не было секса почти два месяца. Я полностью понимаю, почему ты раньше был таким сварливым придурком. Чертовски паршиво становиться другим человеком.

Я смеюсь, напряжение спадает, пока мой взгляд не падает на заднее сиденье, где сидит Макс.

– Ты действительно поможешь мне с ним в межсезонье, чтобы я мог найти время навестить Миллер?

Он усмехается с улыбкой.

– Конечно, Кай. Я сделаю для тебя все что угодно. Ты же мой брат.

– Давай просто… – я качаю головой, и во мне просыпается больше надежды, чем за последние две недели. – Давай просто переживем этот сезон, а с остальным разберемся после.

– Договорились.

Я украдкой бросаю взгляд в его сторону.

– Люблю тебя, Исайя.

– Да, да, – смеется он. – Я тоже тебя люблю.

У дома Райана и Инди не так много места для парковки. Несмотря на то, что список гостей невелик, он все равно намного больше, чем может вместить подъездная дорожка, поэтому я оставляю пикап за пару кварталов, и мы втроем идем к их дому пешком.

Вокруг суетятся официанты и координаторы. Хотя церемония обещает быть скромной, очевидно, что денег на нее не пожалели.

Мы направляемся на задний двор, где центральным элементом церемонии служит цветочная арка. По обе стороны расставлены белые стулья, оставляя центральный проход, который весь усыпан розовыми и сиреневыми цветочными лепестками.

Задний двор оформлен в индийском стиле в ярких, женственных тонах.

Кажется, здесь нет специально отведенных мест, поэтому мы выбираем места в третьем ряду и ждем начала церемонии. Макс в маленькой рубашке и галстуке-бабочке сидит у меня на коленях, улыбается и машет рукой нескольким людям, которые подходят с ним поздороваться.

Я узнаю большинство присутствующих здесь людей. С некоторыми товарищами Райана по команде я встречался у него дома. Один из товарищей Зандерса по команде и его жена, которые тоже были там. И Райан, и родители Инди, с которыми я познакомился.

И, наконец, мужчина, стоящий справа от цветочной арки, но не в центре, где, как ожидается, должен находиться священник. Начинает играть музыка, и первым, направляясь к центру арки, выходит Райан, весь в черном на фоне лавандовых и пастельно-розовых тонов. Черные туфли, черный костюм. Черный галстук.

Ему очень идет.

Толпа радостно приветствует Райана, когда он занимает свое место, и он в ответ слегка вскидывает руку, задавая непринужденный тон этому дню.

Зандерс и Итан, один из товарищей Райана по команде, занимают свои места, становясь позади него.

Сидящий у меня на коленях сын машет им, и они взволнованно машут в ответ.

Затем музыка меняется, и все наше внимание переключается на заднюю дверь дома. Она открывается, и Рио, одетый в костюм цвета лаванды, белую рубашку и галстук цвета лаванды, выходит с важным видом, как будто этот день предназначен для него, и только для него.

Толпа расступается, он медленно продвигается по проходу. Мое внимание возвращается к Райану, который просто стоит и качает головой с едва сдерживаемой улыбкой на губах.

Рио продолжает заводить толпу: выходит вперед и обнимает Райана. Зная, как сильно ему нравится этого чувак, я почти уверен, что он сходит с ума от осознания того, что присутствует на свадьбе Райана Шэя.

Следующая – Стиви. Придерживая рукой животик и улыбаясь присущей ей одной милой улыбкой, она идет к алтарю. Жених бросает взгляд через плечо на Зандерса, который наблюдает за сестрой Райана так, словно она для него – весь мир.

Выйдя вперед, она долго обнимает своего брата-близнеца, прежде чем занять свое место прямо под цветочной аркой, но немного в стороне от того места, где будут стоять Райан и Инди.

Музыка меняется, и мы все встаем, когда появляется Инди в белом платье, а рядом с ней – ее отец.

– Ух ты, – шепчу я Максу. – Правда, Инди похожа на принцессу?

Макс взволнованно хлопает в ладоши, приветствуя ее появление.

Она прекрасна. Потрясающе счастливая улыбка на ее лице контрастирует с тем, что ее будущий муж стоит и плачет, как паршивец. Конечно, он будет смеяться над собой из-за своей эмоциональности, и даже Инди устроит ему разнос у алтаря, потому что Райан – наименее эмоциональный человек из всех, кого я знаю.

А сейчас он просто рыдает от того, насколько он счастлив.

Всю дорогу она смотрит только на него, и когда ее отец встречает Райана у входа, они ничего не говорят. Вместо этого Райан что-то показывает жестами, отец Инди отвечает тем же, они втроем смеются, а потом ее отец обнимает своего будущего зятя, оставляет с ним свою дочь и садится.

Мужчина, который стоял в стороне, выступает вперед, готовый переводить на язык жестов все, что Стиви скажет во время исполнения обряда. Райан и Инди все время разговаривают и голосом, и жестами.

Я безумно рад за них. Не могу представить себе никого лучше них, но какая-то эгоистичная часть меня испытывает боль, наблюдая, как они произносят свои клятвы и возвращаются уже как муж и жена.

Как бы это ни было прекрасно, это – своего рода пытка. У тебя разбито сердце? Посмотри, как твои счастливые друзья посвящают друг другу свои жизни.

Когда все заканчивается, Исайя похлопывает меня по спине.

– Может, пойдем выпьем?

– Да, пожалуй.

Макс во время приема держался стойко, как солдат, ненадолго прикорнул на мне только во время произнесения тостов. Речь Зандерса в роли шафера вызвала всеобщий смех, а речь Стиви как подружки невесты была милой и сентиментальной. Молодожены станцевали свой первый танец, а потом к ним присоединились остальные гости.

Солнце село, гирлянды над танцполом дают достаточно света, чтобы все было видно, но этот свет сдержан и создает романтическое настроение. Напитки льются рекой, еда очень вкусная.

Мой брат взял на себя смелость потанцевать с каждой незамужней женщиной, прекрасно понимая по брошенному букету, что единственные незамужние женщины здесь – пожилые вдовы. Как бы то ни было, Исайя устраивает им вечер, кружа их по танцполу.

– Привет, Макс! – Райан взъерошивает волосы Макса и хлопает меня по спине. – Привет, чувак.

– А вот и он. – Я чокаюсь с ним своим бокалом шампанского. – Поздравляю, Рай. Это потрясающе, и Инди выглядит…

– Дух захватывает. – Его задумчивый взгляд прикован к танцполу, он наблюдает, как его молодая жена танцует с его сестрой.

– Вы двое заслуживаете друг друга.

Я чувствую, что Райан наблюдает за мной. Уверен, ему не терпится сказать что-нибудь насчет Миллер, но я отвлекаюсь, прежде чем у него появляется шанс.

– Зи, – кричу я, подзывая Зандерса.

В то время как Райан задает мне личные вопросы, интересуется, как у меня дела, и думает о том, как он может помочь, Зандерс привносит в нашу дружбу юмор. И прямо сейчас мне гораздо больше нужен он с его подколами, чем Райан, который будет расспрашивать, насколько я убит горем.

Зандерс стучит своим кулаком по моему.

– Обещаю, что не буду напоминать о том, как ужасно ты подавал в последних трех стартах. И уж точно не стану напоминать, что на прошлой неделе тебя заменили в третьем иннинге.

Я поворачиваюсь к Райану.

– Почему он здесь?

– Думаю, он член семьи.

– У вас, ребята, на этой неделе было назначено определение пола, верно? – спрашиваю я Зи.

Лицо Зандерса озаряется, на губах появляется дерзкая улыбка. Одновременно с ним гордо улыбается Райан.

– Девочка, – объявляет Зандерс. – И я в восторге. Слышал, Макс? Наконец-то у тебя появится новая подружка.

Макс хихикает у меня на руках.

– Собираешься стать отцом девочки, да? Поздравляю, чувак, это круто. – Я обнимаю его одной рукой.

– Ты знал, что делают маленькие хоккейные коньки с крошечными сердечками на них? Я собираюсь подарить ей такие.

Райан бросает на него понимающий взгляд.

– Хорошо. – Зандерс поднимает руки. – Может, я уже их купил. А может, я уже заполнил ее шкаф дизайнерскими комбинезончиками. Подай на меня в суд.

Мы с Райаном смеемся.

– А имя ты придумал? Я знаю, ты убедил себя, что у тебя будет мальчик.

– Имя было выбрано с тех пор, как мы узнали, что собираемся стать родителями. Мальчик или девочка, это имя было всегда. – Зандерс обнимает Райана за плечи. – Просто сначала нужно было посоветоваться с этим парнем. Что мы и сделали вчера вечером на его репетиционном ужине[79], когда мистер Бесстрастный заливался слезами.

– Да, да. Отвали.

– Мы назовем ее Тейлор, – объявляет Зандерс. – В честь Райана Тейлора Шэя.

Сине-зеленые глаза Райана блестят, но он сдерживается. Этот день стал для него знаменательным, особенно если учесть, что меньше года назад парень жил полным затворником, никого не подпуская слишком близко.

– Макс и Кай! – восклицает Инди, присоединяясь к нашему разговору. – Я так рада, что вы двое здесь!

– Прекрасно выглядишь, Инди. Сегодняшний вечер был потрясающим.

Инди смотрит на меня, и я вижу, что вопросы так и вертятся у нее на языке.

Как ты?

Как твое сердце?

Ты собираешься свернуться калачиком на танцполе в позе зародыша и рыдать у всех на глазах, потому что девушка, в которую ты влюблен, делает в своей жизни больше и лучше, чем ты мог ей предложить?

Ладно, последний вопрос был немного специфичным.

