Лиса в курятнике (Гарри Поттер — детская версия)

Глава 1

Эрвин Грин по прозвищу Стилет был монстром. О, нет, ничего такого, о чем могли бы подумать любители сказок и эпического фэнтэзи. Напротив. Внешне он выглядел более, чем презентабельно. Брутальный двухметровый красавец он всегда нравился женщинам. Хорошие девочки в его присутствии испытывали страх, переходящий в непонятное им самим томление тела и духа. Обычно они довольно легко позволяли ему себя совратить, а то, в зависимости от возраста, и растлить. Плохие девочки млели от одного его вида и текли, едва представив, что такая машина любви могла бы с ними делать в постели, на столе, в кресле и ванной, в общем, везде, где это возможно технически, и даже там, где это в принципе невозможно из-за конструктивных особенностей человеческого организма, общепризнанных моральных принципов, правил приличия и этикета. И они были правы. На общество, состоящее из обычных людей, Эрвину Грину было насрать, а женщины в его представлении были созданы господом лишь для того, чтобы удовлетворять потребности мужчин, чего бы это ни касалось: секса, домашнего хозяйства или раболепного почитания и подчинения мужским прихотям. В рамках этого мировоззрения Эрвин не был склонен к куртуазной любви, зато легко мог взять женщину силой, хотя и не перегибал в этом вопросе палку. Зачем насиловать, если любая сама под него ляжет, надо только уметь правильно позвать. В общем, Стилет был тем еще подлым совратителем и развратником. Разбивал дамам сердца, разрушал семьи, подбивая приличных женщин на адюльтер, портил девушек и губил их репутации. Не брезговал извращениями, всегда являясь при этом доминатором, и, вообще, слыл отъявленным негодяем и патентованным сукиным сыном. Таков он и был, и, если всего этого недостаточно, чтобы назвать Эрвина Грина монстром и злом во плоти, наемник Стилет являлся закоренелым военным преступником, заклейменным судами полудюжины государств. Впрочем, кончил он плохо. Был ранен в бою, брошен «соратниками» и, оставшись в одиночестве, долго и скверно умирал от полученных ран, забившись в зловонный отстойник канализационного коллектора. Мерзкое место, чтобы умереть, но Грин заслужил все испытанные перед своим концом страдания, хотя сам, разумеется, с этим никогда бы не согласился. Он не воспринимал случившееся с ним, как месть небес или воздаяние, поскольку не верил в то, что Добро всегда побеждает Зло. Раскаяние претило Ирвину. Ему была непонятна сама концепция покаяния и искупления, и он никогда не испытывал угрызений совести или чувства сожаления. И умер, как жил, оставаясь в душе все тем же монстром и подонком.

Тем более, удивительным оказалось для него пробуждение в незнакомом месте, в чужом теле и в крайне подозрительной ситуации. Будучи отпетым материалистом, Эрвин не верил в загробную жизнь, хотя иногда и задумывался о возможности реинкарнации. Было любопытно, «посчитает» ли Сансара[1], что его грехи, то есть результаты совершенных им действий достойны того, чтобы возродиться шакалом или навозным жуком. Однако то, что случилось с ним, не было ни посмертным воздаянием, как его понимает церковь, ни результатом перерождения. Скорее это можно было бы назвать переселением душ, но имелся нюанс. Его душа явно поменяла одно тело на другое, но при этом вынуждена была слиться с душой, уже пребывавшей в этом теле. К счастью для Эрвина, его собственное сознание осталось при нем, тем забавнее выглядела случившаяся с ним неприятность.

Итак, он умер. Во всяком случае, в очередной раз потерял сознание и очнулся от ужасающего грохота, а, открыв глаза, тут же вынужден был снова их закрыть от дикой вспышки голубого пламени. Поэтому сначала он подумал, что вокруг него развернулось сражение. Работает артиллерия, а он, в очередной раз попав под раздачу, контужен или ранен, или и то, и другое вместе взятое. Но вскоре он осознал, что лежит в луже, а сверху на него льет, как из ведра. Ливень, гроза, гром и молнии, а еще женские рыдания и крики:

— Целителя! Позовите целителя!

— Девку громом убило.

— Катя, милая, не умирай!

— Брянчанинову молнией ударило!

Крики, рыдания, дождь и шквальный ветер, мокрая одежда и лужа, в которой он лежал. Вот, что было дано ему в проснувшихся сразу вдруг ощущениях. И вот в этот именно момент Эрвин понял, что или поехал крышей, или что воздаяние не миф, но выглядит совсем не так, как представлял это себе Данте, описывая семь кругов христианского Ада. Дело в том, что по давным-давно укоренившейся привычке Стилет первым делом провел «внутреннюю диагностику». За неимением какого-либо специального термина он обозначил эту странную, но небесполезную способность к физической интроспекции[2] именно «внутренней диагностикой», приравняв себя этим к истребителям 6-го поколения и современным многофункциональным роботам и киборгам.

Итак, интроспекция, она же инвентаризация. Ну, что сказать. Организм оказался цел и невредим и находился в достаточно хорошем состоянии, но, во-первых, это было явно чужое тело, — которое, Эрвин, однако, воспринимал отчего-то, как свое собственное, — и во-вторых, это было женское тело. Во всяком случае, ни члена, ни яиц Эрвин не нашел, зато обнаружил пизду и сиськи, что было охуеть, как неожиданно. Более подробное исследование того, что де-факто являлось здесь и сейчас его физической репрезентацией, показало, что речь идет о довольно высокой, правильно сложенной девушке. Возраст… Память услужливо подсказала, что Екатерине Брянчаниновой восемнадцать лет, а интроспекция добавила, что девушка физически здорова и неплохо натренирована. Не так хорошо, как был натренирован при жизни сам Эрвин Грин, и даже не так, как, скажем, та же Селеста ван Шеневельд — снайпер в его основной террор-группе, — но все-таки гораздо лучше, чем большинство тех женщин, которых он имел в прямом и переносном смысле в последние пять-шесть лет.

«Крепкая девочка… Но я-то что здесь делаю?»

На данный момент девушка лежала в луже. Судя по всему, в нее попала молния, и Катя умерла, а ее мертвое тело упало навзничь. Вероятно, именно в тот момент, когда отлетела ее невинная душа, вернее, исчезла личность Екатерины Дмитриевны Брянчаниновой, в тело девушки подселился Эрвин Грин по кличке Стилет. Он не знал, как это возможно, и возможно ли такое, вообще, но на данный момент он обитал именно в этом теле, которому было холодно и мокро и у которого болели спина и затылок. Все-таки падение навзничь на брусчатку мостовой удовольствие не из приятных. Впрочем, голову она не разбила, позвоночник, вроде бы, тоже сильно не пострадал.

Между тем, над Эрвином склонились какие-то женщины и стали проверять его кости и нервы магическими щупами. Женщинами этими, как тут же выяснилось, оказались Антонина Дмитриевна Завьялова, — классная дама седьмого курса, — и восьмиклассница с лекарского направления Даша Камышева. Опознав этих особ и суть той магии, которую они применяли, Эрвин понял, что душа бедной Катеньки никуда не отлетела. Умерло лишь ее сознание, ее личность. С одной стороны, это явно облегчит Стилету вживание в образ, поскольку в наследство от почившей в бозе девушки ему досталась не только ее память, но также моторика и совокупность эмоциональных установок. Однако, с другой стороны, сознанию взрослого брутального самца теперь придется приспосабливаться и к весьма непростой женской физиологии, бьющей временами довольно сильно по девичьим мозгам, и к той совокупности качеств, которые определяют, успевший сложиться к восемнадцати годам характер «нежной фемины». Так что жизнь обещала Эрвину немало проблем, из которых необходимость писать сидя казалась сейчас отнюдь не самой серьезной. Однако времени на истерику не было. Девушку начали тормошить, и Эрвину пришлось ожить и воспрянуть.

— Как вы себя чувствуете, Катенька? — Вопрос закономерный.

— Странно, но чувствую, — кисло усмехнулась девушка, сделав это раньше, чем Эрвин успел вмешаться.

Реакция ему понравилась, — она была вполне в его стиле, — не понравилось другое. Судя по всему, даже лишившись сознания, душа девушки продолжала «жить», действуя конечно же всего лишь на автомате, но тем не менее. На данный момент это было хорошо, поскольку поведение выходило аутентичным, и никто не смог бы заметить подмены. Однако в долговременной перспективе это было неприемлемо. Как бы он теперь ни выглядел, — хоть бесом, хоть ангелом, — Эрвин предпочитал оставаться самим собой. Вопрос, удастся ли? Особенно не хотелось, чтобы в какой-то момент будущего времени его, не дай бог, потянуло на мужиков.

«Еще не хватало заделаться на старости лет гребаным пидором!»

Впрочем, если его по старой памяти потянет на девочек, тоже может выйти неловко. Мир-то патриархальный, не поймут-с. Суки!

Вообще, его внутренний мир оказался порядком дезориентирован и взбаламучен. С одной стороны, он все еще оставался Эрвином, но, с другой — знания, опыт и привычки Катеньки Брянчаниновой, ее темперамент и черты личности, отчетливо влияли на то, как вселенец воспринимал окружающую действительность и себя в ней.

«Безумие какое-то!»

Безумие и есть, но жить или выживать придется там, куда его занесло, даже если это всего лишь бред умирающего мозга. Воображаемый или нет, мир этот был дан Эрвину в ощущениях, и, значит приходилось принимать его таким, каков он есть.

— Пойдем, Катенька! — позвала ее, подхватывая под руку Даша Камышева.

— И в самом деле, пойдемте! — поддержала ее Антонина Дмитриевна. — Вам нужно переодеться в сухое, и надо бы вас осмотреть более тщательно. Думаю, Борга Всеволодовна сможет оценить последствия удара лучше, чем мы с Машенькой!

Очень мешало то, что иногда это был Он, — мужчина, находящийся в женском теле, — а потом совершенно незаметно и, казалось бы, беспричинно, это была уже Она. Эрвин и Катя слились, но пока еще не решили, кто из них, кто. И все-таки, во всем, что касалось окончательных решений доминировал все-таки он. А вот на поверхностном уровне, — непосредственные реакции, эмоции, имя и пол, наконец, — верх брала бывшая личность. Разум Екатерины Брянчаниновой умер, да и личность была скорее похожа на компьютерную имитацию, чем на живую духовную сущность, но, в целом, это помогало Эрвину адаптироваться в новом мире и в новом теле. Однако работа его собственного сознания, скрытого под маской чужого лица, не прекращалась ни на мгновение. Эрвин рассматривал улицу, по которой они шли, узнавал чужой памятью незнакомые прежде места, и, пользуясь тем, что «она молнией поражена», — а значит, может быть немного не в себе, — изучал саму себя. Инспектировал память, исследовал почти не пострадавший от удара молнией организм, — несколько несильных ожогов на кистях рук не в счет, — и пытался сориентироваться во времени и пространстве чужой судьбы.

Итак, ее звали Екатерина Дмитриевна Брянчанинова. Девица благородного происхождения, — дочь покойного сюслумана[3] Альдейгьи[4] — круглая сирота и бесприданница. На ее счастье, она была все-таки титулованной дворянкой, — баронессой, если следовать нынешней моде на все европейское, — и к тому же являлась Одаренной, а для этой категории сирот в Гардарике существовал закон Гражданского Попечительства. Поэтому в возрасте семи лет, когда жить далее у деда по материнской линии полковника Микулова стало невозможно в связи с его преклонным возрастом, ее определили в закрытую женскую гимназию в Кенагарде[5], а в двенадцать лет перевели в Добрынинский Институт Благородных Девиц в Полоцке, предназначенный исключительно для магически одаренных девушек.

Девочка оказалась не только одаренной магически, но и талантливой, умной и волевой. Поэтому в дополнение к полному пансиону она получала ежемесячную стипендию в размере десяти целковых и еще столько же поступало через банк из наследства полковника Микулова. Деньги, в принципе, небольшие, но, если тратить их с умом, могли оказаться просто даром небес. Катя деньгами распоряжаться умела, вернее, научилась. Она, вообще, училась легко и быстро и к тому же умела ставить перед собой правильные цели. Для таких, как она, — то есть, для сирот бесприданниц, — Добрынинский институт открывал несколько не самых скверных перспектив. Можно было выйти замуж за небогатого и незнатного молодого человека, чаще всего речь шла об офицерах в невысоких чинах, или стать конкубиной[6] старого и богатого развратника. Мужчины стареют иначе, чем женщины, и, если на старушку хуй уже не встает, то на молодуху — вполне. Участь стать любовницей такого вот старичка, — а они все обычно являлись магически неодаренными, — была конечно незавидной, но тут многое зависело от того, какой был подписан контракт и каково состояние здоровья престарелого сластолюбца. Катя вполне серьезно рассматривала этот вариант, поскольку довольно-таки хорошо разбиралась и в целительстве, и в бюрократической казуистике. С магами такое проделать сложно, а вот неодаренных она «видела» достаточно хорошо, и могла на глазок предположить, насколько хватит потенции у ее предполагаемого «героя», и как быстро старичок сыграет в ящик. Поэтому, если правильно составить контракт, то терпеть секс по принуждению придется не так чтобы уж очень долго, да и не будет этого интима слишком много. Но для этого варианта прежде всего следовало избавиться от брезгливости и научиться варить правильные зелья. Учась в предпоследнем седьмом классе, Катя была вполне готова к такому развитию событий и считала конкубинат с приличной оплатой куда более предпочтительным исходом, чем брак с молодым балбесом, который то ли выйдет со временем в чины, то ли нет, а может и вовсе сложит голову на поле брани.

Еще после института можно было устроиться магом-наперсницей к богатой даме. Тут надо было уметь всего понемногу, но так, чтобы казалось, что ты во всем этом совершеннейший мастер. Немного косметической и целебной магии, чуть-чуть кулинарной — только чтобы следить за кухней, — приветствовались так же целительство, способность поддерживать «умный» разговор и умение выглядеть чуть хуже, чем наниматель. Это Катя тоже держала в уме, как возможное решение ее жизненных проблем. Но идеальным развитием событий было бы стать хозяйкой маленькой волшебной кондитерской в каком-нибудь небольшом провинциальном городке. Это было ее голубой мечтой, одна беда, у нее не было в распоряжении достаточных средств для открытия своего дела. Но тут тоже были возможны варианты. Во-первых, это мог быть богатый покровитель, с которым, впрочем, скорее всего, придется спать, во-вторых, кто-нибудь из состоятельных подруг, кто не пожадничает дать взаймы, ну или на худой конец банковский заем, что выглядело не слишком реалистично, учитывая кто она и какие у нее есть поручители. Тем не менее, пока суд да дело, Катя готовилась к любому развитию событий и углубленно изучала едва ли не все подряд. И сейчас, это ей очень пригодилось, поскольку она понимала, что и как делает целительница, и, разумеется, для чего.

— Все слава богу! — улыбнулась Борга Всеволодовна, закончив осмотр. — Даже не верится. В вас ведь, Катенька, молния ударила, и вы, мало что, живы остались, отделались, можно сказать, легким испугом. Ожоги не в счет. Я их смазала бальзамом Колвица, к утру и следа не останется. Вы же волшебница, ваш организм сам восстанавливается. Ну а с бальзамом просто выйдет быстрее и надежнее.

На этом, собственно, все и закончилось. Народ перестал суетиться, и Катю оставили наедине с самой собой. До ужина оставалось еще где-то около часа, и она направилась в свой дортуар. Ей надо было переодеться, потому что она все еще так и ходила в мокрой и грязной одежде. Вначале, это как бы не было главным, все спешили проверить цела ли она и не стала ли дурой, но теперь пришло время позаботиться о комфорте, «принять на грудь», — был у них с девочками маленький резерв на крайний случай, — затем душ и тогда уже переодеться. Впрочем, у нее оставалось еще два дела сверх перечисленного. В ванной комнате висело ростовое зеркало, и ей хотелось, наконец, увидеть себя всю как она есть. Одно дело знать чужой памятью, как ты выглядишь, и совсем другое — увидеть на самом деле. Сейчас, по идее, в дортуаре никого не было. Во всяком случае, не должно было быть. Так что начинать следовало именно с зеркала, а завершать уже перед ужином приведением в порядок своей одежды. Высушить, очистить и починить, если есть надобность. Гардероб у нее в силу ограниченности средств был небогатый, и это обязывало Екатерину очень тщательно следить за своими вещами.

И вот она стоит перед зеркалом. Разделась до гола и «вышла на авансцену». Ну что тут скажешь. Катя вложилась в свою внешность по максимуму. Магия ведь позволяет делать удивительные вещи. Другое дело, что все эти зелья, элексиры, кремы и бальзамы стоят запредельно дорого. И не с ее двадцатью целковыми в месяц равняться с девушками из богатых семей. Другое дело, что большинство этих средств действенны только в присутствии магии, и чем больше у человека этой магии, тем лучше действуют на него все эти замечательные снадобья. У Кати, судя по всему, магии было много. Она никогда не измеряла свой уровень, — это опять-таки была довольно дорогая и, в принципе, не обязательная процедура, — но по косвенным признакам являлась довольно сильной волшебницей. А раз так, в ее случае достаточно эффективными становились и гораздо более дешевые и поэтому менее действенные, в общем случае, препараты. Но дешевое зелье — это почти всегда относительно простое варево. Тот же бальзам Мотурицына Катя смогла изготовить, когда ей едва исполнилось двенадцать лет. Бальзам улучшал качество волос и позволял постепенно менять оттенки их цвета. Так для того, чтобы превратить свои более, чем обычные, прямые светло-русые волосы в густые и волнистые волосы цвета старого серебра потребовалось больше трехсот доз этого чудодейственного средства. А теперь считаем. Одна доза бальзама стоит пятнадцать рублей. На черном рынке дешевле. Где-то восемь-девять, но качество не гарантируется. И значит, за полный курс надо выложить порядка четырех тысяч пятисот целковых. Сума для Кати неподъемная, но варила она этот элексир сама. Ей он по себестоимости обходился в пять рублей. Тоже немало, но она всегда варила тройные дозы. Одну для себя, две — на продажу. Цену не задирала, отдавала дозу за двенадцать целковых, а качество гарантировалось тем, что разливала-то и себе, и покупательницам из одного котла. Конечно, существовали и более эффективные, но зато гораздо более дорогие бальзамы. Того же «Женского Счастья» ей для сходного результата потребовалось бы вполовину меньше, но сварить его сложно, — Катя на этот уровень вышла только в прошлом году, — а купить в аптеке, так это только богачи могут себе позволить. Двести рублей доза, каково?

В общем, Катя или создавала все необходимые зелья сама или получала их по бартеру. Пансион большой, мастериц хватает, и все, разумеется, знают, кто на что способен. Капли для изменения цвета глаз, например, лучше всех варила Вера Шамардина, а вот капли для улучшения зрения лучше всех выходили у Нины Хаген. Вере, однако, требовался эликсир роста, который умела варить Катя, а Нине — крем-эпилятор, который у Екатерины выходил просто замечательный, причем, чисто женский, а не как в аптеках — мужской крем для бритья, который некоторые женщины покупали для личного пользования. Крем же Брянчаниновой был мало, что нежным, но еще и долгоиграющим. Свела волосы на ногах или на холме Венеры, — причем, без раздражения и прочих побочных эффектов, — и затем целый месяц не знаешь проблем.

Стоя сейчас голая перед зеркалом, Катя вспомнила обо всех перипетиях своего взросления. Упорным трудом ей удалось вытащить из своей наследственности максимально возможный для нее рост и размер груди, изменить цвет кожи, глаз и волос и много чего еще по мелочам. Писаной красавицей она, правда, не стала. Что дали боги, то и есть, но в целом изменения пошли ей на пользу. Высокий рост, полная грудь и в меру широкие бедра. Увеличить длину ног, увы, почти невозможно, но у нее с рождения соотношение длины ног к длине туловища было правильным. Однако те три сантиметра, которые ей удалось-таки прибавить в голени, и еще пять — в бедренной кости, лишними не стали. Платиновая блондинка с глазами цвета индиго, белой атласной кожей и северорусскими чертами лица выглядела более, чем привлекательно. Эрвин бы такой непременно вдул, правда, не факт, что Катенька такому бы дала. Впрочем, теперь Эрвин навсегда остался в прошлом, а будущее принадлежало Кате Брянчаниновой со всей ее неземной красотой, которая ей теперь и даром не надобна.

* * *

Утро началось с традиционной пробежки, продолжилось короткой разминкой и закончилось спаррингами. В институте весьма серьезно относились к физической подготовке своих подопечных, как, впрочем, и к тому, чтобы благородная девушка была способна за себя постоять. Так что боевая подготовка включала не только магию, но и современный вариант древнескандинавской борьбы «авлог»[7]. Однако, если тренировки в боевой магии являлись долгом перед государством, поскольку все маги чисто теоретически являются военнообязанными, то второе нужно было самим девушкам, особенно тем, кто станет строить свою собственную профессиональную карьеру. У той же богатой дамы, наперсницей которой повезет стать одной из девушек-бесприданниц, есть муж или брат, или взрослый сын, или еще какой родственник мужского пола. И одно дело, если девушка сама ответит на легкий флирт, переходящий в адюльтер самого скандального свойства, и совсем другое — если мужчина попытается взять свое силой. Вот тут боевая подготовка точно не повредит[8].

Катя этим занятиям всегда уделяла должное внимание, — одинокой девушке это просто жизненно необходимо, — но после того, как ее ударило молнией, она превратилась едва ли не в машину для убийства. То есть, пока еще не в настоящую, разумеется, а в такую, которая делает на этом поприще лишь первые, но отнюдь не робкие шаги. Однако и этого хватило, чтобы кто-нибудь, ощутивший на себе ее бешеный напор и явно улучшившуюся технику, сказал об этом вслух.

— Катька, ты что озверин изобрела? — засмеялась Бирна Лентеева, когда после занятия они всей группой возвращались в жилой корпус. — Нет, серьезно! Ты такая брутальная… я прямо вся теку!

Сказано было, вроде бы, в шутку, но Катя все, что необходимо услышала и вдруг сообразила, что Бирна к ней и раньше подкатывала, только она по наивности не понимала недвусмысленных намеков одноклассницы. Однако теперь-то все обстояло с точностью до наоборот. И поняла, и правильные выводы сделала, не говоря уже о том, что теперь у нее появился собственный и отнюдь не слабый интерес. Ей нынешней поиметь красивую девушку не в лом, а в удовольствие, пусть даже это будет голимый паллиатив[9], потому что без того, чтобы вставить, это и не секс вовсе, а так мелкое безобразие. Но, с другой стороны, за неимением гербовой, пишут на простой, не так ли?

— Я готова проверить, — сказала она вслух, и тоже, вроде бы, в шутку, но при этом, так посмотрела своей подруге в глаза, что у той от ее недвусмысленного взгляда разом расширились зрачки и кровь прилила к лицу.

Впрочем, если что и будет, то явно не сейчас и не здесь, потому что в институте девушки проживали в дортуарах на шесть коек в каждом, а в присутствии соседок, понятное дело, сильно не порезвишься. Однако кое-какие возможности спустить пар все-таки существовали. Старшеклассницы имели право на увольнительную в город во все праздничные дни и в большинство выходных. А в городе, между прочим, полно гостиниц на любой вкус. Правда, у самой Кати денег на такие роскошества нет, но отец Бирки Лентеевой генерал-лейтенант от инфантерии и обычно отстегивает любимой дочери от своего оклада денежного содержания немалые толики. Так что, если кому-то не терпится снять трусики и пообжиматься на просторной кровати, а не на сиротской институтской койке, you are welcome[10].

Подумав об этом, Катя обратила внимание на то, что использовала выражение на английском языке, чего делать никак не следовало даже мысленно. В этом мире победу одержали классическая латынь и язык западных франков. Латынь, как язык европейской науки, медицины и юриспруденции, не потеряла своих позиций, завоёванных еще в раннем средневековье, и в Новое Время. Ну а франкский давно уже стал для Европы обыденностью, недаром все языки, выступающие посредниками между разными народами, называются Лингва-франка[11]. Так что все девочки, учившиеся в Добрынинском институте, свободно владели не только новгородским лингом и новоскандинавским спраком[12], но также латынью и языками франков и германцев. Поэтому Кате стоило проявить осторожность и выражаться исключительно на тех языках, знание которых можно как-то обосновать. Она думала об этом почти всю дорогу до дортуара, в очередной раз пытаясь разобраться в современном ей геополитическом устройстве мира, но затем все мысли из ее девичьей головки были привычно сметены стриптизом и обнаженкой, которую она с удовольствием наблюдала уже третий месяц подряд. После удара прошло семь недель, но Кате все еще не приелось зрелище раздевающихся и переодевающихся одноклассниц и, тем более, их нагота в открытых душевых кабинках или в бане, куда они ходили раз в неделю. Баня — это, вообще, был феерический аттракцион невиданной щедрости. Тридцать голых половозрелых девиц в возрасте от семнадцати до девятнадцати лет, двигающихся, сидящих на каменных скамьях или стоящих рядом с ними, идущих через мыльный зал, набирающих холодную или горячую воду из больших бронзовых кранов, сгибающихся над банными шайками, чтобы вымыть волосы, обмывающих груди и промежность и помогающих друг другу потереть спинку или сполоснуть длинные волосы. Раньше Катя не обращала внимания на всю эту эпическую роскошь, но теперь, — после грома и молнии, — все было иначе. И она вовсю оттягивалась, вполне наслаждаясь эротикой русской бани. К тому же, пользуясь случаем, всегда можно было потереть спинку той же Бирне, заодно помацав ее бедра и зад, или невзначай и, разумеется, нечаянно коснуться грудью или рукой прелестей какой-нибудь другой девушки. Но, конечно, совершая все эти «глупости», Катя никак не могла отделаться от мысли, что будь у нее член, она бы всех тут раком поставила и отымела до потери сознания. Однако, не судьба, как раз этого органа, так необходимого ей здесь и сейчас, у нее теперь не было.

«Мечты, блядь, мечты!» — покрутила Катя головой, пытаясь сбросить наваждение и успокоить заполошный стук сердца.

«Все будет, детка, но, увы, не сегодня и без «нефритового жезла»! — остановила она уже взявшие разгон мысли. — А сейчас по плану душ, завтрак и уроки! Вперед!»

Так все и случилось. Распорядок дня — незыблем, как устои государства, поэтому уже через пять минут она оказалась в душе. Включила воду и затаила дыхание. Стараясь не привлекать к себе особого внимания, даже намыливаясь или смывая мыло и бальзамы под тугими горячими струями, Катя все-таки посматривала по сторонам и видела многое у многих. У Нины Хаген, например, была небольшая, но весьма элегантная грудь, а вот Бирна могла похвастаться классическим третьим размером и круглой, гладкой, так и просящейся в руку задницей.

«Зачетные сиськи! — отметила Катя, — и задница красивая…»

Красивых задниц и сисек здесь, впрочем, было много. Все-таки они все волшебницы. И, как минимум, половина из них пользуется бальзамами для волос и кремом для кожи, изготовленными самой Катей. Вообще, самостоятельное зельеварение в институте, судя по всему, приветствовалось. Во всяком случае, девушки свободно пользовались алхимической лабораторией, зельеварней и артефактной мастерской. Формально, их никто не проверял и за ними не следил, но Катя догадывалась, что негласный контроль все-таки существует, потому что как-то так получалось, что стоило кому-то из девушек сварить что-то не то или это что-то принять внутрь, как тут же рядом оказывалась одна из дам-наставниц, смотрительница лаборатории или целительница в сопровождении одного из профессоров. Цель этой политики была очевидна и прежней Кате, и, тем более, нынешней. Большая часть доступной женщинам магии — это зелья, обереги, заговоры и простейшие ритуалы. К остальному женщин допускают редко и с большой неохотой, так что те, кто обучался в Добрынинском институте, должны были хорошо знать хотя бы эти разделы магии. Разумеется, их учили и другому. Немного чарам, но, в основном, лекарским и бытовым, чуть-чуть боевой магии, но только для того, чтобы присвоить по завершении учебы звание прапорщика военного времени.

Темной ритуалистике, магии проклятий и настоящей боевой магии институток не учили. Книг по этой тематике в библиотеке не было и все ограничивалось парой обзорных уроков, на которых им объясняли, какая, вообще, существует на свете магия, и кто какой волшбой владеет. А их было много, разных всех: волхвы и друиды, чароплеты и колдуны, ведьмы и малефики[13], кудесники и много кто еще. Однако кое-что из запретного девочки все-таки знали и умели, и вот это уже точно являлось откровенной нелегальщиной. Кое-кто приносил иногда в институт после выходных кое-какие запрещенные издания. Обычно это были жесты доброй воли и выражение заботы, демонстрируемые старшими сестрами учениц, а иногда и матерями великовозрастных девиц и их тетушками. Так еще на пятом курсе Кате посчастливилось ознакомиться с «Руководством для глупых девиц». Это была совершенно потрясающая книга. Во-первых, она повествовала о сексе не в сухих терминах биологии млекопитающих и курса родовспоможения, а рассказывала про все, как оно есть и в чем там дело. Весьма познавательная книга, но Катю она тогда не заинтересовала. Она лишь приняла к сведению ряд фактов и советов, но сосредоточилась только на главе, в которой были даны рецепты Противозачаточных зелий, Обезболивающих элексиров и еще нескольких снадобий, в необходимости которых Катя по молодости лет сильно сомневалась, но рецепты которых, тем не менее, тщательно переписала. И в самом деле, зачем этой безгрешной душе Стимулятор Полового Влечения, крем и бальзам для симуляции лишения девственности и наркотический элексир, позволяющий женщине «расслабиться и получать удовольствие», даже если ее с души воротит от одного вида и запаха того, что нужно взять в рот или впустить в свою вагину. Все это были крайне неприличные вещи, но нынешняя Катя понимала, что все это может пригодиться как раз ей, раз уж она «родилась» женщиной. Как там говорится в старой русской поговорке: «Нравится, не нравится — терпи, моя красавица»? Ну, где-то так и есть, потому что такова женская доля, и всем пофиг, что конкретно она по факту в душе мужчина.

Однако кроме той «срамной» книжки, в руки Кати, — спасибо одноклассницам, — попали и другие книги. Например, сборник боевых чар, адресно разработанных для спецназа ВДВ. Кате они тогда показались излишне экстремальными и жестокими, но кое-что она все-таки переписала в свой собственный гримуар, зашифрованный двойным шифром и наглухо зачарованный от загребущих рук и чужих жадных взглядов. Она даже кое-что разучила и попробовала, но испытав однажды на полигоне заклятие Огненного хлыста, решила, что такой ужас ей не нужен. Нынешняя Катя с собой прежней не согласилась и последние две недели только тем и занималась, что разучивала запрещенные чары и проклятия и осваивала варку весьма экзотических зелий из Черного Списка МВД и Минздрава.

После водных процедур, надев форменные платья, девушки направились в трапезную. На завтрак им предложили крошечную порцию овощного салата, бутерброд, — если так можно назвать едва ли не прозрачный ломтик хлеба и действительно прозрачный лепесток желтого сыра, — половину сваренного вкрутую яйца, мелкую плошку с овсянкой на молоке, белую булочку размером с детский кулачок и большую кружку черного кофе[14]. К булочке прилагалась чайная ложка джема, а к кофе два кубика сахара-рафинада. Наесться досыта таким завтраком не получится, но притупить чувство голода — вполне. Сейчас, на седьмом году обучения, когда девушки получили возможность покидать стены института хотя бы по выходным, их положение стало гораздо лучше, потому что на воле можно было наесться от пуза и даже прикупить кое-что в запас. А вот на младших курсах постоянным спутником институток был самый настоящий голод. Зачем это делалось, бог весть. Никакого рационального объяснения такому произволу Катя найти так и не смогла. Ну, не фигуры же они таким образом должны были сохранить? Они же волшебницы! Сжечь с помощью зелий килограмм или два подкожного жира для них не проблема. Можно даже убирать жир адресно, то есть там, где надо и не полностью, а слоями. На бедрах, например, или на талии, на заднице, наконец, но морить девочек голодом? Безумие какое-то.

Сама Катя по субботам начинала свой поход в большой мир с того, что заходила в кухмистерскую Обуховой и съедала там большую миску суточных щей или пшенной каши со смальцем и шкварками, добавляла приличных размеров пирог с мясом и средних размеров пирожок с яблочным повидлом, запивала все это чаем с медом, и покупала в запас триста граммов тонко нарезанной хазарской бастурмы из конины и кулек персидского изюма. Полоски вяленого и сильносоленого мяса были хороши тем, что их можно было подолгу держать во рту, подавляя чувство голода, а изюм был нужен, чтобы добавить в кровь хоть немного глюкозы, да и просто побаловать себя. Все удовольствие обходилось ей в тридцать копеек, и оно того стоило.

Первой лекцией в этот день стояли «Бытовые чары». Освоив за шесть с половиной лет учебы довольно много простых и действенных приемов содержания в порядке себя, своей одежды и дома, в котором ты живешь, они приступили наконец к теории. Впрочем, то ли составители учебной программы были полными бездарями, — во что слабо верилось, — то ли целью этой «теории» было ничему их на самом деле не научить, но, спрашивается, с каких пор классификация чар по объекту применения является теорией? То есть, запомнить так, конечно, проще. Но тогда это классификация по несущественному для самой магии критерию, и значит, к теории имеет весьма слабое отношение. И так дела обстояли, в общем-то, со всем, что изучалось в институте. Кроме алхимии, пожалуй, но она являлась в этом смысле единственным исключением. Остальное, — будь то рецепты зелий или боевые чары, — просто заучивалось наизусть без какой-либо попытки объяснить слушательницам принципы, лежащие в основе колдовства, его внутренний механизм и систему связей со всей прочей волшбой. Катя над этой проблемой задумывалась и раньше, но только сейчас сообразила, что, возможно, составители программы не желали давать в руки благородным девицам инструмент влияния. Ведь тот, кто знает теорию, может внести изменения в практику. Без знания принципов, заложенных в основу зельеварения, вообще, и различных групп зелий и снадобий, в частности, невозможно придумать новое зелье. Можно его лишь улучшить, имея мозги и возможность экспериментировать, но ничего нового не создать. А значит, не появятся вдруг из ниоткуда сильнодействующие яды с неочевидными симптомами отравления, и не перемрут нелюбимые мужья и покровители от сердечной недостаточности, классического удара или прободения язвы, повально поразивших вдруг целое поколение старых пердунов. И это лишь один пример, потому что, зная внутренние механизмы заклинаний, можно создать такие хитрые проклятья, что хрен поймешь, прокляли человека или нет. Впрочем, верно и обратное, зная, как действует тот или иной препарат, хороший зельевар смог бы сварить антидот, и тогда перестанет действовать, скажем, антипохмельное зелье или, для примера, противозачаточное. В жизни же встречаются очень разные ситуации. Иногда женщине надо предохраняться тогда, как супруг заливает в нее зелье, повышающее фертильность[15], а в другой раз, ей, напротив, нужно увеличить вероятность залететь, несмотря на то что супруг или любовник не хочет заводить ребенка и подливает ей в напитки контрацептивные препараты.

«Но ведь кого-то этому учат? Кто-то знает, о чем идет речь, и понимает, как можно создать новые чары или какой-нибудь бальзам!»

Катя не дура, и мозги у нее работают, как надо. Следует лишь задать правильный вопрос. И сейчас новая Катя Брянчанинова сформулировала правильные вопросы и пришла к выводу, что не здесь в Добрынинском институте, но где-то там, за его стенами, обязательно должны существовать книги по теории магии и колдовства. И значит, дело за малым, узнать, где именно искать подобного рода литературу и как сложно ее будет получить в личное пользование.

Эти мысли не мешали Кате вести конспект и запоминать те поверхностные критерии категоризации, о которых рассказывала профессор Алтынова. Для восстановления целостности объекта такими критериями были природа этого объекта, — искусственный или природный, — материал, из которого он сделан или состоит, степень и время нарушения целостности, характер повреждения и еще порядка дюжины переменных. И под каждую из них и, тем более, под различные их сочетания следовало подбирать те или иные коэффициенты и поправки к базовым чарам. На самом деле, полная ерунда, поскольку опытным путем все девушки, — ну, кто поумнее, разумеется, — давным-давно установили, что большинство из перечисленных факторов легко компенсируются вложенной в заклинание силой и добавочными чарами, которых всего-то пять. Результат тот же, а вот учить гораздо легче, не говоря уже о том, чтобы применять во время волшбы.

Катя отметила эту мысль в своем гримуаре, и с легким сердцем отправилась на практические занятия по кулинарным чарам и эссенциям. Прежняя она обожала этот предмет, готовясь, если все-таки случится чудо чудное, стать мастером-кондитером. Новая она ничего против кулинарных чар не имела, но рассматривала волшебную кондитерскую в каком-нибудь провинциальном городке не как лучший исход, а всего лишь как один из возможных вариантов развития событий. Другое дело, что ничего более интересного она пока не придумала, но времени для размышлений все еще оставалось достаточно, и Катя надеялась на какой-нибудь неожиданный случай, который разрешит все ее сомнения. Тут главное было не пропустить внезапно открывшуюся возможность и использовать ее себе на пользу. И, как ни странно, Катя в своих ожиданиях не ошиблась. Случай нашел ее сам, ей даже плести интриги не пришлось. Единственной проблемой было решить, брать свалившийся на нее приз или обождать другого случая. Вдруг откроется еще какой-нибудь вариант, который будет лучше предложенного?

[1] Сансара — круговорот рождения и смерти в мирах, ограниченных кармой, одно из основных понятий в индийской философии: душа, тонущая в «океане сансары», стремится к освобождению и избавлению от результатов своих прошлых действий (кармы), которые являются частью «сети сансары».

[2] Интроспекция (лат. introspecto, смотрю внутрь) — метод, позволяющий иметь представление о своей сущности: структуре, организации и т. п. В данном случае речь идет о способности, похожей на Интроспекцию виртуальных машин (англ. Virtual machine introspection, VMI) (в компьютерах).

Интроспекция виртуальных машин — это технология для мониторинга внутреннего состояния виртуальной машины. Она может использоваться для отладки, расследования инцидентов или обнаружения вредоносного кода.

[3] Сюсла — единица административного деления в средневековой Скандинавии, эквивалентная округу. Главой сюслы был сюслуман, что в общих чертах соответствует английскому понятию шериф.

[4] Альдейгья — древнескандинавское название Старой Ладоги.

[5] Кенугард (Кеnugardr) — Киев.

[6] Конкубина — в древнем Риме незамужняя женщина низшего сословия, находившаяся в сожительстве с мужчиной. Такое отношение, называемое в Римском праве конкубинатом, не было зазорным, но было лишено всех прав, какие имел законный брак.

[7] «Боевая борьба» викингов представляла собой единоборство, в котором сочетались борцовские приемы и удары руками, ногами и головой. Кроме того, допускались укусы и некоторые другие.

Авлог (àvlog) — своего рода промежуточная форма между борьбой и боксом, появившаяся в эпоху викингов в скандинавских странах и Англии.

[8] Для примера. В песне «О том, как Брюнхильду приняли в Вормсе» повествуется как королевич Зигфрид Нидерландский помогает Гунтеру в сватовстве к богатырской деве, исландской королеве Брюнхильде, которая дала обет выйти замуж за смелого и достойного воина. Зигфрид под видом Гунтера побеждает Брюнхильду в борьбе с большим трудом, поскольку королева была сама хорошим борцом и знала многие ухватки.

А русская богатырка Василиса Микулична (дочь Микулы Селяниновича Василиса, которая стала женой боярина Ставра Годиновича из земли Ляховицкой, Чернигова-града) переодевшись мужчиной вообще отмудохала едва ли не всех богатырей, состоявших при дворе князя Владимира.

[9] Паллиатив — не исчерпывающее, временное решение, полумера.

[10] You are welcome — добро пожаловать.

[11] Лингва франка (итал. lingua franca «франкский язык») — язык или диалект, систематически используемый для коммуникации между людьми, родными языками которых являются другие.

[12] Линг — от латинского lingua» (язык, народ).

Спрак — от шведского и норвежского språk (язык).

[13] Малефик — проклинатель.

[14] Для сравнения, вот описание завтрака в Смольном Институте в Петербурге: «В завтрак нам давали маленький, тоненький ломтик черного хлеба, чуть-чуть смазанный маслом и посыпанный зеленым сыром, — этот крошечный бутерброд составлял первое кушанье. Иногда вместо зеленого сыра на хлебе лежал тонкий, как почтовый листик, кусок мяса, а на второе мы получали крошечную порцию молочной каши или макарон. Вот и весь завтрак… Утром и вечером полагалась одна кружка чаю и половина французской булки».

[15] Фертильность (лат. fertilis — «плодородный, плодовитый») — способность половозрелого организма производить жизнеспособное потомство.

Глава 2

В субботу, буквально за полчаса до того, как ученицам старших классов разрешили выход в город, Катю вызвала к себе директриса. Кабинет Анны Федоровны Хотович располагался на третьем этаже главного здания, и Катя в нем еще ни разу не была. Не представилось как-то случая и причины, тем более, странным выглядело это неожиданное приглашение. Не в будний день, а в выходной, и к тому же посередине учебного года. Зачем могла понадобиться директрисе скромная девушка-сирота, даже не стоило гадать. Повод был неизвестен и абсолютно непредсказуем, что, вообще-то, любую другую девушку могло довести до нервного срыва и истерики. Но Катю и раньше-то трудно было выбить из клеи, — сироты быстро учатся держать удар, — а теперь она стала и вовсе непробиваемой. Другое дело любопытство. Оно, разумеется, не порок, но девиз любой правильной девушки — «хочу все знать», и это не о науках, если кто не понял, а, вообще, обо всем.

В кабинете Анна Федоровна была не одна. В гостевом кресле, поставленном перед ее рабочим столом, сидел немолодой представительный мужчина. Темный костюм-тройка, белая сорочка и шелковый галстук прилагались. В комплекте так же шли лакированные туфли, очки в тонкой золотой оправе и трость с серебряным набалдашником. На вид мужчине было лет пятьдесят, но это не точно, потому что, если он маг, могло быть и семьдесят.

«Адвокат? — спросила она себя, но ей, вроде бы, не от кого было ждать завещания. — Нежданный родственник? Это вряд ли. Значит, или женишок, или работодатель…»

Седьмой и восьмой классы были необязательными, так что совершеннолетнюю ученицу вполне могли сосватать или пригласить на службу.

— Здравствуйте, Анна Федоровна! — поздоровалась Катя и тут же стала предметом пристального внимания мужчины.

«Значит, все-таки свататься приехал! Вишь, как вылупился сука! Внешность оценивает…»

— Здравствуйте, госпожа Брянчанинова! — кивнула директриса. — Проходите!

Катя вошла и остановилась посередине кабинета. Повисло молчание. Мужчина откровенно рассматривал ее, — без сексуального подтекста, как кажется, но с видимым интересом, — однако своего отношения к увиденному никак не выражал. Смотрел и молчал. Директриса явно ожидала его реакции. Катя ожидала продолжения.

— Да, — кивнул наконец мужчина и встал из кресла. — Пожалуй, это то, что нам нужно. Разрешите представиться, госпожа Брянчанинова. Меня зовут Савелий Фомич Лозьев.

— Очень приятно, — сделала Катя неглубокий книксен.

— Не могли бы вы, Екатерина Дмитриевна, уделить мне минут пятнадцать вашего драгоценного времени?

«Витиевато! Небось, гадость какую-нибудь предложит».

— Анна Федоровна? — посмотрела она на директрису.

— Да, да, — подтвердила та. — Идите, Катенька! Послушайте господина Лозьева. У него есть для вас весьма интересное предложение.

«Послушать? Почему бы, нет? За спрос денег не берут!»

— Что ж, я к вашим услугам, — повернулась Катя к мужчине, и только произнеся эту фразу и увидев странную реакцию господина Лозьева, она задумалась о том, говорят ли, вообще, женщины так, как сказала она сейчас?

Но слово не воробей, вылетело — не поймаешь.

«Плевать!» — решила Катя, направляясь вслед за мужчиной в смежную с кабинетом директрисы комнату для совещаний.

Размеры не позволяли назвать ее залом, но помещение явно предназначалось для обсуждений, совещаний или чего-нибудь в этом роде. Главное, что эта просторная комната с длинным столом посередине была соединена с кабинетом директрисы стеклянной дверью, так что, с одной стороны, Анна Федоровна ничего из того, что будет сказано в приватной беседе, попросту не услышит, а, с другой — Катя все время будет у нее на виду. И значит, не случится никакой компрометации.

«Неплохая идея. Итак?»

— Прошу вас! — господин Лозьев дождался, пока Катя сядет на выдвинутый им стул, а затем, обогнув стол, сел напротив нее. Таким образом стол теперь их разделял, но позволял при этом говорить тет-а-тет, глядя друг другу в глаза.

— Прежде всего, — сказал мужчина, — я просил бы вас подписать эту бумагу.

Лозьев достал из внутреннего кармана своего пиджака некий сложенный вчетверо документ и выложил его на стол перед Катей.

— Что это? — Она взяла бумагу в руки и начала неторопливо разворачивать.

— Это соглашение о неразглашении, — пояснил мужчина.

Что ж, так все и обстояло. Соглашение было сформулировано просто и ясно, не позволяя двойного толкования. Все, что будет сказано в предстоящем разговоре не подлежит разглашению. И чтобы никто не сомневался в серьезности намерений сторон, внизу мелким шрифтом был воспроизведен тот параграф закона о конфиденциальности, согласно которому, начни она вдруг трепаться, получит три года тюрьмы.

«А оно мне надо?» — спросила себя Катя, но тут же решила, что да, надо, наверное, потому что уж очень похоже на случай, которым будет жаль не воспользоваться. Судя по всему, ее ожидало непростое предложение, но именно такого рода оферты[1] могут оказаться тем самым золотым шансом, о котором она все время думала.

— Хорошо. — Взяв со стола ручку, Катя поставила под документом свою подпись и подвинула бумагу Лозьеву. — Слушаю вас, Савелий Фомич.

— Заранее прошу меня извинить, Екатерина Дмитриевна, — заговорил мужчина, — но мне придется коснуться в нашей беседе некоторых, скажем так, деликатных вопросов интимного характера. Однако без этого я, увы, не смогу объяснить вам суть того предложения, которое я намереваюсь вам сделать.

«Кому-то понадобилась моя целка?»

— Продолжайте! — разрешила Катя, решившая, что пусть сначала расскажет, что именно хотят с нее получить, а отказаться от какого-нибудь совсем уж унизительного предложения она всегда успеет.

— Скажите, Екатерина Дмитриевна, вам известно, что некоторые мужчины не испытывают влечения к женщинам?

— Импотент или содомит? — не дрогнув ни лицом, ни голосом, уточнила Катя не бесполезный в ее случае момент.

— Педераст[2], - внес поправку собеседник.

«Да уж, хрен редьки не слаще!»

— Знатный молодой мужчина, — продолжил между тем Лозьев, — занимающий видное общественное положение и, в связи с этим вынужденный жениться. Человек этот нуждается в законной супруге, с которой мог бы появляться в обществе, и хотя бы в одном ребенке. Конкретно ему нужен мальчик для того, чтобы не пресекся род. Проблема, однако, состоит в том, что он, видите ли, принадлежит к той малочисленной группе педерастов, которые вообще не могут спать с женщинами и соответственно неспособны зачать ребенка.

«И всего-то? — удивилась Катя. — А зелья на что? Или у него ко всему еще и аллергия на приворотное?»

— Да, — сказала Катя вслух, — это серьезная проблема.

— Отсюда и предложение, которое я предполагаю сделать вам от лица моего… нанимателя.

«Или господина? Сюзерена? Начальника?»

— Продолжайте! — Судя по всему, предложение могло оказаться более, чем приемлемым, но, в любом случае, сначала надо было его получить.

— Что ж, условия таковы. Вы выходите замуж. Должен заметить, что у вас есть все, что требуется этому человеку. Вы молоды, красивы, титулованная дворянка и сильный маг, но при этом у вас нет ни семьи, ни денег. Сирота-бесприданница без родни и покровителя. Вас есть чем купить, уж простите меня за прямоту.

«А он, похоже, хорошо разбирается в людях, — отметила Катя. — Ведь с какой-нибудь другой девушкой пассаж про «купить» мог бы все испортить».

— Покупайте! — предложила она почти с полным равнодушием, написанным на лице и прозвучавшим в голосе.

— Вы покинете институт на месяц. Две недели — подготовка к свадьбе. Появитесь со своим женихом в опере, в каком-нибудь пафосном ресторане, посетите благотворительный бал. Три, максимум, четыре появления в Свете. Гардероб и украшения — подарок жениха. Затем свадьба. Венчание по христианскому обряду. Вы ведь христианка?

«А если нет?»

— Формально, да, — сказала она вслух, вспомнив, что на самом деле является язычницей, но при этом отец ее совершенно определенно крестил. Так что все верно. Имеет право участвовать в христианских обрядах.

— Отлично, — кивнул мужчина, позволив себе на мгновение даже нечто похожее на тень улыбки. — Итак свадьба. Венчание и пир. Затем первая брачная ночь. Консумацию брака, а она в этом случае обязательна, проведет близкий родственник вашего мужа, но инкогнито. Выбор очевиден — они близкая родня, единокровные братья, и магия крови признает ваш брак действительным. Однако еще раз повторюсь, по ряду обстоятельств личность этого родственника должна оставаться тайной. Затем вы на две недели уедете с мужем в свадебное путешествие. Спать с ним вам больше не придется, но окружающие должны быть уверены, что у вас все в этом смысле в порядке. Возвратившись из путешествия, вы вернетесь в институт для завершения образования. После окончания обучения вам придется на время воссоединиться с вашим супругом, чтобы показаться на людях и забеременеть.

— От кого?

— Все от того же мужчины, который консумирует ваш брак. Они родня, так что мой наниматель не видит проблемы в том, что сын его единокровного брата наследует титул и состояние. После рождения ребенка вы будете свободны жить, как вам вздумается, но обязуетесь не рожать от других мужчин и не будете скандализировать Свет неподобающим поведением. Напротив, вы будете изображать холодный, но действительный брак. Вообще, в идеале лучше было бы обойтись вовсе без любовников, даже тайных.

— А если это будут женщины?

— Женщины? — переспросил Лозьев. — Женщины — это приемлемо, но опять-таки без эпатажа.

— А что, если родится не мальчик, а девочка? — Катя пока не знала справится ли с необходимостью родить одного ребенка, но два станут уже явным перебором, как бы соблазнительно ни выглядел предлагаемый контракт.

— Есть способы гарантировать пол ребенка.

«Вот как!» — Катя о таком слышала, но никто из тех, с кем она об этом говорила, не знал подробностей. Одно было очевидно, если такое средство действительно существует, оно должно быть страшно редким, в смысле труднодостижимым, а значит и очень, очень дорогим.

— Что ж, — нарушила Катя повисшую между нею и Лозьевым тишину, — вы описали, Савелий Фомич, товар, который хотите приобрести. Настало время озвучить цену, которую вы готовы заплатить.

— Вы правы, Екатерина Дмитриевна, — согласился Лозьев. — Итак, в день подписания контракта, то есть, сегодня, завтра, максимум, послезавтра, поскольку тянуть с этим вопросом нельзя. Время, знаете ли, поджимает. Но вернемся к нашим баранам. В день подписания контракта на ваше имя, Екатерина Дмитриевна, будет открыт банковский счет, и на него будет сразу же переведено сто тысяч рублей. С этого момента размер вашего ежемесячного содержания составит тысячу рублей. Гардероб и украшения, как я уже имел честь вам сообщить, будут оплачены вашим женихом, а позже мужем. В день брачной церемонии на ваш счет будет переведено еще сто тысяч. И с этого момента размер вашего содержания повысится до полутора тысяч рублей. После окончания обучения вы будете проживать по желанию или в одном из поместий вашего супруга, или в городском особняке в столице. После рождения ребенка получите полмиллиона, выберете два-три места постоянного проживания, — скажем, поместье в провинции, особняк в столице и еще один дом в каком-нибудь другом городе или даже государстве. Во Флорентийской республике, например, или в одном из Швейцарских кантонов. Содержание домов и прислуги, расходы на воспитание ребенка и на ваши личные нужды, как то услуги целителя, гардероб, транспорт и парфюмерия, будут оплачиваться вашим супругом. При желании сможете вращаться в светском обществе, не компрометируя при этом своего мужа, или заняться благотворительностью. Кажется, это все.

Предложение, что и говорить, весьма аттрактивное во всех смыслах. Смущала только необходимость вынашивать и рожать ребенка. Пережить пару-другую коитусов не проблема. Зелья ей в помощь. Можно так упиться снадобьями, что даже не заметит, и уж точно не запомнит, как ее выебали. В конце концов, даже у Эрвина в свое время случился по пьяни такой казус. Он, правда, того гомика потом поймал и изувечил, но что случилось, то случилось, даже если он об этом не помнил. Так что, сам эпизод соития она как-нибудь переживет, но вот беременность… В сущности, это был единственный пункт, который вызывал у Кати большие сомнения. Но, с другой стороны, если говорить начистоту у Эрвина Грина в послужном списке значились не только успешные рейды, кровавые расправы и блистательные операции. Полтора десятка ранений тоже ведь входили в условия заключенных им когда-то контрактов. Неуязвимых солдат в спецназе нет и никогда не было. Уцелеть и не стать инвалидом — это удача, а боль, страх и помойки полевых госпиталей — это всего лишь издержки профессии, как и долгие переходы через джунгли и горы, через жаркие пески или малярийные болота. Так и здесь. Ну, да — неприятно. Больно и противно. Однако, если подходить к беременности, как к неизбежному злу, перетерпеть ее можно, прировняв, скажем, к трехмесячному вынужденному драпу через чужие горы без еды и снаряжения. Тоже, надо сказать, экстрим, только другого рода.

«Хорошо, допустим, я приму это предложение, — задумалась Катя. — Стоит ли торговаться и, если стоит, то о чем?»

— Я бы хотела, чтобы в контракте были обозначены минимальные траты на гардероб и драгоценности, — сказала она вслух. — Я не предполагаю ограничивать щедрость моего благодетеля, но хотела бы знать, где проходит ее нижняя граница.

— Хм, — сказал на это мужчина. — А вы, Екатерина Дмитриевна, и в самом деле умная девушка. Весьма разумное уточнение, и мы обязательно включим этот пункт в окончательный текст соглашения.

— Смогу ли я позже продолжить свое обучение, поступив в университет?

— Право, не знаю, — признался Лозьев, — но я наведу справки. Однако, думаю, что после рождения ребенка проблем с этим быть не должно.

— Узнайте! — кивнула Катя. — Это должно быть четко прописано в контракте.

— Разумеется. Что-то еще?

— Да, мне нужна будет собственная лаборатория для изготовления зелий, эликсиров и прочих снадобий. Подходящее помещение, оборудование и, разумеется, базовые ингредиенты.

— Решаемо, — откликнулся мужчина. — Что-то еще?

— Да, пожалуй. Я хотела бы, чтобы в контракте было особо отмечено, что мне гарантировано уважительное отношение и что ни мой будущий супруг, ни его заместитель не потребуют от меня исполнения супружеского долга вне оговоренных в документе двух случаев: консумация брака и зачатие наследника. И, разумеется, никакого анального секса!

«А то знаю я этих гомиков! В пизду никак, а в жопу, пожалуйста!»

Но, разумеется, эту мысль Катя озвучивать не стала.

Они договорились с Лозьевым, что он прибудет через три дня с готовым контрактом, и, если с ее стороны не возникнет дополнительных вопросов, Катя поставит свою подпись и в тот же день поездом отправится в Новгород.

* * *

Итак, она согласилась. Теперь следовало понять, на что она подписывается, на самом деле. В конце концов, окончательный текст соглашения будет готов только через три дня, а значит, у нее есть еще время подумать. Посмотреть на проблему свежим взглядом, трезво оценить все выгоды и риски этого неожиданного предложения, и соскочить, если не все так радужно, как кажется на первый взгляд.

В целом, все выглядело более, чем достойно. Ее предполагаемому партнеру нужна жена-ширма, жена, как алиби и доказательство его нормальности, и слава Всеотцу, что так, а не иначе, потому что с таким, как он, ей не придется спать. Просто надобности не будет. И, поскольку, Катя не собиралась заводить себе любовников, то это полностью освобождало ее от необходимости трахаться с мужчинами. За исключение двух строго оговоренных случаев, которые и являлись той ложкой дегтя в бочке меда, которая омрачала весь этот фестиваль невиданной щедрости. Однако, нравится это ей или нет, придется соглашаться, потому что вряд ли кто-нибудь предложит такой девушке, как она, что-нибудь более аттрактивное, чем этот гребаный контракт. Сейчас она никто и звать ее никак. Без семьи, без денег и без связей, да еще и красивая, как на зло. Всяко разно найдется кто-нибудь, кто захочет с ней покувыркаться без всяких бонусов в виде общественного положения и материального благополучия. Будущий же супруг, если исходить из той цены, которую он предлагает, представляется человеком разумным и в меру щедрым. К тому же, имея дом и лабораторию, можно обойтись даже без университета. Для самосовершенствования существуют книги и частные консультации, и, будучи состоятельной женщиной, она сможет купить себе и то, и другое. Так что, даже если господин Икс будет против ее поступления в университет, она вполне сможет обойтись без формального образования. В ее прошлой жизни такие люди назывались автодидактами. В этой жизни она всяко-разно не глупее тех самоучек. База есть, а остальное можно приобрести через книги и публичные лекции. Что же касается необходимости пережить консумацию брака, зачатие и гребаную беременность, то она, в принципе, все уже решила прямо во время разговора с Лозьевым. Других-то вариантов все равно нет, потому что вместо хера у нее между ног дырка, и желающих вставить в это ее «лоно» свой долбаный член всегда будет более, чем достаточно. А муж среди прочего гарантирует ей защиту от всех и всяческих посягательств, так что придется перетерпеть.

Рассуждая об этом и о многом другом, Катя подошла к воротам института и тут же обнаружила, что кое-кто не готов откладывать важные дела в долгий ящик. Бирна ожидала ее сразу за воротами, но так, что от возможных наблюдателей ее загораживала афишная тумба. Однако, едва Катя оказалась рядом с ней, выскочила из своего укрытия, как чертик из табакерки, и, подхватив под локоток, увлекла в ближайший переулок.

— Пойдем к Двине[3]? — спросила, когда они вышли на перекресток.

— Наверное, не стоит — возразила Катя. — Сегодня ветрено. На набережной будет холодно. Пошли лучше в Тучинский пассаж, в кухмистерскую «Ложка и Вилка».

— Нет, моя дорогая, — хищно улыбнулась Бирна. — Предлагаю сразу отправиться в гостиницу «Савой» и заказать обед в номер.

— Будешь меня совращать? — хмыкнула Катя, отнюдь не возражавшая против такого развития событий, тем более что Лентеева явно могла себе это позволить. Денежная девушка.

— Ну, не без этого, — честно призналась Лентеева. — Я же вижу, как ты на меня смотришь! А в душе давеча, куда смотрела? То-то и оно! Посмотрела на мой лобок и соски разом отвердели, скажешь нет?

— Скажу, да, — сделала Катя растерянное лицо, — но, Бири, если честно, я еще ни разу…

— Так и я тоже! Вот и попробуем!

Что ж, это было приемлемо. Обучающий эксперимент, так сказать, и не надо краснеть из-за того, что чего-то не умеешь.

«А с другой стороны, просто устрою ей настоящую прелюдию с куннилингусом! Должно пройти на ура!»

— Тогда, я согласна, — подвела Катя итог дискуссии.

И они пошли. И получилось совсем неплохо. Подмазанный денежкой портье практически мгновенно организовал им номер «Для новобрачных». Служба номеров достаточно быстро доставила заказанный в ресторане обед, и он оказался просто превосходным. Особенно с голодухи после их сиротского завтрака. Так что, воспользовавшись случаем, Катя оттянулась на гастрономическом фронте на все сто. Тартар из брянской говядины, опалённый ростбиф с пряным картофельным салатом, салат с вяленой уткой и печёной тыквой, валаамские щи с белыми грибами и бефстроганов с картофельным пюре и солёными огурцами. В общем, вкусно, сытно, разнообразно и даже немного пьяно, потому что Катя уговорила Бирну заказать к обеду не вино, а водку. А водка, такое дело, — даже если ее всего по сто граммов на грудь, — с непривычки достаточно хорошо бьет по голове, но и порядком расслабляет, если не перегибать, конечно, палку. Во всяком случае, Бирна расслабилась, и вскоре уже Катя получила доступ к телу. Причем, не просто к телу, а к телу, на котором не осталось даже чулков.

В прошлой жизни Катя ни в чем себе не отказывала, и секс был одним из тех удовольствий, к которым она имела и вкус, и аппетит. Но, правду сказать, в последние годы всем ее женщинам было под тридцать или где-то между тридцатью и сорока. А тут перед ней была нагая семнадцатилетняя нимфа без единого волоска на гладкой шелковистой коже, и с правильными выпуклостями во всех потребных местах. Так что и рукам, и губам Кати было чем заняться, да и язык не скучал. Пока, начав с губ и сисек, добралась до клитора, Бирну уже порядком потряхивало, а уж когда взялась за «вишенку на торте» и начала понемногу раздвигать пальцами устье лона, открывая языку путь к еще большему наслаждению, подругу затрясло так, что пришлось зажимать ей рот ладонью. А то бы на ее крики сбежалось пол гостиницы.

— Ох! — сказала девушка минуты через три или четыре, потребовавшиеся, чтобы немного успокоиться и хоть как-то отдышаться. — Как хорошо! И почему мы раньше этим не занимались?

— Ну, не знаю, — пожала Катя обнаженными плечами, которые, надо сказать, были у нее чудо, как хороши. — Наверное, потому что стеснялись. Уж я-то точно. Но мне, знаешь ли, тоже понравилось, хотя я пока еще ни разу не кончила.

Кате, и в самом деле, понравилось. Не хватало только члена, чтобы вставить Бирне по самые яйца и отыметь до потери сознания. Но, увы, хуй остался у Эрвина, а у Кати вместо него имелась пизда и все, что к ней прилагается, и ей сейчас было жизненно необходимо узнать, сможет ли другая женщина довести ее до оргазма, воздействуя на то, что все-таки есть, своими пальцами, губами и языком. Оказалось, что может, хотя и не умеет. Однако направляя голову Бирны туда, куда следует, и подсказывая между делом, куда деть свои руки, Катя вывела подругу на финишную прямую, и там уже Бирна не подкачала. Взлет оказался неожиданно сильным и ярким. Честно сказать, Катя такого от себя не ожидала и была по-хорошему удивлена открывающимися перед ней перспективами, тем более что именно в этот момент вспомнила, что видела в прошлой жизни немало разнообразного порно и среди прочего игры лесбиянок. Воспоминание оказалось к месту и ко времени, и оставшиеся в их распоряжении четыре часа Катя и Бирна предавались половым излишествам в их лесбийском исполнении. Не забыла Катя даже потереться вагиной о вагину, изобразив кривой, как бы, валет.

Получилось более, чем хорошо, но мало. В пансионе такое и захочешь, не провернешь, просто потому что негде. Максимум можно сорвать поцелуй и по-быстрому пощупать нижние и верхние округлости. Были определенные надежды на следующие выходные, но тут, как на зло, в институт заявился Лозьев, и Катя была вынуждена покинуть альма-матер. Самое забавное, что имя ее будущего супруга оставалось для нее тайной еще, как минимум, в течение недели. Ее доставили в Новгород на геликоптере военного образца, поселили в каком-то милом особнячке в Новой Мельнице и начали готовить к выходу. Три служанки, куафер и визажист, какие-то мутные тьюторы и целая толпа белошвеек и портных от-кутюр занимались ею, что называется, с утра до вечера и с вечера до утра. Оказывается, ее было недостаточно просто хорошо одеть. Ей требовалось научиться правильно во всем этом ходить и танцевать, — а чем тогда, спрашивается, занимались их учителя в институте? — а также вести светскую беседу и везде и всюду следовать строжайшему этикету. Не то, чтобы Катя всего этого не умела, ее этому учили уже почти семь лет, но эти люди отчего-то считали, что она какая-то провинциальная дурочка, а не без пяти минут выпускница лучшего в стране Института Благородных Девиц. Впрочем, Катя не роптала и не пыталась протестовать. Пусть учат, если так хочется, а она тут ни при чем. Просто красивая и недешевая кукла, в которую решили поиграть все эти дяди и тети.

Так прошла неделя, и ее наконец представили жениху. Вернее, выглядело это так, словно это он ей представился, но если кто и знал правду, то это сама Катя.

— Разрешите представиться, сударыня, посадник Коснятин Олегов сын Гертнит[4].

«Сиречь, князь Константин Олегович Гертнит…» — перевела для себя Катя, понимая уже, чьей женой ей предстоит стать.

Страна, в которой жила Екатерина Дмитриевна Брянчанинова, называлась Гардарикой. Страна городов, как ее называли древние норманны, которых затем в бесконечном множестве войн покорили северянцы, то есть северные русичи. В этом мире не осталось независимой Швеции и Норвегии, а о Финляндии никто даже не слышал. Зато здесь было Великое Княжество Литовское, которое тоже неоднократно бодалось с Гардарикой, ничего, в результате, не приобретя, но зато потеряв по ходу дела Минск, Туров, Слуцк, Пинск, Новогрудок, Гродно, Вильно и Ковно. Сохранился здесь и Хазарский каганат. Его Гардарика тоже успешно пощипала, прирезав себе обширные территории с такими крупными городами, как Любич, Чернигов и Киев. На востоке же Гардарика простиралась до Уральских гор, благополучно поглотив Булгарское и Уральское ханства. При этом Гардарика являлась республикой, а в бывшей Швеции, например, на автономных началах правили конунги и ярлы, а в Булгарии — ханы. Времена свободолюбивого и буйного новгородского Вече давно миновали. Теперь этим словом назывался парламент, а сенат скрывался под именем боярской думы.

При этом, сохранив многие культурные особенности и традиции, характерные для северных русичей, страна испытала сильнейшее многовековое влияние европейской культуры. Отсюда и титулы, и дворянство, как рыцарство, и многие государственные институты, характерные для западной и центральной Европы. Но мода на свое, кондовое, снова в ходу. Поэтому Константин представился Коснятином и титул свой назвал на новгородский лад. По идее, Гертниты род конунгов, но титул этот еще в позднем средневековье был отождествлен в Гардарике с русским княжеским. Однако старые новгородские семьи не любили, когда их называли княжескими, — старая вражда местных с пришлыми, — и предпочитали титул посадников, хотя это и не было правильно ни с какой стороны. Но что есть, то есть, Гертниты вместе с теми же Своеземцевыми, Овинами, Неревиными и Селифантовыми являлись древним исконно новгородским родом. И, если в живых ото всех Гертнитов остался теперь только этот красивый гвардейский полковник, то понятны становились некоторые пункты подписанного Катей брачного соглашения. Это ведь как не повезло этой несчастной семье, если в конечном итоге все сошлось на таком вот одиноком мужеложце! Впрочем, ей ли пенять на злодейку судьбу. Красавица и умница, дочь титулованного дворянина на поверку является то ли переродившимся в женском теле мужиком, то ли патентованной лесбиянкой, а высокий широкоплечий красавец-брюнет — обыкновенным гомиком. И теперь они женятся, трибада[5] и пидор, так что ситуация складывается откровенно анекдотическая, расскажи кому, просто обхохочешься.

Однако, все эти мысли Катя, разумеется, оставила при себе. Она выполнила идеальный книксен и выразила свое восхищение тем фактом, что ей предстоит выйти замуж за такого знатного и красивого мужчину. Гертнит ей, похоже, не поверил, но не стал разочаровывать присутствующих и выразился в том смысле, что он восхищен умом и красотой своей невесты. То, что, не будучи с ней прежде знаком, он поставил на первое место ум, а не красоту, намекало на то, что и он не глуп, но пока это было несущественно. Они обменялись положенными по протоколу любезностями, и на этом их первая встреча завершилась. Очень чопорно, строго по писанному. В общем, классика! Он поклонился и поцеловал ей руку, она выполнила идеальный книксен, позволив будущему супругу ненадолго заглянуть в свое декольте. Ему ее сиськи конечно похуй, но политес соблюден от и до. Люди должны воспринимать их такими, какими хотели бы видеть, и верить при этом, что жених небезразличен к прелестям своей невесты, а невеста не прочь эти прелести ему продемонстрировать.

«Хорошо, что мне не придется с ним жить постоянно, — выдохнула Катя, покинув оранжерею, где проходила встреча. — У этих аристократов одно на уме: бонтон, моветон, политес и прочая хуйня!»

Однако, как показали дальнейшие события, она ошибалась. Ее жених оказался гораздо интереснее, чем можно было подумать при первой встрече. Не успела она сменить темно-синее «парадно-выходное» платье на светло-синее «домашнее», как гувернантка сообщила ей, что полковник Гертнит желал бы с ней встретиться в приватной обстановке и, разумеется, без свидетелей. Это было необычно, не соответствовало обычаям и этикету, но все еще вполне приемлемо. Подписав контракт, Катя в любом случае уже практически являлась его женой, так что угрозы ее добродетели в подобного рода встрече не содержалось, даже если бы Константин был, и в самом деле, заинтересован ее выдающимися прелестями. Поэтому уже через десять минут они с Гертнитом сидели в креслах по обе стороны чайного столика и вели непринужденную беседу, смачивая губы по северному крепко заваренным черным чаем. Напиток был терпким и горьковатым на вкус, но пили они его, естественно, без сахара и молока. Сорт чая был Кате незнаком, но, в целом, скорее понравился, чем наоборот.

Разговор между тем шел ни о чем и обо всем, но при этом явно имел ясно выраженную цель. Полковник заинтересовался своей «золушкой» и захотел узнать ее несколько лучше. Вероятно, он читал ее досье, но теперь, после личной встречи, уже не считал его исчерпывающим. В том, что такое досье существует, и что Гертнит с ним ознакомился, сомневаться не приходилось, хотя он и не задал ей ни одного вопроса в лоб. Весьма аккуратный стиль расспросов, спрятанных внутри как бы пустой болтовни. Но Катя не дура, и достаточно быстро сообразила, что именно интересует ее будущего супруга, а интересовали его, как ни странно, ее интеллект и отношение к магии. Странным же это казалось ей, потому что, по идее, посадник вовсе не должен был ею интересоваться. В конце концов, она всего лишь женщина для алиби, и в этом смысле интересовать его должны были ее внешность и способность производить впечатление. Интеллект для куклы — характеристика по всем меркам избыточная, магия же нужна лишь, как фактор продолжения магического рода.

«Что ж, — усмехнулась она мысленно. — Это даже хорошо, что его интересуют мои мозги, а не пизда или задница!»

Наверное, исходя именно из этой мысли, она не стала притворяться дурочкой, как планировала изначально, а позволила своему будущему супругу узнать кое-что о настоящей Екатерине Дмитриевне Брянчаниновой, о ее интересах и способностях и о тех планах, которые у нее были до появления контракта. Кто-нибудь спросит, зачем? Это же все очень личное, да и не актуальное уже в ее нынешних обстоятельствах. Но интуиция подсказывала, не жмись! Приоткрой створки раковины, и пусть смотрит, если хочется. И она не ошиблась. Это был правильный ход, сделанный вовремя и в уместной ситуации.

— Совсем забыл, Екатерина Дмитриевна, — сказал Гертнит, завершая разговор. — Прошу прощения, но, как говорится, лучше поздно, чем никогда.

«О чем говорим?» — удивилась Катя, но виду, разумеется, не подала.

— Я приказал построить в нашем столичном доме алхимическую лабораторию, совмещенную с зельеварней. Вы ведь хотели продолжить свои опыты в этой сфере? Так что, это для вас. И вы конечно же сможете продолжить свое образование в университете, я не возражаю.

«Щедро! И, судя по всему, решение принято с сейчас на сейчас, здесь, по ходу разговора. Умеет посадник принимать быстрые решения!»

* * *

Следующие три недели не то, чтобы растворились в небытие «как сон, как утренний туман», но прошли, что называется, в полузабытьи. Катя не хотела рисковать и потому вовсю пользовалась зельями из своего стратегического запаса. У нее под кроватью в пансионе лежал здоровенный фибровый чемодан, в котором когда-то помещалось все ее сиротское имущество. Сейчас же, под крышкой чемодана располагались боксы для хранения снадобий. В каждом ящичке находилась деревянная, обтянутая толстой тканью, решетка, в ячейки которой вставлялись толстостенные флаконы стандартного образца. В них Катя хранила зелья, бальзамы и элексиры, которые варила сама или выменивала у других студенток. Чего здесь только не было! По правде говоря, многого. Здесь почти не было лекарских снадобий, за исключением пары-другой, необходимых для оказания первой медицинской помощи, и нескольких препаратов из «особого девичьего списка». Кроме того, Катя практически не варила боевых стимуляторов. Могла бы, но надобности не было. А три флакончика с «Дикой силой», которые у нее были заныканы в самом низу под всем прочим, она как-то получила в благодарность за сделанные для одной старшеклассницы косметические кремы. Вот разнообразной косметики у нее было действительно много, как, впрочем, и того, что в прежнем мире Екатерины называлось пищевыми добавками. И наконец апофеозом ее мастерства являлись несколько крайне редких наркотических препаратов. Это, конечно, была та еще гадость, и в обычной ситуации она бы ни к чему из этого изобилия даже пальцем не притронулась, не то, чтобы принимать всю эту дрянь перорально[6]. Но, как говорили древние, отчаянные времена требуют отчаянных мер. Чтобы хорошо выглядеть во время встреч с незнакомыми, и большей частью негативно настроенными к ней людьми, — опера, ресторан и благотворительный бал, — Катя принимала «Стужу». Это снадобье вымораживает эмоции. Если переборщить с дозой, то можно и вовсе превратиться в снежную королеву, но Катя свою норму знала: семь капель на полстакана воды и следующие четыре часа ты смотришь на мир, как будто, «спряталась в домике». Двигаешься, говоришь и даже улыбаешься, но все это окрашено полным равнодушием к окружающему миру. Тебя ничто не задевает, и ты никак не реагируешь на двусмысленные замечания, пренебрежительные интонации и похотливые взгляды. Замечаешь, запоминаешь, но в реальном времени полностью игнорируешь. Правда, потом приходится пить успокоительное и принимать перед сном снотворное, но зато в час Икс ты спокойна и невозмутима, как мало кто еще. Впрочем, четыре часа — это, так сказать, «основное блюдо», чтобы резкое изменение в поведении не бросалось людям в глаза, приходится каждые шесть часов принимать по две капли «Стужи», растворенные в любой подходящей для этого жидкости.

Однако «Стужа» не универсальна, и во время свадебного пира пришлось принять немного «Нирваны». Она дарит невероятную легкость и солнечное настроение без глюков и других побочных эффектов, но следует иметь в виду, что к ней легко развить зависимость. Поэтому злоупотреблять «Нирваной» нельзя, но Кате предстояла первая брачная ночь с консумацией брака, и, если бы она имела в своем распоряжении только этот наркотик, ей бы пришлось принять, как минимум, тройную дозу, а это чревато. Передоз он и у волшебников большая неприятность. Поэтому на ночь у нее был заготовлен коктейль «Букет белых роз». Эту дурь женщины изобрели для самих себя на такой вот случай, как этот. Вернее, на другой по содержанию, но схожий по последствиям. Ситуации, когда шестнадцатилетняя нимфа должна возлечь с вонючим стариком, увы, не редки ни в Гардарике, ни в других странах. Реже случается, что раздвинуть ноги, выполняя свой супружеский долг, приходится настоящей лесбиянке. Но и такое, на самом деле, бывает. Таков уж этот мир. Так вот, «Букет белых роз» как раз и предназначен для того, чтобы девушка смогла пережить это узаконенное изнасилование в максимально мягкой форме. В этом смысле Кате повезло. Ей не надо было исполнять свой супружеский долг «не реже двух раз в неделю», как требует особый параграф брачного права республики. Ей нужно было пережить всего лишь одну конкретную ночь, и она ее пережила, ничего из того, что случилось между ней и тем мужчиной, толком не запомнив. Позволила служанкам снять с себя белое платье, освободилась от белья и, не надевая ночной рубашки, забралась под одеяло, успев проглотить перед этим малую толику активатора, спрятанного в бюстгальтере. Через минуту она уже видела цветные грезы и была готова буквально на все, а когда проснулась утром, все было уже кончено. Мужчина исчез, оставив на память о себе пятно крови на простыне и легкую, но неприятную боль там, куда он пихался. Это, к слову сказать, тоже было не очень хорошо. В ее особом случае воображаемый секс с мужчиной был ничем не лучше секса настоящего, поэтому, едва проснувшись, Катя приняла, Обезболивающее, Восстанавливающее и Успокаивающее зелья, добавив к ним полуторную дозу «Нектара Забвения», чтобы стереть из памяти все перипетии, — истинные и мнимые, — прошедшей ночи…

[1] Оферта (лат. offero — предлагаю) — предложение о заключении сделки.

[2] В данном контексте не ругательство, а отсылка к древнегреческому термину.

[3] Дело происходит в Полоцке, принадлежащем государству Гардарика, и значит Западная Двина именно Двина, а никак не Даугава.

[4] Гертнит — легендарный конунг Русиланда в «Саге о Тидреке Бернском», созданной во второй половине XIII века с использованием легенд и сказаний, проникавших в Норвегию с территории Германии.

[5] В Древней Греции трибадизмом называлось лесбиянство, а «трибадами» — женщины, занимающиеся сексом сами с собой либо с другими женщинами. До начала XX века этот термин употреблялся для обозначения женской гомосексуальности в целом.

[6] Перорально — мед. принимаемый через рот путём проглатывания.

Глава 3

Когда Катя вернулась в институт, выяснилось, что ее жизнь здесь изменилась самым решительным образом. И дело не только в том, что она поменяла фамилию и социальный статус. На данный момент она оказалась единственной замужней женщиной в пансионе, и, как выяснилось, единственной «полноформатной» княгиней. В институте училось несколько дочерей титулованных особ, но дочь барона все-таки не баронесса, и дочь князя всего лишь княжна. Устав института не делал различий между ученицами, кем бы они ни были вне этих стен, нищими сиротами или дочерями богатых и знатных родителей. Все спали в дортуарах по шесть девушек в комнате и питались с одного и того же скудного стола. Но в связи с ее изменившимся статусом, относительно Кати стали действовать совсем другие правила. Ей были выделены отдельные апартаменты, и она получила право покидать территорию института в любой день недели и настолько времени, насколько ей будет необходимо. Единственное ограничение — возвращаться в пансион она должна не позже полуночи. Это требование ее немного удивило. Кто, вообще, позволит жене посадника Гертнита шляться, где ей заблагорассудится и практически в ночное время? Однако ларчик открывался проще некуда. Полковник приставил к ней двух девушек-телохранительниц, в задачу которых входило не только сопровождать Катю во время ее выходов в город, но и обучать ее боевым искусствам. Алена Лукинская являлась мастером-инструктором рукопашного боя, а Варвара Тюрдеева, несмотря на молодость, была опытным боевым магом. Катин супруг отчего-то решил, что ей, как одаренному магу, не хватает опыта и знаний именно в этих двух прикладных дисциплинах, и насрать, что она, как и положено правильной девушке, специализировалась в косметической и кулинарной магии. Впрочем, теперь о своей кондитерской можно было забыть, причем навсегда. Где она и где та кондитерская, пусть это всего лишь мечта.

Не суть важно, будет ли она жить вместе с Константином или отдельно от него, никто не позволит жене посадника печь торты и пирожные и, тем более, их продавать. Изменившийся статус менял и приоритеты с императивами. И, разумеется, Катя не роптала. По совести говоря, она должна была молиться всем известным ей богам и благодарить их за великое благодеяние. Это ж надо было так сойтись всем звездам, что поверенный князя Гертнита Савелий Фомич Лозьев был женат на сестре Анны Федоровны Хотович, и поэтому приехал искать невесту для своего босса именно в Добрынинский Институт Благородных Девиц. Мог бы поискать где-нибудь поближе, в Новгороде, скажем, или Пскове, но он поехал в Полоцк, и директриса, — которой, разумеется, положено отдельное спасибо, — порекомендовала ему среди прочих Катю Брянчанинову. Катя же оказалась, по случаю, девушкой, обладающей как раз теми качествами, которые больше всего интересовали посадника Гертнита. Сирота без каких-либо жизненных перспектив, бесприданница, не имеющая никакой достаточно близкой родни, но при этом девушка хорошего рода, красивая и здоровая, умная и к тому же одаренная. Так что, не ей жаловаться на судьбу, а то, что придется снова ложиться под «неизвестного героя», — да еще, по-видимому, не раз и не два, пока не залетит, — а затем еще вынашивать дитя и рожать, то на то и зелья, чтобы пережить этот этап своей жизни с наименьшими потерями. Так что кондитерское искусство приходилось, как минимум, временно отставить в сторону и сосредоточиться на зельях, которые помогли бы забеременеть так быстро, как только возможно, и неплохо бы, чтобы это сразу был мальчик, но там, вроде бы, существовал какой-то особый ритуал. Или это были чары? Впрочем, не суть важно. Главное, забеременеть так быстро, как только возможно, ну и родить, разумеется. Тогда все от нее сразу же отстанут, и она сможет жить в свое удовольствие. Но это когда еще будет, а пока надо искать рецепты и учиться варить снадобья, потребные в тех или иных предполагаемых обстоятельствах ее новой жизни. И занятия боевыми искусствами как-то слабо вписываются в эти планы, но и отказаться от предписаний «мужа и господина» она не может, да и не хочет. Он глава семьи, ему виднее и его слово — закон. Так что, служи и не ропщи! Но и она не дура и свою выгоду понимает. Сильный маг нигде не пропадет, и уж точно не станет жертвой случайных обстоятельств. У Гертнита ведь есть родня. Пусть не близкая, но оттого эти люди даже опаснее. Им эта девка, за которой ни семьи, ни родни, при определенных обстоятельствах будет только мешать. Вот тогда ей и пригодится любая сила, какую только удастся приобрести, не говоря уже об антидотах для всех ядов подряд.

Итак, она вернулась в Пансион, но добралась до выделенных ей апартаментов лишь ближе к полуночи. На дворе ночь, все уже спят, и ей тоже ужас, как хотелось спать. Поэтому не слишком интересуясь тем, куда ее поселили и как тут что устроено, Катя быстренько приняла душ, даже не сообразив с устатку, что теперь у нее есть собственная ванная комната, и сразу же залезла под одеяло. Так что разбираться с упавшими на нее дарами судьбы она стала уже утром. И тут выяснилось, что жить она теперь будет в настоящих хоромах. Большая спальня, уютная гостиная, располагающий к работе кабинет и собственная ванная комната, оборудованная, как душевой кабинкой, так и собственно ванной. Просто праздник какой-то на отдельно взятой Катиной улице. Но вскоре выяснилось, что не одною крышей над головой жив человек. Кормить ее стали тоже не так, как прежде. Никаких разносолов, разумеется, но зато обильно и сытно: нажористый бутерброд с ветчиной и зеленью, большая миска молочной рисовой каши со сливочным маслом, сахаром и курагой и приличных размеров сдобная булочка, прилагающаяся к полноразмерной кружке крепкого чая. Впрочем, завтрак состоялся только после того, как Алена и Варвара прогнали ее по пятикилометровой дистанции и вдоволь измучили силовыми упражнениями и спаррингами, а для того, чтобы все успеть, подняли ее на сорок минут раньше общей побудки, и так, судя по всему, теперь будет всегда.

— Слабоваты вы, княгиня, — покачала головой Алена, наблюдая за тем, как Екатерина пытается отдышаться после пробежки. — Но ничего, на летних вакациях приедете в Новгород, там мы вами займемся уже всерьез.

Самое смешное, что Катя была совсем не против. Ей, бывшему офицеру спецназа ГРУ, — ликвидатору и диверсанту, — и наемнице со стажем, физическая подготовка отнюдь не претила. Как уж там у нее потом все сложится с Константином, один бог ведает, но умение постоять за себя никому еще не помешало. Так что она была и за рукопашку, и за ножевой бой, и за боевую магию. И более того, будь ее воля, она бы и огнестрелом занялась. Магия дело хорошее, но неизвестно еще, как у нее с ней сложится. Создавать эссенции и сводить чарами синяки — это одно, а бросать во врагов молнии и ледяные копья — совсем другое. В институте девушек учили, в основном, ставить воздушные и водяные щиты и «отстреливаться» сосульками. Однако сосулька — ни разу не ледяное копье. Она много меньше, легче и летит всего на двадцать-тридцать метров, в то время как почти двухметровая гвардейская сулица[1] летит на двести метров со скоростью, сопоставимой с начальной скоростью пули[2]. Читала Катя о таком именно фокусе в одной интересной книжке, но сама ни разу такого не делала и даже не была уверена, что способна такому научиться. В этом случае, самовзводный револьвер или автоматический пистолет были бы совсем нелишними для боя на короткой дистанции.

«Еще бы снайперку приличную раздобыть… А у них, вообще, есть снайперские винтовки?» — задумалась Катя, направляясь на урок травничества.

Могло статься, что и нет. Другой мир, другая цивилизация. Однако, если есть ствольный огнестрел, — а он есть, Катя сама видела охотничьи ружья в имении мужа, — то всегда можно приделать к нему приличную оптику. Непростая задача для кого-то вроде нее, никогда подобным не занимавшейся ни в одной жизни, ни в другой, но, если подумать, ничего невозможного.

Между тем, время за тренировками и учебой проходило быстро. Тем более, что кроме всего прочего Кате приходилось тратить свой досуг на работу в лабораториях. В дополнение к уже привычным зельям она варила теперь мази и гели со смягчающим и обезболивающим эффектом, поскольку после усиленных спаррингов и упражнений на растяжку нещадно болели все без исключения мышцы. Причем, как водится, не только в руках и ногах, но и в таких стыдных местах, как, например, промежность. Одна радость, что теперь, хоть и не часто, они могли встречаться тет-а-тет с Бирной Лентеевой. Хотелось бы чаще, раз уж есть где, но исчезать из дортуара подруге было совсем непросто. А уж если об этом узнает классная дама, то тут, увы, никакая магия не поможет. И все-таки нет-нет, да перепадал им обеим кусочек счастья, так и жили.

А потом закончился третий триместр, и Катя впервые за многие годы не осталась на лето с другими сиротами в пансионе, а уехала домой. Домом же для нее был теперь просторный трехэтажный особняк, расположенный в той части Софийской стороны, которую называют Неревским концом. Большой старый дом, построенный, как ей рассказали, в конце XVII века на месте деревянных хором. От той поры остались только Посадничьи палаты[3] — большой сводчатый чертог XI века, в котором во время торжественных приемов стояло Конунгово Седалище — троноподобное кресло, целиком вырезанное из ствола древнего дуба, много лет пролежавшего в соленой воде. Впрочем, это все дела давно минувших дней. Нынешний посадник уже не изображал из себя знатного феодала, хотя по факту именно им и являлся. Это, вообще, было довольно-таки забавным парадоксом. В одной из трех древнейших республик, сохранившихся в Европе, аристократии было не меньше, чем в ином королевстве.

Катя жила в хоромах Гертнита одна. Супруг ее путешествовал по странам Азии, и она была полностью предоставлена самой себе. Свобода, разумеется, была неполной. Хватало и соглядатаев, и мужниных доверенных слуг, занимавшихся хозяйством и ведших дела рода, но все-таки ее никто не ограничивал в тех скромных желаниях, которые не совсем соответствовали образу жизни теремной затворницы. Во-первых, Катя продолжала совершенствоваться в боевых искусствах, как магических, так и обычных. Во-вторых, она практически ежедневно хотя бы два-три часа проводила в построенной Константином специально для нее зельеварне. И варила она, следует заметить, буквально все, на что хватало ее способностей, а хватало их, как вскоре выяснилось, на многое. В доме имелась отличная библиотека, а в ней множество старинных гримуаров. Где, когда и при каких обстоятельствах они попали в руки Гертнитов, было неизвестно, но, как бы то ни было, сейчас рукописи принадлежали именно им, и Катя нашла в этих рукописных книгах массу замечательных рецептов, и среди прочего сварила омолаживающий бальзам «Поцелуй Идунн»[4], боевой эликсир «Берсеркер» и мощное восстанавливающее зелье «Аква Вита»[5]. В общем, ей было чем заняться, но и помимо этого, Катя не забывала, что судьба занесла ее в столицу богатой торгово-промышленной республики, где если чего и нет, то вскоре купят. Новгород мог похвастаться великолепным оперным театром и многочисленными концертными залами, репертуарными театрами на любой вкус, а также художественными галереями и музеями. Так что досуг Кате был обеспечен, хотя без сопровождения она ни в одно из этих мест пойти не могла, поскольку моветон, однако вместе с Аленой и Варварой — вполне. Они и ходили, не забывая про пафосные рестораны, ярмарки и торговые кварталы, где кроме всего прочего Катя нашла оружейные магазины и нисколько не удивилась, узнав, что оружие здесь находится в свободной продаже. Так в ее собственности появились шестизарядный револьвер и тяжелый автоматический пистолет. Револьвер напоминал Кате хорошо известный ей по прошлой жизни Colt Python Target, с шестидюймовым стволом, а пистолет был похож на SIG Sauer P226[6]. В общем, было похоже на сбытие мечт, и, понятное дело, такая жизнь не могла ей не нравиться, и это в значительной степени примиряло Катю с тем, кем она теперь являлась, и компенсировало, как ей казалось, будущие ее проблемы с зачатием, беременностью и родами.

«В конце концов, — говорила она себе, — я могла бы быть сейчас просто гниющим трупом. Или за это время сгнила бы до костей? Кучка костей без прошлого и уж точно без будущего. И никаких перспектив. А так я снова жива, жизнь продолжается, и это совсем неплохая жизнь. А плата… Что ж, у всего есть цена, и быть пару раз вые-ой не самый большой ужас, о котором стоит говорить».

В общем, это была хорошая жизнь. И Кате даже удалось совратить одну молоденькую горничную, так что вполне получилось оттянуться на вакациях. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается, и за день до возвращения в Полоцк, неожиданно, как это обычно и случается, началась война. На Гардарику напали Дания и Польша. Вернее, первоначально, то есть, в тот самый день, речь шла всего лишь о боевых действиях в африканских и американских колониях, но не надо было быть провидцем, чтобы понять: где бы ни вспыхнуло, в конце концов, загорится весь дом. Во всяком случае, Катя считала, что следует ожидать начала военных действий на европейском ТВД[7], если не в ближайшие дни, то наверняка в ближайшие недели. Было тревожно, но, увы, она в своем нынешнем положении не имела к этому никакого отношения. Максимум, отправят в бой гвардейские полки, и тогда придется опасаться за жизнь Гертнита. И это охуеть, как нехорошо, потому что Катя отлично помнила один из секретных параграфов брачного контракта. В случае форс-мажора[8], - а война — это и есть «непредсказуемое событие, не зависящее от воли сторон», — анонимный родственник ее мужа должен будет незамедлительно приступить к исполнению «своего супружеского долга». Посадник не может умереть, не имея наследника, и значит трахаться придется до полной победы, то есть пока не залетит. А это даже со специальными зельями ой как непросто.

«Вот же блядь!» — это было все, что Катя смогла сказать по этому поводу, и это была сущая правда.

* * *

Она вернулась в Полоцк только в начале октября. Пришлось задержаться в Новгороде во исполнение супружеского долга, так что она возвращалась в пансион неоднократно вые-ой, с расстроенными нервами, но зато надежно беременной мальчиком или даже двумя.

«Как развидеть то, что не удается забыть?» — Несмотря на гектолитры[9] выпитых зелий этот сраный опыт семейной жизни оказался сильнее ее нервов.

Кате пришлось одиннадцать раз лежать под этим гребаным «неизвестным героем», — и даже пару раз стоять раком, — чтобы, в конце концов, все-таки понести. Консумация брака в свое время прошла достаточно легко, и Катя надеялась, что с зачатием будет точно так же, но не срослось. Оказалось, что к этому конкретному случаю подходят далеко не все зелья. Чтобы забеременеть мальчиком, не рискуя при этом нанести вред зародышу, пришлось пойти на некоторые жертвы, и жертвы эти теперь выходили ей боком. Она так и не смогла полностью отключить свои ощущения, и это явно было совсем не тем, о чем она хотела бы помнить. Но, увы, как раз эти избыточные подробности и засели в ее невероятно развитой эйдетической[10] памяти. Что сказать, в ее прошлой жизни была такая книга, называлась «Праздник, который всегда с тобой»[11]. Ну, а это был ее персональный ад, который она теперь постоянно носила с собой. И главное, сильнодействующие антидепрессанты[12] и транквилизаторы[13] ей были строжайше противопоказаны, а слабенькие травяные настойки, — все эти пустырники и корни валерианы, — для такого случая нихуя не эффективны. Но зато, как ей с улыбкой от уха до уха сообщил немолодой целитель-гинеколог, она, похоже, понесла сразу двойню, и оба два — мальчики!