Стиви проскальзывает под руку Зандерса.

– У меня болят ноги, так что, если хочешь еще раз потанцевать с мамой своего малыша, тебе лучше сделать это сейчас.

Не говоря ни слова, они вдвоем направляются к танцполу.

– А как насчет тебя, жена? – спрашивает Райан. – Могу я пригласить тебя на танец?

Она улыбается, услышав свой новый титул.

– Пожалуйста.

Инди оглядывается на меня с опаской, как будто не хочет оставлять нас с сыном на краю танцпола, грустных и одино-ких.

– Я пойду… – Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти что-нибудь, что могло бы меня занять. Мое внимание привлекает переносной туалет. – Мне нужно в туалет.

Я не мог выбрать барную стойку? Или столик с десертами? Мне ведь не нужно в туалет.

– Тогда давай пригласим Макса потанцевать. – Она берет моего сына и кивает в сторону задней двери. – И не иди в переносной. Воспользуйся тем, что есть в доме.

– Ты уверена?

– Конечно, Кай. Ты член семьи. Наш дом – твой дом. – Она сжимает мое предплечье, прежде чем уйти танцевать с Райаном и Максом.

Пока все мои друзья заняты на танцполе, я засовываю руки в карманы и, низко опустив голову, захожу в дом, делая вид, что иду в туалет. Как только я закрываю заднюю дверь, музыка смолкает и снова воцаряется тишина.

Все кажется таким, как было до начала лета: я один, мои друзья счастливы и влюблены друг в друга. Только сейчас я понимаю, каково это – иметь то, что есть у них.

Я в равной степени испытываю зависть и благодарность.

Зависть, потому что у меня этого больше нет, потому что рядом со мной нет той, с которой я мог бы праздновать хорошие моменты. И благодарность, потому что у меня был шанс полюбить Миллер, быть любимым ею, хотя я никогда не позволял ей этого сказать.

Это то, что помогает мне пережить тяжелые дни, – безусловная благодарность за то, что она у меня была. Мы были вместе недолго, но это было всем.

Я задерживаюсь в гостиной, теряя время и пытаясь понять, как долго мне следует находиться внутри. Расхаживаю по комнате, пытаясь чем-то занять свои мысли, и тут замечаю на столике у дивана журнал.

И прямо на обложке изображена девушка, которая преследует меня каждое мгновение.

Это журнал «Еда и вино» с ее интервью, но это-то и странно. В печать номер поступит только на следующей неделе.

Мне не терпится прикоснуться к нему, не терпится узнать, что, черт возьми, этот экземпляр делает в доме моих друзей. В конце концов, я нахожу в себе силы вытащить трясущуюся руку из кармана, сесть на диван и развернуть журнал так, чтобы было лучше видно.

Миллер выглядит сногсшибательно. Чертовски несчастна, но тем не менее прекрасна. Она стоит в своем накрахмаленном халате шеф-повара, скрестив руки на груди, волосы зачесаны назад, без кольца в носовой перегородке. На заднем плане – моя кухня. Она размыта, но у меня сводит желудок от воспоминаний.

Они с моим сыном просто обожают готовить вместе.

Команда подходит, чтобы попробовать ее творения.

Мы прижимаемся друг к другу, потому что наконец-то можем друг к другу прикоснуться.

Опершись локтями о колени, я смотрю на журнал в своей руке.

Боже, она впечатляет. Я так чертовски горжусь этой девушкой. Как бы мне ни было больно с тех пор, как она ушла, я по-прежнему ею горжусь.

После того, как я изучил каждый дюйм фотографии, мое внимание, наконец, переключается на заголовки.

Кухня, основанная на принципах безотходности[80], завоевывает популярность.

Шесть советов о том, как приготовить идеальное яйцо-пашот.

Надо бы отослать эти советы братцу.

И, наконец…

Обладательница премии Джеймса Бирда, признанная лучшим кондитером года, рассказывает о семье, еде и переменах в жизни.

Не теряя времени, я листаю страницы в поисках нужной статьи. Натыкаюсь на нее в середине журнала.

Все лучшее в жизни – сладкое

Автор: Габби Санчес

Я впервые встретилась с шеф-поваром Миллер Монтгомери в камерном освещении обеденного зала перспективного ресторана «Лу́на» (Лос-Анджелес, шеф-повар Мэйвен Краун). Мы заполнили ожидаемо неловкие первые минуты светской беседой, а затем перешли к более острым вопросам, но, прежде чем ответить на них, Монтгомери прервалась и убежала на кухню достать из духовки противень.

Вернувшись, Монтгомери поставила между нами на стол только что испеченное печенье с шоколадной крошкой, а затем небрежно спросила: «Может, начнем?»

И вот я сижу напротив нового выдающегося кондитера года, лауреата премии Джеймса Бирда, а передо мной на маленькой десертной тарелочке – вкуснейшая выпечка начального уровня.

В тот день я мало что поняла из услышанного. Наше интервью проходило в ресторане другого шеф-повара. Монтгомери держалась непринужденно и использовала слова, понятные любому домашнему пекарю, что явно отличало ее от тех лауреатов премии Джеймса Бирда, у кого я брала интервью до нее. В молодом шеф-поваре было что-то располагающее, чего так не хватает многим профессионалам со стажем, но все сравнения, все противоречия исчезли, когда это печенье с шоколадной крошкой попало мне на язык.

На свете существует огромное количество вкусных печений, но трудно приготовить самое вкусное. Монтгомери не только испекла просто великолепное печенье с шоколадной крошкой, но и скорректировала мою шкалу, по которой будут оцениваться все будущие десерты.

Признаюсь, хотя эта статья и написана в позитивном ключе, когда тем сентябрьским днем я зашла в «Луну», я скептически относилась к репутации, которую заслужила Монтгомери. Я была уверена, что ее имя, выпечка и магия меню принадлежат еще одному популярному, но, в конечном счете, не вызывающему восторга шеф-повару. Но с гордостью признаюсь, что, когда я уходила, я стала новой поклонницей, готовой путешествовать везде, где работает этот звездный шеф-повар.

Воспользовавшись моментом, я быстро оглядываю гостиную, чтобы посмотреть, в курсе ли кто-нибудь, что, черт возьми, происходит. Но рядом со мной никого нет. Снова уткнувшись в страницы, я продолжаю читать о трудовой биографии Миллер, о стажировках, которые она проходила за границей и в Штатах, о громких именах, на которые она работала, но уже на третьей странице мое сердце начинает биться гораздо быстрее, чем это, наверное, безопасно.

Но самым шокирующим открытием за все время, что мы провели вместе, стало то, что Монтгомери с сияющей улыбкой призналась, что, завоевав высшую награду в индустрии, намерена это все оставить.

Я перечитал это предложение трижды, чтобы убедиться, что понял его правильно. Что, черт возьми, происходит? От прилива адреналина у меня так быстро подкашиваются колени, что мне приходится оторвать от них локти, чтобы продолжить чтение.

Я была рада, что включила диктофон, потому что моя рука журналиста замерла на середине слова.

«Это больше не моя страсть, – призналась Монтгомери. – Я взяла летний отпуск в ресторанной индустрии и полюбила другой образ жизни. Выпечка – это всегда только страсть. Если вы этого не чувствуете, ваша еда отражает эти чувства. Она из тех произведений искусства, которые имитируют жизненные ситуации».

«Значит, вы нашли себе новое увлечение?» – спросила я.

«Я предпочитаю называть это новой мечтой. – На ее лице появилась многозначительная улыбка. – Того, у кого есть уравновешенность, умение быть другом и много-много любви».

Я на мгновение закрываю журнал. Не может быть, чтобы это было правдой. Это, должно быть, какая-то дурацкая шутка, которую ребята разыгрывают надо мной. Может быть, они напечатали это и оставили здесь, чтобы я мог найти, за исключением… фотографий. Чертовых фотографий. От первой страницы до последней видно, как преображается Миллер, начиная со снимков, сделанных в то утро у меня дома, и заканчивая фотографиями, которые, как я предполагаю, сделаны в «Лу́не».

Я снова открываю статью, чтобы увидеть, как с каждой следующей фотографией волосы Миллер постепенно падают на плечи. В конце концов она снимает свой халат шеф-повара примерно в тот момент, когда объявляет, что уходит из индустрии. К тому времени, когда я переворачиваю последнюю страницу, ее татуировки и очаровательная яркая улыбка видны во всей красе.

«Можем ли мы ожидать, что вы будете консультировать в кухнях Чикаго?»

«Нет, – с искренним смехом ответила Монтгомери. – Есть только одна кухня, на которой я планирую проводить время, и именно она изображена на обложке этого журнала».

Шеф-повар Монтгомери никогда не владела собственным рестораном или кондитерской, поэтому, когда ее спросили, планирует ли она что-то изменить в этом отношении, она просто ответила: «Да».

«Я чувствую, что пришло время дать своей работе собственное имя, – пояснила Монтгомери. – Я еще не знаю, как это будет выглядеть, но самое важное, что я поняла за годы работы консультантом, – это то, что это не та еда, которая заставляет меня просыпаться с нетерпением. Это было обучение, обмен опытом в ремесле, которое я так люблю. Я с нетерпением жду возможности продолжить заниматься этим в том качестве, которое больше подходит для моей новой жизни».

«И что же в этой новой жизни вас так взволновало?»

«Я с нетерпением жду возможности жить в одном месте. У меня будет место, которое я смогу назвать домом. Рядом будет мой отец, и я буду частью сообщества, которое поддерживает меня, а я, в свою очередь, поддерживаю его. Мужчина, которого я люблю, постоянно подбадривает меня, и я в равной степени рада поддерживать его во всех начинаниях. Но больше всего я жду возможности печь торты на все будущие дни рождения маленького мальчика, который этим летом похитил мое сердце».