Расчувствовавшийся супруг подарил ей парюру[14] из двенадцати предметов, украшенных синими сапфирами, голубыми бриллиантами и бериллами, и с легким сердцем уехал на войну. Катя же вернулась в институт и пыталась лечить нервы гомеопатическими дозами успокоительных капель, релаксирующими травяными сборами и нежным сексом с Бирной Лентеевой. Пить горькую в ее положении было нельзя, употреблять наркотики — тоже. А идти к менталисту было попросту страшно. Иди знай, что он там раскопает в ее подсознании! Там ведь, не упоминая даже то, что когда-то она вообще-то была мужчиной, должны оставаться довольно-таки неприятные воспоминания о заказных убийствах и актах откровенного террора. Так что, нет, увольте! Психиатры идут лесом! Придется справляться своими силами.

Этим, собственно, она и занималась. Называется — преодоление и превозмогание, и где-то через полтора месяца смогла все-таки перебороть, — пусть и вчерне, — свои невразумительные фобии[15] и хорошо структурированные ужасы. Жизнь, что называется, налаживалась, но долго так, понятное дело, продолжаться не могло, потому что как говаривали древние, sic vita truditur, такова жизнь. И однажды пасмурным декабрьским утром пансионерки узнали, что лафа кончилась. В связи с неудачами на полях сражений Сенат республики издал декрет о повальной мобилизации боеспособных магов. Сенаторов можно было понять, вот только легче от этого никому не стало. Гардарика проигрывала в войне. Она уже потеряла Мемель[16], Вильнюс, Гродно и Барановичи. В Прибалтике и в Белой Руси шли ожесточенные бои. Датчане высадили близ Гетеборга довольно крупный десант и создали там, — под самым боком одной из важнейших военно-морских баз Гардарики, — большой плацдарм, который вот уже три недели никак не хотел сбрасываться в море. Вот в таких непростых обстоятельствах и был принят декрет от 13 декабря, и уже через две недели, то есть практически перед самым новым годом в Добрынинский Институт Благородных Девиц прибыла специальная комиссия Военного Министерства. Несколько немолодых боевых магов в чинах от штабс-капитана до полковника, какой-то светлый ум из Новгородской Магической Академии и двое важных магов-целителей никому неизвестной специализации.

Катя попала на освидетельствование двадцать седьмого декабря, и ее случай был особым, поскольку директриса института Анна Федоровна Хотович еще загодя предупредила членов комиссии, что госпожа княгиня замужем и находится на четвертом месяце беременности. Однако представители министерства резонно возразили, что они Катю не мобилизовывать собираются, а только освидетельствовать, и тогда она воленс-ноленс предстала перед членами этой долбаной комиссии. Выглядела Катя в эти дни неважно, — хотя кто-то врал, что беременные женщины буквально расцветают, — и настроение у нее было под стать внешности и самочувствию. Называется токсикозом на ранних сроках беременности и с трудом переносится даже настоящими женщинами. Но, кроме всего прочего, Катю ужасно раздражало то, что ей была совершенно не понятна не только мотивация этих людей, их методы и инструменты тоже лежали за гранью ее понимания. Какие-то калейдоскопы, — числом четыре штуки, — в которых виделась всякая хрень, а экзаменаторов интересовало лишь то, какие цвета и в каком порядке она видела. Полный бред, но в нем хотя бы угадывалась некая невнятная логика.

«Возможно, — думала Катя, перечисляя вспышки света, окрашенные в разные цвета, — что это способ оценить мои склонности… к чему бы то ни было…»

Однако, так ли это на самом деле, никто ей, естественно не объяснил. Вместо этого ее попросили поочередно держать в руках хрустальный, бронзовый и деревянные шары диаметром порядка десяти сантиметров каждый. Зажатый в ее ладонях бронзовый шар довольно быстро нагрелся, но Катю проинструктировали держать его столько, сколько возможно, даже если будет очень больно. Обещали, впрочем, что ожогов не останется, и не обманули, — ладошки остались гладкими и совершенно невредимыми, — но боль была просто ужасная. Катя держала этот гребаный шар, что называется, стиснув зубы и ругаясь мысленно отборным матом, но в итоге продержалась совсем недолго. Зато деревянный шар, который в ее ладонях превратился в настоящий источник смертельного холода, она удерживала едва ли не вдвое дольше, чем «раскаленный» бронзовый. Хрустальный же шар, как ей показалось, все время оставался таким же, как и в начале, и это настолько удивило экзаменаторов, что они ее еще долго расспрашивали и переспрашивали, подсказывая по ходу дела, что именно она могла почувствовать. Но Катя, когда держала в руках этот сраный шар, ничего подобного не ощущала. На самом деле, все сводилось к тому, что он гладкий, прохладный и довольно тяжелый. Пожалуй, даже несколько излишне тяжелый для стеклянного шара диаметром десять сантиметров, и это все о нем. Так она и сказала экзаменаторам, а они ее слова запротоколировали, и их недоумение как-то подозрительно быстро превратилось в довольство.

Потом было еще много таких на первый взгляд совершенно бессмысленных заданий, опросных листов и камланий над ее бедной головой, так что, в итоге, промурыжили Катю намного дольше, чем любую другую девочку в институте. Все благородные девицы в возрасте от шестнадцати до девятнадцати лет проходили аттестацию за десять-пятнадцать минут. Иногда несколько дольше, но не существенно. А Катю, заваливая ее вопросами и заданиями одно другого страньше, продержали в облюбованной комиссией аудитории битый час, и тем же вечером вызвали снова, но уже в кабинет госпожи Хотович.

Ради разнообразия Анна Федоровна сидела в кабинете одна, и это отчего-то наводило на мысли о какой-то немереной подлянке, выявленной господами-экзаменаторами.

«Утешать будет? — лениво подумала Катя, которой было по большому счету плевать слюнями на любые утешения, сожаления и прочую хуйню, которую так любят другие девушки. — А может быть, вытурят наконец домой?»

Ее нынешнее пребывание в институте целиком и полностью лежало на совести ее убывшего в действующую армию благоверного. Это Костя Гертнит, пидор патентованный, решил законопатить ее еще на год в этот пансион, чтобы, значит, не мозолила глаза столичным кумушкам.

— Катя… — начала между тем «приватный» разговор госпожа директриса. — Ты ведь позволишь мне, как и прежде, обращаться к тебе по имени?

По неписанным правилам института в присутствие посторонних обращение к любой девушке в независимости от ее социального статуса могло быть только по имени отчеству или по фамилии, но тогда с добавлением слова «госпожа». Однако наедине, все девочки были для директрисы Катями, Машами и Степашами. Так что, фигура вежливости возникла в разговоре исключительно из-за нынешнего статуса Екатерины Гертнит. Однако Катя не забыла еще, кому она обязана своим счастьем, и ответ ее поэтому был предопределен.

— Разумеется, Анна Федоровна! — улыбнулась она. — Как же иначе?

— Очень мило с твоей стороны… Впрочем, нам предстоит с тобой непростой разговор, и я думаю, что тянуть с этим не стоит. Я должна рассказать тебе о том, что показало твое тестирование.

— Что-то плохое? — якобы встревожилась Катя, которой сейчас хотелось одного: проблеваться и упасть в койку.

На самом деле, никакой тревоги по поводу результатов тестирования она не испытывала. Что бы там ни обнаружили, ей было глубоко фиолетово. Просто не стоило слишком резко менять модус операнди[17]. Нормальная девушка должна тревожиться. Беременная девушка, тем более.

— О, нет! — успокоила ее директриса. — Ничего плохого, только хорошее, но это может очень сильно отразиться на твоем будущем, дорогая.

— Что вы имеете в виду? — Вот теперь Катя действительно встревожилась. Иди знай, что у этих ненормальных на уме.

— Дело в том, Катенька, — продолжила свои объяснения директриса, — что тестирование выявило у тебя огромный нераскрытый потенциал.

«Насколько это хорошо и насколько плохо?» — озадачилась Катя, которой был незнаком сам термин, использованный Анной Федоровной.

Слова-то знакомые, но что они означают в ее конкретном случае? Катя едва ли не впервые слышала про «нераскрытый потенциал» в таком контексте, и, разумеется, хотела знать больше. Ее настораживало, как определение «огромный», так и формулировка «нераскрытый».

— Что это значит? — спросила она вслух.

— Это означает, что ты обладаешь очень большим, но при этом трудно поддающимся оценке магическим потенциалом. По весьма приблизительным прикидкам речь может идти об уровне силы сопоставимом с десятой категорией. Но пока это всего лишь наиболее оптимистический прогноз. На практике раскрыть запечатанный потенциал бывает невозможно, или же он открывается только частично.

«Какая-то заумь…» — отметила Катя краем сознания, остальная часть ее интеллекта пыталась понять, о чем, вообще, идет речь.

— Что такое десятая категория? — спросила она директрису. В конце концов, у нее было слишком мало фактов, чтобы делать какие-нибудь достаточно серьезные выводы. — Категория чего?

— В военном ведомстве, — терпеливо объяснила ей Анна Федоровна, — с помощью термина «категория» классифицируют боевых магов. Первая категория — рядовой боец или вой, третья — ратник, пятая — богатырь, а для десятой даже названия не придумали.

«Вот оно как! — сообразила Катя. — Но тогда получается, что это чисто военная фишка, но я-то гражданская, да еще и беременная!».

Насколько ей было известно, никакой общепринятой классификации магов по силе никогда не существовало. То есть, ученые, наверное, что-то такое исследовали, и наверняка пользовались какими-то специальными критериями для градации силы мага. Но в обыденной жизни, людям, даже таким образованным, как выпускницы Добрынинского института, было достаточно трех основных определений «слабый», «сильный» и «средней силы». Гораздо важнее было отметить склонность мага, его специализацию и уровень мастерства.

— Но как же так! — попыталась возразить Катя. — Если все так, как вы говорите, то я должна быть невероятно сильна, однако у меня никаких магических выбросов никогда не было, и особых успехов в манипулятивной магии я не демонстрирую.

— Ты просто никогда этим специально не занималась, — улыбнулась ей директриса. — Была бы ты мальчиком, Катя, с тобой бы начали заниматься манипуляциями еще в возрасте трех лет. А дальше просто. Если есть прогресс, тренировки продолжаются, и к восемнадцати-девятнадцати годам можно выйти на пик своих способностей. Но ты девочка. С тобой никто этим не занимался, тебя никто никогда по-настоящему не проверял и, как следствие, твоя магия развивалась в очень ограниченных пределах. При этом контроль за силой ушел, что естественно, в подсознание, и вся твоя мощь оказалась просто «запечатана». Как говорится, от греха подальше. Ведь твое подсознание, прежде всего, блюдет твои интересы, но оно, в отличие от сознания, неразумно. Поэтому идет по самому простому пути: как бы чего не вышло!

«Так, так, так, — стремительно соображала Катя, слушая благоглупости своей директрисы. — Значит, имеем нефтяное поле с оценочной стоимостью в сто миллиардов вечнозеленых баксов, но не знаем, как до него добраться… Любопытно!»

— Анна Федоровна… — едва ли не всхлипнула она вслух. — Эт-то… Это опасно?

— О, нет! Что ты! — сразу же вскинулась директриса. Похоже, она ожидала несколько иной реакции, но это уж извините. Что выросло, то выросло.

— Что ты, Катенька! — продолжала ее успокаивать Анна Федоровна. — То, что «запечатано», остается «запечатанным» навсегда, если конечно не попробовать раскрыть этот потенциал. Освободить от запретов. Получить доступ к этой силе.

— То есть, можно это все «распечатать»? — уточнила Катя, сразу же забыв о своем мнимом испуге.

— Да, но это не всегда получается. Надо пробовать.

— Кому надо? — моментально отреагировала Катя. — Лично мне это точно ни к чему!

Она лукавила, разумеется. Натуру не обманешь. Ей не хотелось провести всю жизнь, образно говоря, на кухне, в детской и в церкви[18]. А то, о чем говорила директриса, обещало некоторые, неясные пока перспективы на изменение такого положения вещей. Другое дело, что показывать свою заинтересованность в этих туманных «может быть» было нельзя. Мало ли какие мысли придут кому-нибудь в голову!

— Тебе, возможно, ненужно, — согласилась с ней добрейшая Анна Федоровна, — да и то, это верно только с сейчас на сейчас, пока ты не знаешь всех подробностей. Но вот стране, нашей родине, Катенька, твоя сила могла бы пригодиться. Я бы сказала, очень и очень пригодиться. Понимаешь?

— Но я беременна! — это был сильный довод, да и, вообще, это было нечто, с чем нужно было определиться прямо здесь и сейчас. Насколько ее перспективы увязаны с ее беременностью?

— Если ты не в курсе, беременность длится всего девять месяцев, три из которых уже прошли.

— То есть, если что-то предпринимать, то не сейчас, а тогда, когда я наконец уже рожу? — задала она закономерный вопрос.

— Не совсем так, — покачала головой директриса. — Ты просто должна дослушать меня до конца.

— А что есть что-то еще?

— Есть, как ни быть, — тяжело вздохнула Анна Федоровна. — Оттого мы с тобой сейчас и беседуем. Готова слушать?

— Да, пожалуйста.

Разумеется, она была готова слушать, и более того, она очень хотела узнать, что там еще раскопали милые люди из военного ведомства, но все должно было выглядеть естественно. И ее заинтересованность в изменении судьбы ни для кого не должна была быть уж слишком очевидна.

— Кроме потенциала, тестирование выявило еще две весьма необычные для женщин, тем более, для беременных женщин, характеристики. У тебя обнаружена сильная склонность к боевой магии и мужской тип магических реакций. Такое случается, хотя и не часто. Однако в сочетании с большим магическим потенциалом — это настоящее сокровище. Такой драгоценный камень требует огранки.

«Даже так? — хмыкнула про себя Катя. — Похоже, заварила я кашу. Вопрос: как они станут выкручиваться из положения?»

— Вы имеете в виду, что мне надо стать боевым магом?! — сделала она круглые глаза.

— Именно так, — подтвердила директриса.

— Но я беременна! И я мужнина жена!

— Все так, — кивнула Анна Федоровна. — Поэтому глава комиссии полковник Евтюков телефонировал в Главный Штаб, а оттуда уже связались с твоим супругом. Князь дал разрешение начать твое обучение прямо сейчас с условием, что это не повредит вынашиванию ребенка. Он так же дал согласие на твою мобилизацию сразу после того, как ты оправишься от родов.

«Вот же сука!»

Не то, чтобы Катя была недовольна таким развитием событий. В конце концов, стать боевым магом — это почти то же самое, что она сделала в своей прежней жизни, только в том мире не было магии, и она отправилась в спецназ. Возмутило ее другое: та легкость, с которой Гертнит все за нее решил. Она ему и нужна была, собственно, только, как ширма, и для продолжения рода. То есть, не женщина, не человек, а голая функция. И если раньше Катя хоть это и понимала, но как-то, скажем так, умозрительно, то сейчас его к ней отношение раскрылось в полной мере.

«Пидарас, он и в Гардарике мужеложец! — зло выругалась она в душе. — Он, блядь, разрешил меня мобилизовать! А меня спросить, тупая ты тварь, забыл?»

— То есть, меня заберут из института? — вопрос напрашивался и был наконец задан.

— Да, Катенька! — кивнула Анна Федоровна. — Завтра вернешься в Новгород. Будешь жить в вашем доме. На занятия в Академию тебя будут возить на автомобиле. И, разумеется, все будет происходить под наблюдением целителя…

* * *

Окончательно Катя покинула Добрынинский Институт Благородных Девиц только второго января, и для нее снова, в который уже раз, началась новая жизнь. Трудно сказать, как отреагировала бы на эти изменения прежняя она. Скорее всего, ей бы все это не пришлось по душе. Та Катя, какой она была до удара молнией, была в меру прагматичной, довольно-таки хитрой и целеустремленной девушкой. И что более важно, она была именно девушкой. Женское начало в ней было достаточно сильным для того, чтобы мечтать о сексе с мальчиками и грезить о своем собственном доме, о детишках и прочем всем, что обычно называют женским счастьем. Так что ей случившиеся перемены, скорее всего, не понравились бы. Разве что обрадовала бы беременность, идущая довеском к весьма спорному замужеству. Однако будучи человеком с довольно-таки гибкой психикой, она, в конце концов, все-таки приспособилась бы к новым императивам. Просто «тянула бы лямку» без всякого удовольствия, исходя из предположения, что приказы обсуждаются исключительно наедине с самой собой и, разумеется, только молча. Нынешняя же Катя была по-настоящему счастлива, оказавшись там, где надо, и, чувствуя себя «здесь», как рыба, наконец оказавшаяся в воде. Ей только надо было контролировать свои эмоции, чтобы окружающие люди не поняли, что она, и в самом деле, не такая как все прочие девушки или хотя бы большинство из них. Но это для такой опытной лицедейки, как она, и не работа вовсе, а так — развлечение. Поэтому те, кто занялся перековкой орал на мечи[19], полагали, что их действия только и делают, что ранят нежную душу слабой женщины. Соответственно, эти люди старались быть максимально деликатными и ни в коем случае не форсировать обучение, что более чем устраивало Катю, позволяя ей на каждом этапе своего становления боевым магом досконально разбираться, — и мужнина библиотека ей в помощь, — в том, чего на самом деле добиваются ее менторы и тьюторы и каковы механизмы происходящих с ней и в ней самой непростых изменений. Очень уж ей не хотелось быть для этих, с позволения сказать, Пигмалионов безмозглой Галатеей. Она предпочитала держать процесс под контролем, добавляя что-нибудь полезное там, где ей это казалось необходимым, и убавляя лишнее или избыточное там, где ощущала чрезмерное давление.

Учитывая ее беременность, физическая подготовка была сведена к приемлемому минимуму, только чтобы совсем уж не потерять форму. Зато с ней много и упорно занимались недоступной ей прежде теорией магии и проводили ускоренный курс офицерского училища. Став боевым магом, Катя должна была получить, как ей объяснили, как минимум звание поручика. Но поручик должен не только носить мундир, но и уметь это делать правильно, не говоря уже о том, что офицер — это профессия, требующая знания многих и многих гитик и разнообразных умений, начиная с правильного ношения фуражки и отдания чести и кончая стрельбой из табельного оружия, положенного боевым магам. К слову сказать, боевым магам полагался автоматический пистолет, напомнивший Кате небезызвестный в узких кругах пистолет Стечкина[20] и боевой нож-кинжал для ношения на поясе, но разрешалось так же использование второго, внештатного, револьвера или пистолета по выбору офицера. Так что Катя занималась так же стрелковой подготовкой, осваивая между делом различные винтовки и пистолеты-пулеметы. Упражнения в ножевом бое пришлось, к сожалению, сократить до минимума, но все-таки кое-что ей целители разрешили, и она этим кое-чем понемногу занималась.

Ну и наконец, скрытые резервы. Этим с ней занимались узкие специалисты в Академии Магии, где с помощью весьма специфических упражнений и воздействием хитро вымудренных чар в Кате пытались раскрыть ее огромный, как обещали, потенциал. Заниматься магией ей целители не запретили. Напротив, существовало мнение, что это полезно для развивающегося плода, — вернее, двух плодов, — тем более, что оба парня по заверениям гинекологов должны были родиться одаренными магами. Так что магией Катя занималась много и, похоже, не без успеха, поскольку построенный подсознанием щит постепенно поддавался воздействию. Фигурально выражаясь, уже в начале марта в нем появились трещины, и Катя начала на практике осваивать приемы боевой магии. А в начале июня доступ к магическому резерву открылся в полной мере, и при аттестации Катя получила девятую — «генеральскую» — категорию боевого мага. На самом деле, получилось почти случайно, но как раз из таких случаев и состоит жизнь удачливых героев. Неудачливые — быстро сходят с дистанции, а вот везучие засранцы, вроде той же Кати, все время оказываются там, где надо, и в то самое время, когда должны там быть.

Раскрытием Катиного Дара занимались специалисты из Седьмой лаборатории, и нельзя сказать, что у них ничего не получалось. Получалось и неплохо, но очень медленно и слишком «мелкими шажками». А в начале июня то ли по ошибке, то ли из-за общего головотяпства дежурный направил Катю на полигон, где она оказалась в компании незнакомого и к тому же злого и пьяного боевика, который начал издеваться над беременной штафиркой и отпускать на ее счет нелицеприятные замечания самого свинского характера. Особенно задело ее за живое высказанное не только вслух, но и так громко, чтобы слышало как можно больше свидетелей, мнение, что место бабам на войне только в офицерской койке. В принципе, прежняя Катя с ним бы даже согласилась, но у нынешней — обстоятельства были несколько иными. К тому же она была на сносях и буквально в шаге от того, чтобы родить. И ни огромное пузо, ни паскудные ощущения, к которым она так и не привыкла, не улучшали настроения. В результате она психанула и на нерве метнула огненный шар, разрушивший напрочь не только полосу мишеней, представлявших собой бетонные надолбы, но также земляной вал за ними и каменную стену, запиравшею длинный овал огневого полигона. Позже эксперты оценили силу взрыва в пятнадцать тонн тринитротолуола. Это и был уровень 9-й категории. Больше, чем крупнокалиберный снаряд, и даже больше самой большой авиационной бомбы.

— Можете заменить собой гаубичную бригаду большой мощности, — сказал ей несколько позже высокий чин, приехавший вручить ей майорские погоны. — Надо только доработать дальность и точность, и быть вам в резерве Главного Командования.

Впрочем, все эти прелести и радости случились позже, а там и тогда, бросив свою «бомбу» на триста семьдесят шесть метров, Катя так испугалась, что у нее отошли воды, и начались несколько опередившие свой срок роды. Так что прямо с полигона карета скорой помощи увезла ее в родильное отделение госпиталя при Военно-Медицинской Академии, и ближе к ночи на свет появились наследники посадника Гертнита числом два и оба мужеска пола. Катя после этого еще неделю приходила в себя, и это избавило ее от необходимости выкармливать мальчиков, — Бориса и Даниила — грудным молоком. Деткам наняли кормилицу, Катя же решила, что на этом все, и самоустранилась от каких-либо забот о детях. Ее супруг, с которым она имела довольно длинную беседу, — он сорвался ради этого с фронта в Новгород, — не возражал. Он подарил ей очередную парюру, на этот раз в цвет глаз, — аметисты, сапфиры и фиолетовые бриллианты, — перевел на ее счет миллион рублей, позволил сделать столичные хоромы ее, Кати, постоянной резиденцией и, благословив «не посрамить имя и честь мундира», убыл обратно в действующую армию. Ну, а Катя, придя немного в себя, вернулась к тренировкам. К концу июля она уже бросала свои стандартные «пять тонн раскаленной магмы» на расстояние до километра и с точностью до круга радиусом в десять метров. Правда, после такого классического броска ей требовалось до получаса, чтобы «перезарядиться», но в начале сентября при завершающей аттестации Катя довольно точно бросила «тонну» на двенадцать километров, ориентируясь исключительно по карте, «пять тонн» на два с половиной километра в пределах видимости, — кидала с вершины холма, — попав точно в мишень, и чемпионские «десять тонн» на тысячу сто метров. А на близкой дистанции, то есть, на расстояния от ста до тысячи метров, она научилась швыряться огненными шарами и копьями, равными по силе стокилограммовым авиационным бомбам и двадцатикилограммовым артиллерийским снарядам для 100-мм противотанковой пушки, ориентируясь, как визуально, так и по карте.

К этому времени она успешно сдала экзамены и тесты за ускоренный и порядком сокращенный курс офицерского училища, и была официально аттестована, как специалист по дистанционной боевой маги 1-го класса, — категории боевых магов оставались совершенно секретными данными, — и в звании майора была приписана к штабу 8-й гаубичной бригады Резерва Главного Командования. Понятное дело, что это был очередной крутой поворот в ее непростой судьбе, но Катя изменениям была рада. Впрочем, не обошлось и без влияния женского начала. В лучшем ателье Новгорода, специализировавшемся на пошиве мундиров и прочего всего, потребного господам штаб-офицерам[21] и генералам, она заказала отличную полевую, повседневную и парадно-выходную форму, обзавелась демисезонными и зимними сапогами, кожаной курткой со знаками различия, разрешенной к ношению авиаторам, бронетанкистам и боевым магам-артиллеристам, и не менее пафосным регланом с меховыми съемными подстежкой и воротником, кучей перчаток и четырьмя совершенно изумительными фуражками. Носить женскую форму она отказалась наотрез и получила разрешение носить мужскую. В общем, оттянулась, как могла. Вооружилась боевым ножом-кинжалом и автоматическим пистолетом, соорудила себе сундучок с собственноручно сваренными снадобьями. Собралась с духом и отбыла в действующую армию, а конкретно в Выборг, где был расположен штаб 8-й гаубичной бригады.

Как штаб-офицер и боевой маг 1-й категории, Катя имела довольно много послаблений и бонусов, одним из которых было право на владение личным легковым вездеходом. Пользуясь таким случаем и связями супруга, она приобрела себе военный внедорожник «Онега», отдаленно напоминавший Willys MD [22] с цельнометаллической кабиной. Хорошая, правильно сконструированная и удобная как в полевых, так и в городских условиях машина, одним из достоинств которой являлась вместимость и грузоподъемность. На ней Катя со своими телохранительницами и уехала на войну, захватив с собой помимо воинской формы и разрешенного уставом снаряжения довольно много нужных и полезных вещей, включая сюда четырехместную офицерскую палатку со складной мебелью и походную зельеварню. Ей было неизвестно, как там в Выборге обстоит дело с медицинской помощью и имеются ли в продаже правильные зелья. А сама она могла теперь сварить для себя любимой практически все, что душе угодно. Ну, почти все, если честно, но кому интересны эти подробности?

[1] Сулица — старинное ручное, холодное оружие, род копья или рогатины, также мётное копьё, разновидность метательного оружия.

[2] Примерно 833 м/с или 3000 км/час.

[3]Палаты (от лат. palatium — дворец, чертог) — тип русской гражданской архитектуры до середины XVIII века, представляющий из себя деревянное или каменное здание, в котором главную роль играет большой сводчатый зал.

[4] Идунн («обновляющая»), в скандинавской мифологии богиня-хранительница чудесных молодильных яблок.

[5] Аква (лат.) — вода, Вита (лат.) — жизнь. Не путать с Аквавитом.

Аквавит — национальный скандинавский алкогольный напиток крепостью 37,5—50 %. Название напитка происходит от латинского выражения aqua vitae.

[6] SIG Sauer P226 — пистолет, выпускающийся швейцарско-немецкой компанией SIG Sauer.

[7] ТВД — Театр Военных Действий.

[8] Форс-мажор — непредсказуемое событие (например, стихийное бедствие, эпидемия или война), не зависящее от воли сторон, участвующих в сделке, но ведущее к невозможности исполнения договорных обязательств. Оно освобождает должника от ответственности за нарушение договора.

[9] Явное преувеличение, поскольку один гектолитр равен 100 литрам.

[10] Эйдетизм (от др. — греч. «образ», «внешний вид») — особый вид памяти, преимущественно на зрительные впечатления, позволяющий удерживать и воспроизводить в деталях образ воспринятого ранее предмета или явления. В этот образ могут и зачастую входят также насыщенные образы и иные сенсорные модальности: слуховые, тактильные, двигательные, вкусовые, обонятельные. В отличие от образов восприятия эйдетические образы человек продолжает воспринимать в отсутствии источника образа.

[11] «Праздник, который всегда с тобой» — книга воспоминаний американского писателя Эрнеста Хемингуэя о его жизни в Париже.

[12] Антидепрессанты — психотропные лекарственные средства, применяемые прежде всего для терапии депрессии, оказывающие влияние на уровень нейромедиаторов, в частности серотонина, норадреналина и дофамина. У депрессивного больного они улучшают настроение, уменьшают или снимают тоску, вялость, апатию, тревогу, беспокойство, раздражительность и эмоциональное напряжение, повышают психическую активность, нормализуют фазовую структуру и продолжительность сна, аппетит.

[13] Транквилизаторы — устаревший термин для психотропных лекарственных средств. В настоящее время чаще всего под транквилизаторами подразумевают анксиолитики — средства, снимающие тревогу, страх. Ранее их также называли «малыми транквилизаторами», в то время как «большими транквилизаторами» называли нейролептики, но эти названия вышли из употребления, поскольку седативным и снотворным эффектом обладают не все препараты этих групп, а некоторые из них даже обладают активирующим, растормаживающим и энергизирующим действием.

[14] Парюра (фр. parure — убор, украшение) — набор ювелирных украшений, подобранных по качеству и виду камней, по материалу или по единству художественного решения. большая парюра (полная парюра) — может включать до 15 предметов (диадема, ожерелье, брошь, серьги, браслеты (часто парные), кольца, декоративный гребень, шпильки, фероньерки и т. д.), надевается в особо торжественных случаях.

[15] Фобия — симптом, сутью которого является иррациональный неконтролируемый страх или устойчивое переживание излишней тревоги в определённых ситуациях или в присутствии (ожидании) некоего известного объекта.

[16] Клайпеда.

[17] Modus operandi — латинская фраза, которая обычно переводится как «образ действия» и обозначает привычный для человека способ выполнения определённой задачи.

[18] Kinder, Küche, Kirche (киндер, кюхе, кирхе; с нем. — «дети, кухня, церковь»), или 3 K, — немецкое устойчивое выражение, описывающее основные представления о социальной роли женщины в германской консервативной системе ценностей. Автором данной аллитерации принято считать кайзера Вильгельма II.

[19] Перифраз лозунга «Перекуем мечи на орала». Орало, если кто забыл, это плуг, соха.

[20] 9-мм автоматический пистолет Стечкина (АПС) — пистолет, разработанный в конце 1940-х — начале 1950-х годов конструктором И. Я. Стечкиным. АПС был предназначен для вооружения офицеров, принимающих непосредственное участие в боевых действиях, которым требовалось индивидуальное оружие большей дальности стрельбы и огневой мощи, чем пистолет, но которое было более удобно носить с собой, чем автомат или карабин.

[21] Штаб-офицер — наименование категории старших офицерских чинов в русских гвардии, армии и на флоте до 1917 года, в общем соответствовавших VI–VIII классам «Табели о рангах». Попросту говоря, от майора (штабс-капитана) до полковника.

[22] «Willys MD» (1952–1957 гг.) — более солидный вариант «Виллиса-MС». Отличался верхнеклапанным двигателем «Харрикэйн» (Hurricane), развивал мощность 67 л.с. Внешне отличался более высоким расположением капота, удлиненной колесной базой — 2057 мм, широкими шинами размером 7.50–16 и увеличенными размерами. Параллельно в 1955–1986 гг. выпускались гражданские модели.

Глава 4

Прибыв в Выборг, Катя минут двадцать колесила по городу, разыскивая штаб своей бригады. В городе и окрестностях разместилось до хрена всяческих штабов и служб, так что пойди еще найди среди всего этого бедлама тот самый «почтовый ящик». Сами части по большей части дислоцировались вне города, и там тоже было тесно от аэродромов, палаточных городков и капониров с техникой. Выборг был тыловым городом, недоступным для противника ни с моря, ни с суши, и поэтому являлся одним из районов накопления резервов. В общем, вполне насладившись картиной организованного беспорядка в его армейском воплощении, Катя разыскала наконец штаб 8-й бригады, расположившийся в старинном двухэтажном особнячке на острове Твердыш близ замка Майнкуна. Комбрига на месте не оказалось, и ее принял начштаба — мужчина лет на пятнадцать старше нее, но в том же самом майорском звании, что и Катя. Впрочем, Катя, несмотря на свой нежный возраст, являлась боевым магом 1-й категории, а Василий Никитич Берг был артиллеристом. Так что она была, пожалуй, выше по званию, но не по должности. Грубо говоря, она «проходила по ведомости», как какая-нибудь 220-мм мортира. Ей даже положен был свой собственный отряд обеспечения, о чем сообщил начштаба. Командиром отряда по умолчанию стала поручик Варвара Тюрдеева, а в его состав вошли прапорщик Алена Лукинская, экипаж приданного Кате броневика, напоминавшего британский «Фокс»[1], - командир — старший прапорщик, водитель и пулеметчик, — радист группы и, разумеется, фурьер[2], в распоряжении которого находилось хозяйство отряда.

Офицеры штаба и некоторые из старших командиров жили в небольшой уютной гостинице поблизости, и Катя тоже получила там номер. Свободных комнат было немного, но они были, и она могла выбрать или полулюкс на втором этаже или мансарду на третьем. Катя предпочла мансарду, потому что рядом с ней пустовал еще один такой же номер, в котором смогли разместиться Варвара и Алена. К своим телохранительницам она уже привыкла, к тому же прекрасно понимала их необходимость. Даже самый сильный маг не может сохранять бдительность в течение всего дня, тем более что речь не о сутках или двух, а о длительном периоде времени. В этой ситуации хотя бы одна сопровождающая на постоянной основе была никак не лишней. Ну и кроме того, учитывая, что нанял их ее супруг, девушки не считали для себя зазорным исполнять по очереди обязанности ординарца и адъютанта. Формально, адъютантом являлась Алена, а Варвара, имевшая офицерский чин, числилась командиром «артиллерийского расчета». Однако на практике девушки делили между собой все эти обязанности и многие другие, продолжая, например, тренировать Катю в магической и немагической боевке и стрельбе из всех видов и типов огнестрела. Снайперский комплекс, к слову сказать, они тоже заполучили, просто подав официальную заявку оружейникам. Винтовка Кате понравилась. Вернее, она ее сама, собственно, и выбрала, допущенная по такому случаю в арсенал Военного Министерства в Новгороде. Комплекс был похож на прошедшую апгрейд винтовку Драгунова[3], но элементы обвеса указывали скорее на какой-нибудь Steyr[4] или Heckler Koch[5]. Ей игрушка приглянулась своей «ухватистостью» и параметрами, и Катя довольно быстро научилась, — ну или вспомнила, как это делается, — стрелять на дистанции от 500 до 800 метров. Хорошая тренировка глазомера и ориентации на местности.

«Надо будет найти какой-нибудь полигон… — напомнила себе Катя, устраиваясь в своем номере, он был невелик, но, как ни странно, весьма уютен. — Не может быть, чтобы здесь не было нормального стрельбища и полигона для боевых магов… А где, к слову, тренируются артиллеристы? Где-то же они должны устраивать стрельбы».

8-я бригада в составе 117-й артиллерийской дивизии находилась в резерве Главного Командования. Летняя компания завершилась еще в июле, а осенняя так, по большому счету, и не началась. Уже наступил октябрь, и здесь на северо-западе Европы погода начала стремительно портится. Конечно, в Белой Руси или в Литве климат несколько мягче, но до того, как ударят морозы и станут проходимы даже самые безнадежные грунтовки, ожидать крупных наземных операций не следовало, зато зимой здесь будет весело. А возможно, что и жарко.

Катя надела круглые противосолнечные очки с дымчатыми линзами, набросила кожаную куртку и отправилась ужинать, чтобы заодно и пообедать. День выдался долгий и порядком утомительный, и поесть толком у нее нигде не получилось. Поэтому сейчас она с Лёлей и Варей шли в ресторан, находившийся как раз через площадь от гостиницы. Выбор заведения определялся советом, полученным от портье. То есть, понятно, что мужчина получает с каждой такой рекомендации свой процент, но вряд ли он стал бы грубо обманывать штаб-офицера, поселившуюся в его гостинице. Так и случилось.

Возможно, это было не лучшее заведение подобного сорта в округе, но обед-ужин для военных дам там соорудили быстро, а пока они ожидали основное блюдо, им подали графинчик с водкой и наметали незамысловатых разносолов, не требующих особого приготовления. Пирожки с мясом, соленые огурчики, квашеная капуста и атлантическая сельдь с луком — что еще требуется, чтобы заморить червячка. Что же касается выпивки, то после родов Катя сняла запрет на алкоголь. Она по-прежнему не курила и избегала без крайней нужды принимать наркотики, но, быстро выяснив опытным путем, что при хорошей закуси легко переваривает, — не впадая в крайности, — двести-двести пятьдесят граммов хлебного вина, иногда позволяла себе теперь выпить стопочку под плотный обед или принять, как сейчас, на грудь, — а грудь у нее ого-го какая, — полную норму. Опьянеть не опьянеет, но согреется и наверняка «оттает».

С необходимостью «оттаивать» дела обстояли не так, чтобы очень хорошо. После того, как Катя получила полный доступ к своему резерву, выяснилось, что у любой монеты две стороны, — лицевая и оборотная, — и это, не считая гурта[6]. Во-первых, несмотря на то, что, как боевой маг, она, в основном, швырялась огнем, Дар ее, к сожалению, тяготел к совсем другой стихии. Лед — вот, что у нее получалось лучше всего. Однако, в качестве оружия лед был много слабее огня. Катя могла, конечно, сообразить десятиметровое ледяное копье, легко пробивающее кирпичную стену толщиной в полметра. Проблема была в скорости и расстоянии. Ее огненные шары летели со скоростью чуть больше, чем 1000 м/с, а ледяные копья в половину медленнее и всего максимум на триста-четыреста метров. Зато Катя могла заморозить озеро или устроить ледяную переправу через реку шириной в 200–250 метров. Однако Родине нужны были не ледяные переправы, — «обойдемся понтонными», — ей требовалась геенна огненная, сброшенная на головы врагов. Впрочем, все это «во-первых». Гораздо серьезнее обстояли дела с Катиным «во-вторых». Лед, как стихия, плохо влияет на характер мага. Маги льда люди холодные и малоэмоциональные, что решительно не нравилось самой Кате, и она постоянно искала способы «растопить» внутренний лед и хоть немного «оттаять». Получалось не всегда, но сегодня, как ни странно, все пошло, куда следует, и в точности, как надо.

Под солянку с копченостями, жаркое из говядины и запечённое филе лосося водка шла не хуже, чем под разносолы, а настроение поднималось быстро и качественно, и это радовало. А когда за их стол пересели, — Катя их сама пригласила, — две женщины-военврача из окружного госпиталя, дела пошли еще лучше. Молоденькая подпоручик Васнецова, между прочим, анестезиолог, а не просто так погулять вышла, оказалась веселой и сильно пьющей «под настроение» девушкой, а более зрелая, — где-то под тридцать, — штабс-капитан Бёрк, и вовсе, начала подавать Кате недвусмысленные знаки по поводу «как бы нам расслабиться и спустить пар». Ну, как говорится, свояк свояка видит издалека. Вот и хирург Хельга Бёрк, похоже, опознала в Кате настоящую лесбу и стала откровенно к ней подкатывать. Кате Хельга тоже понравилась. Такая вот крупная, — ей богу, выше самой Кати, — дебелая, с крутыми бедрами и просто заебись какими буферами, эта скандинавская женщина пришлась ей и кстати, и по душе. И ничуть не холодная и, кажется, ни разу не фригидная, хотя о шведках и норвежках чего только не говорят, да еще и пошлые анекдоты травить горазда. В общем, в этот вечер Катя несколько злоупотребила алкоголем. Не до свинства, как часто случается у военных мужчин в увольнительной, но крепко. Однако до своего номера дошла самостоятельно и даже честь встреченному на площади патрулю отдала по всем правилам, то есть, строго по уставу. Однако главное, что спала она в эту ночь не одна, а с хирургическим доктором Бёрк, и надо сказать, ночь удалась. Хельга без одежды оказалась даже лучше, чем пригрезилось в ресторане. И белье носила, к слову сказать, неуставное, хотя и юбка, и френч на ней были правильные, и даже тельник под френчем, надетый поверх кружевного бра, четко указывал на принадлежность женщины к морской пехоте. Но это так — случайные впечатления. Основное же жаркое и влажное впечатление лежало под всеми этими слоями одежды. Белое крепкое тело, большая, но не так, чтобы слишком обвисшая, тяжелая грудь, качественный зад и полные губы, которые оказалось очень приятно целовать. В остальном же Бёрк была «типичной чухонской крестьянкой». Грубоватое, хотя и вполне приятное круглое лицо, льняные прямые волосы и мелковатые серые глаза. Однако на сексе с ней это никак не отразилось.

Любились истово, едва ли не с надрывом. У Кати давно никого не было, да и роды не подарок, так что, дорвавшись до подходящего тела, она пришла в настоящее половое неистовство. У Хельги, судя по всему, тоже порядком снесло крышу. Вращавшаяся по службе исключительно в мужском коллективе, она, как природная трибада, естественным образом недополучала нежности и страсти. Так что, найдя подходящую партнершу, оттягивалась по полной. В общем, трахнули они друг друга неслабо и не по разу. Катя кончила, как минимум, два раза, а возможно, и больше, но и хирургического доктора довела до неба в алмазах.

«Ночь удалась… — лениво думала она утром, когда Хельга уже убежала в госпиталь. — Надо будет обязательно повторить. Но какие у нее сиськи! Это же надо отрастить такое богатство!»

И вот, что любопытно, вложившись в свое время по полной в свою внешность, она после того, как стремительно вышла замуж, перестала вдруг гордиться своей красотой. Скорее Катя ею теперь тяготилась, потому что, была бы страшненькой, никто бы на нее, на невзрачненькую и убогую никогда не позарился. И ни перед кем, — ни перед мужем, ни перед его заместителем, — ей не пришлось бы тогда раздвигать ноги. Тем более, не надо было бы рожать двойню. Но вот переспала с Хельгой Бёрк, и к Кате сразу вдруг вернулось прежнее самоощущение. Теперь красивой женщиной быть снова стало приятно, и, так же, как и прежде, то есть до всех этих событий, до удара молнией и даже немного после того, Катя любовалась собой любимой: своими длинными ровными ногами, своей торчком стоявшей полной грудью, своим гладким сексуально выступающим вперед лобком, и даже своей вагиной, что было для Кати более, чем странно, но, тем не менее, факт. У Хельги, отметила она не без гордости, малые половые губы сильно вытарчивают, нарушая идеальный ландшафт интимной зоны. А у нее все симметрично и ровно, то есть так, как доктор прописал. И внешние половые губы смыкаются аппетитным пирожком, и клиторальный капюшон смотрится ровненьким таким треугольничком, и малые половые губы выглядят идеально, словно бы их вырезал гениальный скульптор в качестве естественного продолжения боковых стенок капюшона, хотя на самом деле это не так. Но образ, надо сказать, получился зачетный.

Вволю налюбовавшись своим выдающимся телом, Катя приняла несколько зелий, необходимых после случившейся давеча попойки и бурно проведенной ночи, и перешла к активным физическим упражнениям. В общем, вернулась на привычную уже стезю боевого мага, и весь этот день прошел у нее вполне нормативно, и ничто, как говорится, не предвещало беды. Однако у Кати в этой ее новой жизни, если начинало складываться что-то хорошее, то заканчивалось это очень быстро, и сразу же случалось что-нибудь эдакое. Не обязательно плохое, вовсе нет, но точно ломающее все ее планы.

На этот раз, вообще, получилось странно. Ее разбудили среди ночи и пригласили в штаб, но не в штаб бригады, как можно было бы предположить, а в штаб Округа, и на рассвете она уже летела бортом ВВС на базу флота в Ставангере. Суть дела заключалась в том, что в Северном море вот-вот должны были сойтись в смертельной схватке океанские эскадры Гардарики и Великобритании, нежданно-негаданно присоединившейся к союзу Дании и Польши. Однако флот Гардарики был порядком раздерган в связи с необходимостью вести операции в Балтийском и Северном морях, в Северной Атлантике и Арктике, не говоря уже о побережье Западной Африки и Южной Америки. И сейчас навстречу великобританцам двигалась отнюдь не вся армада Северного Флота, а лишь ее часть. Соответственно, это вызывало законные опасения в Адмиралтействе и Главном Морском Штабе, и командование пыталось в срочном порядке усилить свою группировку. Туда, на юго-запад Норвегии срочно перегонялись отовсюду, откуда только можно, резервы морской авиации и эскадрильи пикирующих бомбардировщиков. Но всего этого казалось слишком мало, и тогда какому-то мудаку в Главном Штабе пришла в голову «гениальная» идея усилить флот боевыми магами. Катя, в принципе, понимала ход мысли этого неумного человека и четко знала, как ему можно было бы возразить, объяснив, в чем он неправ, но, увы, ее никто не станет слушать. И вот она летит в Ставангер и лениво прикидывает, чем конкретно она могла бы помочь ВМФ Гардарики.

Суть в том, что с расстояния в километр-два она, конечно, может попасть во вражеский корабль чем-нибудь таким, что никому мало не покажется, но это при условии, что не будет качки и по ней любимой не будет вести огонь артиллерия противника. Катя, разумеется, была далека от того, чтобы быть экспертом в военно-морских делах, но из того, что она знала, получалось, что артиллерия при таких дистанциях куда эффективней боевого мага, к тому же мага, необученного вести бой в таких необычных условиях. Так что, вся эта затея казалась одним большим недоразумением, но проблема в том, что объяснить это тупицам из Морского Штаба не представлялось возможным. То есть, будь у нее время, она бы, наверное, объяснила, но, увы, флот действовал в условиях цейтнота и форс-мажора. Ее просто не допустят до тех людей, кто принимает решения, да те ее и слушать не станут. Кто она и кто они!

Между тем, после многочасового полета Катя оказалась на базе ВВС Рандаберг. А еще через пятнадцать минут входила в одно из зданий, разбросанных вокруг аэродрома. Вообще-то «домик» скорее напоминал капонир для тяжелой бронетехники. Сооружение было вкопано в землю по самую крышу, представлявшую собой длинный полукруглый в сечении вал. Через нее наружу выходили только вентиляционные трубы и кухонная печная труба, над которой курился жидковатый дымок, пахнущий древесным углем и подгоревшей кашей. Окон не было, а для того, чтобы попасть внутрь, следовало спуститься по металлической лестнице метра на два вниз. Там в просторном помещении, предназначенном для дежурных пилотов, ее познакомили еще с тремя боевыми магами, прибывшими в Ставангер на полчаса раньше, и накормили горячими, — с пылу с жару, — нажористыми мясными щами и гречневой кашей с отварными сардельками. Пища простая, но сытная, что, на самом деле, сейчас и требовалось.

— Ну, и как мы, по-вашему, сможем помочь Флоту? — спросила Катя, получив стакан крепкого чая. Стакан был, к слову сказать, тонкостенный и подавался в мельхиоровом подстаканнике.

Из четверых магов она была самой младшей по возрасту и самой старшей по званию, и поэтому именно ей пришлось открывать обсуждение.

— Ума не приложу, — честно признался каперанг, командовавший бомбардировочным полком, базировавшимся на аэродром Рандаберг. — Может быть, у вас есть какие-нибудь идеи?

Идей, разумеется, не было, если не считать за идею тот бред, который неожиданно пришел ей в голову.

— Я видела на взлетном поле большой гидросамолет, — сказала Катя, все еще находясь в раздумье на тему, «а оно мне надо»?

— Альбатрос, — кивнул летчик. — Противолодочная летающая лодка.

«Ну, не бином Ньютона!» — Альбатрос был здорово похож на американскую Каталину, выпускавшуюся в пятидесятых годах. Вполне годная машина, и, если она устроена так же, как американка, Катя знала, как ее можно использовать.

— У этого Альбатроса, — спросила она, — есть, по-моему, люк сразу за кабиной пилотов. Это так?

— Так точно, — кивнул каперанг, уставив на Катю заинтересованный взгляд. — На старых образцах там устанавливали спарку для ведения огня в верхней передней проекции.

— Это хорошо, — ухмыльнулась Катя. — На этой вашей лодке можно подлететь к супостату на расстояние, скажем, три-четыре километра?

— Можно-то можно, но тогда придется высылать истребительное прикрытие. А что, сможете с такого расстояния забабахать? — заинтересовался маг в звании капитан-лейтенанта.

— Смогу, но…

— Собьют зенитным огнем, — покачал головой каперанг. — На больших кораблях полно 100-мм универсальных пушек, да и 57-мм достанут. Но идея интересная. Вот если устроиться вторым номером в морской пикировщик, то подобраться на расстояние в два-три километра вполне реально. Пикировщик имеет более высокую скорость, более маневренный и меньше размером. К тому же можно спрятаться внутри атакующей эскадрильи, тогда вероятность попасть под зенитный огонь резко уменьшится, да и от истребителей уйти легче. Особенно, если без бомбовой нагрузки.

— Я с двух километров доброшу только что-нибудь вроде 76-мм снаряда, — развел руками каплей.

— А остальные? — спросил каперанг.

— Я пас, — покачал головой поручик.

— Аналогично, — отвел взгляд другой.

— Значит, полечу одна я, — пожала плечами Катя. — Когда вылетаем? С кем я лечу?

— Серьезно? — нахмурился каперанг, но при этом в его глазах Катя различила мелькнувшую тень надежды.

«Ну, да! — вспомнила она. — С такой техникой, как у них, пикировщикам приходится атаковать корабль с короткой дистанции, где они беззащитны перед огнем ПВО. Это потом когда-нибудь, когда на смену бомбам и торпедам придут ракеты, можно будет атаковать издали, но это когда еще будет, да и ракеты ПВО тоже не пустяк…»

— Серьезно, — кивнула она. — На расстоянии прямой видимости, и, если не будет качать, доброшу огненное копье эквивалентное тонне взрывчатки, а может быть, и пяти. Когда вылет?

Следующие полчаса они обсуждали с каперангом детали. Расстояния и углы захода — это для пилота. Для нее типы кораблей, чтобы не растрачивать понапрасну ее силу, оптимум взрыва для тех или иных целей, ну и так по мелочам. А вылетели через два часа. Разведка как раз засекла отряд нидерландских линейных крейсеров, идущих на соединение с великобританцами, и было решено атаковать их раньше, чем они соединятся с главными силами противника. У британцев от трех до пяти авианосцев, а вот у голландцев и датчан авиаматок нет. Во всяком случае, нет поблизости, а значит, воздушное прикрытие, если и будет, работать окаянцы станут с датских аэродромов. Расстояние между Данией и Норвегией в этих местах относительно небольшое, и, значит, пикировщиков прикроют собственные истребители.

— Будет рубка! — без особого энтузиазма предположил пилот, когда они подъехали на машине к его бомберу. — Вы главное, не отстегивайтесь и не отключайте связь. А сейчас, пойдемте посмотрим, где что.

«Где что» сводилось к парашюту, привязным ремням, аппаратуре связи и запору фонаря. В принципе, ничего нового. Боевому магу Кате Гертнит удалось пройти лишь ускоренный курс, но три прыжка с парашютом она все-таки совершила. А вот прежняя Катя прыгала много и с разными системами. Для нее это все — детский сад, штаны на лямках. Она даже с пулеметами разобралась, раз уж летит вторым номером. Запорный механизм фонаря оказался прост, а система внутренней связи, она и в Африке, наверное, точно такая же. Катя устроилась в кабине на месте бортового стрелка, пристегнулась, подключилась, задвинула фонарь.

— Готова! — сообщила она пилоту.

— Взлетаем по сигналу, — сообщил тот.

Взлетели всего через десять минут, а еще через двадцать соединились с истребительным прикрытием и всей компанией направились в направлении на «стрик запада к шалонику»[7]. Высота была относительно небольшой, — всего около трех километров, — ветер к утру ослабел, так что болтанки не было, и Катя чувствовала себя вполне комфортно, а через сорок минут пришло сообщение от разведчика, и, соблюдая радиомолчание, пикировщики заняли боевой ордер.

«Что ж, посмотрим, — прищурилась Катя, пытаясь рассмотреть корабли противника. — А если убьют?»

Хороший вопрос, но неуместный. Не здесь и сейчас, когда бомберы готовятся к атаке, задаваться экзистенциальными вопросами[8]. Поэтому Катя выбросила все лишние мысли из головы и сосредоточилась на приборах. Ее интересовали скорость, высота и расстояние до супостата. И, когда эти переменные приблизились к ее оптимуму, Катя отдала пилоту приказ:

— Еще минута тем же курсом! Потом поворот и летим тем же маршрутом, каким пришли.

— Понял, принял, — отозвался пилот.

А Катя развернула свое кресло так, чтобы смотреть назад, и приготовилась открыть кабину.

«Ну, с богом!»

А дальше пошел уже цирк с конями. Пока другие пикировщики заходили на цель, ее самолет развернулся и, снизив скорость, пошел противоходом.

«Сейчас!»

Фонарь легко сдвинулся назад, и Катя начала формировать на правой руке сгусток огня. Для первого раза она решила бросить «тонну». И бросила, разумеется, но, увы, промахнулась. Поторопилась, дура. Позволила нервам диктовать порядок действий. Но знание сила. Теперь она знала, как и что происходит во время атаки с воздуха. Хорошо хоть хватило ума не бросать десять тонн. А так, не израсходовав слишком много сил на первый выстрел, она «перезарядилась» буквально за тридцать секунд и успела бросить еще один «кусочек огня» практически с предельной дистанции. На удалении. И с большей высоты, но факт: бросила и через три секунды увидела попадание. Полыхнуло неслабо, ведь тонна — это не вес снаряда, а эквивалент взрыва тысячи килограммов тринитротолуола[9]. И «зажигательной смеси» в придачу.

— Есть один! — крикнула она.

Пилот в ответ засмеялся и прокричал «гип, гип, ура!»

— Давай сделаем еще один заход! — предложила тогда она.

— Выхожу на курс! — сразу же согласился летчик, и начал разворот.

Как ни странно, они успели к тому моменту, когда основная группа пикировщиков, разобрав цели, набросилась на два оставшихся пока невредимыми линейных крейсера. И Кате снова немерено повезло.

«Новичкам везет!» — решила она, фиксируя еще одно точное попадание «тонной» огня.

К сожалению, по неопытности она приняла за современный линейный крейсер старенький, выведенный с бессрочной консервации линкор времен предпоследней войны. Впрочем, рванул он, как новенький. А между тем, пикировщики отбомбились, и командир полка отдал приказ на отход. Так что пришлось Кате ограничиться тем, что есть. Тем не менее, по возвращении на базу ее только что не качали на руках. Впрочем, и качали тоже, но недолго. Сообразили, — не дураки, — что мацать княгиню за ее выдающийся зад — это как-то неправильно и к тому же чревато. Поэтому хоть и продолжили праздновать, но уже без «рукоприкладства». А хвалили ее не только за то, что с трех «выстрелов» в двух атаках она поразила два корабля. Важным оказался и фактор неожиданности. Голландцы опешили, испугавшись невероятного для морячков магического удара такой силы, и в результате прошляпили атаку остальных бомберов, которые раздолбали нахрен два остававшихся на плаву крейсера. Да, в общем-то, и старичок-линкор был отнюдь не лишним.

— Два корабля в одном вылете! — ликовал командовавший полком каперанг.

— Отряд новейших линейных крейсеров! — смотрел на нее едва ли не с испугом срочно прибывший на аэродром какой-то раззолоченный с ног до головы вице-адмирал.

— Вы, майор, нечто! — улыбнулся начальник штаба Североморской Эскадры.

Ну, нечто или нет, но в тот день она вылетала на задания еще дважды. Полк добивал голландскую вспомогательную эскадру. У засранцев, переметнувшихся на сторону своих исторических конкурентов, — англичан и датчан, — на плаву оставались еще около двадцати вымпелов. Четыре легких крейсера, еще один старый линкор, шесть эсминцев, три легких противолодочных фрегата и корабли обеспечения. В первом вылете Катя спалила легкий крейсер, судно-заправщик и транспорт с боеприпасами. Во втором — поразила два эсминца. А потом наступил вечер, и полеты были прекращены.

Катя, оторвавшаяся от бесполезных в этой ситуации магов, встала на довольствие в полку пикировщиков, с которыми она сработалась, что называется, на «ять». Полк, потерявший за сутки до половины списочного состава, летал на новеньких с иголочки «Ортодоксах» — поршневых пикирующих бомбардировщиках, отдаленно напоминающих американские палубные торпедоносцы-бомбардировщики времен второй мировой войны. Вообще, с точки зрения вооружений мир этот представлял собой дикую смесь технологий тридцатых-пятидесятых годов. С одной стороны, здесь уже вовсю юзали геликоптеры, а с другой — все еще не было ни реактивной авиации, ни нормальных противотанковых или противокорабельных ракет. ПВО тоже было довольно примитивное, но, следует признать, оно соответствовало уровню авиации противоборствующих сторон.

Катя об этом думала за ужином, сидя в столовой пилотов и знакомясь с теми, с кем трижды ходила на боевые вылеты. Люди эти вполне оценили ее спокойное мужество и ее силу боевого мага, и поэтому легко включили в свой круг. А когда узнали, что она замужем и мать двоих детей, зауважали еще больше. Все-таки в Гардарике помнили и про Трех Настасий[10], и про Лагерту с Брюнхильд. Так что, как говорится, котлеты отдельно и мухи отдельно: при всей своей патриархальности мужчины Гардарики уважали сильных женщин, если конечно речь идет не о твоей собственной жене, сестре или дочери. Под фасолевый суп и рыбное рагу даже выпили немного за победу и за нее красивую, княгиню Екатерину Гертнит. Утром всем им снова предстояло идти в бой, так что палку не перегибали, но по сто граммов водки все-таки приняли. Катя тоже не стала отставать от коллектива, зато после плотного ужина, приправленного алкоголем, спала как младенец, и утром ушла в небо спокойная, как удав, и довольная как та же животина. И хорошо, что так, потому что на этот раз они попали в самое пекло.

Вылетели, как только разведчики обнаружили вражескую эскадру. Правду сказать, им даже не пришлось сильно стараться. Великобританцы обнаружились сами, практически дав старт сражению своими первыми пристрелочными выстрелами, и понеслось. К тому времени, когда остатки полка каперанга Гаврилова оказались в пределах видимости двух сцепившихся в смертельной схватке эскадр, англичане уже практически задавили русичей огнем своего главного калибра. Эскадра Гардарики уступала «владыкам морей» как по численности вымпелов, так и по весу залпа[11], и случись это сражение в ее, Катином, родном мире гуду эдак в 1915 или 1940, его исход был бы предрешен. Однако бой происходил здесь и сейчас, в этом мире и в это время, где и когда, у Новгородской республики на этом ТВД действительно недоставало тяжелых артиллерийских кораблей 1 ранга[12], но зато имелось серьезное преимущество в подводных лодках, авиации и магах.

Кроме Кати, как она узнала позже, в небо в тот день поднялись еще три сильных мага. Командование, надо отдать ему должное, оперативно запустило в массы идею, поданную «этой сумасшедшей княгиней». Оказывается, она первая придумала бросаться во врага с неба всякими ужасами. Преимущество такого боевого применения магических способностей было продемонстрировано ею в атаках на голландскую вспомогательную эскадру. И уже на следующий день в ходе главного сражения боевые маги получили возможность показать себя во всей красе. В пределах прямой видимости их огненные копья и плазменные ядра оказались много эффективнее артиллерии главного калибра. Даже самый слабый из них четверых с уверенностью «клал» в мишень «тонну горящего тротила», а это, как выяснили великобританцы, оценив северянское ноу хау на собственной шкуре, никак не лечится. Но все это, имея в виду подведение итогов и осмысление хода боевых действий, случилось много позже, а в тот день все началось для Кати с того, что или, вернее, кого она увидела при подлете к месту схватки с высоты в пять километров.

Первыми на глаза попались северянские корабли.

— Линкор «Добрыня», — прокомментировал пилот вид охваченного пламенем пожаров тяжелого артиллерийского корабля.

Вокруг северянского линкора суетились какие-то мелкие суденышки и время от времени вздымались столбы разрывов. Несмотря на пожар, корабль маневрировал и вел огонь из нескольких сохранивших боеспособность орудий, получая целеуказания от корректировщика, который Катя увидела чуть позже, когда ее «Ортодокс» приблизился к вражеской эскадре. Разведчик наматывал круги на высоте в шесть километров, а вокруг него шел бой между охранявшими его двухмоторными новгородскими истребителями берегового базирования и палубными истребителями англичан. Гардарика могла смело похвастаться своими «Сапсанами», они были едва ли не вдвое больше, чем британские палубники, но при этом имели большую скорость и сильное вооружение, — четыре авиационных пушки и четыре крупнокалиберных пулемета, — почти не уступая британцам в маневренности.

Вообще, ад был везде. Внизу на воде сражались корабли. Пока летели, Катя видела ведущие огонь линейные корабли «Святогор», «Вольга Святославич» и «Микула Селянинович». «Вольга», впрочем, свое уже отстрелял. Он практически лежал на боку, и было очевидно, его агония долго не продлится. На «Святогоре» тоже был виден огонь, но он выглядел не так страшно, как пожары на «Добрыне». Видела она и другие корабли, но, не являясь морским офицером и рассматривая их с большой высоты, не могла сказать, были ли это старые линкоры или новые линейные крейсера, еще меньше она могла сказать об эсминцах и легких крейсерах. Если пилот не привлекал ее внимание к тому или иному кораблю, все они были для нее на одно лицо. Только что некоторые, вроде бы, побольше, а другие, соответственно, поменьше. А так что ж, внизу были дымы и разрывы снарядов, артиллерийские выстрелы и прочее все, что включено в понятие морской бой.

В небе было не лучше. Очень много своих и чужих самолетов, маневров и высшего пилотажа, и все это вьется и резвится в паутине, нарисованной множеством трассеров. И в этот дурной сумбур вторгся наконец их полк.

«Собьют к ебене матери!» — тяжело вздохнула Катя, оценивая свои шансы уцелеть в этом военно-воздушном аду.

Но для начала, сбила все-таки она. К ним, то есть, к ее «Ортодоксу» прилип какой-то нахальный великобританский хмырь и никак не хотел отставать, несмотря на активное маневрирование, предпринятое ее пилотом. Попасть в него из пулемета Кате не удалось. Хреновый из нее вышел бортовой стрелок, но вот брошенная ею «льдинка» угодила окаянцу в мотор, и вражина сразу же отлип, кувыркнувшись куда-то вниз.

«С почином вас, Глеб Егорович!»[13] — усмехнулась Катя, и запустила во вражеские самолеты еще с десяток ледяных «стрел», но попала, увы, всего один раз, смахнув с неба еще один британский палубник.

— Буква К! — связался с ней кто-то там в небесах. — Примите целеуказание!

Сейчас она слышала то же самое, что слышал ее пилот, у которого к тому же были перед глазами навигационные приборы.

— Прямо по курсу линкор «Бенбоу»! — сообщил он ей, завершив очередной маневр. — Дистанция двадцать семь кабельтовых. Два румба левее.

— А теперь по-русски! — потребовала Катя. — Я же сухопутный артиллерист, а не военно-морская ведьма!

— Пять километров, на десять часов, — внес поправку пилот. — Атакуем с разворота.

Ну, что сказать. Это был настоящий ад. Даже на удалении в пару километров плотность заградительного огня была такой, что Катя отчаялась не только попасть в супостата, но и просто уцелеть. Хотелось зажмуриться. В ней все-таки было слишком много женского, и порой эмоции брали верх даже у такой снежной королевы, как Катя. Но она не закрыла глаз. Усилием воли заставила себя смотреть сначала по курсу вперед, а затем — назад.

— Сейчас! — крикнул пилот, выводя «Ортодокс» из змейки в полет по прямой со снижением.

Катя бросила взгляд на приборы. Высота — тысяча двести метров, расстояние до цели два километра.

«Да, пожалуй…»

Отчего-то возникло чувство, что сейчас у нее получится буквально все, что пожелает, и она швырнула сразу «три тонны».

— Уходим! — крикнула, отправляя в полет огненное копье.

Бомбер сразу же вильнул и пошел в сторону, параллельно набирая высоту, но Катя отлично видела, как ее копьё пробило бронепалубу английского линкора. И успела еще увидеть, как на «Бенбоу» рванул артиллерийский погреб…

Однако, долго везти им не могло. Должно было прилететь и, разумеется, прилетело. Они уходили на разворот, и Катя кинула «плазменный шар» в какой-то корабль, находившийся на пределе дальности, и в этот момент они сами оказались под огнем. Английский палубник возник, казалось, из ниоткуда. Вышел на них сверху сзади и, по идее, должен был расстрелять Катю, но бил по мотору. Короткая очередь, и двигатель заглох.

«Вот черт! Я не успею выпрыгнуть!»

— Садись на воду! — крикнула она пилоту. — Не ссы! Я соломку подстелю!

Трудно сказать, отчего пилот повел себя так, а не иначе. В конце концов, даже при том, что Катя старше по званию, на борту бомбера командир он. Тем не менее, он сделал именно так, как она сказала. Передал на полковой волне, что подбит и садится на воду, и попытался уйти планированием как можно дальше от сцепившихся насмерть кораблей. Увы, но уйти далеко не удалось. Просто не хватило высоты. Поверхность воды приближалась стремительно, но буквально в последний момент Кате удалось заморозить море. Льдина возникла прямо под днищем «Ортодокса», и его повело скольжением вперед и едва не выбросило в холодные воды Северного моря. Скорость при «приземлении» оставалась все еще достаточно высокой, а льдина маленькой. К счастью, у Кати была отменная реакция, и она успела обрезать «ледовый аэродром» позади скользящего бомбера и нарастить его перед самолетом. Однако, фокус этот она проделала впервые в жизни, и, честно говоря, была удивлена столь ошеломительным успехом.

— Ох, ты ж! — выдохнул в микрофон пилот, добавив вдогон пару-другую матерных слов.

— Не тупи! — рявкнула Катя, освобождаясь от привязных ремней. — Лед долго не продержится. Вылезай!

Поручик среагировал на редкость оперативно. И сам вылез и спасательный плотик выкинул на лед.

— Сколько продержится? — спросил, врубая наддув.

— Еще минуты две!

Льдина у нее получилась довольно большой, но, к сожалению, отнюдь не огромной, и даже небольшое волнение, — на море-то отнюдь не штиль, — довольно сильно ее раскачивало. А тут еще неугомонный английский палубник, решивший их добить «не мытьем, так катанием». Спасибо еще, что при первом заходе он плохо прицелился. Не учел сука угол атаки и порядком промахнулся. Однако Кате и этого хватило. Вид крупнокалиберных пуль, дробящих и без того тонкий лед, произвел на нее сильное впечатление, в особенности оттого, что дорожка попаданий прошла всего в каких-то пяти-шести метрах от нее. Это ее, однако, не выбило из колеи, а напротив, отрезвило и взбодрило, и завершить истребителю второй заход она не позволила: сожгла нахуй прямо в воздухе. Объятый огнем палубник пролетел над ними, как какой-нибудь сраный болид, обдал жаром, — он шел очень низко, — и канул в стылые воды северной Атлантики. А Катя по старой привычке, усвоенной еще в прошлой жизни, начала лихорадочно изучать место действия. Они находились слишком близко к эпицентру морского сражения, и, хотя в их сторону пока не стреляли, на близком горизонте маячили два неопознанных борта, с которых их вполне могли заметить и расстрелять. Им ведь, чтобы сдохнуть, не нужен главный калибр, для них достаточно какой-нибудь 100-мм приблуды, которую в Первую Мировую относили к противоминной артиллерии, а во Вторую — уже к универсальной[14]. Можно было бы, конечно, поджечь этих опасных хищников, но, во-первых, Катя не знала, чужие они или все-таки свои, а, во-вторых, она опасалась привлекать к себе лишнее внимание. Бой потребовал от нее высокой концентрации, да и расход магии был приличный. Она порядком устала, и начинать в таких условиях новый бой стало бы отличным способом самоубиться. Силы следовало сохранить для выживания, а не тратить впустую.

— Майор! — окликнул ее между тем пилот, с которым она как-то так и не успела познакомиться.

Катя оглянулась. Пока она была занята разведкой и мыслями о главном, лейтенант[15] успел надуть спасательный плотик, похожий на обычную резиновую лодку, и теперь звал ее жестами присоединиться.

«Льдина выдержит еще минуту или чуть больше, а создавать новую пока не резон», — Катя кивнула своим мыслям и поспешила к лейтенанту.

[1] «Фокс» (англ. Fox — лиса) — британский лёгкий разведывательный бронеавтомобиль 1970-х годов, также обозначается как «боевая (колёсная) разведывательная машина» (БРМ).

[2] Фурьеры— звание это, в некоторых европейских армиях, носили нижние чины унтер-офицерского звания, исполнявшие должность ротных и эскадронных квартирьеров (т. е., унтер-офицер, занимающий квартиры и заботящийся о продовольствии той роты, к которой он принадлежит).

[3] 7,62-мм снайперская винтовка Драгунова (СВД, Индекс ГРАУ — 6В1) — советская самозарядная снайперская винтовка, разработанная в 1957–1963 годах группой конструкторов под руководством Евгения Драгунова и принятая на вооружение Советской Армии 3 июля 1963 года.

[4] Имеется в виду Steyr AUG (Armee Universal Gewehr — армейская универсальная винтовка) — комплекс стрелкового оружия, выпущенный в 1977 году австрийской компанией Steyr-Daimler-Puch.

[5] Что-нибудь вроде, Heckler Koch HK43 — самозарядная винтовка под боеприпас 5,56×45 мм НАТО производства немецкой компании Heckler Koch.

[6]Гурт (от нем. Gurt — ремень, пояс) или рант (от нем. Rand) — ребро монет, монетовидных жетонов, медалей и так далее.

[7] Стрик запада к шалонику — поморское обозначение вест-тень-зюйд (запад-тень-юг) или угол 258,75°.

[8] Экзистенциальные вопросы — это вопросы о бытии и его смысле. В чем смысл жизни? И прочее в том же духе.

[9] Тринитротолуол (тротил, тол, TNT) — одно из наиболее распространённых бризантных взрывчатых веществ.

[10] Женщины-богатырши из русских былин: Настасья Микулишна, Настасья Окульевна и Настасья Королевична.

[11] Вес залпа (масса залпа) — общая характеристика мощи артиллерийского оружия корабля, равная массе снарядов одного залпа из всех орудий или только из орудий главного калибра.

[12] Корабли 1 ранга — корабли водоизмещением от 10 до 60 тыс. тонн, то есть, линкоры, тяжелые крейсера и авианосцы.

[13] «С почином вас, Глеб Георгиевич!» — цитата из сериала «Место встречи изменить нельзя», 1979.

[14] Противоминная артиллерия, артиллерия противоминного калибра — исторически, артиллерия броненосцев, линкоров, линейных крейсеров, крейсеров, предназначенная для отражения атак лёгких кораблей противника, оснащенных торпедным оружием — самодвижущимися минами: минных катеров, миноносок, впоследствии торпедных катеров, миноносцев, эсминцев и лидеров.

Универсальная артиллерия — корабельная артиллерия универсального назначения, способная вести эффективный огонь по морским, береговым и воздушным целям. Впервые появилась в 1930-х годах. После Второй мировой войны стала основным видом корабельной артиллерии. Современная универсальная артиллерия как правило автоматическая и обычно имеет калибр от 76 до 130 миллиметров.

[15] Лейтенант — военно-морское звание, соответствующее пехотному поручику.

Глава 5

Их нашли и вытащили только через пять часов. В течение всего этого времени спасательный плотик дрейфовал сам по себе, что называется, отдавшись на волю волн. Куда плыть, — у них с собой было коротенькое весло, — было совершенно непонятно. Сражение не ослабевало, но явно смещалось к югу. Но вот вопрос: стоило ли им уплывать от него прочь или, напротив, пытаться догнать? В одном случае можно было оказаться слишком далеко от района, в котором их будут искать, в другом — они по незнанию могли влезть в самое пекло. Оставалось лишь дрейфовать в холодном море, раскачивавшем их суденышко на невысокой волне, и ждать помощи. Лейтенант утверждал, что успел передать в штаб координаты их вынужденной посадки, и объяснил Кате, как работает служба спасения. Прийти на помощь могли или малые суда, — фрегаты, тральщики, морские охотники, прочесывавшие море в поисках уцелевших, — или морская авиация.

В небе то и дело появлялись свои и чужие самолеты, в которых Катя, разумеется, совершенно не разбиралась. Зато лейтенант Акилов был в этом деле настоящим профессионалом и на раз опознавал все, что пролетало у них над головой. Однако, к счастью, никому из вражеских летунов не было дела до одинокого спасательного плотика с двумя пилотами на борту. Впрочем, свои тоже, увы, не обращали на них внимания. Корабли же ушли из зоны видимости, и о том, что сражение все еще продолжается, можно было судить лишь по гулу и грохоту близкой канонады. Тяжелая артиллерия работала где-то там, за горизонтом, а здесь, на опустевшей акватории болтались, как говно в проруби, одни лишь Катя и Василий Акилов. Было холодно и одиноко. И еще, пожалуй, тоскливо. Закончить жизнь посредине нигде не хотелось ни одному из них, однако с каждым прожитым часом ожидание становилось все более и более тягостным, а значит, пришло время принимать экстренные меры. Ближе к ночи, когда зайдет солнце, Катя начнет запускать «фейерверки», но до тех пор надо еще дожить.

Где-то через час после приземления Катя достала из своего рюкзачка флакон с «Чумным варевом» и предложила Васе Акилову распить его на двоих. К слову сказать, «Чумное варево» не имело никакого отношения ни к чуме, ни к зельеварению. На самом деле под столь интригующим названием скрывалась особая тинктура[1] — спиртовая настойка на одиннадцати весьма непростых травах. Сложность производства этого чуда заключалась, прежде всего, в том, что девять из одиннадцати компонентов «варева» являлись редкими, а значит, и недешевыми корешками, листиками и плодами растений, произрастающих в Сибири, Западной Африке и Центральной Америке. Плюс секреты настаивания и смешения разных тинктур, время выдержки и еще куча всяческих условий и требований. Однако в результате получалось согревающее и восстанавливающее силы снадобье, побочным эффектом которого становилась легкая эйфория. В общем, это было средство, как будто, специально созданное под их случай. Так что, пара глотков «варева» и пол плитки шоколада вполне примирили Катю с реальностью, данной ей в ощущениях. А нашли их через час после того, как они распили на двоих второй флакон, запив кисло-горькую гадость парой-другой глотков хорошего коньяка.

Пробыв в море пять часов с минутами, Катя и пилот Акилов были обнаружены патрульным гидросамолетом, который их и забрал на большую землю. Встречали с помпой, с шампанским и оранжерейными розами. И опять хотели было качать, но Катя сказала, что пусть только попробуют, всем яйца отморозит! Акилов подтвердил, что она может.

— Такой ледовый аэродром отгрохала, что мы даже ног не замочили!

У него после дозы «Веселина» с «Бодрином» состояние было сходным с легким приятным опьянением, когда благодушие позволяет расслабиться и получать удовольствие. Катя к этой гадости была гораздо устойчивее, но и у нее настроение было явно выше точки замерзания. И, хотя качать себя она никому не позволила, выпить за победу не отказалась, тем более что как раз в этот момент стало известно, что Северный флот Гардарики в сражении победил. Понес тяжелые потери, это факт, но при этом, как минимум, ополовинил английские силы и заставил их отойти к берегам Шотландии. А это и есть победа. Да еще какая! Английский флот исторически считался непобедимым, и, хотя его время от времени серьезно пощипывали то голландцы с датчанами, то франки с Гардарикой, все равно столь серьёзного поражения, как в этот день, великобританцы еще ни разу не понесли.

При известии о победе намерения пилотов резко изменились, и выпивка нечувствительно переросла в пьянку. Пом по тылу разрешил вскрыть полковой «НЗ для особых случаев», и в результате водку закусывали маринованными каперсами, солеными корнишонами, квашеной капустой, запеченной свиной шейкой и окороком, не считая соленой лососины и копченого палтуса. Под такую закусь, да под победные тосты пилось легко и много, так что, в результате засиделись едва ли не до рассвета. А утром, — Катя едва успела смежить веки, — ее по приказу, пришедшему с «горних высот», подняли не без помощи прапорщика Лукинской с койки в офицерском коттедже, загрузили в малый транспортник и отправили «малой скоростью»[2] в Новгород. Понятное дело, что весь полет она благополучно проспала, хотя так и не выспалась, но и в столице ей не позволили толком отдохнуть. Разрешили только смотаться по-быстрому домой, — в свой особняк на Софийской стороне, — чтобы привести себя в порядок и переодеться. И тут надо сказать отдельное спасибо Варваре, которая все время Катиной командировки оставалась в Выборге. Получив соответствующий приказ, она еще ночью перегнала в Новгород вездеход майора Гертнит, и теперь Кате было во что переодеться. В общем, все как обычно: пара-другая зелий, душ с кое-какими бальзамами и кремами, большая чашка кофе с порцией Тонизирующего, рюмка коньяка и свежий мундир. Так что в три часа дня, когда она оказалась в Боярской думе и предстала перед господами-сенаторами, Катя выглядела безупречно. Глядя на нее, никто бы не догадался, что она весь прошедший вечер и большую часть нынешней ночи крепко выпивала, а спала по сути дела только по дороге в Новгород, сидя в неудобном кресле малого транспортника.

Вызов же в Сенат был вызван тем, что едва ли не впервые в военной истории боевые маги показали свою эффективность, работая с пикировщиков против тяжело бронированных кораблей противника. Идея принадлежала Кате, она же первой продемонстрировала эффективность этого тактического приема и за два дня набила туеву хучу голландских и великобританских кораблей 1-го ранга. Остальные трое магов успешно повторили ее действия, совершив за вчерашний день в общей сложности пять боевых вылетов и потопив в них четыре линкора, два тяжелых крейсера, эсминец и нефтеналивное судно. Это был грандиозный успех, и награда в любом случае нашла бы своих героев, но случилось еще вполне фантасмагорическое «приводнение на льдину» и три сбитых в четырех вылетах палубных истребителя клятого супостата. Адмиралтейство потребовало наградить героев и перевести их на службу в ВМФ, но трое магов, которые присоединились к Екатерине только вчера, были кадровыми артиллеристами и переходить на Флот не захотели. Их командование, судя по всему, тоже уперлось, и Адмиралтейство сосредоточилось на Кате.

Она же в своей бригаде никого толком не знала, да и ее тоже никто не знал. В боях не участвовала, себя не показала. А тут и участвовала, и все, что из этого следует. Летала, крушила, отбивалась от истребителей и дрейфовала в студеном море. В общем, ее уговорили. Осыпали комплиментами, наградили высшим орденом республики, воздали должное, и в конце концов, объяснили, что у морских офицеров красивые мундиры и звание кадваранга[3] со знаками различия, указывающими на принадлежность к морской авиации, звучит, да и выглядит куда значительнее, чем майор-артиллерист. И тут оказалось, что женское начало очень сильно приседает на мозги, потому что еще недавно Катя бы ни в жизнь не поверила, что купится на такую ерунду, как черный с серебряной окантовкой мундир. Она даже разрешила себе пошить парадно-выходную юбку до середины голени, которая замечательно смотрелась с черными сафьяновыми полусапожками на пятисантиметровых каблуках клеш. Не по уставу, но кто станет придираться к боевому магу 1-й категории, награжденному орденом Полярной Звезды?

«Орден прикола, каково?[4]» — усмехнулась Катя, когда глава Сената вешал ей на шею муаровую ленту с орденом.

Однако, если она думала, что этим все и ограничится, она не понимала, как устроено новгородское общество. Гардарика страна с длинной и славной историей. Ее города входили, да и до сих пор формально входят в Ганзейский союз. Она вместе с Венецией, Генуей и Флоренцией являлась старейшей республикой на континенте, а если иметь в виду размеры и подвластные территории, то равняться с Гардарикой могла одна лишь Венеция. И точно так же, как в Венецианской республике в Новгородской республике власть в большой мере принадлежала патрициям. Поэтому между Думой и Вече существовали весьма любопытные отношения сотрудничества-соперничества. И далее везде: колонии и метрополия, язычники и христиане, норманны и северянцы, и этот список антагонистов можно продолжать едва ли не до бесконечности, просто незачем. Однако, в случае Кати кое-какие из этих противоречий принесли ей достаточно серьезный профит. Во-первых, Вече, которое выполняло в Гардарике роль нижней палаты парламента, решило поддержать инициативу Адмиралтейства, и в пику Сенату наградило кавторанга Гертнит Большим Военно-Морским Знаком. Где-нибудь в другой стране эту награду назвали бы крестом, но от тридцати до тридцати пяти процентов населения Гардарики являлись язычниками, а ведь кроме них в республике проживали хазары, караимы, евреи — выходцы из европейских стран и переселенцы-мусульмане, которых всех скопом в Гардарике называли татарами. Соответственно, никаких крестов и священных орденов. Единственное исключение — «Полярная звезда», но там даже в статуте имелась оговорка, что речь идет не о религиозном, а о воинском ордене. Однако для прежней Кати все эти награды назывались орденами и медалями[5], так к ним, собственно, относилась и нынешняя Екатерина Гертнит, оказавшаяся теперь дважды орденоносцем. Впрочем, этими «знаками доблести и мужества» список наград и подарков не исчерпывался. Флот подарил своему сильнейшему боевому магу бронированный вездеход, вооруженный двумя крупнокалиберными пулеметами, но имевший при этом салон, отделке и оборудованию которого могли позавидовать иные автомобили представительского класса. Оружейники Новгорода, прознавшие о Катиной любви к огнестрелу, отметили ее подвиг великолепной снайперской винтовкой, а псковичи отдарились кортиком булатной стали, украшенным золотом, слоновой костью и драгоценными камнями. Впрочем, кортиков, боевых ножей разного типа и револьверов с пистолетами ей надарили столько, что можно было вооружить целый взвод морской пехоты. Ну, а супруг Кати полковник Гертнит отдарился очередной большой парюрой, на этот раз сапфировой.

«Что ж, полковник, и за это спасибо!»

Однако, на самом деле, Катя была счастлива. На кой хуй ей сдался этот унылый гомик! Не приехал на чествование супруги, и слава богу! Ее вполне устраивало положение, когда, с одной стороны, она официально состояла в законном браке, а, с другой стороны, была полностью освобождена от исполнения супружеского долга. Мать из нее, грешным делом, была никакая, но все-таки, положение обязывает, и Кате пришлось посетить своих деток, — они проживали в загородном имении близ Бронницы, — посюсюкать с ними минут пять, отдать строгие распоряжения кормилице, нянькам и прочей прислуге, и со спокойной душой вернуться в Новгород. В столице ее ожидали встречи с благодарными соотечественниками, многочисленные завистники, альфонсы всех мастей, мечтавшие пригреться рядом с дамой-воительницей, лицемерные как бы подруги, учившиеся вместе с ней в Добрынинском институте, какая-то невнятная мужнина родня, не оставившая надежд урвать свой кусочек счастья, и, наконец, сильные мира сего, у которых на нее были свои виды. В общем, ее ожидала бурная светская жизнь, но не только.

Флотские сразу расставили все точки над «i». Им нужен был сильный боевой маг, способный решать стратегические задачи тактическими средствами. Однако опытным путем было показано, что работать против кораблей противника Катя могла только из открытой кабины, а это резко ограничивало радиус применения ее силы. С тяжелого бомбера, способного без промежуточной посадки дотянуть до Африки или Америки, она кидать свои «громы и молнии» не может, и значит, ей нужен был самолет, сочетающий в себе характеристики «Ортодокса» и дальнего морского разведчика. То есть, ей нужен был «носитель», имеющий приемлемую скорость и маневренность, сопоставимые с таковыми у истребителей и легких пикировщиков, и впечатляющую дальность, позволявшую использовать его над просторами Атлантики и на других ТВД, сходных по площади с Атлантическим. Над Индийским и Тихим океанами и над ледовитыми морями, то есть, везде, где ходят тяжелые эскадры и попадаются линкоры и авианосцы.

В результате взяли не пошедший в серию экспериментальный палубный пикирующий бомбардировщик-торпедоносец. Машина была первоклассная, но слишком дорогая, однако для «национальной героини» ничего не жалко, тем более что Лунь мог летать и с береговых аэродромов, и с авианосцев, имел большую дальность и довольно высокую скорость. В общем, идеальная машина для военно-морского мага. Катя не возражала, и как только машину перегнали с завода на аэродром Бычье Поле в Кронштадте, начала вылетать на нем на испытания и «стрельбы». Кабину стрелка переоборудовали под ее нужды: вращающееся кресло, легко сдвигаемый фонарь, нормальное переговорное устройство и рация, чтобы не переговариваться с начальством через пилота, комфорт и крупнокалиберная спарка на всякий случай.

* * *

В начале января их, имея в виду самолет, экипаж и механиков с оружейниками, перевели, наконец, на борт корабля. «Сигрлами»[6] оказался тяжелым ударным авианосцем водоизмещением чуть больше шестидесяти тысяч тонн и с авиагруппой, сопоставимой по размерам с целой дивизией. 103 истребителя, бомбардировщика, разведчика и спасателя. В общем, плавучий остров, с которого Катя начала летать с середины февраля.

В начале это было необычно и ново, но вскоре превратилось в рутину. Они летали много, но боестолкновения происходили значительно реже. Пару раз ей пришлось пускать в ход магию, чтобы отбиться от датских истребителей, и на борту их машины появилось еще две звездочки. Потом как-то ей удалось грохнуть английскую подлодку, но следующим с перерывом почти в месяц стал голландский транспорт. Первое серьезное сражение произошло только в апреле, когда их авиагруппа перехватила на переходе эскадру вражеских крейсеров, идущих в сопровождении двух эскортных авианосцев. Тогда ей пришлось одновременно вести бой с палубными истребителями противника и пытаться попасть хотя бы в один из тяжелых кораблей, но не судьба. За все сражение, а это два вылета, ей удалось сбить всего лишь один вражеский истребитель, а корабли противника ушли невредимыми. Однако в мае-июне ей повезло больше, и она взорвала тяжелый крейсер и эсминец. В июле ее жертвами стали два транспорта и датская военно-морская база в Фредериксхавне. Там Катя зажгла здания морского завода. И на этом летняя компания для нее закончилась, потому что в августе «Сигрлами» встал на ремонт в доках Ижоры[7]. В поход вышли только в сентябре и почти сразу поучаствовали в очередном сражении в Северной Атлантике, в котором авианосец серьезно пострадал от прямого попадания авиабомб. На счастье Кати, удар по полетной палубе случился тогда, когда ее самолет уже спустили в трюм, а сама она как раз поднималась на жилую палубу. Подгадили англичане, отменив за невозможностью второй боевой вылет и качественно испортив ей настроение. А ведь в первом вылете, из которого она только что вернулась, Катя успела взорвать английский тяжелый крейсер, и это грело ее черную душу матерого диверсанта и душегуба. Второго вылета, понятное дело, уже не состоялось, и «Сигрлами» в сопровождении двух крейсеров и трех эсминцев потащился на ремонт в Тромсё. Впрочем, там Катя оставалась всего два дня, и, получив отпуск, вылетела в Новгород. Здесь на нее пролился очередной золотой дождь. Медали «Знака Мужества» II и III степени украсили ее мундир вместе с золотым значком Боевого Мага вне категорий. Без ранга, без цифр. Просто золотой щит с двумя мечами и прапором. Маг высшей категории, внеранговый маг, то есть, кто-то круче крутых яиц и гор, и это в свою очередь означало внеочередное производство. Так что на третий день своего пребывания в Новгороде Катя посетила торжественное собрание начсостава в Адмиралтействе и там в торжественной обстановке получила погоны капитана 1-го ранга.

«Ну вот я и сравнялась в звании с муженьком!» — не без гордости подумала она, спускаясь со сцены в зал.

Впрочем, вскоре ее супруг получил звание генерал-майора и снова ушел в отрыв. Но зато по случаю производства и награждения приехал в столицу, и они трижды демонстративно появились вместе на публике. Один раз, когда его награждали очередным орденом, и затем при посещении оперы и на приеме у Первого Боярина Адмиралтейства. Однако надолго задерживаться в столице начальник штаба 3-й ударной армии Юго-Западного Фронта не стал и уже вскоре убыл в действующую армию, и Катя снова осталась в особняке Гертнитов одна. Тогда, собственно, все и произошло. От скуки она решила разобраться с тем добром или, возможно, мусором, который был свален на огромном чердаке под высокой вальмовой крышей[8].

Гертниты — род старый, мало ли что могло у них заваляться «по сусекам»: на чердаке, в подвалах и в нежилых комнатах флигеля. Вот Катя и решила покопаться в старье, чтобы развеяться и удовлетворить свое немереное любопытство. Впрочем, как и ожидалось, основную массу вещей из тех, которые и не нужны, вроде бы, и выбросить жалко, составлял антиквариат средней руки. Посуда и куверты иных эпох, — не те, разумеется, которые представляли собой особую ценность, — книги и журналы, пачки газет, одежда и обувь, предметы быта и личные вещи многих поколений Гертнитов, живших в этом особняке. Для людей среднего достатка какие-нибудь каминные часы венецианской работы или письменный прибор, — пресс-папье, подставка для ручек, чернильница и стакан для карандашей, — вырезанный из уральского малахита, наверняка представляли невероятную ценность. Однако для княжеской семьи, ведущей свой род от едва ли не мифического конунга Руссланда, это были вещи второго или даже третьего сорта. Часы были изготовлены всего лишь в конце XIX века и ничем особенным не отличались, ни отделкой, ни именем создавшего их мастера. Просто хорошая качественная вещь, тогда как те каминные часы, которые находились в рабочем кабинете ее супруга, были изготовлены еще в XVII веке знаменитым часовых дел мастером из Богемии. И так все. Если столовые приборы, то, разумеется, серебро и даже, возможно, эмаль, но без герба и вензелей и, естественно, местной новгородской работы.

Судя по первым разысканиям, и среди книг и личных вещей Гертнитов тоже не было ничего редкого и экстраординарного. Вроде бы, и выбросить рука не поднимается, — все-таки история и память, — но и хранить, только пыль разводить. Однако Кати все это не касалось, не ей решать такие вопросы, ведь она Гертнит всего лишь по браку. Поэтому, ничего никуда не перемещая и уж тем более, не выбрасывая, она просто удовлетворяла свое любопытство, помня еще по прежней жизни, что на таких вот чердаках в старых замках порой находили совершенно невероятные вещи. Здесь, к слову, тоже было собрано довольно много картин и старинных скульптур, но есть ли среди них особенно ценные, без помощи эксперта сказать было невозможно. Однако пару офортов[9] и одну картину маслом она все-таки переместила в свой кабинет и гостиную, соответственно. Офорты, судя по датам и подписям, принадлежали один резцу Веласкеса, а другой Рембрандта. Этих художников Катя помнила еще по своей прежней жизни и решила, что, скорее всего, они прославились и в этом мире. Картина же маслом была написана самим Боттичелли, и, как она оказалась на чердаке, оставалось только гадать.

Однако не эти картины и не пачка старых журналов по зельеварению оказались главной находкой ее трехдневных изысканий. В одной из нежилых комнат особняка Катя наткнулась на опломбированный деревянный ящик, который, как выяснилось из наклеенной на него сопроводительной таблички, предназначался самой Екатерине. Обратным адресом на этом нестандартном по размерам, — два метра на полтора в длину и ширину и около метра в высоту, — «почтовом отправлении» значилась псковская юридическая контора «Бессонов, Шварц и Олейников». Найдя эту странную посылку, Катя довольно сильно удивилась и, не откладывая дело в долгий ящик, расспросила слуг. Никто ничего толком не знал или не помнил, но, в конце концов, все стало понятно. Посылка поступила как раз в тот период, когда из дома съехали слуги ее супруга, — одни вслед за ним, а другие в имение к ее сыновьям, — а новый штат к работе еще толком не приступил. Ну, а сама она тогда была уже на войне и ничего про этот ящик, разумеется, не знала.

Пока выяснялись подробности, нашлось и сопроводительное письмо за подписью Иннокентия Бессонова. Письмо состояло всего из нескольких фраз и едва ли занимало половину стандартного писчего листа. Если добавить к этому, что оно было написано то ли канцеляритом, то ли тем особенным языком, которым изъясняются между собой крючкотворы, то получится, что слов было в три раза больше, чем нужно, а содержание сводилось к тому, что согласно последней воле негоцианта Тимофея Бойдова личные вещи покойного, собранные по собственноручно составленному им списку в его доме, пересылаются его правнучке Екатерине Дмитриевне Брянчаниновой. Бойдовой, насколько было известно Кате, звалась до замужества ее мать, а это, стало быть, дед ее матери. Умер он согласно прилагаемой справке еще лет десять назад, но по различным, не указанным в письме причинам, душеприказчики затруднялись найти Катю в течение всех этих лет. Ну, что тут скажешь? Может быть, и не искали? Или кто-то тормозил передачу «наследства», ведь ни про дом, ни про какие-нибудь деньги в письме речи не шло. Непонятно было так же, отчего прадед не взял ее к себе, когда она осиротела? Не хотел? Не мог? Бог весть.