«Каково это – осознавать, что настал момент остепениться?» – спросила я.

«Мне не нравится термин „остепениться“. Я ни с чем не смирялась. Просто перестала убегать, когда два лучших парня, которых я знаю, поймали меня».

Мы продолжили день, обмениваясь историями, и она призналась, что нервничает из-за новой роли, которую берет на себя, но чувствует, что у нее есть поддержка самых важных в ее жизни людей. Рассказала, что у нее есть три альтернативных десерта, которые должны быть представлены в этой статье, но после своего громкого заявления она хочет вернуться к основам. Она хочет продемонстрировать рецепты, которые мог бы приготовить обычный пекарь.

«Самое ценное для меня в кондитерском деле – кормить людей, которых я люблю, – говорит Монтгомери. – Надеюсь, что эти рецепты помогут другим порадовать близких».

Мы пили чай-латте, беседуя о жизни, семье и еде, и это было мое первое интервью, которое так чудесно закончилось.

Для меня наше совместное времяпрепровождение останется напоминанием, в котором время от времени нуждаются многие из нас, работающие в этой отрасли: за пределами кухни тоже есть жизнь… и она прекрасна.

Я резко выдыхаю, пытаясь проглотить комок в горле, и обращаю внимание на рецепты, над которыми она так усердно работала этим летом. Только теперь они упрощены и наполнены смыслом.

Банановый хлеб (Нана) – тот самый, который вернул меня в привычное русло.

Печенье M&M, названное в честь моих любимых людей.

И, наконец, то, от которого у меня печет глаза.

Тирамису Мэй – посвящается женщине, с которой я никогда не встречалась, но которая вырастила двух замечательных мужчин. Надеюсь, я пойду по вашим стопам и стану замечательной мамой.

Закрыв журнал, я прикрываю глаза, потому что слезы вот-вот потекут ручьем. Откинув голову на спинку дивана, я пытаюсь успокоить прерывистое дыхание.

Не хочу забегать вперед, но, судя по тому, как я это воспринял, Миллер вернется.

Она вернется домой.

Осознав это, я выдыхаю недоверчивый смешок, на моих губах появляется глупая легкомысленная улыбка, потому что впервые за тринадцать дней мой мир кажется правильным.

– Вижу, ты не слишком беспокоишься о своих морщинах. Вон как улыбаешься.

Я так люблю этот хрипловатый тон. Я так давно его не слышал.

Мои губы изгибаются еще шире, я закрываю глаза, наслаждаясь осознанием того, что она вернулась.

Она, черт возьми, вернулась.

– Миллер, тебе, наверное, придется поделиться со мной каким-нибудь средством по уходу за кожей, потому что у меня такое чувство, что эта улыбка теперь никуда не денется.

Она смеется глубоким смехом, и в этот момент я наконец открываю глаза, чтобы убедиться.

Вот и она.

Миллер стоит, прислонившись к перегородке, отделяющей гостиную от столовой, в платье цвета лесной листвы, которое делает ее глаза бесконечно яркими. Волосы распущены, татуировки – на всеобщее обозрение, а платье без бретелек облегает каждый дюйм ее тела. Она выглядит чертовски хорошо.

И чертовски похоже на то, что она – моя.

Я поправляю очки, чтобы убедиться, что я все правильно вижу, что у меня нет галлюцинаций после того, как я прожил в своем личном аду последние две недели.

Но с ней все в порядке, потому что без выпивки в каждой руке это была бы не Миллер Монтгомери.

На этот раз в руках у нее шампанское, но все же.

– Опять в двух руках, Монтгомери? Немного поздновато для твоих пристрастий к выпивке, тебе не кажется?

Ее понимающая улыбка становится шире.

– Я праздную.

– О, да? А что ты празднуешь?

Она поднимает оба бокала.

– Я уволилась с работы.

Точно так же, как в тот день, когда я впервые ее увидел.

Я осторожно поднимаюсь с дивана, не вполне веря, что она действительно стоит передо мной и что она может вернуться навсегда.

Далеко я не отхожу, мне нужно присесть на подлокотник дивана, потому что, если я подойду к ней еще ближе, я не смогу удержаться и поцелую ее, мне нужно подтверждение того, что она пришла, чтобы остаться.

– Что ты здесь делаешь, Миллс? – В моем тоне столько надежды, но мне нужно услышать это от нее.

Она ставит бокалы с шампанским на ближайший столик, нервно перебирая пальцами. Миллер – не нервная женщина, но сентиментальные моменты выходят за рамки ее зоны комфорта.

Она встает передо мной, и я беру ее руки в свои, чтобы унять нервную дрожь. Но сейчас мои руки дрожат, потому что я наконец прикасаюсь к женщине, обнять которую, как я убедил себя, мне больше никогда не суждено.

Миллер вздыхает с улыбкой на губах.

– Ты сказал, что это мой выбор, если я хочу оправдывать ожидания, и я это делаю. Но сейчас меня волнуют только те ожидания, которые я сама себе предъявляю. И единственное, чего я от себя ожидаю, – это быть счастливой и добиваться того, чего я хочу.

– Чего же ты хочешь, детка?

Ласковое слово слетает с моего языка так легко, как будто и не миновало почти двух недель с тех пор, как я в последний раз так ее называл. Но, на мой взгляд, не имеет значения, сколько времени прошло с тех пор, как я видел ее в последний раз или разговаривал с ней. Мы могли бы прожить врозь годы, но я все равно признал бы ее своей в тот момент, когда она решила, что хочет быть моей. Она всегда смотрит мне в глаза, такая смелая и дерзкая, но в то же время такая ранимая.

– Я хочу открыть собственную кондитерскую и проводить там занятия пару раз в неделю. Хочу смотреть как можно больше твоих игр. Хочу просыпаться с тобой каждое утро. Жить рядом со своим отцом. Я хочу читать Максу сказки каждый вечер перед сном. Хочу изо всех сил постараться быть такой, какой он хочет меня видеть. Я хочу быть той, кто будет печь ему кексы на его первый день рождения в школе и на все его последующие дни рождения. Я хочу, чтобы у нас с тобой были еще дети, потому что ты такой замечательный отец. Но больше всего я хочу быть счастливой, и вы двое делаете меня счастливой, Кай. И я надеюсь, что ты тоже будешь счастлив.

Слова срываются с ее губ, как будто она всю дорогу сюда репетировала и ей нужно было их произнести.

Слова, которые я жаждал услышать. В глубине души я всегда надеялся, что она это понимает, но мечтал о том дне, когда она сможет произнести эти слова вслух.

Она сжимает мои руки.

– А чего хочешь ты?

Неужели ей действительно нужно спрашивать? Я хочу того же, чего хотел две недели назад. Того же самого, чего хотел все лето.

– Тебя. Только тебя. Я хочу всего этого, только с тобой, Миллер.

Ее сияющая улыбка возвращается.

– Просто должна предупредить тебя, прежде чем ты примешь окончательное решение, что в настоящее время я бездомная, безработная, а в моем фургоне давно пора менять масло.

Посмеиваясь, я притягиваю ее к себе.

– Я с этим справлюсь.

Она наклоняется ко мне, но прежде, чем я успеваю ее поцеловать, замирает, обхватив ладонями мое лицо.

– И я люблю тебя.

Я смотрю ей в глаза.

– Я так сильно люблю тебя, Кай. Я ушла не из-за тебя. Мне нужно, чтобы ты это знал. Тебя более чем достаточно, больше, чем я могла мечтать. Я любила тебя до того как уехала, и я люблю Макса, и я никогда не испытывала столько чувств одновременно, я почти уверена, что мое сердце скоро не выдержит. Мне всего двадцать шесть, Малакай. Еще слишком рано.

Обхватив рукой ее подбородок, я тяну ее вниз.

– Не волнуйся, Миллс. Я уйду намного раньше тебя, из-за моего преклонного возраста и всего остального.

– Так будет лучше всего, – шепчет она, прижимаясь своим лбом к моему. – Потому что, если я уйду первой и ты встретишь другую, я обещаю тебе, что вернусь и задам ей жару.

– Так здорово, что твоя ревность зашкаливает, детка. А теперь, пожалуйста, заткнись и поцелуй меня.

Обхватив ладонью ее щеку, я запускаю пальцы в ее волосы и притягиваю ее губы к своим.

Как будто каждая недостающая часть моей жизни полностью восстановилась в этот момент. Все, чего я хотел в своей жизни, в жизни моего сына, связано с этой женщиной, которую я люблю. Я считал, что потерял ее.

Она издает сладчайший стон облегчения, я приоткрываю рот, впуская ее глубже, и наши языки сплетаются медленно и размеренно, как будто мы оба мечтали об этом моменте последние две недели.

Тело Миллер растворяется во мне, и я обхватываю другой рукой ее ягодицы, прижимая нас друг к другу.

Она кладет руки мне на плечи, и мы целуемся, прикасаемся друг к другу, напоминая друг другу, что мы здесь, рядом, и у нашего времени, проведенного вместе, нет срока годности.

У нас впереди вечность.

Я слегка отстраняюсь, мне нужно что-то ей сказать.

– Я люблю тебя.

Она улыбается мне в губы.

– Я люблю тебя.

– Ммм, – мурлычу я. – Наверное, тебе стоит сказать это еще раз.

– Я люблю тебя, Малакай, и я люблю твоего сына.

Черт, это последняя капля.

Запрокинув голову, я смотрю в потолок и делаю глубокий вдох.

Она проводит ладонью по моему затылку, привлекая мое внимание.

– Когда я уезжала, я еще не до конца смирилась с тем, что то, к чему я так стремилась, больше не является моей мечтой, но как только я добралась туда, я поняла. Теперь у меня есть новая мечта. Моя мечта – вы с Максом.

Я чувствую, как моя грудь расширяется, словно в ней должно хватить места для всей любви в моей жизни. Никогда этот одинокий пятнадцатилетний мальчишка не думал, что его будет окружать столько поддержки. И столько любви.

Любви, которую я не замечал раньше – ее, ее отца, моего брата, моей команды и моих друзей. У меня есть огромная система поддержки, заботящаяся обо мне и моем сыне. У меня есть семья, которую я всегда надеялся обрести.

– Миллер. – Обхватив ее руками за талию, я прижимаю ее к себе. – Мы скучали по тебе еще до того, как познакомились.

Она наклоняется, чтобы меня поцеловать, я сижу на краю дивана, а она стоит у меня между ног.

Долгое время я чувствовал себя немного разбитым из-за того, что старался быть достаточным для всех остальных. Но как только эта женщина вошла в мою жизнь, она заставила меня понять, что меня достаточно не только для Макса, но и для меня самого. И теперь я знаю, без малейших сомнений, что и для Миллер меня тоже достаточно.

– Там настоящая гулянка, – говорит она, указывая на заднюю дверь. – Почему ты не танцуешь?

Я прослеживаю взглядом каждый дюйм ее лица, наслаждаясь сознанием того, что у меня будет привилегия видеть его каждый день до конца моей жизни.

– Потому что я хочу танцевать только с тобой.

Она откидывается назад, словно ожидая, что мы присоединимся к нашим друзьям, но я сажаю ее к себе на колени, давая понять, что мне нужно еще несколько мгновений побыть с ней наедине.

Я беру с дивана журнал.

– Ты приготовила десерт имени моей мамы.

– Как думаешь, он бы ей понравился?

– Понравился бы. – Мое внимание возвращается к ней. – И ты тоже.

– Милая девушка на обложке, как думаешь?

– Милая? – усмехаюсь я. – Не смей называть ее милой. – Я листаю страницы, нахожу ее статью. – Это так много значит для меня, Миллс.

Она улыбается так сексуально, так соблазнительно, что я могу думать только о том, как бы поскорее увести ее отсюда, снять с нее это греховное обтягивающее платье и позволить своему телу сказать ей, как сильно я, черт возьми, по ней соскучился.

– И ты сегодня выглядишь сногсшибательно.

– Извини, что опоздала, – говорит она. – Я надеялась встретиться с тобой дома перед церемонией, но поездка заняла гораздо больше времени, чем я ожидала. Я попала в пробку в Небраске. Как можно попасть в пробку в Небраске? – Она перебирает мои волосы на затылке. – В понедельник у меня было интервью, но потом мне пришлось задержаться в Лос-Анджелесе, чтобы фотограф сделал новые снимки, и Вайолет смогла передать мне копию до моего отъезда. Я хотела сделать тебе сюрприз.

– Это лучший сюрприз, о котором я мог мечтать, но насколько сильно Вайолет меня ненавидит?

Она отрицательно качает головой.

– Она не в восторге от потери своего самого высокооплачиваемого клиента, но рада за меня. Очевидно, она подозревала это все лето.

– А твои контракты?

– Единственный подписанный был с Мэйвен, но она тут же расторгла его, когда я сказала ей, что хочу уйти.

Я не могу сдержать улыбку.

– Ты действительно этого хочешь?

Я знаю, что это так, но, черт возьми, мне нравится слышать это от нее.

– Да, я этого хочу. Жить вместе. Втроем. Ты не дашь мне упасть духом, Кай, а я буду держать тебя в тонусе.

Я киваю, прежде чем скрепить это поцелуем.

– Договорились.

Раздается стук в заднюю дверь дома, и мы оба поворачиваемся, чтобы увидеть Исайю, Зандерса, Стиви, Райана, Инди и Рио, которые, прижавшись лицами к стеклу, наблюдают за нами.

– Господи, вашу ж мать, – выдыхаю я, когда Миллер машет им рукой. – Они все знали?

– Только Инди. Не могла же я заявиться на свадьбу, не спросив разрешения.

– Мама! – окликает Макс с другой стороны стекла, и когда мы оборачиваемся, Райан поднимает его на руки, чтобы ему было лучше видно.

Его голубые глазенки широко раскрыты от волнения, он смотрит прямо на женщину, которую мы с ним так сильно любим. Он стучит по стеклу, как будто это поможет ему до нее добраться.

– Макс здесь? – задыхаясь, спрашивает Миллер.

Он хлопает в ладоши от волнения.

– Мама! Мама!

Миллер прижимается своим лбом к моему, облегченно закрыв глаза, и тихо говорит:

– Сегодня хороший день.

Этим летом я столько раз повторял это, опасаясь, что все это когда-нибудь закончится, но теперь…

– Все дни будут хорошими, Миллер.

Я обнимаю ее, эту девушку, в которую безнадежно влюблен, и влюбляюсь еще больше, когда она нежно целует меня в уголок рта и шепчет:

– Пойдем заберем нашего мальчика.

Держа Миллер за руку, я веду ее к задней двери и открываю перед ней, чтобы пропустить первой.

Небольшая толпа при виде ее волнуется, но она, не колеблясь, направляется прямо к моему сыну, и, как и в первый день их знакомства, Макс стремится оказаться в ее объятиях, буквально соскакивая с Райана в ее направлении.

– Привет, малыш, – шепчет ему Миллер, немного взволнованная, когда ее лоб прижимается к его лобику. – Как же я по тебе скучала.

Она слегка подпрыгивает вместе с ним. Наши друзья уступают им место, возвращаясь на танцпол, пожимая ей руку или приветственно взмахивая в ее сторону.

Она улыбается им всем, явно с нетерпением ожидая продолжения, но сейчас ее внимание приковано исключительно к моему сыну.

– Мама, – шепчет Макс, проводя маленькими пальчиками по татуированной руке.

– Я здесь, Букаш, и обещаю, что никуда не уйду.

Стоя на заднем крыльце, я прислоняюсь к колонне и наблюдаю за ними, стараясь не расплакаться. Этот момент для меня – все. Я вижу, как все становится на свои места, наша семья становится единой. Как мне не расчувствоваться при виде того, как два человека, которых я люблю больше всего на свете, находят такую же любовь друг в друге?

У Макса не хватает слов, чтобы выразить, как сильно он скучал по ней, как сильно он ее любит, но это видно по тому, как он смотрит на нее, как он прижимается к ее плечу, чтобы обнять.

Она для него – все. Так же, как и для меня. Миллер кружится вместе с ним, осыпая его волосы нежными поцелуями.

– Кай! Миллер! – кричит мой брат с танцпола, приглашая нас присоединиться.

Сверкающие глаза Миллер возвращаются ко мне.

– Ты идешь, папочка-бейсболист?

Я усмехаюсь, но мне нужно время, чтобы собраться с мыслями и осознать происходящее.

– Да. Дай мне секунду, я сейчас буду.

Она тянется, чтобы поцеловать меня в губы, а потом они вдвоем спускаются по лестнице, чтобы присоединиться к нашим друзьям на танцполе. Когда все разбиваются на пары и пространство заполняется, Миллер помогает моему сыну поставить свои ноги на ее. Держа его за руки, она начинает двигаться, и они танцуют вместе.

Макс смотрит на нее так, словно она – весь его мир. Эти двое, эта жизнь… Я не знаю, как мне так повезло, что…

Теперь я могу называть этих двоих своими.

Страх, который когда-то охватывал меня из-за того, что Макс будет обделен, что со мной он не почувствует себя любимым, ушел. В его жизни так много любви, и у меня – тоже.

Миллер оглядывается на меня через плечо, ее счастливые зеленые глаза сверкают в свете гирлянд. Она жестом приглашает меня на танцпол, и, хотя мне нравится этот вид, я не могу отказаться.

Я подхватываю Макса, сажаю его себе на бедро и провожу рукой по пояснице Миллер. Привлекаю ее к себе, она одной рукой обнимает за плечи меня, другой – моего сына, прижимается щекой к моей груди, и мы танцуем вместе.

– Я люблю тебя, – напоминаю я ей еще раз.

Она улыбается, такая довольная, такая умиротворенная.

– Я люблю тебя. – Миллер успокаивающе проводит рукой по волосам моего Макса, и ее внимание переключается на него. – И я люблю тебя.

Так, в окружении друзей, у меня наконец-то появилась семья.

Эпилог

Кай

Шесть месяцев спустя

– Макс, брюки какого цвета ты хочешь надеть сегодня? Красные, синие или зеленые?

Мой сын лежит на спине в одном подгузнике и футболке, на которой жирными черными буквами написано «Два диких года», и смотрит на три пары штанишек, которые я ему показываю.

– Зееные!

– Отличный выбор, дружище.

– Зееные. Мама.

Он ложится на пол, и я просовываю его ножки в оливково-зеленые штанишки.

– Ты прав. Зеленый – любимый цвет твоей мамы, да?

– Да.

Уговорив его неподвижно посидеть на одном месте, и, скорее всего, это единственный раз, когда он сегодня будет в таком состоянии, я пользуюсь возможностью надеть на него носки и клетчатые кроссовки.

– Кого ты сегодня увидишь, Букашка?

– Маму.

Я посмеиваюсь.

– Да, но ты видишь ее каждый день. Кого еще?

– Сая.

– Да, твой дядя Исайя будет здесь. И…

– Монни.