«Забавная история, — думала Катя, наблюдая за тем, как слуги вскрывают ящик с помощью гвоздодера и топора. — Бойдов, значит… Ну, посмотрим, что ты там такого решил оставить своей правнучке, дедушка».

Тимофей Бойдов оставил ей две довольно больших деревянных шкатулки, относительно небольшой футляр, подошедший бы по размерам для хранения, скажем, флейты или, скорее, свирели, и сундук размером с большой чемодан. Все остальное пространство было забито плотно утрамбованной стружкой. И еще к крышке сундука был прикреплен конверт, надписанный чьей-то твердой рукой.

«Екатерине Брянчаниновой».

Катя взяла конверт в руки, подумала секунду или две, и наконец решилась достать письмо.

«Катя, — писал ее прадед, — если ты читаешь эти строки, то, скорее всего, я мертв и, возможно, это случилось довольно давно. Как не больно мне это признавать, мой сын — настоящий выжига. Такими же уродились мои внуки. После моей смерти они будут бороться за каждый грош, за любую вещь, что принадлежала мне. Однако я оставил распоряжение о тех предметах, которые предназначены тебе, моим душеприказчикам и давним друзьям Иннокентию Бессонову и Арону Шварцу. Даже если мои наследники будут судиться за эти вещи, они их не получат. Получишь их ты, но, возможно, это возьмет какое-то время.

Мы с тобой незнакомы и, скорее всего, ты недоумеваешь, отчего так. Ответ прост, тебе бы здесь не были рады. Им всем, вообще, не следует знать, кому завещаны эти предметы и что это такое, на самом деле. В документах ты фигурируешь, как Некто Имярек. Знают о тебе только Иннокентий и Арон, они же перешлют эти вещи тебе, как только это станет возможным.

Теперь, отвечу на вопрос, почему именно тебе. Ответ прост: ты первая ведьма за четыре поколения. Волшебником был мой отец, и он завещал мне передать эстафетную палочку дальше в будущее, в котором магия вернется в нашу семью. Вот, собственно, и все. Ты дочь моей внучки, и ты ведьма. Сундук, шкатулки и футляр откроются только тому, в чьей крови живет наша родовая магия. И вот еще что, моего отца звали Александр Бойд, и он был шотландцем, бежавшим в Гардарику после поражения восстания. Он был шотландским лордом и, возможно, даже носил графский титул. Это все, что я знаю о нем до того, как мой отец осел в Пскове, но здесь он жил обычной жизнью псковского негоцианта и никогда не вспоминал о том, кем он был когда-то и где-то.

На этом все. Будь счастлива и распорядись наследством по уму

Тимофей Бойдов».

Странное письмо. Странные слова. В Гардарике магов ведьмами и волшебниками никто не называл. Разве что, в старину. Но сейчас подобного ни от кого не услышишь. Впрочем, прадед рос совсем в другую эпоху, и, возможно, тогда это было в порядке вещей. Интриговали и завещанные ей вещи. Попробовав открыть ларцы и сундук с футляром, Катя убедилась, что они заперты какими-то незнакомыми ей чарами. Однако прадед довольно грубо намекнул на то, что следует делать, чтобы отпереть запертое, и, отослав слуг прочь, она проверила свою гипотезу. Уколола палец булавкой, размазала каплю крови по крышке одного из ларцов, и вуаля! Ларчик действительно открывался проще некуда, а в нем… В ларце лежали мешочки из заговоренной кожи, вот только Катя сколько ни смотрела, так и не поняла, что это за зверь такой. Кожа была темно-красной, но при том не крашенной. Натуральная, неокрашенная и хорошо обработанная кожа, на которую были нанесены чары, закрепленные рунами старшего футарка.

«Охуеть!» — воскликнула Катя мысленно.

И было чему удивляться. Рунную магию в Гардарике применяли только в глубокой древности, а уж закреплять рунами наложенные чары, никто просто не умел. Это явно была какая-то другая магия, что-то, о чем в институте не говорили даже вскользь. И в книгах про такое не писали. Во всяком случае, Катя такого не встречала. Тем более, странным представлялось то, что она довольно легко разобралась с тем, как были заговорены кожаные кисеты.

«Ну-ка, ну-ка…»

Она развязала первый попавшийся на глаза мешочек-кисет и вытряхнула себе на ладонь тоненькое серебряное колечко и свернутую в трубочку бумажку…

«Мать моя женщина!»

Это была отнюдь не бумага. Это был пергамент отличной выделки, а на нем каллиграфическим почерком черной тушью было написано: «Определитель ядов и нежелательных примесей. Дает знать о наличии добавок в жидкостях и еде покалыванием. Легкое покалывание — незначительные неопасные для жизни добавки, сильное покалывание — опасность, покалывание с нагревом — смертельная опасность. Не срабатывает на зелья из списка Ричарда Руза[10] и на яды из списка Чезаре Борджиа».

Написано было по-английски. Прежняя Катя знала английский в совершенстве, причем, как оксфордский вариант, так и кокни. Знала она и пару американских диалектов, поэтому сразу же обратила внимание на то, что написана записка была на архаичном, едва ли не средневековом английском языке. Ну, может быть, не средневековом, но так, судя по всему, говорил и писал Шекспир.

«Занятно!» — решила Катя и один за другим начала проверять остальные кисеты.

Двадцать три кисета. В каждом артефакт. Иногда маленький, вроде того же колечка-детектора, а в другом случае размером с куриное яйцо. Сложные, сделанные из разных материалов, и с весьма оригинальными функциями. В Гардарике таких делать не умели. У них тоже были артефакты, но, сравнивая те, которые видела сама Катя, или те, о которых она только слышала или читала, с этими странными вещами, следовало признать, столь совершенных и миниатюрных магических предметов в этом мире не было. Во всяком случае, не в Гардарике и не в сопредельных государствах. У цинцев, говорят, есть неплохие поделки, но и они не настолько хороши. Тогда, откуда же взялись эти артефакты у ее прапрадеда?

«Любопытный вопрос» — признала она, складывая мешочки-кисеты обратно в ларец. — А здесь у нас что?»

Во втором ларце лежали точно такие же кисеты. Несколько больших и с дюжину маленьких. А вот развязать их не получилось.

«Почему? — спросила она себя. — Что не так?»

С минуту Катя рассматривала содержимое второго ларца, а потом снова достала заколку. Оказалось, что ее кровь способна раскрыть любой из кисетов. Из самого маленького из них она высыпала на столешницу горку золотых монеток. На первый взгляд они напоминали флорины из ее первой жизни. Те чеканились в тринадцатом веке из чистого золота. Три с чем-то грамма. Эти были похожи, но сделаны более качественно, и рисунок другой. Катя покрутила монетку в пальцах, потом пересчитала те, что высыпались на стол. Пятьсот штук.

«И как же вы все уместились в таком маленьком кисете?»

За следующие полчаса она узнала несколько потрясающе интересных вещей. Во-первых, даже теперь, когда она распечатала шкатулки, открыть их могла только она. Проверила на слугах, и ухмыльнувшись, предложила одной из служанок развязать кисет, и ничего. Все эти вещи давались в руки только ей, реагируя на ее кровь при первом открытии. Во-вторых, выяснилось, что в кисеты можно складывать любые мелкие предметы: пуговицы, монеты, свернутые в трубочку банкноты и наверняка множество других некрупных вещей. Вместимость «кошельков» была огромна, но еще интереснее был способ действия. Не хочешь, чтобы монеты высыпались, они и не выпадут из открытого кошеля. Хочешь вынуть все, что есть внутри, все и вылетит. Но можно и по-другому. Задумываешь, сколько и чего тебе нужно и тотчас получаешь: одну золотую монету, три рублевых ассигнации, десять пятикопеечных монет… Главное, точно представить, чего именно ты желаешь.

Поэкспериментировав с кошелями, Катя приказала перенести сундук и прочее в ее кабинет. С этим всем надо было работать неторопливо и вдумчиво. Изучать, не торопясь. Исследовать без посторонних глаз и хранить это все надо было в надежном месте, таком, например, как ее кабинет. Вот там она и устроилась вскоре после ужина, чтобы «досмотреть это кино», и надо сказать, получила от просмотра море впечатлений.

Начала она с футляра, и даже не слишком удивилась, найдя в нем пять деревянных палочек длиной от двадцати пяти до тридцати семи сантиметров, сделанных из разных пород дерева. Проблема, однако, заключалась в том, что, если в первом Катином мире не колдовали вообще, поскольку там не было магии, то во втором, где магия существовала, как факт, никто волшебными палочками не пользовался. И там, и там, впрочем, волшебными палочками владели сказочные феи. Однако, Катя знала такое место, где жили волшебники и ведьмы, которые колдовали с помощью таких вот «указок», но этот мир считался выдуманным. Литературный мир, описанный в серии книг, но никак не реальный. Сама Катя книг этих не читала и лишь видела один из фильмов при перелете из Вены в Бомбей. Понятное дело, что она теперь мало что помнила из этого фильма, но ей запомнились волшебные палочки. Напрягшись, Катя вспомнила двух, нет, пожалуй, трех подростков, являвшихся героями этого фильма: Гарри Поттера, Гермиону Грейнджер и Драко Малфоя. Все они были английскими колдунами, но в фильме их называли волшебниками, а девочку — иногда еще и ведьмой. И все они учились в школе волшебства со странным названием «Хогвартс».

«Все чудесатее и чудесатее…»

Ко всем палочкам были прикреплены ярлычки, — лорд Генри Бойд (1579–1693), леди Анн Бойд (1607–1768), лорд Ричард Генри Руперт Бойд граф Арран (1634–1753), леди Элизабет Бойд графиня Арран (1781–1856), Александр Бойд граф Арран (1829–1944), — и все они становились в руке Кати теплыми. Как ими колдовать, она, разумеется, не знала, но, если ими размахивать, все они довольно интенсивно искрили, что, вероятно, указывало на то, что лично ей подойдет любая. Впрочем, и по ощущениям, и по внешнему виду ей больше всего понравилась палочка Ричарда Бойда. В приложенном к палочкам списке имелось разъяснение, что эта довольно-таки длинная (11 дюймов[11]) темно-коричневая палочка сделана из грецкого ореха и имеет сердцевиной сердечную жилу дракона (Валлийский зеленый). Кате это ни о чем не говорило, но она приняла информацию к сведению. И перешла к исследованию сундука.

Самым интересным в сундуке оказались книги. Их было довольно много и, в своем большинстве, они выглядели старыми. Обращала на себя внимание и тематика книг. «Темномагические изыскания Аполлония Кентерберийского и практические следствия из оных, пригодные для использования в дни мира и в военное лихолетье», «Рецепты разнообразных зелий, ядов и снадобий, собранные, испытанные и записанные сэром Эдвардом Келли», «Боевая магия: чары и проклятия, приписываемые маршалу де Рэ», и так далее в том же духе. Целая библиотека, порядка сорока книг и одна из них, — маэстро, туш! — «История Хогвартса».

Катя не знала даже, что и думать. Неужели ее прапрадед притащился в Гардарику не из той Шотландии, которая Здесь, а из той, которая Там? И, если Там существует Хогвартс, ее ли это мир или все-таки чужой? Вопросы, много вопросов.

«Ладно, — решила она, перебирая всякую мелочевку, которой был забиты пустоты между книгами, — будем решать вопросы по мере их поступления».

Вещи, находившиеся в сундуке, тоже, кстати сказать, оказались совсем непростыми. Две пары перчаток из какой-то необычной кожи, — драконья, что ли? — кобуры для палочек, набедренная, поясная и на руку под рукав камзола, пояс, похожий на патронташ и берендейка с такими же, как на поясе, кармашками, и чтобы никто не сомневался в назначении этих приблуд, вместо газырей[12] в кармашки были вставлены небольшие хрустальные фиалы для зелий.

«Неглупо придумано!» — резюмировала Катя, вынимая из общей кучи ножны с отличным клинком.

Для кинжала маловат, для ножа… Ну, бывают такие клинки, уж Кате ли не знать, сама умела драться боевым ножом, и был он у нее с лезвием аккурат в тридцать сантиметров, а тот, что она нашла в сундуке, был из той же категории, но короче. Максимум сантиметров двадцать пять. Вообще, холодного оружия в сундуке было много, но все это были разного типа ножи, причем один из них был обсидиановый, а другой выкован из какой-то неизвестной ей марки стали. Да и сталь ли это была? Бог весть. Но, в целом, вещи оказались более, чем интересными и явно непростыми. На некоторых угадывались чары, но что это такое Катя определить не могла. В Гардарике чароплетство было не в почете. Долго, муторно и эффективность низкая, и получалось, что там откуда прибыли эти книги и эти вещи, магия была, по-видимому, несколько иной, чем в мире, в котором жила Катя. Там и руны работали лучше, и чар разных было до фига и больше, и, кроме того, существовало нечто, называемое трансфигурацией. Но для того, чтобы разобраться в том, что это такое, надо было много чего прочесть, что за одну ночь было попросту невозможно. Но зато все следующие дни отпуска, Катя провела за чтением, доставшихся ей в наследство книг и за экспериментами с тем, что предлагали ей эти книги.

Результаты, однако, были неоднозначны. Если говорить о зельеварении, то, как говаривали в ее прежнем мире, говно вопрос. Даже при том, что некоторых ингредиентов в Катином мире не существовало в природе, понимая принципы этой науки, помноженной на искусство, несложно было заменить что-то, чего нет, чем-то, что есть. Но главное, Катя довольно скоро убедилась, что зелья, элексиры и прочие снадобья в Гардарике варят лучше, быстрее и качественнее, чем в этом их Хогвартсе, учебник по зельеварению которого она проштудировала за два дня. Были и у них, разумеется, некоторые любопытные зелья и настойки с мазями, но даже Катя, не будучи супер-пупер каким специалистом, варила вещи не хуже, а то и лучше, потому что в Гардарике зельеварение было в большей мере магическим, чем алхимическим процессом.

Трансфигурация же на деле оказалась наукой о превращениях. Эта область в Гардарике была развита не слишком хорошо, и причина, судя по всему, коренилась в том, что магия здесь была иной, и что маги, в среднем, были куда слабее, чем в том, другом мире. Катя одно такое вычитанное в книжке превращение вытянула буквально на пределе сил, но, как говорится, оно того не стоило. А ведь она отнюдь не слабый маг. Девятая категория — это не хухры-мухры. Не просто девочка погулять вышла. Утешало, правда, то, что бросить на пять километров «десять тонн взрывчатки» волшебники и ведьмы, учившиеся в Хогвартсе, похоже, не умели и не могли. Их взрывные чары и проклятия были, попросту говоря, детским лепетом по сравнению с тем, что могла и умела делать Катя. А вот щиты у них были неплохие, но и те, что умела ставить Катя, были не хуже. Другая техника, другой принцип волшбы, а результат тот же самый.

В общем, это было все очень интересно и даже познавательно, но процентов шестьдесят-семьдесят того, о чем говорилось в книгах Бойда, для Гардарики было попросту неактуально. Или, вообще, не сделать, или сделать можно, но выходит слишком затратно, или есть способ прийти к тому же результату, но другим путем. И все-таки, не зря корпела над книгами. Кое-чему научилась, но главное, когда взялась за гримуар самого прадедушки, смогла, пусть и с трудом, понять, о чем в нем идет речь. Но и там все было, более или менее, похоже на ту книжную мудрость, с которой она уже познакомилась, а вот, что было совсем из другой оперы, это ритуал «прорыва за Грань», при том, что понимание Грани здесь было иным, чем привыкла Катя. Если верить гримуару, а не верить не было причин, за Гранью лежал не мир мертвых, как было принято говорить в Гардарике, не Валгалла и не Ирий сад[13], а просто другие миры. Сама концепция множественности миров представлялась довольно простой для понимания, сложными оказались расчеты координат «точки прорыва». И тут выяснилось, что даже если Катя сможет проделать этот фокус, то, не зная точного адреса, она в свой прежний мир попасть не сможет. Идти же наобум — чистое самоубийство, и получалось, что у нее есть только один правильный адрес, и это Замок Килморс — один из замков клана Бойд в Айршире[14] в Лоуленде[15]. Другое дело, что с какого перепугу ей туда стремиться? Гардарика — страна развитая и богатая, и она каперанг Екатерина Гертнит не последний человек в этой стране. Богата, успешна и, по большому счету, независима. Во всяком случае, так она тогда думала. И тем не менее, сидела над записями, корпела, разбирая непонятности, изучала и осваивала сложносочиненный ритуал Перехода. Зачем? Только ли из любопытства и научного интереса? Или все-таки имела место «задняя мысль» бросить здесь все нахрен и сдернуть в другой, более понятный ей мир. Там ведь за границами Статута Секретности лежал мир обычных людей, и, если ее обрывочные воспоминания о виденном когда-то фильме верны, мир этот был куда больше похож на тот, в котором она прожила свою первую жизнь наемника Эрвина Грина. Там она могла бы неплохо устроиться и будучи женщиной. Там рулит феминизм, — ну, пусть не в полную силу, но все-таки рулит, — и там она знает, что и как устроено. С деньгами умная женщина может устроиться совсем неплохо. Вот такие мысли бродили в ее голове, когда она изучала «тайное знание» своего прапрадеда.

А между тем, отпуск закончился, но война-то и не думала подходить к концу, и, поскольку, ее «Сигрлами» все еще стоял в ремонте, Катя получила назначение на другой авианосец. Постарше и чуть поменьше, чем «Сигрлами», но при этом «Александр»[16] тоже был тяжелым ударным авианосцем с семьюдесятью пятью самолетами на борту. И опять Катя летала, «стреляла», но попадала теперь совсем уж редко, потому что противник не дурак и довольно быстро сообразил, с кем именно имеет дело. Так что за ее «Лунем» началась настоящая охота, и теперь они с пилотом не столько «бомбили», сколько отбивались от атак вражеских истребителей. Счет сбитым самолетам, таким образом, рос, — ведь Катя не зевала, — но вот попасть по какому-нибудь значимому кораблю у нее никак не получалось. В результате командование решило, что ее надо перебросить на другой ТВД. Катю отозвали в Новгород и дали новое предписание — 1-я Тихоокеанская эскадра, крепость Росс[17], авианосец «Реггвид»[18]. Звучало неплохо, и Катя уже совсем было приготовилась отплыть по назначению, воспользовавшись оказией, — идущим в Сан-Франциско конвоем, — как неожиданно грянул гром. Беда, что называется, подкралась откуда не ждали, но откуда бы ни пришла, беда — она и в Африке огромные неприятности.

За два дня до вылета в Архангельск, откуда должен был выйти караван, — предполагалось идти Северным Морским Путем — Катю неожиданно вызвал к себе начальник кадрового управления Морского Штаба адмирал Селифонтов.

— Вопрос крайне деликатный, Екатерина Дмитриевна, — сказал он ей, едва Катя устроилась в кресле для посетителей. — Сказать по правде, мне нельзя вести с вами этот разговор. Дело в той конфиденциальной информации, которую мне придется вам открыть. Ничего по-настоящему секретного, но меня и некоторых других прикосновенных к делу людей настоятельно просили не вмешиваться. Однако из уважения к вам я не могу оставаться в этом вопросе беспристрастным наблюдателем.

— Нагнали вы на меня жути, Павел Евграфович, — улыбнулась ему Катя, которую озвученная адмиралом преамбула заставила по-настоящему насторожиться. Просто так такие слова адмирал каперангу не сказал бы. Должна быть причина, и причина более, чем серьезная.

— Ночью на Юго-Западном Фронте погиб ваш супруг, Екатерина Дмитриева. Примите мои соболезнования, госпожа капитан 1-го ранга. Константин Олегович был плоть от плоти земли Новгородской. Старая кровь, да и мне родня, пусть и дальняя.

Говорит и смотрит Кате в глаза. Реакцию ждет, но Катя не сегодня родилась, не здесь, да и не женщиной. Так что «удар судьбы» он приняла молча и без ажитации.

— Когда будет официальное уведомление? — спросила она ровным голосом. — Назначена дата похорон?

— Вас уведомят, полагаю, завтра ближе к вечеру, официальное объявление послезавтра, а похороны, скорее всего, состоятся через два дня.

«Задержка с объявлением? — прикинула Катя. — Он об этом? Ну и какова, на самом деле, причина?»

— В чем интрига? — спросила она вслух.

— Об этом я, собственно, и хотел вас предупредить, — чуть дернул губой адмирал. — Помочь мы мало чем можем, но вдруг вы сами что-то сможете…

«Вот даже как! — поняла Катя. — Это, блин, уже не интрига, это тянет на полноценную подставу. Вопрос — в чем беда?»

— Я вас внимательно слушаю.

— Оглашение завещания произошло сегодня утром… — и опять смотрит на Катю, ожидая ее реакции.

— Без моего участия? — самым естественным образом отреагировала она. — Почему? В чем причина?

— Потому что ваш брак заключался по древнему обряду…

«Так и есть, — пожала она мысленно плечами. — Древний обряд, ну и что? В чем, мать вашу, подвох?»

— Древний обряд? — подняла она бровь.

— Древние обычаи и традиции, — попытался намекнуть адмирал.

— Домострой[19], что ли?

— Нет, Екатерина Дмитриевна. Домострой — это XVI век, а вы брачевались по Праву сильного. От западных франков пришло в XI веке. Традиционалисты любят этот свод законов. По нему, Екатерина Дмитриевна, жена суть имущество.

— Что? — обалдела она от этого откровения.

— То, что слышали, — тяжело вздохнул адмирал. — Понятное дело, никто этот пункт давным-давно не соблюдает. Вернее, мало кто, хотя кое-кто все-таки чтит, так сказать, старые обычаи. Закон дозволяет. Однако Константин Олегович был не из таких, как вы знаете, и все-таки…

— Вы знаете содержание завещания и почему меня не пригласили на оглашение? — поставила Катя вопрос ребром.

— Об этом и речь, — кивнул Селифонтов. — Имелось устное распоряжение князя Гертнита, о том, что его душеприказчиком назначается его единокровный брат князь Неверович[20]. Неверович же приказал провести оглашение, не откладывая, и только в присутствии мужчин. Произошла утечка… Константин Олегович назначил Иоана Олеговича не только душеприказчиком, но и регентом «семьи и рода». То есть, до совершеннолетия ваших сыновей вся власть в семье будет принадлежать князю Ивану, а он как раз из этих, из блюстителей старины. И первым своим распоряжением он уволил вас со службы, а вторым запретил вам пользоваться банковскими счетами и недвижимостью семьи. Теперь этими вопросами будет заниматься он сам.

— А, если счет на мое имя? — сообразила Катя.

— Он может потребовать контроля над финансами, но поскольку для этого нужно решение суда, у вас есть некоторое время, чтобы что-то предпринять. Но немного. Он может в любой момент запретить вам свободное передвижение.

«Теремная затворница? — ужаснулась Катя. — Вот же мудак еб-ий!»

— Разрешите уточнить, господин адмирал, — решила она расставить все точки над «i», — он действительно может запереть меня в тереме?

— К сожалению может, — подтвердил адмирал ее худшие подозрения. — И предвосхищая ваш вопрос, ничто, ни звание, ни ордена, ни ваша слава, ему помешать не смогут. Да, будет выглядеть ужасно, но у него уже есть соответствующая репутация. Новые безобразия к ней ничего не прибавят.

— То есть, я попадаю в полную его власть?

— Именно так! Вы же вдова его брата, а по старому праву…

«Пиздец!» — Катя уже поняла, что влипла по-крупному.

Она ведь не дура, и давно догодалась, кто тот анонимный герой, который сделал ей деток. Удивляло другое, что за двуличие, что за фарисейство, прости господи?! Правоверный, блин, нашелся! За брата мужеложца чужую жену е-ть, значит, можно, а оставить ее в покое — нельзя?

— Спасибо, господин адмирал! — кивнула она адмиралу, поднимаясь со стула.

— Не торопитесь! — неожиданно решил ее собеседник.

То есть, она сразу поняла, что это спонтанное решение, а не загодя разработанный хитрый план.

— Можно вот, что сделать… — как бы, задумался адмирал. — Заберем вас из дома, но не позже завтрашнего вечера. Перебросим по воздуху в Белую Вежу[21]. Мы там у хазар взяли во временный наем военную базу. Перейдете с одной стороны летного поля на другую, и все, вы уже не в Республике, а в Каганате. А с Дона, сами знаете, выдачи нет[22].

— Ох, ты ж! — не выдержала Катя. — А у вас из-за меня неприятностей не будет?

— А вы подумайте, Екатерина Дмитриевна, — ухмыльнулся в ответ адмирал.

Все верно. Официально-то ничего еще не произошло, и до похорон генерала Гертнита не произойдет. Все телодвижения князя Неверовича станут законными только после похорон ее супруга, когда наследник сможет объявить свою волю. И до послезавтрашнего утра никто ее хватать и запирать в тереме не станет, чтобы, значит, не случилось скандала. Ее ведь даже с Флота еще официально не уволили, и завещание публично не оглашено, и о намерениях Неверовича никто, как бы, не знает, в том числе и она сама, поскольку официально ей об этом никто не сообщал. А значит, возникает какой-никакой, а временной зазор. Окно возможностей, которым грех не воспользоваться!

«Что ж, дорогой мой заместитель мужа, мечтать не вредно, но ты, кажется, зря раскатал губу! Как бы закатывать не пришлось!»

О том, что, если она останется, то через какое-то время эта сука предъявит права не только на Катину свободу, но и на ее тело, даже к гадалке не ходи. Эти лицемеры они такие! Запереть вдову единокровного брата в «тереме» — это действительно возможно, если следовать все еще не отмененному древнему закону, но при этом иметь ее, не переведя в ранг жены, это как? В прежние времена, раз уж ты такой поборник старины, должен был бы взять ее второй женой, но он контра еб-ая женат, а двоеженство в Гардарике запрещено законом, поэтому князь наверняка попробует негласно превратить вдову брата в свою наложницу. Выглядит, конечно, не так чтобы очень. Одним словом, не комильфо[23], но кто о том узнает, если она в «тереме» заперта?

Можно, конечно, отравить мудака или сжечь нахер «в состоянии аффекта», но как-то не хочется садиться из-за этого в тюрьму, и на каторгу идти неохота тоже. Это только кажется, что маги всесильны. К сожалению, они не боги, и сажают их точно так же, как обычных людей. Наденут антимагические кандалы, — есть в Гардарике такой девайс, — и вперед с песнями! А ждать, когда этот хренов опекун зевнет и подставится так, чтобы никто не догадался, отчего это он вдруг помер, это ведь может занять и месяц, и год, или даже годы. И все это время она будет в полной его власти, а значит извольте, госпожа каперанг, встать раком или раздвинуть ноги в положении лежа. Нет уж! Лучше побег и эмиграция, чем такое живодерство!

[1] Настойка (лат. tinctura) — недозированная жидкая лекарственная форма, представляющая собой спиртовые, водно-спиртовые или спиртоэфирные извлечения из лекарственного растительного сырья, полученные без нагревания и удаления экстрагента.

[2] Малой скоростью, то есть, как багаж.

[3] Кадваранг — то же, что капитан второго ранга (кап-два, кадваранг, кавторанг).

[4] У поморов и, возможно, у новгородцев Полярная звезда называлась Прикол-звездой, чему есть длинное этнокультурное объяснение, но мы не будем вдаваться в подробности.

[5] Далее в книге все награды называются или орденами, или медалями, или почетными знаками.

[6] Сигрлами или Свафрлами — мифический конунг Гардарики, с рассказа о котором начинается Сага о Хервёр. Сын или внук Одина. Отец красавицы Эйвуры. Обладатель волшебного меча Тюрвинга. Зятем и воеводой при Сигрлами был Арнгрим. Жил за девять поколений до Ивара Широкие Объятия (VII век), то есть примерно в IV веке.

[7] В этой реальности Ижора — это Петербург.

[8] Вальмовая крыша — вид крыши с четырьмя скатами, причём торцовые скаты имеют треугольную форму (называются «вальмы») и простираются от конька до карниза. Два других ската трапецеидальной формы. Благодаря своей конструкции крыша очень практична в плане схода с неё осадков.

[9] Офорт — разновидность печатной графики, гравюры на металле, основанной на технологии глубокой печати.

[10] Ричард Руз (англ. Richard Roose; ум. 5 апреля 1531, Лондон) — английский повар, обвинённый в отравлении гостей Джона Фишера, епископа Рочестерского, за что был казнён путём сварения в кипятке.

[11] Где-то около 27 сантиметров.

[12] Газырь — у кавказских народов — ружейный заряд, состоявший из отмеренного порохового заряда или бумажного патрона и пули.

[13] Ирий-сад (Вырий-сад) — это древнее название рая у восточных славян.

[14] Айршир (Эршир, Айр, англ. Ayrshire) — историческое графство (существовало до 1975 года) на юго-западе Шотландии.

[15] Лоуленд — одна из двух историко-географических частей Шотландии, южная низинная часть страны.

[16] Александр (др. — сканд. Alexandr), конунг в Хольмгарде Новгороде), Александр Ярославич Невский.

[17] Форт-Росс (англ. Fort Ross) — американское название русской крепости Росс в округе Сонома, штат Калифорния, существовавшей с 1812 по 1841 год.

[18] Реггвид — в сагах о Хрольве Пешеходе имя легендарного конунга Гардарики и Хольмгарда.

[19]Домострой (полное название — Книга, называемая «Домострой», содержащая в себе полезные сведения, поучения и наставления всякому христианину — мужу, и жене, и детям, и слугам, и служанкам) — памятник русской литературы XVI века, являющийся сборником правил, советов и наставлений по всем направлениям жизни человека и семьи, включая общественные, семейные, хозяйственные и религиозные вопросы.

[20] По-видимому, потомок Завида Неревинича (Неверовича) — новгородского посадника в 1177–1180.

[21] Саркел (хазарск. «белая крепость»), затем Белая Вежа — хазарский, позже древнерусский город-крепость на левом берегу реки Дон. В настоящее время находится на дне Цимлянского водохранилища.

[22] Шутка. Казаков в этой реальности нет, а нижнее течение р. Дон находится в Хазарском каганате.

[23] (Не) комильфо — то, что отвечает правилам хорошего тона, считается приличным, происходит от французского выражения comme il faut, дословно «как нужно», или «как должно быть».

Глава 6

Ночью Катя не спала. Думала. Крутила так и эдак и получалось, что куда не кинь, всюду клин. В Новгороде ей оставаться нельзя. Это факт. Да и не оставит ее этот уебок в столице. Слишком на виду, а она, как ни крути, «еще пять минут назад» была публичной фигурой. Может заглянуть в гости кто-нибудь из светских дам или жен господ сенаторов. Флотские опять же поблизости крутятся, то да се.

«Нет, он меня законопатит на какую-нибудь дальнюю мызу[1], - зло думала Катя, заливая горе коньяком и закуривая очередной сигаретой, — и будет там потрахивать наездами в свое удовольствие. А я даже пикнуть не посмею».

И то верно. Князь ведь наверняка знает, что Катя может сварить ему такой яд, что ни один патологоанатом в причине смерти не усомнится. Сердечная недостаточность, удар или еще какая-нибудь хвороба, вроде, заворота кишок, вот и весь сказ. Но он-то гад знает, а знание — сила! Praemonitus, praemunitus, как говорится. Предупреждён — значит вооружён. Может даже додуматься, сука, надеть на нее ограничитель. Подавители магии придуманы ведь не только для осужденных, но и для сумасшедших. Объявят, что спятила, наденут браслет, и все, собственно. Превратится она из боевого офицера и героя войны в жертву бытового насилия. Тогда останется только валить падлу подручными средствами. Катя, в принципе, когда-то и не так, чтобы очень давно, умела делать это голыми руками. И то, что она сейчас мельче, чем была когда-то, ниже ростом и тоньше в кости, не приговор, потому что в этом деле умение зачастую важнее физической силы. Надо просто знать куда ударить. И как ударить, тоже надо знать. Одна беда — такое не скроешь. Однако садиться в тюрьму за непреднамеренное убийство не хотелось категорически. И, значит, оставалось только бежать, но что ее ждет в Хазарии?

Без документов, в тени разыскного листа, — а брательник Константина из принципа объявит ее в розыск, — не имея в каганате ни родни, ни друзей, ни должников, ей остается только завербоваться в наемницы. Боевые маги везде востребованы, тем более, такие сильные, как она. Так что завербоваться не проблема. В конце концов, в своей прошлой жизни она это один раз уже проделала, и тоже, к слову сказать, не от хорошей жизни. Пара-другая неверных решений, и вуаля! Или бежать и скрываться, влача жизнь мелкого человечишки, забившегося от страха в какую-нибудь провинциальную дыру, или идти в наемники. Не было у нее тогда иного выхода. А вот сейчас выбор есть. И Катя это знала с самого начала, поняла еще во время разговора с адмиралом, только сразу не смогла решиться даже подумать о таком развитии событий. Но, если тебя приперли к стенке, то отчего бы не удивить «заинтересованных лиц» каким-нибудь неожиданным кунштюком? Ей ведь в любом случае, придется бежать практически в никуда, так почему бы не в очередной мир за гранью?

Грусти по оставляемым здесь сыновьям не было и в помине. Физически рожала их, разумеется, она, но это же не значит, что у нее ни с того ни с сего прорезался вдруг материнский инстинкт. Так что страдать ради того, чтобы быть рядом с ними, — как это показывают в душещипательных фильмах, — это не про нее. А во всех прочих вариантах развития событий их все равно рядом с ней не будет: ни в могиле, ни на каторге, ни в Хазарии, нигде, потому что еще не факт, что новый ее «благодетель» позволит Кате видеться с ее собственными детьми. Это у господ ревнителей старины запросто. Поэтому вопрос только в том, что ждет ее на той стороне?

«Куда ведет эта тропа? Что там, на той стороне? Замок или его развалины? Равнинная Шотландия и магическая Великобритания… Явно не хуже, чем Хазарский каганат! Нравы другие, культура знакомая и язык, вроде как, не чужой. И ведь не с пустыми руками! Так что, остались у меня там родственники или нет, не суть важно. Что я нищая какая-нибудь, чтобы побираться!»

Ритуал переносил из мира в мир не человека, а некий легко просчитываемый объем пространства. Восемь кубических метров: площадка-основание два на два и два метра в высоту. И значит, с собой Катя могла взять достаточно много всего, что может пригодиться ей в той самой магической Великобритании. Прежде всего, конечно же сундук, в который выбросив в горящий камин, — чтобы не оставлять следов, — как минимум, треть книг, она смогла впихнуть и обе шкатулки, и футляр с палочками, и еще осталось место для всякой мелкой, но ценной ерунды: у нее же и у самой имелось некоторое количество довольно дорогих украшений, а еще подарочное оружие, все эти ножи, кинжалы, кортики и револьверы с пистолетами, ордена и погоны, гримуары из библиотеки Гертнитов и десять золотых слитков. Еще десять слитков лежали в железном кофре из-под армейской радиостанции, а в карманах кожаного реглана и в портфеле-кейсе были спрятаны мешочки с драгоценными камнями. Как раз миллион Гардарикских золотых рублей, которые еще вчера лежали на ее банковских счетах. Брала она с собой так же на первый случай немного одежды, уложив ее в походный рюкзак со всякой необходимой мелочевкой, а еще оружейный кофр с двумя снайперскими винтовками. Все это добро она отнесла потихоньку в подвал и расставила внутри нарисованного на каменном полу сигила[2], оставив место только для себя любимой точно в центре этой оригинальной инсталляции.

Слуг Катя распустила еще с утра, закрыла и заперла на замки все двери и ставни в доме, и три часа рисовала портальный сигил. Линии наносила специальным составом, сваренным из «чистого любопытства» еще три недели назад. Вязкая эта субстанция, похожая по консистенции на густой черный мед, всего за час вытравила в каменных плитах пола аккуратные бороздки, которые Катя заполнила затем смесью своей крови и двух особых ритуальных зелий. Зелья она тоже варила, вроде бы, из чисто научного интереса, но, если не врать самой себе, то получалось, что как только в ее руки попали вещи прапрадеда, так сразу же начала она, — подсознательно, но тем не менее, — готовиться к тому, чтобы перейти на Ту Сторону. Сейчас-то у нее была на это веская причина, но не случись этой мерзкой истории с «заместителем супруга», наверняка появился бы какой-нибудь другой повод воплотить несбыточное в жизнь. В общем, к трем часам дня все было готово, вещи расставлены, свечи зажжены, и Катя встала в центр геометремы. Осталось только запустить ритуал, произнеся в правильном темпе необходимые слова на латыни и древнескандинавском, и она это сделала.

Ритуал получился точно таким, каким был описан в гримуаре предка. Магии высвободилось столько, что даже страшно стало, и последнее, что она запомнила перед тем, как потерять сознание, была стена черного пламени, вставшая вдоль внешней границы сигила.

«Аминь!»

* * *

Вспыхнуло черное пламя, Катю тряхнуло, вывернуло наизнанку, перелицевало и снова вывернуло. В ушах, но, скорее всего, прямо в мозгу раздался тонкий на грани слышимости свист, от которого разом заболели зубы, а пламя тут же взметнулось к исчезнувшему вдруг сводчатому потолку и растворилось в звездном свете…

Очнулась Катя не сразу. Во всяком случае, так ей показалось. Но, вынырнув из небытия, довольно быстро вернула себе ясность мысли и огляделась, пытаясь понять, получилось ли у нее то, что задумывалось, и, если все-таки получилось, куда ее занесло этим «ветром»? Судя по всему, все у нее получилось, потому что она определенно находилась сейчас не в подвале своего особняка, а в типичных развалинах древнего замка. Свода в длинном, но нешироком зале не было, его заменяло низкое небо, обложенное грозовыми тучами. А вокруг только стены с проломами тут и там, груды битого камня и обвалившаяся башня, замыкавшая помещение с дальнего от Кати конца. Все аутентичное и древнее, заросшее мхом и местами декорированное вьюнком, заваленное кучами щебня и занесенное естественным мусором, веточками, сухими листьями, пометом летучих мышей и прочим всем в том же духе.

«Если это замок Килморс, — кивнула себе Катя, — то я, похоже, опоздала лет на двести…»

Она повела плечами и только сейчас почувствовала, что у нее что-то не так с одеждой. Впрочем, как тут же выяснилось, дело было не в одежде, а в ней самой. Брючины и рукава слишком длинны, брюки излишне широки в бедрах, а вот сорочка и куртка, напротив, в плечах ей стали узки. То есть, получалось, что она изменилась, причем как-то странно и неравномерно. И объяснение этому феномену нашлось довольно-таки быстро. Даже без зеркала, просто рассматривая свои руки и ощупывая тело, Катя поняла, что сейчас она уже не молодая женщина, а подросток лет двенадцати-тринадцати, но главное, она перестала быть женщиной, снова превратившись в мужчину. Молодого мужчину, даже, наверное, юного, но мужчину со всем, что полагается иметь самцу между ног. Там у нее нашлись приличного размера член и яйца, а вот ни пи-ы, ни сисек у Кати больше не было. То есть, этого парня и звать должны были как-то по-другому. Ну, не Катей же ей называться, право слово!

«Разрешите представиться, — усмехнулась она мысленно, тут же изменив женский род на мужской, — Бойд, Эрвин Бойд!»

— Кто ты, дитя? — раздался вдруг где-то за спиной Эрвина голос, явно принадлежащий немолодой женщине.

— Бойд! — повернулся он к ней. — Эрвин Бойд. К вашим услугам, миледи!

Женщина выглядела на ухоженные шестьдесят, но по внутренним ощущениям была много старше. Одета… Одета она была стильно, но не современно. Хотя, иди знай, какой у них тут год на дворе! А вот бриллианты у нее были зачетные. Такие в любую эпоху надеть не стыдно. Уж Эрвин-то в этом разбирается. Сам еще буквально пять минут назад был женщиной.

«Пиздец, как меня из крайности в крайность бросает!»

— Бойд, значит… А отца, как звали?

— Дмитрий, в смысле, Деметриус.

— Что-то греческое… Ты из Византии?

— Из Гардарики, — уточнил Эрвин.

— Кем тебе приходится Александр Бойд? — продолжила свой допрос дама, отнюдь не выглядящая так, словно живет в развалинах.

— Александр Бойд — отец моего прадеда Томаса Бойда, принявшего в Гардарике имя Тимофея Бойдова.

— Исчерпывающе, — кивнула все еще не назвавшая себя дама. — А что у тебя с одеждой, мой друг?

«Не поверите, милочка, — усмехнулся мысленно Эрвин, которого все еще тянуло называть себя Катей и говорить о себе в женском роде. — Я еще пару минут назад был довольно крупной девушкой, а у них или, лучше сказать, у нас? В общем, у женщин иные параметры, особенно в бедрах и в груди. Плечи уже, зато сиськи есть».

— Похоже, я превратился при переходе… У вас случайно нет с собой зеркальца?

— Зеркало? — подняла женщина бровь. — Изволь.

Мгновение и в ее руке появилась палочка. Еще одно, и перед Катей… Вот ведь привязалось! Перед Эрвином, разумеется. Перед ним, а не перед ней, материализовалось прямо из воздуха ростовое зеркало. И тогда он впервые увидел себя нового, а новый он был, видимо, монозиготным братом-близнецом Екатерины Гертнит. Высокий, светловолосый мальчик с глазами цвета индиго. Красивый, что есть, то есть, но, слава богам, все-таки парень. Лет ему на вид было двенадцать или тринадцать, но, на самом деле, могло быть и десять или одиннадцать. Просто высокий — никак не меньше метра шестидесяти, крепкий и подтянутый, но, судя по тому, что увидел Эрвин, по тренированности он соответствовал скорее уровню Кати, чем себе прежнему.

«Для начала совсем неплохо!» — решил Эрвин, развеивая зеркало.

Сделал он это не специально, а машинально, и, разумеется, без палочки. Просто захотел и смахнул рукой в никуда. Получилось красиво. Можно сказать, зрелищно, хоть и не преднамеренно.

— Маг, значит, — констатировала пожилая дама. — Что скажешь об изменениях?

А что сказать? Если женщина маг, то она уже много чего о нем знает. Да и невооруженным глазом видно, что на нем надета великоватая ему, но при этом женская одежда.

— Я, вообще-то, там был девушкой, — поморщившись сообщил он. — Ну, вы это и так знаете. Двадцать лет, высокая, сантиметров на пятнадцать выше, — показал он рукой, — грудь третьего размера, бедра, естественно шире, но в плечах почти один к одному. Хотя, пожалуй, все-таки уже. Спортивная девушка и сложена была хорошо.

— Ты так говоришь, словно тебя эти изменения не пугают и не расстраивают. Тебе что не нравилось быть женщиной?

— Это вы очень точно заметили, миледи, — усмехнулся Эрвин. — Мужчиной мне куда больше нравится. И, если я расстроен, то не сменой пола, а возрастом. Все-таки двадцать лет и тринадцать…

— Одиннадцать, — поправила его женщина, и Эрвин не стал ее спрашивать, откуда она знает, сколько ему сейчас лет. Она маг, а маги они такие. Наверное, просто видит. И пол, и возраст, и, возможно, даже его магию. А вот рассказывать ей про первого Эрвина явно не стоило. Не ее это дело. И, вообще, ничье.

— Значит, мои дела еще хуже, чем я думал.

— Ну, ну… — успокоительно взмахнула рукой дама. — А лицо?

— Внешность практически не изменилась, но черты стали больше подходить мальчику, чем девочке.

— Это твой багаж? — указала собеседница взглядом на сундук и прочее, что было сложено вокруг Эрвина.

— Ну, не с голой же…

Он хотел сказать жопой, но вовремя схватил себя за язык, сообразив, что каперанг нахваталась на войне такого, что невместно произносить мальчику его лет, особенно если он происходит из хорошей семьи.

— Я тебя поняла, — неожиданно улыбнулась строгая дама. — Что ж, Эрвин, добро пожаловать домой! Я Элизабет Бойд графиня Арран — твоя двоюродная бабушка. До сего дня я считалась последней из Бойдов, но бог милостив. С твоим появлением у Бойдов появилась надежда на возрождение.

— Очень приятно, леди Бойд, — поклонился Эрвин. — Если честно, я не надеялся застать в живых никого из родных, но поскольку ритуал мог привести меня только в замок Килморс, — обвел он рукой окружавшие их живописные развалины, — то сюда я и отправился.

Он решил не рассказывать подробностей своего бегства, тем более не хотел говорить о причинах. В конце концов, он мог просто захотеть вернуться на родину предков. Прадед завещал, или еще что. И, разумеется, он не собирался посвящать свою бабушку в то, что Екатерина Брянчанинова была замужем и родила двойню. Вот про военную карьеру рассказать было можно и, пожалуй, даже нужно. Офицер флота — это не хухры-мухры. В Англии их всегда уважали.

— Значит, тобой овладела охота к перемене мест? — как бы, прищурилась леди Бойд. — Или была еще какая-то причина?

— Мужчины мне там надоели, — почти искренне усмехнулся в ответ Эрвин. — Лезут и лезут, словно медом намазано. Замуж зовут. Неприличные предложения делают. Флотские, что с них взять.

— Постой, постой! С чего вдруг флотские? — заинтересовалась леди Бойд.

— Так я офицер Флота, миледи, — пожал плечами Эрвин. — Боевой маг в звании капитана 1-го ранга.

— Хм, — ответила на это женщина. — Боевые маги… То есть, у вас там, в Гардарике, маги открыто живут с маглами? И потом капитан 1-го ранга в двадцать лет, как это, вообще, возможно?

— Э… — затруднился ответить Эрвин, хотя по контексту вопрос, по-видимому, понял правильно. — Кто такие маглы?

— Не маги, — отмахнулась от вопроса графиня. — Простецы. Маглы. Одним словом, быдло. Так что?

— Да, — кивнул Эрвин, отметив, что здесь, по эту сторону грани, не магов, похоже, даже за людей не держат, — там все живут вместе. А расслоение происходит скорее по финансовому положению и по социальным критериям, чем по наличию или отсутствию Дара. Я, например, дворянка, но есть маги из простых людей, из купцов и из мастеровых. Есть совсем бедные, а есть богатые. Понятное дело, что богатые и знатные держат дистанцию. А на Флот меня призвали, потому что я одаренная со склонностью к боевой магии. Талант у меня. При аттестации сразу присвоили звание капитана 2-го ранга, а через год за отличие в боях добавили звездочку.

— Воевал? — нахмурилась женщина. — То есть, воевала? Ты же тогда была девушкой, как я понимаю.

— Воевала, воевал, — пожал плечами Эрвин. — Была война, призвали всех способных носить оружие.

— Что ж, вижу нам предстоит о многом поговорить, но это лучше сделать дома. Как считаешь?

— Я только за, — согласился Эрвин с очевидным.

Женщина кивнула, потом щелкнула пальцами и перед ней, как чертик из табакерки, возник гротескный маленький человечек. Кожа серая, уши огромные, череп почти голый, — так где-то то тут, то там торчат несколько волосинок, — и одет этот уродец в тогу из белого вафельного полотенца, украшенную гербом Бойдов. Эрвин едва не вздрогнул, но бог миловал, успел взять себя в руки.

«Карла? — удивился он. — Да, нет! Дворфы по-другому выглядят, да и одеваются нормально. Дела!»

— Ги здесь, хозяйка! — склонилось существо в поклоне.

— Задание для тебя, Ги, — благосклонно улыбнулась женщина. — Это мой внук Эрвин, переправь его и его вещи в замок. Устрой пока в большой гостевой. Скажи Тати, чтобы подготовил завтра к вечеру достойные апартаменты для молодого господина.

— Будет исполнено, хозяйка! — снова поклонился до земли тот, кого называли Ги, и, распрямившись, повернулся к Эрвину. — Молодой хозяин позволит Ги перенести его в новый замок?

Что бы ни имело в виду это странное, лупоглазое и длинноносое существо, Эрвин согласился. Раз «бабушка» приказала, так тому и быть. Ему протянули длиннопалую ручку-лапку, и Эрвин осторожно обхватил ее пальцами у запястья. По-видимому, это было правильно, потому что леди Бойд благосклонно кивнула, а в следующе мгновение, не успев даже толком испугаться или удивиться, Эрвин оказался в просторной спальне, обставленной давольно-таки изящной старинной мебелью. Совершенно случайно Катя знала, что это за стиль. В Гардарике такой мебели было мало, но в богатых домах иногда можно было видеть мебель английских мастеров, а стиль этот назывался в честь мастера-краснодеревщика его придумавшего — «чиппендейл»[3].

Пока Эрвин осматривался, человечек исчез, но зато в комнате стали появляться вещи, с которыми Екатерина Гертнит покинула Гардарику. Это была хорошая новость, плохая же заключалась в том, что мальчику Эрвину было попросту нечего надеть. Все вещи, которые он притащил с собой из-за грани, были женскими, — особенно, белье, — и чуть ли не на три размера больше, чем надо.

«Вот черт!»

В стене слева нашлась дверь, ведущая в ванную комнату, но, если с бальзамами для волос и кожи все обстояло просто замечательно, Эрвин притащил с собой довольно много зелий и снадобий, то вот никакой одежды, — ни белья, ни штанов, ни рубах, — чтобы переодеться в чистое после ванны, у него не было. Из этого затруднительного положения его, как ни странно, выручил все тот же Ги. Выполняя очередное указание хозяйки, он принес Эрвину целую стопку одежды, правда все это носил в подростковом возрасте покойный супруг леди Бойд. Трусов и футболок в то время парни, по-видимому, не носили, но, возможно, в этом мире их не носили и сейчас. Так что вместо трусов Эрвину предложили надеть шелковые подштанники, а вместо футболки — батистовую сорочку без воротника. Верхняя же одежда… Что тут скажешь? Нечто подобное когда-то носили и в Гардарике. Лет сто назад.

— Молодой хозяин недоволен?

— Я бы лучше подобрал что-нибудь из своего, — хмуро взглянул на человечка Эрвин. — Но оно мне все теперь велико.

— Ги может уменьшить, — как ни в чем ни бывало заявил заморыш. — Ненадолго. На день или два. Ги не знает, как получится. Но завтра можно будет купить все новое.

«Это как?» — не понял Эрвин, но не стал тормозить и в темпе мазурки бросился, путаясь в штанинах, к своему рюкзаку. Там у него были две пары флотского белья в стиле «унисекс». На нем сейчас было такое же, но не раздеваться же при этом уродце.

В общем, через минуту на кровати лежали два комплекта тельников и трикотажных трусов, носки, туфли и брюки от парадной формы, белая рубашка оттуда же и парадно-выходной китель с высоким воротником стойкой, он у Екатерины был женский, то есть с выточками на груди и на мальчике выглядел не очень. Погоны Эрвин отстегнул, а остальное — что есть, то и есть. Но главное, что страхолюдный человечек Ги уменьшил все это до подходящего размера. Эрвин тут же прихватил белье и рванул в ванную. Понятное дело, спешил он не поскорее принять душ, ему страсть, как хотелось посмотреть на себя в зеркало. Сцена едва ли не повторяла сюжет с «убитой» молнией Екатериной Брянчаниновой. Тогда тоже хотелось побыстрее узнать, какая она. А сейчас он хотел посмотреть на себя мальчика-подростка. Эрвин разделся так быстро, как только смог, и встал перед зеркалом.

Что ж, самоощущения его не обманули. Для одиннадцатилетнего мальчишки он был, пожалуй, высоковат, несколько более мускулист, чем можно ожидать от паренька в этом возрасте, белокож и широкоплеч. Нормальный такой парень, но главное, у него снова был член. Эрвин не помнил, какой стручок был у него настоящего в этом возрасте, но то, что он видел сейчас, было вполне пристойно. Этим уже можно было трахаться, хотя только лет в шестнадцать, когда хер достигнет правильных размеров, на него не сможет пожаловаться ни одна женщина.

«Мелковат, — признал Эрвин очевидное, — но вполне функционален».

От мыслей о возможности снова нормально трахать женщин, Эрвин не слабо так возбудился, и его хуишка встал в стойку. Ну что сказать? Не шедевр, но и не убожество, а для одиннадцати лет так и вовсе «гордость нации». В эрегированном состоянии сантиметров девять длины, но тонковат, что есть, то есть. Впрочем, ему сейчас со взрослыми женщинами трахаться не светит, разве что за деньги, да и то могут не захотеть мараться. И тут он вспомнил, что кроме взрослых блядей в любой стране водятся еще и малолетние проститутки, а вот этим размеры его члена будут в самый раз.

«И еще можно в задницу! — прикинул он, рассматривая свой твердый, как карандаш, но коротковатый, что, в принципе, не страшно и, что гораздо хуже, тонковатый член. — В очко войдет даже без смазки».

Однако уже через минуту Эрвин остановил горячечный поток мыслей. Какие, к ебене матери, девки, если он не знает пока, куда его занесло и какие тут сейчас нравы. В своей первой жизни, когда он был Эрвином Грином, ну или Эдиком Гриневым, на дворе были двухтысячные, и несовершеннолетних патаскух было полным-полно в любой школе, и уж, тем более, на всяких вечеринках, тусовках и танцульках. Правда он тогда был уже староват для молодежных клубов, да и законодательство в Европе и в Америке рассматривало секс с несовершеннолетними, как изнасилование. Впрочем, ему в ту пору эти цыпочки были не интересны, совершеннолетних хватало. Однако Эрвин точно знал, что в странах третьего мира малолетних проституток было до хрена и больше. Водились ли такие в Гардарике, он точно не знал. Ему и там хватало взрослых девушек, но в прессе действительно обсуждался вопрос о несовершеннолетних шлюхах. Там, похоже, даже не было закона, запрещающего трахаться с несовершеннолетними. Впрочем, там вообще все было запущено, если каперанга Екатерину Гертнит могли запросто закрыть в тереме и пользовать, как какую-нибудь доисторическую наложницу. Что же касается этого мира, то Эрвин о нем пока ничего не знал, а значит, мечты о сексе следовало отложить до лучших времен.

* * *

Первый серьезный разговор с леди Бойд состоялся через час после прибытия. Вернее, через час Эрвина пригласили к столу, предложив сытный и обильный ланч, и уже после еды за чашкой кофе, который пришлось у бабушки буквально выпрашивать, поговорили по существу вопроса. Как понял Эрвин, он появился здесь очень вовремя, потому что дальняя родня начала требовать от леди Елизаветы назначить наследника. Подоплека этого дела была проста, как мир. Кое-кто хотел прикарманить имущество и золото Бойдов, для чего предлагалось ввести в род какого-то едва ли не левого юношу из трижды боковой ветви, представители которой последний раз звались Бойдами лет триста назад. А вот внучатый племянник покойного лорда Бойда — это уже не седьмая вода на киселе, а прямая родня. Возраст, правда, немного подкачал, но ничего.

— Я, Эрвин, помирать пока не тороплюсь, — криво усмехнулась графиня, — дождусь, так и быть, твоего совершеннолетия. Однако, кольцо наследника тебе придется надеть буквально в ближайшие дни. Власти должны знать, что у рода Бойд появился наследник, а я тогда, как старшая родственница, смогу официально принять над тобой опеку и объявить себя полноценным регентом рода.

— А мои родители?

— Найдем подходящих покойников, это как раз не проблема, — отмахнулась от его озабоченности леди Бойд.

«Ну, раз не проблема, значит и мне не о чем беспокоиться», — Решил Эрвин, которого вопрос с легализацией и правильными родителями напрягал достаточно сильно. А оно оказывается, вот как! Просто и ни разу не вычурно.

— Что конкретно я должен сейчас сделать? — спросил тогда он, меняя тему и переходя к планам на «завтра и послезавтра».

— Через три дня проведем ритуал принятия тебя в род, — начала объяснять старая графиня. — Наследником тебя должна признать магия рода, но с этим у нас проблем быть не должно. Проведем полный ритуал, а не урезанный, тогда любая капля крови Бойдов и любая кроха магии, какая у тебя только найдется, будут достаточными для принятия в род и для объявления тебя наследником.

«Если так, то это должно сработать…»

Эрвин знал, что тело Кати Брянчаниновой, а значит и ее кровь, доставшиеся ему по наследству, находились с Бойдами в родстве через ее мать. Четыре поколения, конечно, но уж сколько есть, все его. Что же касается магии, Эрвин успел уже подержать в руках выбранную им палочку, принадлежавшую когда-то лорду Ричарду Бойду. Времени у него было мало, но те три заклинания, которые успела выучить Катя Гертнит, он воспроизвел с пугающей силой и легкостью. Разница между тем, что было там, и тем, что получилось у него здесь и сейчас, была огромной. Просто небо и земля. Новый мир, новая магия, но, к счастью, прежняя сила Эрвина не оставила. Он не знал пока, сможет ли бросить «десять тонн» на десять километров, но комок огня, зажегший дрова в камине, он бросил с обычной для себя легкостью.

— После введения в род, надо будет по всем правилам оформить документы по обе стороны Статута Секретности, — продолжила между тем графиня.

Про Статут Эрвин знал из «Истории Хогвартса», так что слова бабушки его не удивили, судя по всему, Бойды не являлись в этом смысле чем-то исключительным.

— Титул признан короной? — спросил он, вспомнив кое-что из своей прошлой жизни.

— Там ты граф, здесь лорд, — улыбнулась ему леди Елизавета.

— Это вы графиня, — попробовал возразить Эрвин.

— Ошибаешься! — покачала головой собеседница. — В тот момент, кок мы оформим документы, ты станешь графом у маглов и лордом-наследником у нас.

— Мне, право, неловко…

— Дорогой мой, — покачала головой пожилая леди, — мне сто тридцать пять лет и последние тридцать лет я только и делала, что пыталась сохранить от разграбления владения и деньги Бойдов. Это счастье, что ты здесь! Завтра прибудет колдомедик и проведет полный осмотр. Полагаю, что все с тобой в порядке, если ты был морским офицером. Но надо бы проверить магическое ядро, каналы и резерв. Это вопросы, которые нельзя оставлять на потом. Слишком многое зависит от этих стандартных показателей. Так что, сначала целитель, а после него мы с тобой инкогнито прогуляемся по магловским магазинам и магическим лавкам. Тебя надо одеть, и тебе, если разрешит целитель, нужно купить палочку…

— Не нужно, — покачал головой Эрвин. — У меня есть.

Он достал из рукава и продемонстрировал неожиданно обнаружившейся бабушке свою замечательную палочку.

— Эта палочка принадлежала когда-то лорду Ричарду Генри Руперту Бойду, — сказал он. — 11 дюймов, грецкий орех и сердечная жила Валлийского зеленого. Работа Томаса Хейтсбери.

— Умеешь колдовать? — подняла бровь явно приятно удивленная леди Бойд.

— Совсем немного, — Эрвин взмахнул палочкой и поднял в воздух тяжелое кресло, стоявшее возле камина. — Могу еще добыть воду и наколдовать свет.

— А как же ты был боевым магом, если не владеешь палочкой? — удивилась женщина, нашедшая, как она думала, противоречие в его рассказе.

— У нас маги колдуют без помощи палочек, — с этими словами Эрвин зажёг на ладони левой руки огненный шарик и подержав его несколько секунд, швырнул в камин. — Это огонь, а это лед.

Летящая в камин серия из семи острых, как ножи, сосулек произвела на леди Бойд не меньшее впечатление, чем жаркое пламя, возникающее по желанию Эрвина на его ладони и не причиняющее ему при этом вреда.

— Красиво, — кивнула леди Бойд, — и талант редкий. Даже не знаю, есть ли сейчас такой Дар у кого-нибудь другого. Но ты этим не хвались. Такое оружие лучше держать в секрете. Никто от тебя такого не ждет, и это хорошо. Пусть все думают, что ты такой же, как они, и без палочки ни на что не годен. Жизнь длинная, и ситуации случаются разные. Может пригодиться.

— Что еще умеешь? Спросила после короткой паузы.

— Зелья варю практически любые, в детстве научился, — соврал Эрвин, который этому искусству учился долго и упорно. — У нас там это серьезная отрасль магии.

— У нас здесь тоже.

— Могу немного лечить, — пожал плечами Эрвин. Репертуар у магов его мира был небогатым. Другая магия, другие способности.

— Деревья лечить могу, с цветами умею обходиться…

— В каком смысле обходиться? — не поняла его леди-бабушка.

— Новые сорта роз выводить, например, могу, — не в первый уже раз пожал плечами Эрвин. — С розами я, правда, дела не имел, но вот красную сирень с запахом луговых цветов как-то вывел.

Катя Брянчанинова тогда училась в третьем классе, и на ее куст сирени сбежалась полюбоваться вся школа, весь их институт благородных девиц.

— Хорошая способность, Эрвин, — поджала губы старая графиня, — но не для лорда. Огонь и лед — это серьезно. То, что в зельях разбираешься, хорошо, а цветочки оставь девушкам. Фехтовать умеешь?

— Только ножевой бой и на кинжалах тоже могу.

— Надо будет научиться… — задумалась леди-бабушка. — Со столовыми приборами, как я вижу, ты знаком, вести себя в обществе умеешь, произношение хорошее и словарный запас неплохой. Умеешь танцевать?

— Зависит от танцев. — Танцы-то в разных мирах могут разниться, хотя между тем миром, где Эрвин был Грином, а не Бойдом, и тем, в котором он, вообще, являлся женщиной, совпадало порядка пятидесяти процентов танцев.

— Но, в принципе, танцуешь нормально? — решила уточнить графиня.

Что ж, кто умеет танцевать одни танцы, легко научится другим, так что права старая леди.

— Я хорошо танцую. — Его единственной проблемой могло стать лишь то, что в течение многих лет он танцевал, как женщина, а не как мужчина. Но Эрвин полагал, что переключиться с женской партии на мужскую он как-нибудь сумеет, пусть даже придется постараться.

— Вот и славно! — подвела итог неочевидной теме его собеседница. — У тебя, мой милый, будет месяц, максимум, полтора, чтобы встроиться в нашу жизнь. Прочтешь пару книг, я тебе их подберу, просмотришь подшивки газет, наймем тебе учителя — этикет в любом случае надо подтянуть и заодно танцы разучишь, каких еще не знаешь, а потом я тебя представлю обществу. Как раз повод будет — летний бал в маноре Малфоев. А когда у тебя день рождения?

«Вот это вопрос вопросов, — задумался Эрвин. — Сначала был в июне, у Кати в июле, а когда у меня?»

— Третьего июля, — предположил он, стараясь не показать своей неуверенности. — Во всяком случае, в Гардарике был третьего июля.

— Очень хорошо, — кивнула графиня. — Устроим прием. Пригласим тех, с кем тебе потом идти в школу…

— В какую школу? — опешил Эрвин.

— В Хогвартс, — в очередной раз усмехнулась в ответ собеседница. — Тебе, Эрвин, что бы ты о себе ни думал, и кем бы ты там ни был в своей Гардарике, здесь и сейчас всего одиннадцать лет, а значит первого сентября ты идешь в школу.

«Засада!»

— А без этого никак нельзя? — попробовал он откосить, но не тут-то было.

— Эрвин! — покачала головой леди-бабушка. — В магической Англии без образования нельзя. Даже такому лорду, как ты, никто не разрешит жить, как захочется. К тому же, каким бы ты ни был сильным магом, колдовать по-нашему ты все-таки не умеешь, но сразу видно, что можешь научиться. Так учись!

«Да, похоже, не отвертеться, — понял Эрвин. — Да и права бабуля. Надо встраиваться в этот мир, а значит надо знакомиться с ровесниками и учиться колдовать».

На этом, собственно, в тот день они и завершили свое знакомство, но поскольку время было еще не позднее, Эрвин решил немного почитать. Вызвал домового эльфа, — вот кем, оказывается, были эти странные существа, — и спросил, есть ли в доме подшивки газет или каких-нибудь журналов. Оказалось, что есть. Газеты «Ежедневный пророк» и «Волшебный телеграф», и журналы «Ведьмополитен» и несколько научных.

— А магловские есть? — Эрвин очень хотел понять в какой он оказался эпохе и каков этот мир.

Нашлись и они: «Таймс» и «Миррор»[4]. Так что остаток вечера и часть ночи Эрвин посвятил чтению газет. Из них он узнал, что на дворе 1991 год, и магловская Англия очень похожа на то Соединенное Королевство, которое Эрвин помнил по своей первой жизни. Магическая Англия была, судя по прочитанному, непохожа ни на одно государство, известное ему по двум прежним жизням. Местами паноптикум, местами детская сказка, а иногда и готический роман с элементами хоррора. Вот ужасы ему в ту ночь и снились, много и в ассортименте. А с утра пораньше через камин, — умереть не встать, — к ним в Новый замок, построенный в XVII веке неподалеку от руин Старого Килморса, пожаловал частнопрактикующий колдомедик и целитель доктор Эдвард Арбетнот. Это был высокий, худощавый мужчина с несколько излишне длинным лицом и к тому же носивший пенсне. Он долго, почти полтора часа обследовал Эрвина, то совершая пасы волшебной палочкой, то пуская в ход диковинные артефакты, а то и вовсе ощупывая и обстукивая Эрвина, как обыкновенный магловский доктор. Однако оно того стоило. Вердикт эскулапа удивил не только леди-бабушку, но и самого Эрвина.

— По всем объективным данным, вашему внуку не исполнилось еще одиннадцати лет, — начал объяснять суть казуса доктор Арбетнот, — но фактически, имея в виду физиологию, ему, как минимум, тринадцать, а по некоторым параметрам и все пятнадцать.

— Разве так может быть? — усомнилась старая графиня.

— Разве что, теоретически, — развел руками целитель, — а практически я такого еще не встречал и о таком никогда не слышал. Но на здоровье это не сказывается. Все показатели выше нормы.

— Это физическое состояние, — кивнула графиня. — А что с магией?

— Магическое ядро развито, как у взрослого волшебника, резерв по-видимому, очень большой. Точнее не скажу. Но одно очевидно, ваш внук сильный маг, и не в перспективе, а прямо сейчас.

«Наверное, — решил Эрвин, внимательно выслушав Эскулапа, — это оттого, что я — это синтез первого и второго меня с поправкой на возраст. Отсюда и путаница».

Впрочем, какая разница, как и почему, главное, что он здоров и магически одарен. Остальное — всего лишь подробности. С этой мыслью Эрвин и отправился на большой шопинг. Ему ведь нужно было практически все, начиная от белья и носков и заканчивая костюмом-тройкой и парадно-выходной мантией, которую следовало носить, небрежно накинув на плечи. Затем пришлось подбирать ко всему купленному подходящую обувь, аксессуары и шляпы, опять же на выход нужна была, мать его, трость, и если этого мало, то настоящей сенсацией стало посещение лавки Олливандера. Это был мастер-артефактор, изготавливающий волшебные палочки, и леди Елизавета настояла на необходимости приобрести официальный «инструмент», предупредив, чтобы Эрвин этой палочкой не баловался. На ней будет следилка Министерства магии, но все равно будет странно, если он ее не купит. Тогда могут заподозрить, что у него есть другая, и начнут следить, а оно им надо? Так что пришлось покупать.

Подбирали долго. В его руке палочки или лежали мертвыми деревяшками, или попросту сходили с ума. Что-то там было с ним в этом смысле не так, но мастер Олливандер никак не мог понять, что именно и от этого сильно нервничал. В результате после множества бессмысленных попыток удалось найти нечто, что, в принципе, было функционально, но не шло ни в какое сравнение с палочкой Ричарда Бойда. Та была родной, а эта вела себя с Эрвином, как сговоренная жена с нелюбимым мужем. Давать дает, но и сама удовольствия не получает и мужу весь кайф ломает. Но раз нужна палочка от Олливандера, то пусть будет. Двенадцать с половиной дюймов, кедр и клык линдворма[5] вымоченный в его же собственном яде.

Единственным положительным моментом посещения лавки Олливандера была встреча с одной очень красивой девочкой, имени которой Эрвин, к сожалению, так и не узнал. Но взглядами они встретились, и оказалось, что девочка-подросток смотрит на него с недетской заинтересованностью. Во всяком случае, так ему показалось. Увы, леди-бабушка отчего-то поторопилась увести его прочь. Однако, если девочка пришла покупать свою первую палочку, то, значит, ей недавно исполнилось одиннадцать, и они будут вместе поступать в Хогвартс.

«Что, мужик, на детей потянуло? — хмыкнул он про себя, но сам же себе и ответил. — Кто я в душе, никого не еб-т. Тело-то у меня по любому детское!»

[1] Мыза — в Эстонии, Латвии, Ингерманландии, Санкт-Петербургской и Псковской губерниях — отдельно стоящая усадьба с хозяйством, поместье.

[2] Сигил или сигилла (от лат. sigillum, «печать») — символ (или комбинация нескольких конкретных символов или геометрических фигур), обладающий магической силой. Сигилы широко использовались магами, алхимиками и прочими «учёными средневековья» для вызова и управления духа или демона. Таким образом, сигил наряду с именем и формулой вызова играл немаловажную роль в гримуаре. Самые известные сигилы представлены в средневековых магических и алхимических книгах (в основном по демонологии): «Малый Ключ царя Соломона», «Печати 6-й и 7-й Книги Моисея», «Сигилы Чёрной и Белой магии» и других. Самым известным сигилом является пентаграмма.

[3] Томас Чиппендейл (1718–1779) — крупнейший мастер английского мебельного искусства эпохи рококо и раннего неоклассицизма периода среднегеоргианского стиля. Изготовленная из красного дерева, мебель этого мастера отличалась сочетанием рациональности, ясности формы и декоративности с использованием мотивов восточного искусства. Мебель Чиппендейла приобрела такую популярность, что в историю искусства прочно вошло понятие «стиль чиппендейл».

[4] The Daily Mirror.

[5] Линдворм — мифическое драконообразное существо, представленное в североевропейской традиции. Однозначное изображение линдворма закрепилось в британской геральдике, где он показан как дракон, лишённый крыльев и задней пары лап. Как и другим змеевидным чудовищам, линдворму часто приписывается ядовитая слюна.

Глава 7

Надо сказать, это были весьма насыщенные два с половиной месяца.

«Nine ½ Weeks»?[1] — усмехнулся Эрвин, лавируя среди пассажиров железнодорожного вокзала Кинг-Кросс. — А мне, значит, на платформу 9¾. Пиздец, как остроумно! Но чего еще можно ожидать от англечанцев?»

Эрвин не был избалован легкой жизнью, поэтому тот график, который установился у него уже на следующий день после принятия в Род, его не убил. Напротив, юное тело требовало серьезного тренинга, а раз так, то без беспощадных нагрузок в этом деле не обойтись. Он и загружал. Себя жалеть, только баловать. Голову, впрочем, тоже было чем занять. Чары из учебников за первый и второй класс Хогвартса, атакующие и щитовые заклинания из книги «Боевая магия: чары и проклятия, приписываемые маршалу де Рэ», фехтование и этикет, танцы и зельеварение, а еще газеты, газеты и еще раз газеты, а также книги по магловской и магической новейшей истории и долгие беседы с леди-бабушкой. Эрвин не пытался наверстать упущенное, — это не про него, — он должен был все это выучить, узнать и понять, потому что ему теперь здесь жить, а весь не весь, но большая часть его жизненного опыта осталась в прошлых жизнях. Во всяком случае, в магической Англии он был, как говорится, чужак в чужой стране. Так что, за исключением нескольких случаев, — бал у Малфоев, посещение банка Гринготс и его собственный день рождения, — вкалывал он, как говорится, с утра до вечера и с вечера до утра. Каждый день пятикилометровый кросс, занятия теорией и практика в развалинах старого замка, построенного чуть ли не в девятом веке. Там без свидетелей и без боязни чего-нибудь сломать или сжечь, Эрвин опробывал приемы местной магии, — учась работать с палочкой без резких движений и воплей во всю силу голоса, — и вспоминал свои прежние умения. Чары постепенно осваивались не только количественно, но и качественно. К середине августа он уже колдовал, едва двигая кончиком палочки и озвучивая формулы волшебства тихим шепотом. Леди Бойд его даже похвалила. Сказала, что это очень высокий уровень колдовства, а для первоклассника — это вообще невероятное мастерство.

Похвала была приятна, тем более что Эрвин понимал, это не преувеличение, а констатация факта. Другое дело, что, овладевая одним, он, похоже, терял другое. Не совсем, не с концами, но все равно обидно. Теперь, судя по ощущениям, ни о каких «десяти тоннах» на десять километров речи уже не шло. Местная магия такого не позволяла. Однако что-то вроде стокилограммовой бомбы он бросал аж на триста метров. Тоже неплохо, но сильно меньше, чем хотелось бы, хотя огнемет Эрвин изображал вполне достойно, стабильно забрасывая струю жаркого пламени на сто-сто пятьдесят метров. Вообще, он старался сохранить в новом мире, небесполезные знания и умения каперанга Гертнит. Ежедневно, спускаясь в зельеварню, он то варил очередное зелье из рецептория Эдварда Келли, то вспоминал зелья, снадобья и элексиры, которые умела варить Катя Брянчанинова. Тут у него все было, что называется, тип-топ. Он даже пару редких ядов сумел изготовить, и одно, но зато комплексное противоядие. С цветочками-листочками тоже, вроде бы, все получалось лишь чуть хуже, чем прежде, и ледовую переправу через речку он положил, можно сказать, на раз, несмотря на жарко палящее солнце. Правда, всей той переправы было каких-то двадцать три метра, но эксперименты показали, что дела со льдом идут у него куда лучше, чем с огнем. Так он и жил, но где-то к концу июня его терпение лопнуло, и Эрвин решил отправиться на поиски женщины. Очень уж хотелось ему кого-нибудь трахнуть, но в волшебном замке даже нормальной прислуги не нашлось. Все делают домовые эльфы, так что о юной горничной можно только мечтать.

— Я хочу прогуляться в Лондон, — сказал он леди-бабушке.

Та было вскинулась, чтобы возразить, но, видать, сообразила, что, как бы он сейчас ни выглядел, Эрвин взрослый мужчина и неплохой волшебник, и промолчала. Тем более, что у них на эту тему уже был разговор.

— У меня там, в Гардарике, был собственный особняк, — рассказывал он леди Бойд. — Автомобиль, лаборатория, денщик и любовница. А сейчас мне придется спать в дортуаре с какими-нибудь сопливыми придурками. Еду в Хогвартс только, чтобы не нарываться, но без радости и умиления. Я свое уже один раз отучился.

На самом деле, два раза, но об этом он предпочитал молчать. Однако настроения необходимость ехать в эту дурацкую школу ему не прибавляло. И бабушка, похоже, все это понимала и принимала в расчет. Только напомнила, что, как бы то ни было, выглядит он максимум на четырнадцать лет, и это следует иметь в виду. Тут она была права. Ни в ресторан, ни в ночной клуб, ни в какое-нибудь пип шоу его не пустят и алкоголь легально не продадут, но Эрвин не унывал. У него была голова на плечах, магия в крови и до хрена фунтов стерлингов в карманах. Поэтому он сначала перешел камином в Дырявый котел, а затем, оказавшись в магловском Лондоне, остановил такси.

— Слышь, мужик, — сказал он таксисту, внушая тому, что пассажир взрослый парень, — я в городе никого не знаю. Может, подскажешь, где тут качественную телочку снять?

Водила знал и даже подсказал адресок, записав заодно на клочке бумаги пару дополнительных телефонных номеров на случай, если красотка вдруг окажется занята. Но Эрвину повезло. Девушка была дома и разрешила прийти. Правда, когда он появился на ее пороге, несколько приуныла, увидев с кем ей придется иметь дело. Возраст треклятый, да и опасно это для проститутки все из-за того же поганого возраста, мало ли к чему может привязаться полиция. Но у Эрвина от желания едва не сводило челюсти, да и девушка оказалась не потрепанной шмарой, а вполне миловидной шлюхой где-то под двадцать. Поэтому первым делом Эрвин использовал самый сильный аргумент. Предложил ей двойную оплату и бонус, если ночь с ней ему зайдет по полной. Услышав предложение, девушка потребовала деньги вперед и, похоже, сильно удивилась, когда он выложил на стол несколько стофунтовых купюр[2].

Эрвин не помнил, сколько стоили европейские шлюхи в девяностые годы, но кажется, сумма девушку устроила, потому что больше она не ломалась, а пригласила его в спальню и начала раздеваться.

«Не модель… — отметил Эрвин, — но молодая, и все при ней».

Тут он несколько преувеличил. Грудь у девицы была маленькая, но зато между ног все обстояло, как надо, а ему для утоления первого голода всего-то и нужно было, что щёлка, в которую можно вставить член. Дырка у фемины, как и следует быть, имелась, хотя Эрвину не понравилось обилие волос на лобке и вокруг вагины. Но тут уж, что есть, то есть, потому что в эту эпоху, кажется, еще не начали массово брить и эпилировать все подряд, и он трахнул Мэри, — так она назвалась, — и, в принципе, остался доволен. Понятное дело, что член у него был мелковат, но такое, как он знал, случается и у некоторых взрослых мужчин. Средний размер, кажется, двенадцать сантиметров, а у него сейчас их всего девять. Что называется, плюс — минус три, но у него-то как раз минус, а не плюс. Да и тонковат дружок. Однако шлюха на эту тему не высказывалась, типа клиент всегда прав, и Эрвин решил забить. Им овладела бешеная похоть и глазами он готов был трахать эту девицу всю ночь на пролет, но размеры его хотелки пока не соответствовали его реальным возможностям. Поэтому между первым и вторым заходом он посетил ванную и залил в себя флакон повышающего потенцию Эректорального зелья, добавив к нему двойную дозу Укрепляющего, чтобы повысить выносливость. На всю ночь его все равно не хватило, но четыре палки он все-таки шлюхе бросил. А когда проснулся, то понял, что хочет кого-то поближе к нему возрастом, ну или такую красавицу, что просто ах! Деньги у него были, а за деньги, как полагал Эрвин, купить можно буквально все. Вопрос лишь в цене и наличии спроса.

— Вот что, Мэри, — сказал он ей перед тем, как уйти, — найди мне девушку, чтобы была по возрасту поближе ко мне. Не бесплатно, разумеется. Сможешь?

Шлюха задумалась.

— Пятнадцать лет подойдет? — спросила после минутного раздумья.

— Красивая? — уточнил Эрвин.

— Можно и красивую, но это дороже.

— Деньги не вопрос, — Эрвин положил на стол две пятидесятифунтовые купюры и подвинул их к Мэри. — Позвоню тебе в следующую субботу утром. Если найдешь и организуешь встречу… Можно и у тебя. Заплачу тебе столько же. Ей как тебе сегодня плюс двести. Ну и за квартиру, если больше негде, стольник накину. Лады?

Еще бы «не лады»! И Мэри нашла ему малолетку с грудью третьего размера и молодым крепким телом. С этой девицей ему понравилось гораздо больше, тем более, когда за отдельную плату она дала ему в задницу. Впрочем, сосала она тоже вполне профессионально, а выглядела при этом, как скромная школьница. Под школьницу Ева и косила, что тоже понравилось Эрвину, хотя он и был этим несколько смущен. Тем не менее, он с Евой потом встречался еще пару раз, перестав терзаться угрызениями совести, но позже возжелал разнообразия, и в его постели появилась Энн. Эта была худенькая, как тростинка, гибкая и горячая и компенсировала мелковатую грудь рвением и техникой. Сколько ей лет на самом деле, Эрвин даже гадать не пробовал. Могло статься, что восемнадцать или даже двадцать, но выглядела она максимум на тринадцать. Однако ее вскоре затмила Мария, которой при ее-то внешности впору было выступать на подиуме, но кто ж ее туда пустит? Зато, как элитная проститутка она зарабатывала значительно больше, чем другие. Дорого, если судить по общепринятым критериям, но Эрвин на свои удовольствия денег не жалел. Он вкалывал, как вол, но и спать хотел с красавицами, и Мария такой красавицей как раз и была. И, если бы не Хогвартс, он бы с ней встречался и дальше, но, увы, ничто не вечно под луной, и его девять с половиной недель пролетели, как сон, как утренний туман, и наконец настал день, когда, распрощавшись с леди Бойд, Эрвин прибыл на вокзал Кинг-Кросс и прошел сквозь стену на платформу «девять и три четверти».

На платформе было суетно и даже тесновато. Полно народа, поскольку многих учеников провожали целыми семьями с бабушками и дедушками, тетями, дядями, кузенами и кузинами. Впрочем, были и маленькие семьи и компании по интересам. Малфои стояли втроем, но как раз в этот момент к ним подошли Гойлы. И тех, и других Эрвин знал по балу в маноре Малфоев, а Драко был так же гостем на его собственном дне рождения. Вообще, со всеми, кого сейчас узнавал Эрвин, он познакомился на этих двух мероприятиях. Нотт, Лонгботтом, Гринграсс, Паркинсон, Забини… Сам он ни к кому из них не подходил, они к нему тоже. Не друзья, но коротко поклонились друг другу, а девочки обозначили книксен, хотя и приседали не слишком низко. Политес соблюден и достаточно.

Встречались и одиночки. Не один Эрвин притащился на платформу без сопровождения. Он обратил внимание сначала на девочку, с огромным упорством и не меньшим трудом тянувшую в вагон свой громоздкий и, по-видимому, тяжелый сундук. Эрвин даже подумал, не помочь ли этой одинокой девочке, но его опередил другой мальчик. Парнишка был более чем странный. Маленький, щупленький и в очках, что у волшебников, как успел уже узнать Эрвин, являлось большой редкостью. Встрепанный, неряшливо одетый в одежду с чужого плеча, он, тем не менее, оказался первым и единственным, кто помог застрявшей со своим неподъемным сундуком девочке.

«Хороший парнишка» — отметил Эрвин и в тот же момент увидел ту самую девочку, с которой столкнулся в дверях в лавку Олливандера.

Первое впечатление оказалось верным. Девочка, и в самом деле, была невероятно хороша. Сказать что-нибудь внятное о ее фигуре было, разумеется, практически невозможно, поскольку одета она была в наглухо застегнутую черную мантию с серебряной вышивкой по воротнику и обшлагам или, как там это называется у женщин. Впрочем, какая там фигура в одиннадцать-то лет? Ручки, ножки, огуречик — вот и вышел человечек? Но Эрвин отчего-то был уверен, что фигурка у нее должна быть хорошая, пусть и соответствующая ее нежному возрасту. Но вот лицо… Тут просто не о чем было говорить. Оставалось только смотреть и восхищаться. Черные, как вороново крыло, волнистые волосы, снежно-белая гладкая кожа, идеальные черты лица и огромные серые глаза. И смотрела она прямо на Эрвина, так что взгляды их встретились, и снова, по ощущениям, это было не просто случайное пересечение взглядов, а нечто куда большее. Словно, прогремел неслышный никому, кроме них двоих, гром, и ударила невидимая для присутствующих на платформе людей молния.

«Вот ведь!» — Эрвин не колебался и не тормозил, он сразу же направился к девочке, стоявшей рядом с крупной немолодой женщиной в точно такой же глухой мантии, разве что несколько богаче расшитой серебром.

Стояли женщина и девочка отдельно ото всех, и возникало впечатление, что их не то, чтобы избегают, но, вполне возможно, опасаются. Тут явно скрывался некий секрет полишинеля, все всё знают, но вслух никто об этом не заговорит и даже вида не покажет, что знает и понимает, в чем тут дело. Впрочем, пока шел знакомиться, Эрвин нашел кого-то, кто своих чувств по отношению к этой великолепной, — во всяком случае, в его глазах, — паре даже не думал скрывать. Леди Лонгботтом, с которой он был уже знаком, и ее внук Невилл смотрели на женщину и девочку с такой неприкрытой ненавистью, словно являлись их кровными врагами. Если бы взглядом можно было бы убить, непременно убили бы. Это было более, чем любопытно, но главное, будучи знаком с Невиллом, Эрвин мог позже выяснить подоплеку событий.

— Мадам! — обратился он к пожилой женщине. — Миледи! — довернул он взгляд к девочке. — Разрешите представиться, Бойд, Эрвин Бойд, к вашим услугам! — вежливо поклонился им Эрвин.

Женщина чуть приподняла бровь, выражая этим свое вежливое удивление, но ответила строго по протоколу.

— Очень приятно, наследник Бойд, — сказала она с легкой улыбкой, скользнувшей по все еще не увядшим губам изысканного рисунка. — Я леди Вальбурга Блэк, а это моя внучка Беллатрикс.

Девочка выполнила неглубокий, но безупречный книксен, и улыбнулась Эрвину.

— Рада знакомству, наследник!

«А уж как я рад!» — усмехнулся мысленно Эрвин, но вслух, разумеется, сказал нечто иное.

— Леди Блэк! — вернул он ей улыбку.

Сейчас он уже знал, с кем имеет дело. Читал в газетах и даже в одной книжке по современной истории. Еще недавно Блэки были большой, богатой и крайне влиятельной семьей, но последняя магическая война едва не пресекла этот древний и могущественный род темных волшебников. Муж леди Вальбурги скончался, младший сын пропал без вести, а старший сидел в тюрьме Азкабан. Три племянницы вышли замуж и покинули род. Одна стала супругой Люциуса Малфоя, другая вышла замуж за маглорожденного волшебника и была выжжена с родового гобелена, а третья, та самая Беллатрикс Лестрейдж, в честь которой назвали эту девочку, погибла во время войны, оставив по себе славу непревзойденного боевого мага и совершенно спятившей убийцы-садистки. Так и получилось, что от всей некогда могущественной семьи в живых остались уже довольно-таки немолодая леди Вальбурга и дочь Регулуса Блэка и скончавшейся во время родов Эрминии Бёрк — представительницы германской ветви пресекшегося во время войны рода. Сейчас Беллатрикс являлась официальной наследницей Рода Блэк. Она никогда не сможет стать главой семьи, — у Блэков наследование идет исключительно по мужской линии, — но будет оставаться регентом рода, пока ее сын или внук не унаследует кольцо лорда и главы семьи. Ну, а нынешним регентом являлась как раз ее бабушка Вальбурга.

— Поступаете в первый класс, молодой человек? — вступила в разговор леди Вальбурга.

В принципе, можно было и не спрашивать, и так все ясно, но правила хорошего тона подразумевают светскую беседу между едва представившимися друг другу людьми.

— Да, мадам, — улыбнулся Эрвин. — Первый раз в первый класс.

— Белла тоже поступает в этом году на первый курс…

Они побеседовали еще минут пять обо всем и не о чем, причем дирижировала беседой Вальбурга, а Беллатрикс лишь вставляла вежливые замечания, да и то только тогда, когда ее спрашивали. Но зато диалог, который они с Эрвином вели без слов, а одними лишь взглядами, был насыщен многими и многими смыслами, от некоторых из которых его едва не бросало в жар. А закончился разговор с леди Блэк на весьма оптимистической ноте.

— Мне, молодой человек, о вас много рассказывала ваша бабушка леди Бойд, — сказала Вальбурга, когда пришло время прощаться. — Вы, верно, знаете, в каком положении оказалась наша семья. Белле может быть непросто в Хогвартсе…

— Бабушка! — возмутилась девочка.

— О, я не сомневаюсь в тебе, милая! — отмахнулась от нее Вальбурга. — Ты можешь за себя постоять, но держать оборону в одиночку непросто. Хотела бы вас попросить, молодой человек, — перевела она взгляд на Эрвина, — присмотрите за Беллой. Дружеская рука никому еще не помешала…

Так они с Беллой попали в одно купе, и между ними завязался наконец нормальный разговор. Она, оказывается, жила в силу ее особых обстоятельств довольно замкнуто. Даже Малфои побаивались в открытую поддерживать с Блэками хорошие отношения. Иногда заходила Нарцисса, изредка к ней присоединялся Драко. Люциус в Блэк-хаусе не бывал никогда и к себе в гости не приглашал. Он активно пытался отмазаться от былых связей и замолить висевшие на нем тяжким грузом грехи. А Вальбурга, как ни крути, темная волшебница и мать двух довольно приближенных к Темному Лорду магов, один из которых мертв, а второй отправлен навечно в Азкабан. К тому же племянница, в честь которой Регулус назвал свою дочь. Недобрая память об этой одиозной фигуре никуда не делась и через десять лет после ее смерти, так что теперь в Хогвартсе Беллу ожидали в лучшем случае обструкция и игнор, а в худшем — открытая ненависть, буллинг и глумление.

— Куда будешь поступать? — спросил Эрвин, которому и самому, учитывая обстоятельства, была одна дорога — на Слизерин. Бойды ведь тоже темные, хотя в последней войне не участвовали, и не потому, что не хотели, просто некому было.

— На Слизерин, куда еще? — грустно улыбнулась девочка. — А ты?

— А я с тобой. Куда ты, туда и я.

— Только не надо объясняться мне в любви, — хихикнула в ответ Бэлла. — Я еще маленькая, мне нельзя.

При этом взгляд ее говорил об обратном. Маленькая-то она маленькая, но, похоже, хорошо знает, о чем идет речь, и совсем не против, чтобы Эрвин за ней поухаживал. Насколько далеко могли зайти такие отношения, сложно сказать. Девочка-то, по сути, ребенок, но, если что, на такой жениться совсем не стыдно. Голубая кровь, темная магия, да и не пересекались Бойды с Блэками чуть ли не двести лет. Поэтому Эрвин решил не наступать на горло собственной песне и позволить себе побыть хоть немного не циничным мужиком, а влюбленным мальчиком. В конце концов, потрахаться можно и с блядями на каникулах, — на этот случай у него в списке телефонов целых пять позиций, — а Белла — это для души, даже если не захочет целоваться.

Между тем, поезд отошел от станции и, набрав скорость, помчал их в его родную Шотландию.

«Вот же я балбес! — сообразил вдруг Эрвин. — Достаточно будет найти неконтролируемый выход из замка и оказаться за границей антиаппарационного купола и можно вызывать домовика. А где домовик, там через полчаса можно оказаться в магловском Лондоне».

Вариант показался ему на удивление осуществимым так что, вполне возможно, ему не придется ждать зимних каникул, чтобы спустить пар с какой-нибудь лондонской шлюхой. Можно будет иногда наведываться. А с Беллой гулять, держась за ручку и не посягая на святое.

С мысли его сбила внезапно открывшаяся дверь купе. Эрвин оглянулся и увидел «краснеющего-потеющего» Невилла Лонгботтома и ту кучерявую девочку, которая мыкалась с неподъемным сундуком.

— Вы тут жабы не видели? — начала девочка. — Вот у этого мальчика жаба…

Но Невиллу уже было не до жабы. Он увидел Беллатрикс и даже затрясся то ли от ужаса, то ли от ненависти, то ли от того и другого разом. А кучеряшка сбилась с мысли и с недоумением посмотрела сначала на своего спутника, а потом уже на Блэк. Судя по всему, она была маглорожденной и многого в мире волшебников не знала и не понимала. Зато понимал Эрвин, и ему такие фокусы не нравились. Им же учиться потом всем вместе, да и Бэллу стало жалко. Он знал историю Лонгботтома и понимал, что парень ни в чем не виноват. Его так Августа воспитала, но это же не повод, чтобы не вмешаться. Ведь Белла тоже здесь ни при чем.

— Невилл, — сказал он, — возьми себя в руки и не дергайся. Я кое-что хочу тебе сказать, так что ты выслушай сначала, а потом подумай. Лады?

— Я… — начал было Невилл, — она… она…

— Я же сказал, возьми себя в руки! Что ты, право, как мелкая девчонка! Ты же наследник. Сын героев сопротивления, а ведешь себя… Стыдно смотреть.

Надо сказать, что отповедь Эрвина мальчика немного успокоила. Он все еще дрожал и шел красными пятнами, но, похоже, был готов слушать, а это уже кое-что.

— Вот смотри, Невилл, — сказал тогда Эрвин, — тебя воспитывала бабушка Августа, меня бабушка Елизавета, и Беллу снова же бабушка Вальбурга. Я бы тоже, знаешь ли, не отказался от того, чтобы меня мама по вечерам целовала, отправляя спать, но не судьба. Мои в войну погибли. У Беллы тоже. И у тебя та же беда. Что нам троим делить?

— Но… — начал, было, Невилл, но Эрвин ему закончить не позволил.

— У твоей бабушки, Невилл, есть повод ненавидеть Беллатрикс Лестрейдж, но какое отношение к этому имеет Белла Блэк?

— Но Блэки… — снова попытался вставить слово Лонгботтом.

— А Лонгботтомы? — прищурился Эрвин.

— А что мы? — не понял его Невилл.