– Да. Я думаю, дедушка Монти будет здесь с минуты на минуту. – Я поднимаю его и ставлю на ноги, разодетого в пух и прах по случаю его второго в жизни дня рождения. – И почему сегодня соберутся все наши близкие?

Улыбка Макса становится шире, он обеими руками указывает на себя.

– Ради тебя! Потому что у тебя день рождения, да? – Я слегка щекочу ему живот. – Сколько тебе сегодня исполнилось?

Мой сын поднимает руку, демонстрируя все пять пальцев.

– Тебе пять лет?! Когда это случилось?

Он смеется над собой, когда я помогаю ему загнуть три пальца.

– Или тебе два?

– Два!

Черт побери, как так случилось, что ему уже два года?

Мой счастливый мальчик, в котором столько энергии, уверенности и храбрости. Он процветает, и я очень ему благодарен.

– Может, пойдем покажем маме твой классный наряд?

– Да!

Я поднимаюсь с пола, позволяя ему взять меня за руку.

– Думаю, снаружи тебя могут ждать джунгли.

Макс смотрит на меня широко раскрытыми и взволнованными голубыми глазенками.

– Может быть, даже несколько жирафов, слонов и зебр.

Его улыбка полна надежды, он подпрыгивает на месте. Завернув за угол гостиной, он встает чуть позади моей ноги, прикрывая ею глаза. Мы останавливаемся, и он вертит своим маленьким личиком по сторонам, как будто волнуется из-за предстоящей вечеринки по случаю своего дня рождения.

Здесь множество воздушных шариков с различными анималистическими принтами, повсюду пальмовые листья. На каждой плоской поверхности висят баннеры, а декор дополняют гигантские игрушечные животные, которых можно встретить в джунглях.

Я присаживаюсь на корточки рядом с сыном, зажимая его между согнутых ног.

– Как думаешь, Букашечка? Это джунгли для тебя?

Он взволнованно кивает, но держится за меня, как будто не уверен, стоит ли ему выходить.

Но тут за столом с десертами он замечает Миллер, которая переставляет бесконечные тарелочки с выпечкой.

– Мама! – Макс отрывается от моей груди и бежит к своей маме.

Я стою у задней двери и наблюдаю, как Миллер подхватывает его и сажает себе на бедро.

Это мой любимый вид – они вдвоем.

– Что ты думаешь о своем дне рождения, Букашечка? Это все для тебя?

– Да, – говорит Макс, прижимаясь к ее плечу.

– Думаю, нам стоит пойти на разведку.

Я уже знал, что они близки, но эта связь только укрепилась с тех пор, как полгода назад Миллер официально переехала к нам. Не проходило и дня, чтобы она не целовала его перед сном или не будила утром.

Их любовь друг к другу так очевидна.

В прошлом месяце Макс немного простудился, и вместо меня единственным человеком, которого он хотел рядом, была его мама. Мое самолюбие немного пострадало, но то, что я увидел, как укрепилась ее уверенность в своем материнстве, того стоило.

Я следую за ними на задний двор, где Миллер ставит Макса на ноги, чтобы он мог поиграть с гигантским игрушечным львом, который стоит на земле у стола с десертами.

– Выглядит потрясающе, детка. – Я обнимаю ее сзади за талию и кладу подбородок ей на плечо.

– Да? Как думаешь, шариков хватит? У меня внутри есть еще, я могу их надуть.

Я не знаю, куда она собирается поместить еще больше воздушных шариков. Вокруг стола с десертами и напитками – арка из воздушных шаров. Шарики над фоном для фотографий. В прихожей – арка из воздушных шаров. Я не могу сосчитать, сколько здесь развешано гигантских золотых воздушных шаров с цифрой два.

Я усмехаюсь.

– Да, наверное, стоит повесить еще. Вдруг люди не поймут, что это вечеринка по случаю дня рождения.

Она хлопает меня по бедру, но я ловлю ее руку и подношу к губам.

– Это прекрасно.

– Точно? Я хочу, чтобы у него было все идеально.

Я покачиваюсь с ней в объятиях, мы смотрим на нашего сына, который уже научился сидеть на игрушечном льве как на лошади.

– Я совершенно уверена, что это будет лучший день в его жизни.

Мой взгляд возвращается к столу с десертами, над которым она работает. В центре стоит многоярусный торт, на каждом слое которого изображены разные животные. Также по всему столу расставлены кексы, брауни и мини-пироги, и все они оформлены в стиле сафари.

– Они выглядят идеально, Миллс. – Перегнувшись через нее, я отправляю в рот мини-брауни и издаю стон. – Черт возьми!

– Кай, – со смехом упрекает она. – Это для гостей.

– Нужно все отменить. Мы и втроем управимся.

– Я слишком усердно работала над ними, чтобы не поделиться. – Она отворачивается к столу, чтобы прикрыть небольшой пробел, который я проделал на ее тарелке с брауни, прежде чем оглядывается на меня через плечо. – Но да, они вкусные?

Даже спустя столько времени и после такого успеха она все еще ищет одобрения у людей, которых любит, желая, чтобы им понравилось то, что она приготовила.

Я склоняюсь над ее плечом, чтобы поцеловать ее.

– Потрясающие. Они всем понравятся.

И когда я говорю «всем», я имею в виду не только наших друзей и семью. Я имею в виду весь Чикаго.

Еще в октябре Миллер стала владелицей небольшого кирпичного здания в северной части Чикаго. Зимние месяцы она провела в напряженной работе, перестраивая заведение и превращая его в собственную пекарню. Кондитерская «М» работает всего шесть недель, и все это время исправно распродает всю свою выпечку.

Вайолет, агент Миллер, принялась за работу, распространяя информацию о последнем начинании лауреата премии Джеймса Бирда. О кондитерской писали в журналах о путешествиях и кулинарии. У ее бизнеса в социальных сетях уже невероятное количество подписчиков, и каждое утро, когда они открываются, их встречает очередь из местных жителей и туристов, желающих попробовать ее творения.

Я не удивлюсь, если к концу года Миллер откроет еще одно заведение, но пока она наслаждается успехом в том, что ей нравится, в том, что носит ее имя.

Правда, она еще не призналась, в честь кого названа кондитерская «M».

Это может быть ее собственное имя, или в честь Макса, меня или Монти. Но когда ее спрашивают, она просто говорит, что это название – в честь всех ее любимых людей.

В пекарне есть подсобное помещение, которое служит кулинарным классом. По вторникам она преподает основы выпечки, но каждый четверг в ее меню есть фирменное блюдо. Именно такие блюда она демонстрировала, когда работала в ресторанном мире высокого класса. Каждый четверг до полудня она устраивает распродажи, а вечером ведет мастер-класс и учит людей готовить самостоятельно.

Билеты на это конкретное занятие уже забронированы на три месяца вперед.

Миллер работает четыре дня в неделю, а остальные три дня доверяет дело своим сотрудникам. И каждый день, когда она возвращается домой с работы, на ее лице появляется усталая, но довольная улыбка. Это ежедневное подтверждение того, что она сделала правильный выбор, вернувшись в Чикаго несколько месяцев назад. Она вернулась не только ради меня или Макса, но и ради себя.

Скользнув рукой по пояснице Миллер, я кладу ее ей на ягодицы.

– Могу я чем-нибудь помочь?

– Думаю, мы готовы.

Притянув к себе, я целую ее в висок.

– Ему повезло, что у него есть ты, и мне тоже.

Она поднимает на меня полные счастья нефритово-зеленые глаза.

– Я думаю, нам всем повезло.

В этот момент из-за угла, входя в боковую калитку с огромным пакетом подарков в одной руке и ящиком пива в другой, появляется Монти. Потому что, несмотря на то, что сегодня – день рождения двухлетнего ребенка, всем самым близким людям моего сына намного больше двадцати одного года.

– Монни! – увидев его, Макс радостно улыбается.

– А вот и мой именинник!

– Пойдем, я помогу твоему папе.

Подбегая, я беру пиво из его рук.

– Спасибо, Эйс. В машине есть еще. Я пойду с тобой, – говорит он, бросая на меня взгляд, который ясно говорит мне, почему ему нужно вернуться со мной к машине.

Мы кладем подарок на подарочный столик, а пиво – в холодильник, прежде чем вернуться к его машине.

– Привез?

– Не терпится, – смеется он. – Да, оно у меня.

Монти роется в кармане и достает маленькую бархатную коробочку ржаво-оранжевого цвета.

Через несколько недель после того, как Миллер переехала в Чикаго, я пришел к Монти домой и спросил, как он отнесется к тому, что я попрошу его дочь выйти за меня замуж.

Он немного всплакнул, в основном от радости, прежде чем вытащить кольцо, которое хранил при себе более двадцати лет. Это было кольцо, с которым он собирался сделать предложение матери Миллер, но так и не смог этого сделать.

Когда он спросил, не хочу ли я принять его, я без колебаний согласился. Это кольцо не только красивое и уникальное, оно будет значить для нее больше, чем любое кольцо, которое я мог бы купить у ювелира.

Мои руки немного дрожат от волнения, когда я беру его из его рук, но, когда я открываю крышку, меня охватывает всепоглощающее спокойствие от осознания того, насколько это правильно, насколько сплочена наша семья.

У меня возникло искушение сделать ей предложение, как только она вернулась, но, учитывая, что в ее жизни одновременно произошло столько перемен, я решил повременить. До сегодняшнего дня.

– Монти, оно прекрасно.

– Оно будет прекрасно на ней смотреться. Ее мама так бы ею гордилась.

Подняв взгляд, я вижу, что Монти блестящими карими глазами смотрит на коробочку с кольцом в моих руках.

– Ты уверен, что не против, если я воспользуюсь этим кольцом?

– Уверен. Для нее будет гораздо важнее видеть его у себя на пальце, а не хранить в этой коробочке, как было долгое время.

Обхватив его рукой, я заключаю его в объятия.

– Спасибо. Не только за кольцо, но и за… все остальное.

Он обнимает меня в ответ.

– Я люблю тебя, Кай, ты это знаешь. И я люблю твоего сына.

– Ты имеешь в виду своего внука? – поддразниваю я.

– Клянусь богом, если ты начнешь называть меня дедом на работе, я надеру тебе задницу. Но да, я люблю своего внука, и я рад, что ты наконец-то все это официально оформил.

– За то, что Максу исполнилось два года. – Райан поднимает свое пиво, приветствуя меня.

– За Кая и Миллер, – поправляет Зандерс. – За то, что заботитесь о нем.

– Да, но у нас отличная система поддержки.

На заднем дворе полно наших друзей, включая сотрудников команды и работников кондитерской «M». Не хватает только ребят из команды, в первую очередь моего брата. Каждый год перед началом сезона команда вместе отправляется в путешествие. Они любят говорить, что это для сближения, хотя на самом деле это повод провести несколько дней в пьяном виде у бассейна. В этом году они выбрали Вегас, и, хотя Исайя умолял меня приехать, я принял очень простое решение – остаться дома с семьей.

Сезон начнется через пару недель, и я хочу как можно больше времени проводить дома. Макс и Миллер не будут путешествовать с нами в этом году. Бизнес Миллер набирает обороты, а Макс становится старше, и пришло время избавить его от моего напряженного графика.

Однако они вдвоем будут приезжать к нам в турне на один-два дня каждый месяц, и мне кажется, что это вполне приемлемый компромисс, пока я не смогу проводить с ними все свое время дома. А кабинет Миллер в пекарне можно использовать как игровую комнату, чтобы Макс мог проводить время с ней. Благодаря нам двоим и друзьям, которые предложили нам помочь заполнить любые пробелы в нашем расписании, я не думаю, что Максу когда-нибудь понадобится еще одна няня на полный рабочий день.

Райан оглядывает собравшихся.

– Миллер действительно вживается в свою новую роль мамы?

Я нахожу ее сидящей на одеяле со Стиви и Инди, малышка Тейлор лежит на спине, а Макс с обожанием наблюдает сверху за своей новой подружкой.

Команда растет, и я рад за Макса: он здесь больше не будет единственным ребенком.

– Чувак, ей это нравится. Для меня дико, что всего полгода назад она думала, что у нее ничего не получится. У нее это получается само собой, и каждый раз, когда я вижу ее с Максом, меня охватывает безумная детская лихорадка. – Я качаю головой. – Я так сильно хочу, чтобы она забеременела.

– Да, – соглашается Зандерс. – Наблюдать за тем, как Стиви становится мамой в течение последних четырех месяцев, – это действительно одна из самых привлекательных вещей, которые я когда-либо видел.

Мы оба поворачиваемся к Райану, который пытается сдержать улыбку. Он очень скоро поймет, что мы чувствуем, потому что они только что узнали, что Инди беременна.

Он подталкивает меня локтем.

– Когда у вас с Миллер будет еще один ребенок?

– Я готов, но она так занята работой и всем остальным, что мы договорились попробовать, как только я официально выйду на пенсию.

– Папаша-домосед, – одобрительно кивает Зандерс. – Звучит потрясающе.

– Не могу дождаться.

Правда в том, что теоретически мы с Миллер собираемся подождать, но сейчас мало что делаем, чтобы предотвратить это. Так что, если мы неожиданно забеременеем, это не будет таким уж большим сюрпризом. И на всей планете нет человека, который мог бы меня переубедить. Я уйду на покой, как только родится малыш номер два.

Из дома доносится легкий шум, и, обернувшись, я вижу, что вся моя команда наконец-то собралась, чтобы присоединиться к вечеринке.

– Я сейчас вернусь, – говорю я друзьям. – Мне нужно пойти встретить брата.

Я приветствую своих товарищей по команде, указывая им на еду и напитки, прежде чем направиться к главному входу, где Коди, Трэвис и Исайя, похоже, ведут приватную беседу.

– Что происходит? – подозрительным тоном спрашиваю я. – И почему вы, ребята, так поздно?

Они все трое смотрят друг на друга, безмолвно общаясь.

– Твой братец – идиот, – наконец выдает Трэвис.

– Трэв, какого черта? – Исайя бросает на него предостерегающий взгляд. – Мы же договорились сегодня ничего не говорить.

Трэвис просто пожимает плечами.

– Не знаю, – перебивает Коди. – По-моему, все это очень романтично.

– Это не романтично, – поправляет Трэвис. – Это ошибка по пьяни. Очень глупая ошибка по пьяни.

Сбитый с толку, я переключаю внимание между ними троими.

– О чем, черт возьми, вы, ребята, говорите?

Трэвис в упор смотрит на моего брата.

– Просто скажи ему.

Исайя натягивает на лицо такую неестественную улыбку, что становится ясно: он пытается убедить меня, что мне не стоит на него злиться.

Затем он поднимает левую руку, чтобы я мог увидеть на его безымянном пальце обручальное кольцо.

– Что это за хрень?

– Это обручальное кольцо, потому что… сюрприз! Я женился!

– Ты – что?

– Женился. Связал себя узами брака. Сделал решительный шаг.

– Я понимаю, что значит жениться, Исайя, но на ком, черт возьми, ты женился?

– О, мне нравится эта часть! – восклицает Коди.

Улыбка Исайи в равной степени робкая и взволнованная.

– На Кеннеди.

– На Кеннеди? – переспрашиваю я, не веря своим ушам. – Кеннеди Кей?

– Со вчерашнего вечера – Кеннеди Родез, но да.

– Но она… – заикаюсь я. – Она же тебя ненавидит.

– Ну, как тебе сказать. Оказывается, после восьми порций текилы она уже не так сильно меня ненавидит.

Я оглядываюсь на других парней, ожидая, что кто-нибудь скажет мне, что это одна большая шутка, один из их любимых глупых розыгрышей.

По выражению лиц понимаю, что это не шутка.

– Подождите, что? Вы хотите сказать, ребята, что Кеннеди ездила с вами в Вегас? Она никогда не встречается с командой.

– Она была там по другой причине. Мы случайно встретились на Стрипе[81].

– И поженились?

– Да, мы оба тоже были немного удивлены, когда проснулись сегодня утром.

– Кеннеди из-за этого потеряет работу.

Исайя быстро мотает головой.

– Не потеряет.

– Вам нужно аннулировать это соглашение и просто молиться, чтобы руководство команды не узнало об этом, потому что, если они узнают, я могу обещать, что одного из вас уволят, и мы все знаем, что это будешь не ты. – Я недоверчиво качаю головой. – Полагаю, она больше не пойдет ни на одну вечеринку.

– Наверное, нет.

– Не знаю, что более невероятно, – смеется Коди. – То, что Кеннеди женился, или то, что Дин, мать его, Картрайт теперь твой шурин.

– Да иди ты.

– Кай! – зовет Миллер с заднего двора, держа Макса за руку. – Ты готов к торту?

Я поворачиваюсь к брату.

– Сними это чертово кольцо, прежде чем пойдешь петь «С днем рождения» своему племяннику. Миллер не должна узнать об этом сегодня. Я собираюсь сделать ей предложение сегодня вечером, и последнее, что мне нужно, – это чтобы мой брат украл ее «да» из-за пьяной ошибки.

– «Ошибка» звучит грубо, – возражает он. – Мне нравится термин «счастливый случай».

– Кеннеди так это называет?

– О нет. Она определенно назвала это ошибкой.

Миллер усаживает Макса на стул, а на столе перед ним стоит его праздничный торт. На личике у него очаровательная милая улыбка, щечки порозовели от всеобщего внимания. Я зажигаю для него свечи и убеждаюсь, что он находится на достаточном расстоянии, пока весь двор наших друзей начинает петь ему «С днем рождения».

Я обнимаю Миллер сзади за плечи и прижимаю ее к себе, и мы поем нашему сыну поздравление. У него такой веселый вид, голубые глазенки осматривают толпу в поисках всех, кто его так любит.

Когда приходит время, мы просим его задуть свечи, но ему нужна небольшая помощь, поэтому приходит его дядя, чтобы задуть их вместе с ним, и когда они наконец гасят свечи, Макс выпрямляется и хлопает в ладоши, призывая толпу аплодировать вместе с ним.

Миллер смеется в моих объятиях, и я притягиваю ее ближе.

Наклоняясь, я целую ее в шею.

– Миллс, у нас с тобой все хорошо.

Она находит мое предплечье и удерживает меня.

– Да, у нас у всех, правда?

Как только вечеринка заканчивается и остаются только наши самые близкие друзья, мы позволяем Максу открыть несколько подарков, а сами садимся в круг и наблюдаем, как он в центре делает свое дело. Под конец нашего очередного хорошего дня Миллер свернулась калачиком у меня на коленях с бокалом вина в руке.

– Ух ты! – восклицает Макс, вытаскивая маленький деревянный поезд из подарочного пакета, который принес Монти. – Паловоз!

Каждый подарок, который он открывает, вызывает удивленное «ух ты», а открывать ему еще долго.

– Я купил тебе целую железную дорогу, – объясняет Монти. – Завтра мы с твоим папой собираемся установить ее в твоей комнате.

Макс встает на четвереньки и катает паровозик по земле, издавая при этом звуки «чух-чух».

– Похоже, у меня есть еще один подарок, – говорит Исайя, показывая крошечный подарочный пакетик.