— Я тут недавно читал в старой газете отчет с суда Визенгамота, — объяснил Эрвин. — Судили твою бабушку аврора Августу Лонгботтом. Дело было чуть больше тридцати лет назад. Ее обвиняли в превышении полномочий и неправомерном использовании убивающих проклятий, повлекших за собой смерть Гормлайта Таттла. Гормлайт этот был сподвижником Грин-де-Вальда, но после войны раскаялся и жил в Англии легально. Авроры прибыли к нему с целью допросить по поводу одного его знакомого, а он возьми и пошли их на… В общем, он их далеко послал. Августа Лонгботтом обиделась и обложила его матом и заодно оскорбила его жену в присутствии сына. Таттл схватился за палочку, но не успел даже слова сказать. Твоя бабушка убила его на месте.

— Т…ты в… вре… шь…

— Нет, Невилл, не вру. Да и зачем бы мне? Ты можешь все это найти в «Ежедневном пророке» за март 1959 года. Твою бабушку со скрипом, но оправдали. За нее вступились Дамблдор и Грюм. Но вот какое дело, на пятом курсе Слизерина учится Лиз Таттл — внучка того самого Гормлайта. Как думаешь, она имеет право тебя ненавидеть, ведь твоя родная бабушка ни за что ни про что и, подчеркну, в мирное время убила ее дедушку? Да еще и на глазах ее отца. Ничего не напоминает?

Невилл сдулся, а пришедшая вместе с ним маглорожденная кучеряшка попросту обалдела. Она явно была не в курсе разборок среди чистокровных.

— Думаешь, проймет? — спросила Белла, когда за визитерами закрылась дверь.

— Если не дурак, поймет, а, если дурак, пусть живет уродом, — пожал Эрвин плечами. — Я тогда этой Лиз точно солью информацию о нем. А то взяли сволочи моду отыгрываться на детях!

— Говоришь, как взрослый…

— А я и есть взрослый, — посмурнел Эрвин, — просто никто мне не верит.

— Я верю, — неожиданно улыбнулась Белла. — И спасибо, Эрвин. Давай, действительно, держаться вместе.

А еще через пять минут к ним заглянули Драко с приятелями. Одно дело общаться на платформе и совсем другое — в поезде, в купе. Тут он и с Беллой поговорить может, тем более что она ему, вроде бы, кузина, и с Эрвином, с которым они все-таки знакомы. Слово за слово и вдруг Драко сообщает, что здесь в поезде едет Гарри Поттер, и надо бы пойти познакомиться, пока его кто-нибудь не перетянул на свою сторону. Эрвин эту историю знал в официальном изложении, и особого энтузиазма по поводу Мальчика-Который-Выжил не испытывал. История явно была мутной, потому что не выдерживала, проверки логикой, и, если плебс готов верить любой ерунде, Эрвин не желал вестись на эту дешевую пропаганду. Соответственно, Гарри Поттер представлялся ему эдаким «петрушкой», надетым на руку опытного политика, или марионеткой на ниточках, которым манипулируют в своих целях взрослые дяди. Так что, особого интереса герой магической Британии у Эрвина не вызывал. Напротив, вся эта шумиха вокруг Мальчика-об-Которого-Убился-Злобный-Колдун вызывала у него чувство отторжения. К тому же он не любил мажоров, хотя сам к ним примыкал по статусу. В общем, никуда ему идти не хотелось, однако отвертеться не удалось. Другой мажор, Драко Малфой уболтал не только его, но и Беллатрикс, которая, оказывается, состояла с Поттером в таком же точно родстве, как сам Малфой. Только он по матери, она по отцу, а сам Поттер по бабушке Дорее в девичестве Блэк. Собственно, Эрвин пошел исключительно из-за Бэлы, потому что не хотел оставлять ее одну, мало ли кто там чего скажет.

В общем, прогулялись они по вагонам и, в конце концов, нашли Поттера в купе вместе с той активной маглорожденной девочкой, которая вместе с Невиллом искала жабу, и рыжим неухоженным мальчиком в поношенной одежде. Его Эрвин видел на перроне в компании других разновозрастных, но одинаково рыжих мальчиков, мамы-наседки, и совсем уже мелкой девочки. Но удивили его не соседи по купе, а сам Мальчика-Который-Выжил. Поттером оказался тот растрепанный парнишка в перемотанных скотчем очках и в одежде с чужого плеча, который помогал Грейнджер затаскивать в поезд ее сундук.

«Точно! — вспомнил Эрвин. — Ее зовут Гермиона Грейнджер!»

Пока он отвлекся на свои мысли, в купе уже начал разгораться скандал. Рыжий, оказавшийся Роном Уизли, помешал Поттеру пожать руку Малфою и тут же понес откровенную и, надо отметить, невероятно грубую пропаганду, но Мальчик-Который-Выжил, похоже, этого не понимал и даже опустил протянутую, было, руку. Сам же рыжий негодяй начал наскакивать на Драко, но главное за неполную минуту он успел проехаться по всем аристократам и богачам и довольно грубо — буквально на грани приличий, — оскорбил Беллатрикс, что и заставило Эрвина вмешаться.

— Тише, тише! — в успокаивающем жесте поднял он перед собой руки, и чуть-чуть нажал на присутствующих своей магией, но не той, которой пользовались здешние волшебники, а той, которой оперировала, бросая огонь или вымораживая влагу в лед Катя Гертнит. Кстати, в купе сразу же чуть похолодало, и видно неспроста.

— Рон! — продолжил он, дав почувствовать всем присутствующим, «кто в доме хозяин». — Тебя же зовут Рон?

— Д-да… — потерял настрой Уизли.

— Так вот Рон, ты только что оскорбил мою подругу. Полагаю, что ты плохо воспитан, но проблема в том, что тебе дома не объяснили, какими могут быть последствия твоих необдуманных действий.

— Ты о чем, вообще? — вылупился на него мелкий провокатор.

— Я могу тебя избить, — пожал плечами Эрвин. — Парень ты хилый и драться наверняка не умеешь, а я в своем праве. Ты оскорбил мою подругу. Но ты же чистокровный… Я видел фамилию Уизли в реестре старых чистокровных родов, а значит я могу вызвать тебя на дуэль. На шпагах или магическую, и что-то мне подсказывает, что ни фехтовать, ни колдовать ты пока не умеешь, и, значит, будешь полностью в моей власти.

— Дуэль — это варварство! — вмешалась возмущенная Грейнджер, а вот Поттер, кажется, над его словами задумался. — Не бойся, Рон, никто ему не разрешит вызвать тебя на дуэль. Мы не в средневековье живем!

— Ошибаешься, Гермиона, — улыбнулся Эрвин девочке. — Волшебники и ведьмы живут не в твоем мире, где феминизм, равенство перед законом и демократия. Мир магии другой. И был бы Рон маглорожденным, он действительно мог бы отказаться, но он чистокровный. Откажется, и с их семьей даже здороваться перестанут. А у него братья и сестра. Сестру труса не возьмут замуж… Понимаешь? И все только потому, что он оскорбил девочку, у которой есть серьезно настроенный друг. Я на первый раз готов его простить, но только на первый раз. Еще раз откроешь рот на Беллу, и я тебя так отделаю, что родная мать не узнает. Ты меня понял?

Все эти подробности Эрвин узнал, всего лишь ознакомившись с уставом Хогвартса. И сейчас был удивлен, что, судя по всему, ни Рон, ни Гарри ничего этого не знали.

— Я хотел бы услышать внятный ответ и слова извинения, — еще больше нажал он на Уизли своей аурой, а температура воздуха в купе опустилась еще на пару-другую градусов.

— Понял, — хмуро буркнул рыжий. — Извини!

— Не совсем то, что можно ожидать от воспитанного человека, но будем считать, что взаимопонимание достигнуто.

На самом деле, на этом стоило бы завершить знакомство и уйти, но, взглянув, на Мальчика-Который-Выжил, Эрвин окончательно понял, что дело нечисто. Как-то не вязался рассказ, читаный в книге «Взлет и падение темных искусств», с тем, что он видел перед собой. И это, как ни странно, задело его за живое.

— Поттер! — окликнул он паренька. — Только без обид, но почему ты в одежде с чужого плеча и в сломанных очках?

Поттер смутился. Видно, понимал, что выглядит не очень. Но делать нечего: вопрос задан, надо отвечать.

— У меня другой одежды нет, — сказал он.

— А купить? Я читал, Поттеры богатая семья. — На самом деле, не читал. Это ему бабушка рассказала про всех, кто поступает нынче в Хогвартс или уже там учится.

— Это да, — замялся Мальчик-Который-Выжил. — У меня в сейфе есть деньги, но Хагрид сказал много не брать.

— Кто этот Хагрид, он твой опекун? — не понял Эрвин подоплеки вопроса.

— Нет, он лесничий в Хогвартсе…

— Ничего не понимаю, — искренно изумился Эрвин. — Ты сказал, лесничий?

— Он еще хранитель ключей, — попробовал Поттер заступиться за неизвестного Эрвину Хагрида.

— То есть, он слуга, — кивнул Эрвин. — Поттер, ты себя-то слышишь? Плебей указывает тебе лорду-наследнику одного из древнейших в Англии родов, сколько ты можешь взять золота из собственного сейфа? А что же твой опекун? Ты же, как и я, сирота, значит должен быть опекун.

— Я живу с тетей, сестрой матери…

— То есть, ты живешь с маглами? — В книге говорилось, что мать Поттера единственная волшебница в семье.

— Ну, да, — пожал плечами мальчик.

— Но магла не может быть опекуном волшебника, это нонсенс! — Сказать, что Эрвин был удивлен, значит ничего не сказать.

— Ну, не знаю, — растерялся Поттер.

— То есть, ты не знаешь, кто твой опекун, я правильно понял? — решил уточнить Эрвин, которому чем дальше, тем больше не нравилась эта история.

— А ты уверен, что у меня должен быть магический опекун? — озадачился его собеседник, который, судя по всему, ничего о своих правах не знал.

— Послушай, Поттер, — Эрвин не знал, что и думать, но кто-то явно играл с парнишкой в грязные игры, — ты рос с маглами, но про магию-то ты знал?

Это была интуитивная догадка, и Эрвин не ошибся.

— Не знал, — поежился Мальчика-Который-Выжил. — Узнал только тогда, когда Хагрид пришел с письмом… Ну, он мне и рассказал, что я волшебник. И про магию, и про мою семью…

В купе стало тихо. То есть, затихли все присутствующие еще раньше, потому что все, что говорил Поттер, ни у кого, даже у маглорожденной Грейнджер, не укладывалось в голове. Однако сейчас это стало особенно заметно. Кажется, что даже колеса перестали стучать на рельсовых стыках.

— Вот, что Поттер, — сказал Эрвин, нарушая повисшую в купе тишину, — ты рос с маглами, и этого не знаешь. Но у магов есть законы. Маг сирота не может не иметь опекуна. Правильный опекун действительно не даст ребенку дотронутся до наследства и сам оплатит покупки и даст денег на карманные расходы. Похоже, твой опекун или нищий или жадный, раз он тебя не посещал, а он, я думаю, не посещал, раз вы не знакомы, и похоже, он не оплачивал твое проживание у маглов. Послать к тебе третье лицо, опекун может только, если болен или имеется другая веская причина, но тот, кого он пошлет, должен о тебе позаботиться, даже если из твоих собственных средств. Этот Хагрид должен был не ограничивать тебя в тратах, а напротив объяснить, что лорд-наследник не может ходить в обносках и носить сломанные очки. Он обязан был пройти с тобой по лавкам и купить тебе все, что требуется.

— Ну, мы же купили, — попробовал возразить Поттер, но прозвучало это как-то неубедительно. — Палочку, перья, ингредиенты и котел… Сундук еще… И он подарил мне сову!

— Поттер, а кому ты будешь посылать письма? — неожиданно отмерла Белла. — Зачем тебе сова, если тебе некому писать?

— Молчи, Блэк! — опять возник Уизли. — Это не твое дело!

— Ошибаешься, Уизли! — решительно остановила его Белла. — Это мое дело, потому что Поттер мой кузен. С Драко он тоже в родстве. А вот ты ему практически никто. Уизли с Поттерами лет триста уже не пересекались.

— В общем, так, Поттер, — решил подвести черту Эрвин. — Бог с ним с твоим опекуном. Думаю, он очень нехороший человек, а возможно, что и хуже, чем нехороший. Но я о другом. Приедем в Хогвартс обратимся к декану твоего факультета за разрешением, посетим в сопровождении кого-то из взрослых Гринготс… Можно попросить мою бабушку или бабушку Беллы…

— Или мою маму, — встрял Драко.

— Возьмешь деньги, пройдешься по лавкам…

— У меня нет ключа от сейфа.

— То есть, как это нет? — снова, в который уже раз опешил Эрвин. — Это же твой сейф, Поттер! Твой личный сейф, и ключ от него должен быть у тебя. Это, вообще, не обсуждается!

— Хагрид сказал…

— Можешь не продолжать, — махнул рукой Эрвин. — Просто пойми. Он не имел права отнимать у тебя ключ от твоего собственного сейфа, и опекун не имеет такого права… Ну, да ладно! Сделаем так. Тебе одиннадцать лет, через шесть лет ты станешь совершеннолетним…

— А разве не в восемнадцать? — сделала удивленные глаза Грейнджер.

— Это у маглов в восемнадцать, а у нас в семнадцать, — объяснил Эрвин. — Тебе надо продержаться всего шесть лет, Поттер. Если не роскошествовать, тебе нужно где-то пятьсот галеонов в год, то есть, всего три тысячи. Я тебе их ссужу. Станешь лордом, вернешь. Без процентов, разумеется.

— Мне Хагрид разрешил взять всего сто, сказал больше не надо… — Сказано было шепотом, но это был крик души, и Эрвин его понял.

— Сделаем все по правилам, — продолжил он, покачав мысленно головой. — Когда распределимся, можно будет попросить твоего декана подтвердить наш договор, чтобы не было сомнений. Беспроцентная ссуда до твоего совершеннолетия и вступления в наследство. Потом договоримся, чтобы тебя отпустили за покупками. Одеться нужно, очки новые купить, целителю нормальному показаться…

— Зачем к целителю?

— Поттер, ты, вообще, головой думать умеешь? — возмутился Эрвин. — Без обид, но ты слишком мелкий для своего возраста, зрение у тебя плохое, да и выглядишь ты как-то болезненно. Может быть, надо пить какие-то зелья или соблюдать какую-нибудь особую диету. И еще Поттер, я слышал с чего началась ссора. Драко, может быть, сформулировал свое предложение не очень корректно, но в чем-то он прав. Я так понимаю, Рон, хоть и чистокровный, ничего про мир магии толком не знает и рассказать тебе не может. Тем более, что он не наследник, а младший сын в многодетной семье. А вот ты как раз наследник. Последний в роду, Поттер, между прочим, и это накладывает на тебя определенные обязательства, знаешь ли. Хочешь, я тебе буду объяснять, хочешь Драко…

— Я тоже могу, — неожиданно предложила Беллатрикс.

— Видишь, Бэлла тоже готова помочь. Тебе, Поттер, надо понять свои права и обязанности, свое место в мире, узнать свое прошлое, не говоря уже о родне. У тебя в мире магов есть кузен и кузина, и на седьмом курсе учится еще одна. Зовут Нимфадорой. Нимфадора Тонкс такая же твоя кузина, как Белла. Лонгботтом тебе тоже родня, пусть и дальняя. Ты не один, Поттер. А для того, чтобы разобраться в правилах и законах существуют книги… Но это отдельный разговор. И пойми уже, таким, как Хагрид или Рон, доверять нельзя, они сами ничего толком не знают и ничего не могут ни объяснить, ни посоветовать, а вот Драко или Белла могут.

[1] Фильм «Девять с половиной недель» (англ. Nine ½ Weeks) вышел в прокат14 февраля 1986 года.

[2] Автор не знает, сколько стоила в Лондоне проститутка чуть выше средней руки в 1991 году.

Глава 8

Распределение проводилось в алфавитном порядке, и Блэк, соответственно, надела шляпу перед Бойдом, и та ожидаемо отправила ее на Слизерин. После этого у Эрвина уже не было иного выхода, как пойти вслед за девочкой, но, к его удивлению, шляпа уперлась и ни в какую не желала распределять его на Змеиный факультет. Он бодался с этой «одушевленной» ветошью долгих три минуты, но в результате был все-таки отправлен на Гриффиндор.

«Зря ты это, — сказал он шляпе мысленно, — наступит день, и я с огромным удовольствием сожгу тебя дотла!»

Удивительно, но шляпа ему поверила и прониклась. Он уже снял ее с головы, бросил брезгливо на табурет и неторопливо шел к столу Львиного факультета, когда она заверещала, как резаная.

— Нет, нет! — вопила шляпа. — Извините меня, лорд Бойд! Простите меня великодушно! Я ошиблась! Ошиблась! Слизерин! Я направляю вас на Слизерин!

Но было уже поздно. Директор, на которого оглянулся Эрвин, предполагая, что тот разрешит ему отправиться на Слизерин, отказался менять первое решение древнего артефакта. Трудно сказать, понял ли он подоплеку событий, но у Эрвина создалось впечатление, что Дамблдор был просто рад поглумиться над очередным «аристократишкой». Ничего личного, как говорится, всего лишь классовая ненависть.

«Ну, ну, пидоры! — думал Эрвин, рассматривая преподавательский стол. — Развлекайтесь пока. Посмотрим, как вам понравится, когда глумиться над вами, болезные, начну я».

Он был зол на директора и эту его шляпу Основателей, и на весь этот средневековый паноптикум со странными нравами и не менее странными людьми, одетыми, как клоуны в цирке. И, не отличаясь особым хладнокровием, мог сорваться в любой момент, был бы повод. И повод нашелся. Возможность выплеснуть на кого-нибудь свой гнев представилась Эрвину практически сразу, как только на столе появилась еда.

— Уизли! — обратился он к рыжему мальчику, сидевшему вместе с Грейнджер как раз напротив него. — Я понимаю, что тебя дома не кормят. Сочувствую тебе от всей души, но прошу не портить мне и мисс Грейнджер аппетит. Кушай, пожалуйста, аккуратно. Еда от тебя никуда не убежит!

Еще в поезде у него возникло стойкое неприятие этого ребенка. Рон Уизли не вызывал у Эрвина ничего, кроме раздражения, к которому сейчас прибавилась брезгливость, — тот не ел, а буквально жрал, не соблюдая ни этикета, ни простых норм приличия, — и все это на фоне острого недовольства решением директора. В результате Эрвин обрушил свой гнев, в общем-то, на случайную жертву. Понятное дело, возник скандал. Оскорбленный Рон пошел красными пятнами и теперь что-то гневно орал, но разобрать его инвективы[1] было невозможно, так как он кричал с до отказа набитым курятиной ртом. Впрочем, бог бы с ней с разборчивостью речи, но в Эрвина и Поттера полетели брызги, слюни и куски не пережеванной курицы. Эрвину это, понятное дело, не понравилось, кому хочется быть забрызганным объедками и чужой слюной, и, выхватив палочку, он поставил кинетический щит с отражающим эффектом. Слабенький, маленький, но вполне работоспособный щит, и теперь все, что вылетало изо рта Уизли, полетело обратно в него. Заодно, прикрывшись одним колдовством, Эрвин втихую совершил другое, выплеснув в лицо рыжему идиоту содержимое своего кубка. Обвинить его в этом никто бы не смог, все видели, что палочкой он держал щит, а кубка даже не касался.

Трудно сказать, поверила ли в это профессор Макганагал — декан их факультета, но она отчего-то не вмешалась, не остановила Рона и не мешала Эрвину творить свой самосуд. Стояла в стороне и наблюдала за развитием событий. Вмешалась она лишь тогда, когда за брата вступились близнецы Уизли, старшие братья Рона, учившиеся на третьем курсе. Они попытались побить Эрвина, и он получил чудесную возможность поколотить их обоих. Драться они не умели, в росте он им не уступал, но зато был куда сильнее, не говоря уже о технике боя. Но даже после этого декан вмешалась лишь тогда, когда оба брата-акробата уже лежали на каменном полу. Со сломанными носами и ущемленным самолюбием. Однако ему она и слова не сказала, и это вначале его сильно удивило, а потом он вспомнил, что они с ней, в общем-то, родня. Не близкая, но все-таки родня. Бойды — большой клан со множеством ветвей, но волшебных семей в нем только две: графы Арран и лэрды[2] Макганагал.

«Надо же, как тесен мир! — восхитился Эрвин превратностям судьбы. — Впрочем, я кажется, поддался своей детской импульсивности. Все-таки физиология в большой мере определяет психологию!»

Был он когда-то мужчиной средних лет с большим и, большей частью, кровавым жизненным опытом. Был юной девушкой и замужней женщиной, теперь вот стал подростком. И, вроде бы, всегда и везде оставался одним и тем же человеком, ан нет. Нынешний он ни на того брутального мужика, ни на ту хитрожопую девчонку похож не был. Одним словом, пацан: гормоны в крови и дурь в жопе. Зачем, спрашивается, связался с рыжими в первый же день? Не было для этого веской причины, но сделанного не воротишь. Уже подставился. А Макганагал его по-хорошему удивила, и не только тем, что позволила разобраться с двумя дураками. Когда новички прибыли в башню Гриффиндора, выяснилось, что спальня здесь для всех мальчиков-первокурсников одна, а их, к слову сказать, набралось шесть человек. Однако декан, и глазом не моргнув, объявила, что поскольку шесть человек в комнате — это явный перебор, а Эрвин к тому же действующий лорд-наследник, его поселят отдельно от остальных.

«Отдельно — это хорошо, — порадовался Эрвин, которого еще в прошлой жизни задолбало спать в больших дортуарах, но тут же понял, что вот он момент истины. — Я буду дураком, если не воспользуюсь такой возможностью!»

Решение пришло мгновенно, но позже он разобрал всю ситуацию, что называется, на составные части и пришел к выводу, что все сделал правильно, потому что репутацию не купишь, и вложения на перспективу обычно себя оправдывают.

— Профессор, — обратился он к Макганагал, зная, что их подслушивают не только первокурсники, но и ученики старших классов — а можно, чтобы со мной поселился Поттер? Он, в принципе, ведь тоже наследник, только кольцо ему взять не дали. Не знаю, кто у него опекун, но этот человек нарушил уже все законы божеские и человеческие.

Интересна была реакция декана. Сначала она явно обрадовалась его предложению поселить Поттера вместе с ним, у нее даже глаза засеяли. А вот его филиппика[3] в адрес неизвестного Поттеровского опекуна ее явно сильно расстроила. И огорчение декана явно не было связано с незавидной участью Гарри Поттера, оно было вызвано чем-то другим. Возможно, дело было в характеристике, которую Эрвин дал «неизвестному благодетелю» Мальчика-Который-Выжил. Похоже, она лично знала этого человека, но было не совсем понятно, что именно испортило ей настроение: то ли то, что знакомый ей человек оказался негодяем, то ли то, что про него так плохо говорят. Однако с предложением Эрвина она согласилась и даже поблагодарила его за заботу о практически незнакомом ему мальчике. И тогда Эрвин решил ковать железо пока горячо, и попросил ее быть свидетелем заключения между ними контракта и помочь затем Поттеру попасть на Косую аллею, чтобы докупить там все необходимое.

Макганагал его сначала не поняла. Что за контракт такой, какие покупки? Пришлось обратить ее внимание на внешний вид Мальчика-Который-Выжил и рассказать о ключе от сейфа, Хагриде и прочем всем, включая сову, которая на хрен не сдалась мальчику, живущему с маглами.

— Ему же некому писать! — закончил он свой рассказ.

— Ну, может быть, потом появится… — попыталась декан найти рациональное объяснение Хагридовой глупости.

— Профессор, — возразил Эрвин, — когда Поттер находится у маглов, он ни отправлять, ни получать письма совиной почтой не может. Это станет прямым нарушением Статута о Секретности. А когда он в замке, то всегда сможет, если вдруг возникнет такая надобность, воспользоваться совой Беллатрикс, Драко или моей. В конце концов, как я понял, в школе есть свои совы. Но опять-таки, кому ему писать? Он до нашей встречи даже не знал, что у него полно родни по отцовской линии.

Рассказ Эрвина и его рассуждения о совиной почте и о родственниках Поттера декану явно не понравились, но, учитывая ситуацию, она не имела возможности что-либо возразить Эрвину и поэтому предложила отложить этот разговор назавтра.

— Извините, профессор, — не уступил Эрвин, — но Мальчик-Который-Выжил не может ходить по Хогвартсу в отрепье, как какой-нибудь беспризорник. Он не бомж, а наследник древнего рода.

— Хорошо, мистер Бойд, — тяжело вздохнула немолодая женщина, выслушав его доводы, — обещаю вам, что завтра к вечеру у мистера Поттера будут и деньги, и ключ от его сейфа, и вся необходимая ему одежда.

— Верю вашему слову, профессор! — вежливо поклонился Эрвин, и на этом их разговор закончился, но зато состоялся другой.

— Спасибо, Бойд, — поблагодарил его Поттер, когда они остались в своей новой спальне вдвоем.

— Обращайся! — ухмыльнулся Эрвин.

— Как думаешь, профессор знает, кто мой опекун? — Это был крайне неприятный вопрос, потому что, во-первых, Эрвин понял уже, что она это знает, а во-вторых, у него появилось предположение по поводу личности этого анонима, и это предположение ему совсем не нравилось.

— Может быть, да, а может быть, нет, — пожал он плечами. — Мой совет, Поттер. Оставь этот вопрос пока в стороне. Черт его знает твоего опекуна, кто он такой и что он из себя представляет. Просто иногда не стоит ворошить улей. У тебя теперь все будет в порядке. Я с тобой, Белла и Драко признали свое с тобой родство, они тебя тоже не оставят. Ты больше не один, Поттер, и мы не маглы. Не пропадешь!

* * *

Первый учебный день ничем Эрвина не удивил, но и не разочаровал. Трансфигурация оказалась все-таки в большей мере наукой, чем искусством, но теории их не учили, предлагая использовать готовые формулы и шаблоны расчетов. Чем-то это напоминало обучение в Добрынинском Институте Благородных Девиц, но там хотя бы было понятно почему. Женщинам много знать не следует, а то изобретут что-нибудь эдакое, что потом никому мало не покажется. Неприятно, конечно, но хотя бы ясна логика. Почему теории не обучали в Хогвартсе, понять было куда сложнее. Здесь же, вроде бы, не парии учатся, а элита магической Англии. Соль земли английской… Ну да бог с ними и их заморочками, нет так нет. Не он здесь распоряжается, не ему и решать. А теорию он и сам вполне может превзойти, и книги ему в помощь.

Единственным приятным моментом на сдвоенной трансфигурации было то, что Гриффиндор с какого-то перепуга занимался вместе со Слизерином, и Эрвин смог сесть вместе с Беллой. Она ему, кажется, тоже обрадовалась, но нормально поговорить во время урока не получилось. Профессор Макганагал оказалась строгим учителем и не давала разговаривать на своих уроках. А на перемене Блэк сразу же утащили ее новые приятельницы Паркинсон, Булстроуд и Гринграсс. Впрочем, было очевидно, что дело не в дружбе, а в «политике партии». Девочки не столько хотели водиться с опасной Беллой Блэк, сколько демонстрировали единство змеиного факультета. Хорошо хоть оставили без комментариев то, что за партой с ней сидел не слизеринец. В отличие от них, на Гриффиндоре никакого единства не было и в помине, а вот нелестные замечания в адрес Эрвина имели место быть. Отличился затаивший на него обиду Рон Уизли и примкнувшие к нему Дин Томас и Симус Финниган. Лонгботтом в этом не участвовал, но смотрел на Эрвина с отчетливо выраженным неодобрением, девочки-гриффиндорки заняли наблюдательную позицию, а Поттер попытался всех помирить, но, разумеется, сделать ничего не смог, только сам попал под раздачу.

— Оставь! — сказал ему Эрвин. — Это не лечится!

Поттер, который не знал, что ему делать, примолк, но попыток всех помирить не оставлял. Чувство справедливости в нем было развито сверх всякой меры, и Эрвин заподозрил, что все дело в том, что в своей короткой жизни Мальчик-Который-Выжил слишком часто сталкивался с несправедливостью.

После Трансфигурации были Чары с Рейвенкло, так что сидел Эрвин с Поттером, определив этим порядок рассадки на все остальное время. Если занятие проходит со Слизерином, он сидит с Блэк, а на всех остальных уроках и за столом в Большом зале с Поттером, который, как ни странно, весь урок крутился, словно у него шило в одном месте. Слушал преподавателя рассеянно и не слишком хорошо справлялся с заданиями. Если же говорить о самих Чарах, то профессор Флитвик Эрвину понравился, но следовало отметить, что теории их не стали обучать и здесь. А сами задания точно так же, как и у Макганагал, были для Эрвина слишком простыми, чтобы требовать от него хотя бы малейшего усилия. Превратить спичку в иголку у него получилось обоими способами, — и трансфигуративным, и тем, которым владела Катя Брянчанинова, — но демонстрировать этот второй способ профессору и ученикам он не стал. Туз в рукаве никому еще в жизни не помешал. Тоже случилось и на чарах. Поднять перышко в воздух удалось и с палочкой, и без нее. И это, кажется, заметила сидевшая позади них с Поттером Грейнджер. И разумеется, не удержалась, чтобы не задать вопрос, как это возможно, но Эрвин на первый раз отшутился, сказав, что это был всего лишь фокус, а не беспалочковая магия.

Третьей парой у них была травология, и это оказалось неожиданно интересно, поскольку здесь было много растений, о которых Эрвин даже не слышал и, тем более, не читал в своем прежнем мире. В мире Кати Брянчаниновой, разумеется, тоже росли волшебные цветы, травы и деревья с кустами. Однако, по большей части, это были обычные растения, подвергшиеся случайному или целенаправленному воздействию магии. В Местах Силы, например, вкруг озера Светлояр, на дно которого по легенде опустился город Китеж, росли по-настоящему волшебные цветы, кусты и деревья. Но можно было добиться подобного эффекта и вне районов с повышенным магическим фоном. Такие маги, как Катя, обладавшие талантом Садовников, могли вырастить нечто волшебное и нужное для зельеварения из простой петрушки, из репчатого лука, моркови или крыжовника. Но здесь, в этом мире, такого отчего-то никто не делал, зато было полно изначально магических растений, не имеющих аналогов в обычной флоре. Впрочем, с фауной дела обстояли не лучше. Так что Эрвину было что изучать, да и стоило как-нибудь попробовать втихую реализовать свой особый Дар Садовника. Вырастить, например, волшебную малину, которая резко повышает либидо. В особенности, между прочим, у женщин. Загоревшись этой идеей, он даже спросил у профессора Стебель, не растет ли где-нибудь поблизости лесная или домашняя малина. Оказалось, что растёт, но только дикая, и довольно большой малинник находится прямо в подлеске Запретного леса.

— Есть еще небольшой малинник на берегу Черного озера, — вспомнила декан Пуффендуя, указав направление рукой.

«Значит, будет чем угостить Беллу!» — усмехнулся мысленно Эрвин, но, разумеется, вслух никому ничего не сказал.

Потом был обед. Кормили в Хогвартсе неплохо. Не слишком разнообразно и достаточно просто, но зато обильно, сытно и вкусно. Однако Эрвин заметил, что, если белков, жиров и углеводов им давали достаточно, то вот витаминов, что на ужине с завтраком, что на обеде, явно недоставало. Слишком мало свежих овощей и фруктов, если не считать конечно тыквенный сок. Так что, он сделал себе мысленную заметку сварить при первой возможности витаминное зелье, а пока суд да дело придется обходиться купленными с запасом магловскими витаминами.

Второй момент, о котором он задумался, был на самом деле вопросом: позволяет ли регламент школы пересаживаться с одного стола за другой? В уставе он, вроде бы, ничего подобного не видел, но мог и пропустить, не считая этот момент важным. Сейчас же, все изменилось самым решительным образом, и он был бы не прочь пересесть к Беллатрикс, пусть даже не на постоянной основе, а хотя бы изредка. Было очевидно, что девочка ему нравится, и он, похоже, ей тоже приглянулся, однако, кроме как подержаться за ручку, в их нежном возрасте вряд ли что получится. Девочка еще маленькая, и его слишком решительных действий, скорее всего, не поймет и не примет.

«Не напугать бы ненароком…»

После обеда уроков не было, и они с Поттером засели в комнате, чтобы не пропустить Макганагал, которая обещала решить все Поттеровские проблемы, но ее все не было, и они по инициативе Эрвина взялись за домашние задания. Сам Поттер, судя по всему, делать бы их так сразу не стал. Было очевидно, что он не привык к серьезной систематической учебе, и кроме того, в магии его, как и любого другого ребенка, привлекала сама магия. Махать палочкой и творить колдовство было трудно, но интересно, а вот заниматься теорией, наоборот, было скучно. Однако за компанию он тоже начал писать эссе по трансфигурации. Так прошел час, другой, и неожиданно все домашние задания кончились, но декан к Поттеру так и не пришла. Взглянув на часы, — было уже пять с четвертью, — Эрвин решил, что она и не придет.

«Обманула или возникли какие-то внешние причины?»

Если опекуном Мальчика-Который-Выжил, и в самом деле, как уже предположил Эрвин, являлся директор Дамблдор, то старик мог помешать Макганагал исполнить ее обещание. Однако в этом случае, Поттеру следовало ожидать вызова к директору, который будет вынужден оправдываться и объяснять Гарри, как же так вышло, что он отправил мальчика к маглам и забыл о нем на целых десять лет. А когда все-таки вспомнил, не нашел ничего лучше, чем послать к Поттеру Хагрида. Видел Эрвин вчера по прибытии в Хогсмит этого недовеликана, и не впечатлился ни его умом, ни тактом. Вернее, впечатлился полным отсутствием и того, и другого. Сам Эрвин визит эдакой образины посчитал бы оскорблением и отослал «ключника» назад к тому, кто его послал, но неискушенный во всех этих политесах Поттер ничего конечно же не понял и все тупые объяснения, которые давал ему полувеликан, — а они были именно, что тупые, — принял за чистую монету. Поэтому отпускать его теперь так сразу в Гринготс было, разумеется, нельзя. Могло ударить по авторитету и престижу директора. Значит позовет к себе и будет морочить мальчишке голову, объясняя, что был занят и все прочее в том же роде.

«Что ж, подождем, — решил Эрвин. — Но учти, старик, мой счет к тебе растет, как на дрожжах!»

Вообще-то, все это было странно. Одно дело Беллатрикс, — любовь, морковь и страстное желание иметь ее нежно во все дырки, — и совсем другое — Поттер. Было совершенно непонятно, с какой стати он вписался за этого несчастного мальчишку. А то, что Поттер несчастен, как мало кто еще, Эрвин понял еще в поезде. Удивительно, но, кажется, он стал единственным, кто, глядя на Поттера, видел не знаменитого Мальчика-Который-Выжил, а обыкновенного неухоженного и явно недокормленного подростка. Однако так и обстояли дела, он видел, другие — нет. Их ослепляла слава Мальчика-об-Которого-Убился-Волан-де-Морт, и тот дурацкий образ юного героя, который тиражировался благодаря вранью журналистов и фантазиям детских писателей. Впрочем, дистанция от «знал правду» до «вписался за мальца» отнюдь не символическая. Как же так вышло, что, едва познакомившись с ним в Хогвартс-экспресс, Эрвин взялся покровительствовать Гарри Поттеру? Он ведь не альтруист какой-нибудь, не борец за гребанные идеалы Света. Он, мать их за ногу, темный маг из темной семьи, солдафон, ландскнехт и кровавый упырь, но никак не рыцарь без страха и упрека. Так с какого перепугу его понесло опекать этого странного ребенка? Бог весть, а он нет.

«Может быть, нереализованные материнские инстинкты в жопе взыграли?»

Могло быть и так, а могло и не быть, но взявшись за гуж, Эрвин никогда не говорил, что не дюж, даже если дело оказывалось труднее, чем он думал, принимая заказ.

Между тем, ожидание декана затянулось до самого ужина, а в большом зале Поттера выдернул из-за стола, не дав даже притронутся к еде, какой-то старшеклассник и сразу же увел к директору. Эрвину это не понравилось. Во-первых, ему не хотелось оказаться правым в своих подозрениях, а во-вторых, его поразило полное пренебрежение директором интересами ребенка. Поттеру совершенно по-хамски не дали поесть, а вернется он наверняка тогда, когда ужин уже закончится, и значит гарантированно останется голодным на всю ночь. Это, вообще, нормально? Но единственное, что мог сделать Эрвин в этой ситуации, это соорудить для Поттера несколько бутербродов и набрать для него же сладких пирожков.

* * *

Поттер вернулся только через два часа, и Эрвин сразу понял, что с парнем не все в порядке. То есть, кто-то другой, тем более, ребенок, скорее всего, даже не заметил бы, но Бойд и в первой, и во второй своей жизни, — правда, по разным причинам, — развивал в себе внимание даже к самым мелким деталям. Физиогномика[4] — не сказка и не фантазия. Она искусство, которому можно обучиться, а если у тебя есть к этому еще и способности, то уровень мастерства может быть достаточно высок, чтобы подмечать малейшие изменения в поведении другого человека. Так вот, это было первое, что бросилось Эрвину в глаза. Несколько расфокусированный взгляд, неуверенная и не акцентированная мимика и некая неточность и даже, пожалуй, разболтанность в движениях. Поттер даже в обычном своем состоянии несколько излишне подвижен, неусидчив и порою невнимателен, но сейчас он, вообще, не мог усидеть на месте. Все время вскакивал и хотел куда-то бежать, начинал что-то говорить и тут же переключался на другую тему. Спроси о таком Катю Брянчанинову, она бы сразу сказала, что парня опоили чем-то весьма забористым, а если вслушаться в ту дичь, которую он нес, можно было заподозрить и ментальное вмешательство.

Оказывается, Поттер во всем ошибался и зря слушал таких ребят, как Эрвин или Драко. Он простой парень, выросший среди обычных людей, — иногда, возможно, излишне строгих, но это для его же блага, — а они, все эти Блэки, Бойды и Малфои, чистокровные аристократы, голубая кровь. Что они могут знать о жизни обыкновенных людей, которых они в открытую презирают? Да, ничего они не знают, потому что родились с золотой ложкой во рту, избалованы прислугой и родителями, развращены властью и богатством. Поэтому зря он согласился жить с Эрвином. Он сейчас же пойдет к Макганагал и попросит перевести его в общий дортуар к его настоящим друзьям. Ну, и далее по списку. Чем он лучше того же Рона Уизли? Тем, что тот из бедной семьи, а у Поттера полный сейф золота? Хагрид хороший. Он, может быть, действительно простоват, но, по большому счету, он был прав, когда не позволил Гарри транжирить деньги. А он… А ты… А мы… В общем, полная смена ориентиров.

Однако, на счастье Гарри Поттера, он имел дело не с избалованным засранцем, а со взрослым опытным человеком. Поэтому Эрвин не обиделся на ту дичь, которую ни с того ни с сего понес Мальчик-Который-Выжил, и не стал с ним спорить.

— Ну, — сказал он Поттеру, — может быть ты и прав, но сейчас уже поздно переезжать. Давай отложим переезд на утро, а сейчас лучше поешь. Ты же не ужинал. Вот держи, тут бутерброды, пирожки… Ешь, а я пока заварю чай.

Эрвин привез с собой в Хогвартс волшебную приблуду, немного похожую на спиртовку, медный чайник и заварной фарфоровый чайничек, кружки, чай и сахар и даже молотый кофе, который он любил больше чая. И сейчас, пока Поттер расправлялся с бутербродами, все время недоверчиво поглядывая на Эрвина, словно удивлялся, что тот с ним не спорит, Бойд копался в своем сундуке, доставая оттуда складной столик, поднос, «спиртовку» и все прочее, что необходимо для чаепития. Чего Поттер не заметил, так это того, как в Эрвин плеснул в его кружку приличную порцию Кашгарского элексира, являвшегося одним из сильнейших психо-нейтрализаторов, и несколько капель бальзама Гольцмана, блокирующего не успевшие укорениться ментальные закладки.

А потом они пили чай, и Поттер продолжал разъяснять Эрвину, в чем тот не прав, а Бойд сидел и слушал, и внимательно следил за происходящими изменениями. А они действительно происходили, и Поттер стал то и дело спотыкаться то в начале, то в середине фразы, останавливаться и хмуриться, начиная, по-видимому, приходить в себя и осознавать, что он только что говорил и собирался сделать.

— Черт! — сказал он, допив чай. — Я…

— Сосредоточься! — приказал Эрвин. — Подумай и скажи, кто в общем дортуаре твой друг? Ты давно знаком с Финниганом? Дружишь с Дином Томасом? Ходил на вечеринки к Невиллу Лонгботтому? Обедал у Рона Уизли? У него, говорят, мать отлично готовит. Это так?

— Откуда мне знать! — нахмурился Поттер. — Я его впервые увидел в поезде.

— И он тебе объяснил, как устроен мир магии? Кем ты являешься? Какова структура общества в магической Англии.

— Ты же знаешь, что нет!

— Ну, слава богу! — вздохнул с облегчением Эрвин. — Очухался?

— Да, наверное, — пожал мальчик плечами.

— Тогда, рассказывай!

Но рассказывать оказалось, по сути, нечего. Пришел к директору, попил с ним чаю, рассказывая о том, зачем ему понадобился ключ от сейфа. Новая одежда, визит к целителю, то да се. А в ответ узнал, что целитель ему совершенно не нужен, потому что он абсолютно здоров, а если все-таки его что-то беспокоит, то медиковедьма Хогвартса мадам Помфри ему всегда поможет.

— Разницу между медиковедьмой и колдомедиком знаешь? — остановил его Эрвин на этом месте. — Понимаешь, почему целителя не называют колдомедиком?

— Нет.

— Медиковедьма, — это медсестра, в лучшем случае, фельдшер. Колдомедик — врач. А целитель… Ну, скажем, это профессор. Понимаешь теперь, почему в Хогвартсе работает мадам Помфри, а колдомедики и целители работают в Мунго или принимают пациентов частным образом?

— Спасибо, что объяснил, — тяжело вздохнул Поттер. — У нас в магловской школе тоже была медсестра, а в сложных случаях обращались в больницу.

— Ну, вот и выяснили.

Дальнейший рассказ Поттера всего лишь подтвердил догадки Эрвина. Судя по всему, Дамблдор опоил Поттера каким-то зельем. Зельем Доверия или еще каким. И по ходу беседы попробовал внушить ему несколько простых истин, не требующих ни доказательств, ни проверки. И будь Эрвин просто одиннадцатилетним мальчиком, они бы с Поттером разругались, что только усилило бы ментальные закладки, а к утру все, что было вложено в сознание Поттера добрым дедушкой-директором устоялось бы, укоренилось в мозгу ребенка, и все — встречайте новую версию Мальчика-Который-Выжил. Впрочем, поскольку этого не случится, то перед Эрвином вставала другая проблема. Вернее, две. Во-первых, теперь под удар мог попасть он сам, поскольку Дамблдор не дурак и быстро сообразит, кто вмешался в его план. А значит, не будет ему теперь покоя. Станут за ним наблюдать и пробовать на зуб. Не так грубо, как с Поттером, все-таки Бойд хоть и сирота, но за ним бабушка, род и кровные связи. Но иметь это в виду попросту необходимо. А во-вторых, Поттера нельзя больше оставлять один на один с этим монстром. И значит, завтра придется сыграть ва-банк. Ну, он и сыграл.

Утром, еще до завтрака он постучал в дверь декана.

— Да! — услышал он через пару секунд. — Открыто.

Эрвин вошел и молча встал перед Макганагал. Молчал он, молчала она, но, если в начале она просто смотрела на Эрвина, словно ожидала, что он объяснит, зачем пришел в такую рань, то потом нахмурилась и явно напряглась.

— Вопрос не решен? — спросила она наконец.

— С чего вы взяли, профессор, что он может разрешиться без вашего участия? — вопросом на вопрос ответил Эрвин.

— Директор уверил меня, что он все сделает для Гарри сам, поскольку он сам виноват в сложившейся ситуации, — объяснила декан.

— Профессор Дамблдор опекун Гарри? — решил Эрвин расставить наконец все точки над «i».

— Да, — подтвердила Макганагал, — и он вызвал Поттера к себе, чтобы разобраться в проблеме.

— Он разобрался, — согласился Эрвин. — Напоил Гарри зельями и воздействовал ментальной магией. Это, вообще, нормально?

— Вы уверены? — побледнела женщина.

— Видите ли, профессор, даже дети знают, что если у кого-то вдруг резко сменился опус операнди, но вернулся в норму после принятия Нейтрализатора и Нейро-Блокатора, то были и зелья, и ментальные закладки.

— Мне очень жаль, — покачала головой Макганагал, — я не думала…

— Теперь поход на Косую аллею откладывать больше нельзя, — подвел Эрвин итог разговору. — Откроете нам с Поттером камин в «Дырявый котел»?

— Отпустить вас одних…

— Я свободно гуляю по магловскому Лондону и по волшебному кварталу, со мной можно.

— Но дети без сопровождения…

— Вчера у вас была такая возможность, профессор.

Эрвин смотрел ей прямо в глаза. Он понимал, что она всего лишь жертва долга и привычки, но он дал ей шанс, и снова дает. И, если она опять все профукает, то станет первым трупом на его пути к цели, какой бы дурной ни была эта цель. У него в отличие от болтавшихся по замку детишек нет в отношении профессоров ни пиетета, ни сантиментов. Тем более, если речь идет о его, пусть и дальней, но родне. Выбор во все времена прост, родная кровь важнее любых иных привязанностей. И, по-видимому, Макганагал что-то такое увидела в его глазах, потому что она вдруг сникла, словно из нее выпустили весь воздух, и устало опустила голову.

— Надо, чтобы вас увидели за завтраком, — сказала она, не поднимая взгляда. — Потом приходите сюда. Я открою вам камин…

Это было разумное предложение, и Эрвин принял его с благодарностью.

— Спасибо, — сказал он. — Мы так и поступим.

* * *

— Ты уверен? — Поттер нервничал.

Если исходить из его собственного рассказа, для Поттера это было всего лишь второе посещение Косой аллеи. При том, что первый раз он был здесь с Хагридом, который не давал ему ничего толком рассмотреть и сам решал, что надо покупать, а что не надо. Одежда не нужна, только мантии. Книги не нужны, только учебники. Котел самый дерьмовый, чтобы, значит, вышло подешевле. Сундук самый простой и насрать, что мальчишка мелкий, и ему этот комод даже толком не поднять, только волочить. Зато белая полярная сова, которая мальчику, выросшему у маглов, на хуй не сдалась, сова — это наше все.