Нервы мгновенно берут верх, и я чувствую, как напрягается все мое тело.

Миллер в замешательстве смотрит на меня через плечо.

– Ты в порядке?

– Да, – выдыхаю я, ерзая на стуле и пытаясь придумать, как бы мне незаметно снять ее с колен, чтобы я мог опуститься на одно колено.

Исайя осматривает пакет.

– Хотя я не знаю, от кого это.

Это кажется хорошим началом.

– Дай-ка я посмотрю. – Я помогаю Миллер подняться с моих колен и усаживаю ее на стул. Забирая пакет у брата, я заглядываю внутрь, притворяясь, что понятия не имею, что это такое.

– Макс, подойди сюда на секунду.

Он оставляет свой поезд и, шаркая, направляется ко мне.

Я прижимаю его к себе, показывая, что внутри, и шепчу:

– Это для твоей мамы. Можешь пойти и передать ей это от меня?

С улыбкой на лице Макс передает пакет Миллер.

– Мама, это тебе.

– Мне? – спрашивает она его. – Но сегодня твой день рождения. Почему я получаю подарок?

Ее смущенный взгляд встречается с моим, но я просто отмахиваюсь.

– Ты ведь поможешь мне открыть его, правда? – спрашивает она, и Макс кивает, забираясь к ней на колени.

Миллер ставит свой бокал с вином на стол и кладет пакет на колени, чтобы Макс почувствовал, что он помогает.

Я быстро встречаюсь взглядом со своим братом и Монти, они оба явно взволнованы, и я подхожу к двум моим любимым людям.

– Как думаешь, что это? – спрашивает Миллер Макса высоким голосом, не совсем понимая, что в пакете.

Наконец ее пальцы нашаривают бархатную коробочку, и она переводит взгляд на меня.

– Нет.

Я усмехаюсь.

– Ты уже говоришь «нет»? Я ведь еще даже не спросил.

– Малакай. – Она наклоняет голову, выпячивая губу.

– Что это? – спрашивает Инди из-за моей спины.

Миллер достает маленькую коробочку как раз в тот момент, когда я опускаюсь на одно колено.

– Давай! – ликует Райан.

– Миллер Монтгомери, – начинаю я, но она перебивает меня, прежде чем я успеваю продолжить.

Она указывает на слезу, которая уже катится по ее лицу.

– Ненавижу тебя за это.

– Это действительно было бы не совсем подходящее предложение для нас, если бы ты не сказала, как сильно ты меня ненавидишь, да?

Она смеется сквозь слезы, и я осторожно беру коробочку у нее из рук.

– Миллер Монтгомери…

– Да! Ответ – да.

– Хорошо, – усмехаюсь я. – Спасибо за вотум доверия, но я все равно должен это озвучить.

Она прижимает нашего сына к груди, уткнувшись подбородком ему в макушку, а я обращаюсь с небольшой речью к ним обоим.

– Я хотел спросить тебя, как только ты вернулась, но попытался дать тебе время привыкнуть к новой жизни, не требуя от тебя слишком многого. Но я больше не могу ждать. Я хочу только с тобой растить Макса и, надеюсь, еще нескольких детей. Ты мой самый близкий друг и человек, с которым мне всегда весело. Я люблю тебя, Миллер, и я очень завидую, что Макс может называть тебя мамой, потому что мне очень хочется иметь возможность называть тебя своей женой.

Она издает сдавленный смешок.

Я открываю коробочку, и Миллер, увидев кольцо, переводит взгляд на своего отца, явно догадываясь о его первоначальном предназначении.

Слезы по ее щекам текут еще сильнее, и она снова обращает внимание на меня, стоящего перед ней на коленях.

– Что скажешь, Миллс? Ты выйдешь за меня замуж? – Я бросаю взгляд на Макса. – За нас?

Весь мой мир смотрит прямо на меня, на эту семью. Я жаждал этого, мечтал об этом, и мы трое никогда не чувствовали себя более целостными, чем когда она делает глубокий вдох, улыбается мне и просто произносит:

– Да.

Благодарности

Самая важная благодарность – всем вам, читатели. Спасибо, что читаете мои книги, делитесь ими и рецензируете! Вы подарили мне карьеру, которую я так люблю, и я вам очень благодарна.

Эллисон, я почти уверена, что на данный момент ты будешь присутствовать на каждой из моих страниц с благодарностями, но на этой – особенно. Эта книга действительно не появилась бы на свет без тебя. Постоянные голосовые заметки, текстовые сообщения, чаты и обновленные гугл-документы. Спасибо тебе за то, что прочитала все тридцать версий этой рукописи и помогла ей стать историей, которую я так люблю. Ты во многом вдохновила меня на создание образа Миллер. Я так благодарна тебе за то, что ты не только одна из моих лучших подруг, но и та, с кем я разделяю весь свой писательский путь. Я так сильно люблю тебя и не могу дождаться, когда начну жить по соседству с тобой и Марком. (Цель в жизни достигнута!)

Саманта – моя замечательная помощница. Ты всегда рядом со мной, когда мне что-то нужно, будь то работа или просто минутка, чтобы выговориться. Я очень ценю тебя и очень благодарна за то, что ты рядом.

Меган – моя потрясающая читательница. Спасибо тебе огромное за помощь и за то, что ты меня вдохновляешь! Я так тебе благодарна!

Эрика, «три книги вместе»! Мне нравится, что ты в моей команде, и работать с тобой – это потрясающе. Ты мой первый знак одобрения, и я всегда с нетерпением жду твоего мнения! С нетерпением жду новых книг в будущем.

Марк, спасибо тебе за музыку. Я благодарна тебе за помощь в составлении плейлистов для каждой книги. Так здорово, что вы с Эллисон все это время были рядом со мной!

Мама – лучший пекарь, которого я знаю! Ты передала мне свою любовь к выпечке, и я подумала, что было бы очень кстати, если бы в одной из моих книг наконец появился пекарь. Я тебя очень люблю!

Спасибо вам всем за то, что нашли время прочитать историю Кая и Миллер! Настало время для четвертой книги в цикле «Город ветров»!

Notes

1

Скаут – в профессиональном спорте человек, который занимается сбором информации, наблюдением, разведкой и вербовкой спортсменов.

2

Полевой менеджер (обычно именуемый кратко «менеджер») в бейсболе – главный тренер, который отвечает за контроль и принятие окончательных решений по всем аспектам стратегии работы команды, отбору состава, обучению и тренировкам. Полевые менеджеры, как правило, не участвуют в решениях о персонале вне поля или в долгосрочном планировании деятельности клуба, эти обязанности выполняет генеральный менеджер.

3

ГЛБ – Главная лига бейсбола.

4

Питчер в бейсболе – игрок, который бросает мяч с питчерской горки к дому, где его ловит кетчер и пытается отбить бьющий. В Национальной лиге питчер также отбивает мяч при игре команды в нападении.

5

Драфт в спорте – процедура выбора профессиональными командами игроков, не имеющих активного контракта ни с одной командой в лиге.

6

Имеется в виду сорт пива.

7

Премия Джеймса Бирда – ежегодные награды, присуждаемые Фондом Джеймса Бирда для признания лучших ресторанов и шеф-поваров Соединенных Штатов.

8

Линейный повар – шеф-повар, отвечающий за определенный участок производства в ресторане.

9

Мировая серия – решающая серия игр в сезоне Главной лиги бейсбола, право играть в которой сейчас имеют лучшие команды Американской и Национальной лиг.

10

Софтбол – спортивная командная игра с мячом, разновидность бейсбола. Мяч для софтбола имеет в полете более низкую скорость. В софтбол играют как мужчины, так и женщины.

11

Страйк в бейсболе – ситуация, когда бьющий (бэттер) не нанес удара при подаче. Если бэттер набирает три страйка, он покидает поле.

12

Особый вид гибкой герметичной упаковки, представляющей собой плотный пластиковый, бумажный или многослойный пакет с донышком из того же материала, что позволяет упаковке в наполненном виде стоять вертикально.

13

Родителями-вертолетами психологи называют тех, кто чрезмерно опекает своих детей, следя за каждым их шагом.

14

Пикабу – транслитерация английского слова peekaboo, аналог русского выражения «ку-ку». Название игры в прятки с маленьким ребенком, который сам еще не может искать предмет или человека.

15

Шорт-стоп – игрок обороняющейся команды, находящийся между второй и третьей базами. Считается одной из наиболее важных оборонительных позиций на поле, а также одной из самых сложных ввиду фактического выполнения двойной работы – шорт-стоп страхует сразу две базы.

16

Стартовый питчер, или просто стартер, – питчер, который открывает матч, или основной питчер команды в игре.

17

Слоубол – прямая подача с переменной скоростью. При том, что скорость руки остается как при фастболе, мяч летит медленнее на 13–20 км/час.

18

Иннинг в бейсболе – отрезок игры (как тайм в футболе или период в хоккее), поделенный на две части (фреймы) – «верх» и «низ». В первом фрейме команда 1 атакует, а команда 2 защищается, во второй части иннинга команды меняются ролями.

19

Отбивающий, бэттер, бьющий – игрок атакующей команды, противостоящий питчеру. Находится в «доме» (с левой или с правой стороны – как ему удобнее) перед кетчером.

20

Кетчер, ловец – игрок обороняющейся команды, который находится за домом и спиной бэттера, но перед судьей, и принимает мяч, поданный питчером.

21

Четырехшовный фастбол – название броска в бейсболе. Происходит оттого, что при каждом вращении на мяче видны четыре шва. Четырехшовный фастбол с высоким вращением часто называют «восходящим фастболом», потому что он немного дольше сопротивляется силе тяжести, из-за чего игроку кажется, что он поднимается.

22

Выход на биту – статистический показатель, используемый в атаке, ситуация, при которой отбивающий совершает действие с битой в дуэли против питчера.

23

Аут в бейсболе – ситуация (или команда судьи), означающая, что игрок нападения в данном иннинге выведен из игры.

24

Питчерская горка – возвышенность на поле, которую занимает питчер.

25

Слайдер – подача на средней скорости, отклоняющаяся в сторону и вниз.

26

Дагаут – скамья ниже уровня поля, место для игроков, запасных игроков и других членов команды.

27

Страйк – ситуация в бейсболе, когда бэттер не нанес удара при подаче. Страйк объявляется бьющему главным судьей после того, как мяч, поданный питчером, прошел через так называемую зону страйка.

28

Домашняя база («дом») – одна из четырех точек поля, которых должен последовательно коснуться бегущий (раннер), чтобы набрать очко. С домашней базы игрок начинает бег, отбив мяч, и сюда же он должен вернуться.

29

Кокомелон – американский детский развивающий канал.

30

Первый бейсмен – бейсбольная позиция оборонительной команды. Первый бейсмен занимает место около первой базы, а также участвует в роли отбивающего, когда команда находится в атаке.

31

Разминочный круг – небольшой круг за пределами дагаута, где следующий в очереди отбивающих игрок разминается перед выходом на поле с битой.

32

Бейб Рут и Вилли Мэйс – известные бейсболисты.

33

Кларк Кент – главный герой сериала «Тайны Смолвиля», адаптированная версия Супермена. Кларк – суперсильный инопланетянин с планеты Криптон, который живет в Смолвиле и работает в Метрополисе в качестве репортера в Daily Planet.

34

Генератор белого шума – устройство, производящее успокаивающий шум, который во многих случаях звучит как журчание водопада или ветер, дующий в деревьях, а также другие безмятежные или природные звуки.

35

Фриттата – традиционный итальянский омлет с разнообразными добавками.

36

Плей-офф – игры с выбыванием проигравших; заключительная стадия турнира, проводимая по таким правилам.

37

НБА – Национальная баскетбольная лига.

38

НХЛ – Национальная хоккейная лига.

39

Синяя линия в хоккее делит хоккейную площадку на три зоны: зону защиты, нейтральную зону и зону атаки.

40

«Цинциннати» – профессиональный спортивный клуб штата Огайо.

41

Буллпен – зона, где запасные питчеры разминаются перед тем, как вступить в игру.

42

Хоумран – игровой момент, когда отбивающий отбивает мяч и забивает в игре, не будучи выведенным из строя или не допуская ошибки. Почти в каждом случае хоумрана отбивающий отбивает мяч в воздухе над забором дальнего поля на фэйр-территории (внутренней части бейсбольного поля, на котором происходит вся основная игра).

43

Крем-фреш (дословный перевод – «свежие сливки») – густой кисломолочный крем, который не свертывается при нагревании.

44

Крамб – сорт печенья.

45

Фромаж блан – французский мягкий молодой сыр густой кремовой консистенции, отдаленно напоминающий российский диетический творог.

46

«Вранглер» (англ. Wrangler) – марка джинсовой одежды.

47

Майкл Фелпс – американский пловец, 23-кратный олимпийский чемпион.

48

Линейный танец – танец, в котором группа людей выполняет повторяющуюся последовательность шагов, выстроившись в одну или несколько линий или рядов. Танцоры в линии не касаются друг друга. Линейные танцы практикуются в танцевальных барах кантри-вестерн, социальных и танцевальных клубах.

49

Бумерами в американской социологии называли людей, родившихся в 1945–1961 годах, то есть в период послевоенного бэби-бума. Современная молодежь расширила значение слова «бумер», и теперь это кто угодно старше 30 лет, кто поучает и обобщает.

50

«Освободить скамейки» – во время матча по бейсболу судья может приказать всем запасным игрокам покинуть скамейку запасных и удалиться в здание клуба за неподобающее поведение.

51

По правилам раннеру не разрешается отклоняться от своей прямой траектории, чтобы вступить в контакт с кетчером (или любым игроком, прикрывающим площадку). Считается, что раннер нарушил это правило, если он столкнулся с ловцом в тех случаях, когда можно было предотвратить столкновение. Если судья установит, что раннер нарушил это правило, он будет удален, а мяч потерян.

52

Трэвел-бол – молодежная лига бейсбола.

53

Аутфилдер – общий термин, которым в бейсболе обозначается один из трех игроков, занимающих оборонительную позицию во внешнем поле – наиболее удаленной от дома части поля. Группу аутфилдеров составляют левый, центральный и правый филдеры.

54

Деконструированные рецепты, как правило, сохраняют основные ингредиенты и методы традиционного блюда, но компоненты блюда готовят отдельно, радикально экспериментируя с его вкусом, текстурой, соотношениями и сборкой, чтобы достичь кульминации в строгом минималистском стиле подачи с такими же минимальными размерами порций.

55

Фламбе – прием кулинарной обработки, при котором блюдо поливают коньяком, водкой или другим крепким алкогольным напитком и поджигают, при этом спирт выгорает, а у блюда появляются своеобразные вкус и аромат.

56

Банановый сплит – десерт из мороженого, типичный десерт американской кухни.

57

Хиттер – нападающий.

58

Канноли – традиционный сицилийский десерт: вафельная хрустящая трубочка с начинкой из сыра, пропитанная сиропом, ликерным вином или розовой водой.

59

Торроне – классическая итальянская нуга.

60

Бискотти – популярное итальянское сухое печенье характерной изогнутой формы.

61

«Хвост омара» – американский вариант традиционной итальянской сладкой выпечки из тонкого слоеного теста.

62

Са́воярди, также «дамские пальчики», – бисквитное печенье вытянутой плоской формы, сверху покрытое крупинками сахара.

63

ППЧ – «публичное проявление чувств», сленг.

64

Фенуэй (Фенуэй Парк) – бейсбольный стадион в Бостоне, старейший стадион, на котором проходят матчи Главной бейсбольной лиги.

65

Игра ноу-хиттер (англ. no-hitter) – в бейсболе «игра без нападающих», игра, в которой команда противника не смогла сделать ни одного хита.

66

Каучсерфинг, «с дивана на диван» – социальная сеть, онлайн-сервис гостеприимства. Члены этой сети бесплатно предоставляют друг другу помощь и ночлег в путешествиях.

67

Воациперифери – редкий сорт перца.

68

Анахайм – город на юге Калифорнии.

69

Инсайд в бейсболе – удар, при котором мяч не покинул территорию игрового поля, но бьющий успел пробежать все базы и вернуться в дом, заработав очко.

70

Речь идет об объятиях в постели. «Маленькая ложечка» – тот, кого обнимают. «Большая ложка» – тот, кто обнимает.

71

Джерси – спортивная трикотажная верхняя одежда, атрибут спортивной команды.

72

Уок – ситуация в бейсболе, когда питчер бросает четыре подачи вне страйковой зоны, и отбивающий не делает ни одного взмаха. В результате отбивающий награждается беспрепятственной пробежкой на первую базу.

73

База по мячам (уок) – ситуация в бейсболе, когда питчер бросает четыре подачи за пределы зоны страйка, ни одна из которых не замахивается бьющим.

74

Загруженные базы – бейсбольный термин, означающий бегунов на первой, второй и третьей базе.

75

Его часто используют, чтобы пересилить отбивающих, с целью, чтобы питч достиг зоны удара быстрее, чем отбивающий может справиться, таким образом создавая замах и промах или слабый контакт из-за позднего замаха. Питч получил свое название, потому что после выпуска на мяче с каждым вращением становятся видны четыре шва.

76

Грэнд Слэм – хоумран в ситуации, когда все базы заняты раннерами, что позволяет команде набрать сразу четыре очка.

77

Сотрудники кухни используют термин «весь день» для обозначения общего количества заказов, необходимых для приготовления определенного блюда.

78

Расстойка – это процесс подъема и увеличения в объеме дрожжевого теста под воздействием тепла и влаги. Это период, когда тесто «отдыхает» непосредственно перед выпечкой.

79

Репетиционный ужин – традиционная предсвадебная церемония в Соединенных Штатах, обычно проводимая после репетиции свадьбы и в ночь перед свадебной церемонией. В число гостей обычно входят будущие супружеские пары и другие участники свадебной вечеринки.

80

«Принцип безотходности», или концепция zero waste («ноль отходов»), – мировой эко-тренд, суть которого в сфере приготовления пищи – осознанное потребление и сокращение количества отходов.

81

Стрип (Лас-Вегас-Стрип) – длинный участок бульвара Лас-Вегас с элитными отелями-казино, магазинами, простыми и элитными ресторанами и площадками для мероприятий, на которых устраивают концерты, комедийные шоу и цирковые представления. Кроме того, на территории района находятся танцующие фонтаны и колесо обозрения Хай-Роллер.

Content

Лиз Томфорд
Неуловимая подача

Плейлист

1 Кай

2 Миллер

3 Кай

4 Кай

5 Миллер

6 Кай

7 Миллер

8 Кай

9 Кай

10 Миллер

11 Кай

12 Кай

13 Кай

14 Миллер

15 Кай

16 Миллер

17 Кай

18 Миллер

19 Миллер

20 Кай

21 Миллер

22 Кай

23 Миллер

24 Миллер

25 Кай

26 Кай

27 Миллер

28 Миллер

29 Кай

30 Миллер

31 Кай

32 Миллер

33 Кай

34 Миллер

35 Кай

36 Миллер

37 Кай

38 Миллер

39 Миллер

40 Кай

Эпилог Кай

Благодарности

Notes