«Уеб-ще великанское!»

Это ведь тоже имело какой-то скрытый смысл. Ко всем маглорожденным студентам, как узнал Эрвин за завтраком, приходила Макганагал, и только к Поттеру — лесник. И все бы прошло гладенько, без сучка и задоринки, если бы не тот разговор в купе Хогвартс-экспресса. Поттер бы продолжал думать, что все нормально, что все так и должно быть. Он постеснялся бы рассказывать одноклассникам о том, как он на самом деле живет у маглов, а они бы его ни о чем и не спрашивали. Он же золотой мальчик, герой магической Британии, у него по определению ничего не может быть плохо. Они бы, пожалуй, даже забыли, что он сирота. Люди такие люди, а дети еще хуже взрослых. Не расскажи Эрвину бабушка историю Невилла, он бы и не узнал о трагедии четы Лонгботтомов, потому что мальчик отчего-то стесняется говорить о своей беде, о болезни своих родителей, о том, как он живет со своей строгой бабушкой, словно это что-то постыдное. И Поттер точно такой же, — подросток, что с него взять, — он также никому не стал бы рассказывать о своих проблемах.

— Ты уверен?

— Успокойся, Поттер! Я гуляю по Лондону не в первый раз. И ты учись не робеть. Мы же волшебники, черт возьми, кого нам боятся?

— Я пока что не волшебник, — грустно усмехнулся мальчик в ответ. — Я только учусь. Одно название, что волшебник, я же ничего пока не умею.

— Научишься, — пожал плечами Эрвин. — Я научу.

Оказавшись на Косой аллее, они первым делом побывали в Гринготсе, где их порядком промурыжили, но, в конце концов, Гарри все-таки признали Поттером, и тогда выяснилось, что кроме родовых сейфов, доступ к которым откроется для него только в семнадцать лет, в банке есть целых три сейфа, ключи от которых ему вручили прямо сейчас. Эрвин предложил подождать Поттера в холле. Все-таки финансы вопрос весьма деликатный, а они друг другу не братья и не кузены. Даже друзьями их можно назвать пока с большой натяжкой. Три дня знакомства — ничтожный срок, чтобы завязать по-настоящему крепкие товарищеские отношения. Но Бойд открыто взялся опекать Поттера, и Гарри решил, что они друзья, а раз так, у него нет секретов от Эрвина. Да и не понимает он ничего во всей этой банковской хренотени.

«Простая душа…» — вздохнул про себя Эрвин.

— Ну, смотри! — сказал он вслух. — Клятв ты с меня не брал, хотя и должен был, — учти это на будущее, — но я тебе и без клятв обещаю, что твоего не трону и никому ничего об этом не расскажу.

Поттер смутился, но с гоблином, которого Эрвин посчитал банковским менеджером среднего звена, они разговаривали вместе. И вот тогда, в этом тягучем, пересыпанном канцеляризмами и мутными банковскими терминами разговоре, вдруг выяснилось, что Гарри Поттер, если и не богат, то вполне состоятелен. В сейфе, который условно можно было назвать «ученическим», находились деньги, оставленные Поттеру дедом на обеспечение его нужд до совершеннолетия, когда он вступит в права главы рода. Учитывая, что совершеннолетие у волшебников наступает в семнадцать лет, сейф, открытый Чарльзом Поттером почти одиннадцать лет назад, содержал не так уж много золота. Все относительно, разумеется, но для Эрвина, успевшего до того, как стать Бойдом, побыть Екатериной Гертнит, было очевидно, что 51 тысяч галеонов с копейками — сумма не маленькая, но и не большая. По 3 тысячи галеонов в год, то есть 15 тысяч фунтов стерлингов или 16 тысяч долларов США на все про все: на учебу, еду и жилье, одежду и предметы первой необходимости, развлечения и прочее, и прочее. Для среды чистокровной волшебной аристократии — это самый минимум, чтобы не считаться нищим, хотя для кого-нибудь, вроде Уизли, это целое состояние.

Однако, как вскоре выяснилось, внутри этого сейфа находились два других, ключей от которых не было ни у кого, поскольку банк мог вручить их только Гарри Поттеру лично. Первый из этих двух сейфов назывался «Сейфом наследника». К Гарри он перешел согласно завещанию последнего официального главы Рода лорда Чарльза Поттера и в связи со смертью Джеймса Поттера — единственного сына Чарльза и Дореи Поттер и отца Гарри. Если бы Джеймс и его жена не погибли, наследование могло быть оспорено родителями мальчика в суде Визенгамота, когда Гарри исполнилось бы полных семнадцать лет, но поскольку их не стало, вступило в силу завещание последнего лорда. В «сейфе наследника» хранились сто тысяч галеонов, некоторое количество книг и артефактов, а также важные документы, предназначенные наследнику, включая само завещание Чарльза Поттера и плотный конверт, надписанный его рукой: «Вскрыть только после вступления в права лорда или лорда-наследника».

По совету Эрвина Гарри официально объявил себя лордом-наследником, надел перстень наследника и выбрал среди артефактов три, в которых нуждался сейчас более всего. Серьгу-блокиратор, защищающую разум от чужеродного вторжения, кольцо — детектор ядов и нежелательных примесей и запасную палочку, не зарегистрированную в Министерстве Магии. Поттера немного обеспокоила необходимость носить в ухе «пиратскую серьгу», но Эрвин напомнил ему о том, что серьгу носят не только Малфой, Нотт и Забини, но и скромный и тихий Невилл Лонгботтом.

— Это, чтобы не возникало казусов вроде вчерашнего, — напомнил Эрвин о жестокой правде жизни.

Гарри на это ничего не ответил, просто молча согласился, а позже он вскрыл, наконец, конверт, прочел вложенную в него записку, — там и было-то от силы полторы страницы текста, — и очевидным образом поплыл. Что-то там было написано такое в этом послании, что парнишка побледнел, хотя, казалось бы, дальше некуда, и смотрел теперь в пространство остекленевшим взглядом. Спрашивать его о содержании «письма от дедушки» Эрвин не стал, хотя и был порядком заинтригован, но семейные тайны оттого так и называются, что предназначены они только для членов семьи. Поэтому Бойд не стал ни заглядывать Поттеру через плечо, когда тот читал записку, ни спрашивать о ее содержании, когда, выпив Успокоительного и Тонизирующего зелий, Гарри немного отошел от стресса.

— Если документ содержит конфиденциальную информацию, — подсказал Эрвин, увидев, что Гарри собирается сунуть письмо в карман, — лучше оставь его в сейфе. Надежнее будет. Мало ли кто станет интересоваться содержимым твоих карманов.

— Да, наверное, — растерянно ответил Поттер. — Спасибо!

И они перешли к третьему сейфу. Собственно, это был сейф родителей Гарри, и поскольку никакого распоряжения на его счет Джеймс и Лили Поттер не оставили, он по умолчанию перешел к их сыну и был объединен с ученическим. В этом сейфе денег было совсем немного, каких-то одиннадцать тысяч галеонов и несколько пачек пятидесятифунтовых купюр, зато в нем нашлось завещание родителей Гарри, магловское свидетельство о его рождении, магловские документы его матери и семь книжек дневников Лили Поттер, по одному на каждый год обучения в Хогвартсе. Дневники были зачарованы на кровь, так что открыть их и читать мог только сам Гарри, поэтому дневники и копии завещаний деда и родителей Поттер взял с собой, набив заодно свой старенький рюкзачок галеонами, сиклями и фунтами. Так что сразу после банка, они с Эрвином направились за покупками.

Прежде всего купили Поттеру нормальный чемодан на колесиках, школьный рюкзачок-ранец и кошелек с функциями расширения пространства и кровной привязки. Затем — нормальный котел и набор инструментов для зельеварения, аптечку с дополнительными зельями, полтора десятка книг, которые посоветовал купить Эрвин, немного магической одежды, включая перчатки и фартук из драконьей кожи, самопишущее перо и «бесконечный» блокнот на тысячу страниц, пару волшебных термосов и три зачарованных контейнера для школьных завтраков, и, разумеется, довольно много сладостей. После этого, оставив чемодан с покупками на хранение в «Дырявом котле», они вышли в магловский Лондон и отправились гулять. Впрочем, прогулка включала, между прочим, посещение магловских магазинов, — одежда, обувь и витамины, — кафе, где они не только поели, но и заполнили свои термосы кофе и бульоном, а контейнеры — ветчиной, сыром, маслом и хлебом, колбасами и копченой рыбой, сладкими булочками и кремовыми пирожными.

— Запас карман не тянет, — усмехнулся Эрвин, успокаивая Поттера, полагавшего, по-видимому, исходя из своего жизненного опыта, что, если кормят хотя бы два раз в день, то и то ладно. А если три и без ограничений, то и вовсе говорить не о чем, но Бойд так не думал, поэтому не только у Гарри, но и у него самого в рюкзачке были и термосы, и зачарованные контейнеры.

Следующим пунктом их программы было посещение госпиталя Святого Мунго. Очередь к целителю Сметвику они, то есть, опять-таки Эрвин, назначили совиной почтой еще до завтрака в Хогвартсе. Идти им было недалеко, а значит и недолго, и всю дорогу Поттер мандражировал и переживал. Ему было, видите ли, неудобно, что Эрвин занимается его проблемами. А еще страшновато, а вдруг целитель найдет у него что-нибудь «эдакое». И, если этого мало, он явно переживал из-за той записки, которую оставил ему дед. Молчал о ней, не обсуждал, но, судя по всему, был сильно загружен ее содержанием, однако некий намек на полученную им информацию позволил себе один лишь раз.

— Эрвин, а чем чистокровные отличаются от полукровок? — спросил мальчик. — Ну, типа я читал про всякие мезальянсы… Там, например, принц женится на простолюдинке, ну, как мой отец на маме. Но у маглов это как-то не влияет на статус ребенка. Сын принца все равно принц, кем бы ни была его мать, а я сын Поттера, значит, Поттер…

— Ты Поттер, — кивнул Эрвин. — Больше того, ты надел перстень наследника, и надел его легко. Перстень не сопротивлялся, не сомневался, не тянул с принятием. Сразу узнал в тебе Поттера. Это означает, что Поттеровская кровь в тебе очень сильна, и магловское происхождение твоей матери на тебя не влияет. Полукровки, они, знаешь ли, разные бывают. Есть такие, кто пятьдесят на пятьдесят, а есть другие, у которых, скажем, семьдесят пять на двадцать пять, и тут важно, в какую сторону перекос.

Эрвин и сам пока во всем этом разбирался не очень хорошо. За два с половиной месяца все не превзойти. Не объять необъятное, как говорится. И то, что он сейчас рассказывал Поттеру, было всего лишь каплей в море. Бабушка его кратенько ввела в курс дела, чтобы не был в этом вопросе полным неучем.

— У тебя, наверное, семьдесят пять, раз родная магия тебя так легко приняла. А разница… Различия, на самом деле, касаются чистокровных и маглорожденных. Чистокровные в среднем считаются более сильными магами и у них могут быть врожденные способности, которые иногда называют Родовым Даром. Это, как у маглов. Дед был музыкант, сын музыкант и внук, скорее всего, будет иметь музыкальный слух и всякое такое. У чистокровных значительно чаще проявляются специальные таланты. Вот, собственно, и все. Но некоторые чистокровные делают из этого слишком далеко идущие выводы. А чего спрашиваешь? Тебе-то теперь на эту тему точно волноваться не надо.

— Дед написал, что я чистокровный…

— Так тоже бывает, — не стал углубляться в тему Эрвин. — Некоторые маглорожденные, на самом деле, самые что ни на есть чистокровные. Просто в нескольких волшебных семьях пару покалений подряд рождались сквибы, и, если семья жила в отрыве от рода, и они сами, и их родня могли забыть, кто они такие на самом деле. Может быть, у твоей мамы дедушка был сквиб, но умер, допустим, рано и ничего никому не успел или не захотел рассказать. Отец тоже сквиб, но про волшебство не знал, так и вышло, что она, вроде бы, маглорожденная, а на самом деле, самая что ни на есть чистокровная, ну или полукровка, но у полукровки и чистокровного дети всегда чистокровные.

Поттер на это ничего не ответил. Попросту промолчал и молчал потом до самого госпиталя. К целителю Эрвин, понятное дело, с ним не пошел, из деликатности подождал в холле. Но после, о результатах обследования все-таки спросил. Аккуратно, разумеется, и оговорившись, что интересуется исключительно по дружбе и на ответах ни в коем случае не настаивает.

— Все плохо, — растерянно ответил ему Гарри. — Доктор Сметвик… Или он профессор? В общем, он сказал, что у меня есть несколько плохо сросшихся после перелома костей, какие-то хронические болезни, которыми никто не занимался, два воспаления легких, которые я, похоже, перенес на ногах… Если бы я был обычным человеком, то умер бы два или три раза, но маги живучие…

Вот, вроде бы, ничего толком не рассказал, но Эрвину и не надо было. Он уже понял, в какой обстановке рос Поттер. Это же какими уродами надо быть, чтобы не показать ребенка врачу, когда у него температура под сорок? А ортопед? В их городе, что нету ортопеда, чтобы правильно наложил гипс или повязки?

«Бред какой-то! — покачал он мысленно головой. — И после всего этого выясняется, что ребенок даже не знал, что у него есть опекун».

Собственно, в свете открывшихся фактов понятными становились вчерашние «телодвижения» директора. Он наверняка боялся огласки, и решил просто замести мусор под ковер.

«Вот ведь гад!»

— Что, извини? — переспросил он Поттера, потому что подумал, что ослышался. Задумался и что-то пропустил мимо ушей.

— Он сказал, что этот шрам на лбу… — замялся парнишка. — Ну, это, вроде бы, темное проклятие, и снять его невозможно. Слишком много прошло времени, и оно успело укорениться. Он сказал, оно встроилось в мой магический контур. Но с этим… Сметвик говорил, что с этим можно жить. Раз не убило тогда, теперь уже точно не убьет, а магии тянет совсем немного. От меня не убудет, у меня и так уже вполне сформированное ядро. Еще сказал, что я как маг отношусь по своей силе к верхнему промилле[5].

— Это надо заесть! — решил Эрвин подбодрить приятеля. — И запить. Ты вино пьешь?

— А разве нам можно? — удивился мальчик.

— Можно все, если организм справляется, — хмыкнул Эрвин, сообразивший, что выпить им точно не помешает, но, разумеется, не в ресторане или кафе, куда их никто по малолетству не пустит, а внушить что-нибудь эдакое большому количеству людей он попросту не мог, сил не хватит.

— Ну, тогда не знаю…

— С девочками ты тоже еще не спал, ведь так?

— Н…нет, а разве…

— Вопрос стоит по-другому, — покачал Эрвин головой. — Ты как, уже хочешь? В смысле, встает уже?

— Ладно, проехали, — махнул рукой, сообразив, что Поттеру действительно еще рано.

Это он здоровый детина со вторичными половыми признаками и ломающимся голосом, а Гарри мелкий, недокормленный, вечно находящийся под стрессом. Вряд ли у него вопрос стоит так же остро, как у Бойда.

— Я… — все еще краснел и заикался Поттер.

— Забудь! — Эрвин и сам был не рад, что затеял этот разговор, действительно, не с тем, не там и не тогда, когда надо, — пойдем перекусим чем-нибудь мясным, поедим мороженного и вернемся в школу. По времени нам, пожалуй, пора!

«Нашел с кем по бабам идти и водку пьянствовать! — покачал он мысленно головой. — Совсем ты, Бойд, мышей не ловишь. Они же дети еще. Один ты такой «третьерожденный», другие-то обыкновенные, с ними надо поаккуратнее. Тем более, с Поттером».

[1] Инвектива — в современности термин используется для обозначения не только литературных произведений, но и выступлений, речей, выпадов и т. п. оскорбительного характера, обличающих кого-либо.

[2] Лэрд (англо-шотл. laird — землевладелец, лорд) — представитель нетитулованного дворянства в Шотландии. Лэрды образовывали нижний слой шотландского дворянства и, в отличие от титулованных лордов, участвовали в парламенте Шотландии не непосредственно, а через своих представителей.

[3] Филиппика — в переносном смысле гневная, обличительная речь. Термин принадлежит афинскому оратору Демосфену, который произносил подобные речи против македонского царя Филиппа II в IV веке до н. э. (сохранилось четыре речи против Филиппа, причём четвёртую часто считают неподлинной). Филиппиками в подражание Демосфену Цицерон называл свои речи, направленные против Марка Антония (в 44–43 годах до н. э. им были написаны и дошли до нашего времени четырнадцать таких речей).

[4] Физиогномика — это ненаучный метод определения характера и особенностей человека по его внешности. В основном — по чертам лица, но не только: иногда инструментом «прочтения» человека выступают жестикуляция, физическая комплекция, мимика и осанка.

[5] Промилле (лат. per mille, pro mille «на тысячу») — одна тысячная доля, или 1⁄10 процента.

Глава 9

Понятное дело, их отсутствие заметили. И несмотря на то, что декан Гриффиндора выписала им обоим, — и Поттеру, и Бойду, — разрешение не посещать в этот день занятия, вечером, буквально через час после возвращения, их обоих выдернули на ковер к директору. Вернее, попытались выдернуть, потому что Поттера, дернувшегося было подскочить с места и плестись за старшекурсником куда велено, Эрвин придержал, силой усадив обратно на скамейку.

— Мы только что пришли на ужин, — сказал он старшему из учившихся сейчас в Хогвартсе Уизли, являвшемуся по случаю старостой их собственного факультета. — Голодными мы никуда не пойдем.

— Но, директор… — попробовал возразить староста.

По-видимому, он считал упоминание директорского указания достаточно сильным аргументом, но не на того напал. Эрвин Бойд не Гарри Поттер, его на такой ерунде не поймать.

— Хотите сказать, мистер Уизли, — тихим голосом с вкрадчивыми интонациями спросил Эрвин, — что директор приказал вам лишить нас возможности поужинать, оставив голодными на всю ночь? Это наказание, мистер Уизли? Таков был приказ профессора Дамблдора?

Уизли дураком не был. Он выслуживался перед начальством, это так, но сейчас их слушали студенты его же факультета, и он не хотел прослыть каким-нибудь держимордой, тем более что за столом присутствовали три его брата. Но главное, он-то знал, что такого приказа, — лишить детей пищи, — директор ему не отдавал, рассчитывая, по-видимому, на простодушие первоклашек и их пиетет перед авторитетами, ну и на характер старосты, который всегда старался выполнять поручения профессоров наилучшим образом. Поэтому, если он станет сейчас настаивать, то или будет вынужден сослаться на Дамблдора, который в случае чего сделает его козлом отпущения, или взять ответственность за неправомерные действия на себя, чего он, разумеется, делать не хотел, потому что опять-таки окажется крайним.

— Кушайте, — милостиво разрешил он. — Я подойду к вам через десять минут.

— Через двадцать, — поправил его Эрвин. — Я, видите ли, привык тщательно пережевывать пищу.

Поттер глянул на него через линзы новых очков большими зелеными глазами, но быстро справился с изумлением, — а так можно что ли? — и, вернувшись на место, принялся за ужин. На самом деле он был сыт. Они с Эрвином съели в кафе столько говядины Веллингтон[1], что страшно даже подумать. Но в том заведении ее готовили просто восхитительно, ну или Эрвин не успел попробовать это блюдо в исполнении настоящих мастеров своего дела. Впрочем, пустяки. Мясо было вкусное, кола сладкой и несколько глотков коньяка, разлитого из-под полы, — Эрвин захватил с собой серебряную фляжку, — запоминающимися. Остальное неважно. Другое дело — принципы. Поэтому Эрвин взялся за ужин, хотя и не был голоден, и ел ровно двадцать минут, систематически двигая челюстью и тщательно пережевывая все, что попадало ему в рот. Отварные яйца, отварную курятину, говядину, запечённую на углях, какой-то странный салат, весь смысл которого сводился к свежим овощам и оливковому маслу, ну и хлеб, разумеется, хоть это и не было здесь принято. Англия не Гардарика и Хогвартс не база наемников, так что здесь хлеб ели только в составе сэндвичей, но не более того. А потом пришел Уизли, постоял за его спиной, ожидая пока минутная стрелка на часах достигнет нужной отметки, и, повеселев, повел их «на ковер» к директору. Но, слава богу, молчал, оставив упреки, жалобы и комментарии при себе.

Зато Дамблдор не молчал. Он порицал и укорял, критиковал и упрекал, многословно разъясняя подросткам, в чем именно неправ Поттер, и отчего поступок Бойда — это отнюдь не помощь другу, как это может кому-нибудь показаться, а незрелое решение, могущее иметь тяжкие последствия, прежде всего, для самого Мальчика-Который-Выжил. Ведь он, Дамблдор, оказывается, прежде всего, печется о благе мистера Поттера, но сегодняшний их поступок принес ему только чувство печали и стыда. Он, видите ли, испытывает печаль за обуявшую Гарри Поттера гордыню, и стыд за то, что с подачи Эрвина Гарри оттолкнул от себя тех, кого должен был бы увлечь за собой в борьбе за Общее Благо. В общем, журчал и журчал, выматывая нервы, но чего добивался, понять было сложно. Молоко-то уже убежало, так чего теперь-то пенять и нравоучать? Поттер надел кольцо наследника и теперь знает, сколько и чего ему принадлежит. Даже Дамблдор не в курсе того, что Карлус Поттер назначил наследником не Джеймса, а Гарри. И о том, что мама Гарри, Лилиан Поттер, похоже, не маглокровка, как принято думать, а чистокровная волшебница, не знает тоже.

«Или знает? — задумался Эрвин. — Но, если знал раньше и знает сейчас, отчего скрывал это от мальчика? Или все дело в том, что национальный герой по определению не может быть чистокровным аристократом?»

Скорее всего, так все и обстояло, но настоящая проблема, по-видимому, была не в том, что кому-нибудь, вроде Гермионы Грейнджер, будет легче дружить с таким Гарри Поттером, — бедным, несчастным полукровкой, выросшим в доме ужасных маглов, — а в том, что ребята из чистокровных семей и не подумают с ним водиться, а значит ничего путного ему не объяснят и ничему важному не научат. Неразвитый, стеснительный, не разбирающийся в том, что в их мире хорошо, а что плохо, такой Поттер легко поддастся манипуляциям и будет делать все, что ему скажут или на что намекнут люди, которым он верит. А верить он должен был по определению Великому Светлому Волшебнику Альбусу Дамблдору. И надо признать, все так бы и случилось, если бы не Эрвин со своими взрослыми мозгами, презрением к Общему Благу — свои бы интересы соблюсти, — и способностью взять на себя заботу о ком-нибудь вроде несчастного Поттера. Последнее, как ни странно, досталось Эрвину от Кати Брянчаниновой. Она была хорошим человеком, доброй девочкой, но ее убила молния, а подлеца и мерзавца Эрвина Грина та же «молния» спасла от окончательной смерти и вернула в мир живых. И тогда уместно спросить, где же справедливость? В чем смысл такого размена? Нет ответа. Боги молчат, но их молчание «звучит» в этом случае весьма двусмысленно…

Они стояли на ковре в кабинете директора почти сорок минут и, молча, слушали нежные филиппики директора и его же обернутые в бархат инвективы. В кабинете, кроме них троих, присутствовали так же профессор Макганагал и профессор Снейп. Декан Гриффиндора молчала, но, судя по ее нахмуренному лицу и расстроенному взгляду, словами директора она была недовольна. А вот декан Слизерина, урок которого они с Поттером благополучно прогуляли, развлекался во всю, причем Бойд его, судя по всему, совершенно не интересовал, а вот по отношению к Гарри из уст профессора Снейпа звучали слова и замечания, за которые можно и убить. Он очевидным образом ненавидел ребенка, которого видел сегодня едва ли не в первый раз в жизни. Однако дело, как вскоре начал догадываться Эрвин, было не в самом Гарри Поттере, а в его покойном отце — Джеймсе. Послушав откровенно злобные замечания Снейпа и его несправедливые нападки, Эрвин пришел к выводу, что этот мужчина с длинными сальными волосами и большим носом, — но не орлиным, а вороньим, — был знаком с отцом Гарри. Возможно, даже учился в одно с ним время и сильно при этом враждовал.

«Какой мелочный и злобный ублюдок!» — в удивлении думал Эрвин, ожидая, что директор вмешается и заткнет выступающего не по делу Северуса Снейпа, но этого не случилось.

Дамблдор не вмешивался, позволяя декану Слизерина беспрепятственно оскорблять Поттера. Поттер страдал, но при директоре боялся открыть рот. Эрвин тоже решил не выступать, но разозлился не на шутку, и, как следствие, воздух в кабинете Дамблдора начал потихоньку вымерзать. Его склонность к стихии Льда претерпела в этом мире значительные изменения. Лед перестал вымораживать его эмоции, но зато эмоции стали влиять на излучаемый Бойдом холод. Сейчас он гневался, и вскоре в воздухе появились первые снежинки, на стеклах окон возник тонкий ледяной узор, а на всех поверхностях появилась изморозь. Это, разумеется, было лишним, но Эрвин ничего не мог с этим поделать. Ему надо было заново учиться держать эмоции в узде, однако он находился в этом мире слишком мало времени, чтобы вполне овладеть искусством контроля над своими чувствами. И теперь все присутствующие смотрели на него в немом изумлении. Не дураки, быстро сообразили, от кого веет стужей.

— Прошу прощения, директор, — вежливо извинился Эрвин. — К сожалению, я не могу контролировать этот процесс. Слова профессора Снейпа меня сильно расстроили, и вот результат. Надеюсь, что со временем я научусь держать свои чувства при себе. Я над этим работаю.

Больше он ничего не сказал, но все, похоже, всё поняли, и, ожившая Макганагал быстренько увела «своих уставших мальчиков» в гостиную Гриффиндора. А с утра снова начались будни.

* * *

Больше их никто не тревожил. На факультете все было относительно спокойно, в школе по-разному, но, в целом, ничего экстраординарного не происходило. Занятия шли своим чередом, распорядок дня оставался неизменным. Утром Эрвин просыпался, что называется, ни свет, ни заря и поднимал с кровати Поттера. Мальчишку надо было приводить в божеский вид, а значит, прежде всего, его надо было приучать к порядку, а для этого, в свою очередь, нужен был строгий режим дня, включающий среди прочего зарядку и бег вокруг замка. Еще Мальчику-Который-Выжил предстояло овладеть трудной наукой учиться не лишь бы как, а так, как следует. Сейчас он этого не умел, предпочитая отлынивать от учебы и бить балду при первой же возможности. Суть в том, что Поттер, как и многие другие мальчики его возраста, не понимал, что учится он для себя любимого и своего замечательного будущего, а не потому, что так положено, принято или кто-то приказал. Как только ослабевал контроль, такие мальчики норовили забыть об уроках и бездумно тратить свое время на всякую ерунду. Правду сказать, в своем первом детстве Эрвин тоже не отличался жаждой знаний, но у него тогда, к сожалению, не было кого-то вроде него самого сейчас. К тому же ему, в отличие от Поттера, не надо было думать о выживании, ведь он же не Мальчик-Мать-Его-Который-Выжил. А вот его новому приятелю и, чего уж там, подопечному, — если не сказать, воспитаннику, — забывать об этом никак не следовало. Однако, не имея ни жизненного опыта, ни так необходимых в его положении знаний, Поттер всего этого попросту не понимал. А, между тем, ему бы следовало задуматься. Если не раньше, — в силу объективных обстоятельств, — то уж верно теперь, когда факты были, что называется, на лицо.

Вообще, история Гарри Поттера выглядела скверной и мутной. Как так вышло, что оставшийся сиротой наследник древнего рода и герой магической Великобритании по совместительству, оказался вдруг никому не нужен? Где были многочисленные друзья его родителей, а в разговорах не раз и не два упоминалось, например, что оба они, — и Джеймс, и Лилиан, — были весьма популярны в годы их учебы в Хогвартсе? Где была родня Джеймса Поттера, все эти Малфои, Лонгботтомы, Тонксы и Блэки? Да, те же Уизли, младший сын которых не уставал распинаться о том, какими близкими друзьями были его и Гарри родители? Что мешало им позаботиться о малыше? И, наконец, о чем думали власти магической Британии и руководство Ордена Феникса, отнюдь не последними членами которого являлись, если верить книгам, Джеймс и Лили Поттер? Даже в их завещании, — Гарри буквально умалил Эрвина с ним ознакомиться, — перечислялось несколько семей, которые могли бы стать опекунами юного Гарри, буде он останется сиротой. Допустим, крестный Поттера Сириус Блэк опекуном мальчика быть не мог, поскольку на поверку оказался не другом, а врагом, но были же еще Лонгботтомы, Боунсы, Макмилланы и Маккиноны? Фрэнк и Алиса Лонгботтом из игры выпали в силу своего болезненного состояния, но старуха Августа была жива и вполне здорова. Воспитала, — не будем сейчас говорить о том, хорошо ли это у нее вышло, — одного мальчика, значит, справилась бы и с двумя. То же самое, можно сказать о начальнике Департамента Магического Правопорядка Амелии Боунс. Да, она явно занятой человек, но на племянницу-то у нее время нашлось! А где один ребенок, там и два, так отчего же нет? Темная история. И особенно в ней настораживал тот факт, что опекуном Гарри стал сам председатель Визенгамота Альбус Дамблдор. С одной стороны, его имя даже не упоминалось в завещании Поттеров, а с другой — он являлся фигурой первой величины на политическом Олимпе магической Великобритании. Его желание взять Поттера под опеку, а значит и под контроль, в этом смысле, вполне объяснимо. Необъяснимым было то пренебрежение, с которым директор Хогвартса отнесся к своим обязанностям опекуна. А между тем, мальчик-сирота нуждался не только в сколько-нибудь гостеприимном доме, еде, одежде и прочих детских надобностях, прежде всего, ему был нужен хороший наставник.

Не зная всех деталей этой более чем странной истории, на уровне интуиции Эрвин чувствовал, что гибелью родителей и темным проклятьем, укоренившимся в его зигзагообразном шраме, неприятности Гарри Поттера отнюдь не исчерпываются, и что из Мальчика-Который-Как-то-Там-Выжил, он превратился в Мальчика-Которому-Придется-Выживать. Однако для того, чтобы научиться жить и выживать в его весьма непростых обстоятельствах, Поттеру нужен был правильный ментор. Ему, как и любому другому ребенку, необходим был неравнодушный и опытный наставник. Обычно, эту роль для мальчика выполняет взрослый мужчина, — член семьи или друг родителей, — но у Гарри такого не было и в помине. Ни опытного и неравнодушного к ребенку мужчины-воспитателя, — таким должен был, по идее, стать для него назначенный родителями опекун, — ни женщины, достаточно зрелой и разумной, чтобы направлять развитие подростка в правильном направлении. Но так уж сложилось, — другой вопрос, отчего так вышло, — что рядом с Гарри Поттером не оказалось ни одного ответственного взрослого. Ни друзей семьи, ни благодарных соотечественников, ни родни, никого. И это все о магах, но и маглы не лучше. Сестра его матери, насколько мог судить Эрвин, оказалась той еще подлой тварью, а ее муж и глава семейства — не только злым и гневливым сумасбродом, но и абсолютно недальновидным человеком.

Поттер не любил рассказывать о своей жизни в доме Дурслей, но кое-что все-таки всплывало во время их многочисленных разговоров. И из этих оговорок Эрвин понял, что, какими бы тупыми ни были эти треклятые Дурсли, они, суки, знали о существовании магии. Мотивы их страха перед этой необоримой силой и ненависти к ее носителям, по большому счету, не принципиальны, но должны же они были понимать, что, став однажды волшебником, Поттер может им все это припомнить когда-нибудь в будущем? Должно же у них было быть чувство самосохранения! Но нет, похоже, они были из породы тех злодеев, которые даже не задумываются о том, что своим изуверством и глупостью создают себе собственного палача. И всей разницы, что такому магу, как Поттер, не понадобится для их убийства топор или нож. У него будет в руке волшебная палочка, а это оружие куда серьезнее, чем висящее на стене охотничье ружье или запертый в сейфе хозяина дома револьвер.

«Люди! — думал Эрвин, глядя на нежданно-негаданно разоткровенничавшегося Поттера. — Неужели вы не читаете криминальную хронику?»

Однако то ли, и в самом деле, не читали, то ли не примеряли описанные там ситуации на себя любимых. Их «дурачок», дескать, всегда будет тихим и послушным. Иногда такое действительно случается, и из забитых детишек вырастают ущербные мужики и бабы. Вечные терпилы большого мира. Но чаще из них вырастают злобные буратины. Бандюги-беспредельщики и шлюхи, травящие клиентов клофелином[2]. Уж Эрвин-то таких знал, приходилось, знаете ли, встречаться. Поттер в этом смысле редкое исключение. Не потерял себя, не озлобился и не слетел с катушек. Хороший, добрый мальчик, вежливый и аккуратный, но пробелов в воспитании у него при этом более чем достаточно. В образовании, впрочем, тоже. Однако некоторые качества личности компенсировали все его явные и мнимые недостатки. Порядочный парнишка, нежадный и справедливый. Эрвин таким не был, хотя в обоих его прежних жизнях, детство, — что мальчика, что девочки, — прошло гораздо лучше, чем у Поттера.

* * *

Последним уроком в пятницу у них было сдвоенное зельеварение. Вел его профессор Снейп, который не понравился Эрвину еще с первой их встречи в кабинете директора. Возможно, Снейп действительно был великим зельеваром, но учителем он был никудышным, а человеком, прямо сказать, дерьмовым. Эрвину, так сложилось, было с кем его сравнивать. В Добрынинском Институте Благородных Девиц зельеварение в разных его ипостасях и на разных годах обучения преподавали аж три разных профессора. Две женщины и один мужчина. Одна совсем молодая и двое возрастных, хоть еще не старых людей. Так вот, все они были разные, кто-то лучше, как человек, кто-то хуже, но все они были нормальными, и дело свое знали от и до. Учили, как следует, и не отвлекались на пустяки. Одна из них Евдокия Дмитриевна Переверзева являлась признанным ученым, двое других были просто хорошими преподавателями, но профессор Снейп, как преподаватель, всем троим в подметки не годился. Может быть, он действительно был талантлив в самом зельеварении, но второго такого мелочного и мерзкого типа иди еще поищи. С Эрвином он, понятное дело, не заедался. Во-первых, Малфои донесли до прикормленного ими декана факультета Слизерин, что Бойд свой, буржуинский, и его лучше не трогать, а во-вторых, так варить зелья, как это делал Эрвин, никто больше не мог. С одной стороны, все у него получалось именно таким, каким должно было быть, — ну, разве что, чуть лучше, чем ожидалось, — а с другой, Снейп не мог не заметить, что ни учебник, ни его наставления Эрвину не указ. Это конечно не могло не раздражать гневливого профессора, страдающего от ущемления чувства собственного достоинства, но, не будучи дураком, — а дураком он, к сожалению, не был, — и являясь фанатиком зельеварения, не только на словах, Снейп видел, что мальчик не просто талантлив, но и прошел отличную школу. И его явно занимал вопрос, где и у кого учился Эрвин Бойд, но спросить прямо отчего-то не хотел.

Другое дело, Поттер и Лонгботтом. Этих двоих профессор третировал с поистине садистским удовольствием. Но, если Лонгботтом подобное отношение заслужил, — хотя и не в таком хамском варианте, разумеется, — то Поттер явно страдал, что называется, «за грехи отцов». Что уж там такого случилось между Северусом Снейпом и Джеймсом Поттером, Эрвин, конечно, не знал, но подозревал, что покойный Поттер выпил у нынешнего профессора немало крови. Другое дело, что Джеймс был давно мертв, а Снейп жив, и Гарри — не тождественен своему отцу. Однако каким-то непостижимым образом профессор умудрился перепутать отца с сыном. Богатого и окруженного родительской заботой мажора с несчастным ненавидимым семьей сиротой. И это Эрвина не просто раздражало, это его откровенно выбешивало, но воевать с преподом ему, ужас, как не хотелось. Поэтому Эрвин предпочитал молчать, но Поттеру помогал чем только мог. Во-первых, учил тому, чему не смог его научить легко впадающий в мизантропию Снейп, а во-вторых, раз за разом объяснял приятелю, что лучшая тактика в подобного рода случаях — это игнор.

— Забей! — втолковывал он Поттеру. — Не принимай его слова близко к сердцу. Знаешь, как говорят на востоке? Собака лает, а караван идет. Так вот, Снейп — это собака, а ты — верблюд. Пусть хоть весь на лай изойдет! Игнорируй эту тварь и все дела.

Гарри его, вроде бы, слушал и даже понимал, но Поттеровский темперамент и гипертрофированное чувство справедливости, помноженные на обидчивость и ранимость, не позволяли мальчику промолчать, когда лучше не открывать рот, или попросту молча забить. Увы, но это была реальность, данная им в ощущениях, и здесь, — раз уж он за это взялся, — предстояло Эрвину еще много работы.

Однако, к счастью, не Поттером единым жив человек! Было в уроках зельеварения и кое-что другое, что по-настоящему грело Эрвину душу. На этих занятиях он сидел за одним столом с Беллой, и, как ни странно, — имея в виду его прошлое, — ему это было важно. Девочка притягивала его взгляд и привлекала его мысли, и зачастую его к ней чувства явно выходили за рамки приемлемого в их нежном возрасте. Но сердцу не прикажешь и воображение не заткнешь, какими бы изощренными техниками аутотренинга и йогической медитации он ни пользовался. Все равно нет-нет, а всплывали в воображении сцены эротического, а то и вовсе порнографического характера.

«Надо смотаться в Лондон и сбросить пар!» — понял Эрвин на четвертой неделе занятий, когда во сне ему привиделось такое, что самому стало стыдно.

Все-таки он по жизни не педофил и никогда им, вроде бы, не был, всегда, даже в ранней юности, западая на вполне сформированных фемин. Во всяком случае, все те, с кем он в мужской или женской ипостаси «крутил любовь» достигли в ту пору возраста согласия. Поэтому и сейчас Эрвин изо всех сил старался оставаться в рамках дозволенного, — малолетние проститутки в этом смысле не в счет, — но не даром говорится, что любовь зла. Обычно в этой поговорке речь идет о женщинах, но с парнями, похоже, такое тоже может случиться, тем более что реально-то они с Беллой сейчас одногодки, так паркуа бы не па? Он точно такой же подросток, как и она, и теоретически они вполне могли бы состоять в отношениях, даже если речь не о дружбе, а о постели. Но одно дело теория, и совсем другое — практика. Теоретически, это было вполне возможно, а практически — никак нет. Не зайдет хорошая девочка так далеко по дороге разврата, да и он вряд ли решится форсировать события, и значит оставался лишь вариант «сходить налево». Однако, чтобы негласно посетить Лондон, нужно было для начала узнать, как незаметно покинуть Хогвартс, что являлось, как он понял, отнюдь не тривиальной задачей. Замок только казался «открытой книгой», но это, разумеется, было не так, и Эрвину довольно быстро стало понятно, что найти лазейку в Хогвартских щитах будет ой как непросто. Однако, искать долго не пришлось. Найти тайный подземный ход, ведущий за границы антиаппарационной зоны, ему неожиданно помогла та самая Белла, из-за которой и начался, собственно, весь этот сыр-бор со шлюхами.

С первой недели пребывания в Хогвартсе, по субботам Эрвин и Белла совершали совместную прогулку по окрестностям замка. Места здесь были красивые, погода в сентябре и начале октября стояла хорошая, и, не обращая внимания на подколки парней и похихикивание девочек, сразу после завтрака Эрвин приходил к «порогу» слизеринской гостиной, и Белла обычно не заставляла его долго ждать. Тут главное было сделать правильный первый шаг, пригласив девочку пройтись, — благо погода позволяет, — вокруг Черного озера. Пригласил он ее в конце первой недели занятий во время урока зельеварения, получив в ответ несколько растерянный взгляд ее чудных серых глаз. От неожиданности должно быть. Однако к ее чести, девочка справилась с собой на удивление быстро. Уже через несколько минут, не отвлекаясь от процесса зельеварения и не поворачивая головы, Белла спросила:

— Завтра, после завтрака?

— Я приду к вашей гостиной, — шепнул в ответ Эрвин, занятый шинковкой очередного ингредиента.

— Это свидание?

Вопрос был неожиданный, поскольку Эрвин был уверен, что одиннадцатилетние чистокровные девочки о таком не спрашивают, даже если подразумевают. Во всяком случае, Катя Брянчанинова в этом возрасте была тем, что называется «святая простота» и такая же «святая невинность» и задать подобный вопрос никак не могла. А вот Беллатрикс, как выяснилось, могла и спросила. Итак, вопрос прозвучал, и решать, что ответить, нужно было быстро, чтобы не упустить удачу, но и не наломать дров. Однако боевые маги во все времена отличались умением думать стремительно и принимать решения без колебаний.

— Да, если ты не против, — практически без паузы ответил он. — Нет, если это тебе пока не интересно.

— Это мы обсудим как-нибудь в другой раз, — решила девочка. — Приходи!

То есть, статус их встреч был все еще не определен, поскольку поговорить на эту скользкую тему у них до сих пор так и не получилось, но на совместные прогулки, отсекая по ходу дела всех, желающих присоединиться, — а таких и на Гриффиндоре, и на Слизерине было немало, — они выходили теперь каждую субботу.

— Эх, почему мы не на третьем курсе, — вздохнул не без сожаления Эрвин во время одной из таких прогулок, — пригласил бы тебя в Хогсмит. Посидели бы в кафе, поели пирожных, выпили по кружке горячего шоколада…

— А в Лондон слабо? — неожиданно спросила девочка.

— Да хоть сейчас, — пожал он плечами, — но я не знаю, Бел, как незаметно выбраться из школы.

— Допустим, я знаю, как выбраться, — с интересом взглянула на него Белла. — Предположим, выбрались, что дальше?

— Дальше я вызываю домовика и вперед! — улыбнулся Эрвин, предположивший, что, возможно, девочка действительно знает про какой-нибудь тайный ход. Все-таки старая аристократия, и значит в Хогвартсе училось не одно поколение ее предков.

— Куда вперед? — уточнила Белла.

«Ага-ага, — покивал Эрвин мысленно, — нам нужны грязные подробности. Их есть у меня!»

— Домовик перенесет нас в одно тихое неприметное место, находящееся рядом с оживленной лондонской улицей. Выйдем на нее и пойдем гулять. Ты в магловском Лондоне, вообще, была когда-нибудь?

— Нет, не была, — ответила девочка после короткой паузы.

Получилось так, словно сначала она хотела сказать что-то другое, но поймала себя за язык, и не подтвердила факт знакомства с Лондоном, а напротив, опровергла.

«То есть, бывала, но не хочет в этом признаваться? — удивился Эрвин. — С чего вдруг? Что за тайны Мадридского двора?»

— Я к тому, — решил он объяснить свою идею, — что в магический квартал нам идти нельзя. Там любой поймет, что мы школьники и, значит, не можем просто так гулять по Косой аллее. А вот в магловском Лондоне мы для всех просто подростки… Вышли погулять в выходной день… Это нормально для маглов, и ни у кого не вызовет вопросов. Но туда нельзя идти в мантиях. У тебя есть магловская одежда?

Вопрос был риторический. Или, лучше сказать, что он был задан из вежливости, поскольку Эрвину было очевидно, что у такой девочки, как Беллатрикс Блэк, вряд ли есть магловская одежда. Где Блэки и где маглы? Однако Белла его снова удивила.

— Есть, — сказала она. — Наверное, не слишком модная, но на первый случай подойдет. У меня есть магловские деньги. Немного, правда, но думаю хватит, чтобы купить что-нибудь простенькое. Когда пойдем?

— Так ты действительно знаешь, как незаметно выйти из школы? — С уважением посмотрел на нее Эрвин.

Хотелось надеяться, что так оно и есть, потому что, один раз сходив в Лондон с Беллой, в другой раз он сможет усвистать из Хогвартса в одиночку.

— Я же сказала, что знаю, — горделиво вздернула свой чудный носик Белла. — Ты думал, я шучу?

— Могло случиться по-всякому, — пожал плечами Эрвин. — А пойти мы можем завтра. Воскресенье подходящий день. Тебя не будут искать?

За себя Эрвин был спокоен. Если что, его прикроет Поттер. Да и приучил он уже всех на факультете, что имеет склонность исчезать из вида, чтобы где-то в замке побыть в одиночестве, почитать, подумать, то да се.

— Гринграсс и Паркинсон прикроют, — озвучила свои обстоятельства Беллатрикс, — но в следующий раз их придется взять с собой на экскурсию.

— Возьмем, — кивнул Эрвин. — Мне тоже придется сводить в Лондон Поттера. Заодно познакомим их между собой.

Пора было Поттеру расширять круг общения, но это был вопрос не сегодняшнего дня, на сегодня они между собой все уже решили.

Остальное детали. Договорились встретиться после завтрака и аккуратно раствориться в нетях. Так и поступили. Встретились. Вышли через главный вход в пустой в это время внутренний двор, зашли обратно через неприметную дверь, спрятанную за одной из колонн, поддерживающих древний портик, проскользнули никем не замеченные узким явно служебным коридором и оказались на площадке перед винтовой лестницей. Лестница шла вверх, но, если нажать на один из камней в кладке, открывалась другая ее часть, уходившая вниз. А там в подземельях, двумя этажами ниже, начинался длинный подземный ход. Неширокий, но удобный и чистый, ведущий прямиком за границу антиаппарационной зоны. Идти, правда, пришлось довольно долго. Расстояние, если без телепортации, это константа, и неважно поверху идешь или понизу. Так что на поверхность, — вернее, — в пещеру в холме неподалеку от Хогсмита, — они выбрались только через двадцать минут.

— Давай снимем мантии и спрячем в мою сумку, — предложил Эрвин, но у Беллы была с собой своя собственная сумочка с функцией незримого расширения.

И вот свершилось. Эрвин впервые увидел Беллатрикс не в бесформенной ведьминской мантии, а в наряде, в котором не стыдно заглянуть даже на бал королевы, но который будет стремно смотреться на улицах Лондона образца начала девяностых годов двадцатого века. Эрвин уже бывал в Лондоне, а потому знал, что в тренде, — во всяком случае, у молодежи, — была сексуальность напоказ. Здесь и сейчас в ходу был девиз, сформулированный Джорджио Армани: «Выглядеть сексуально — вопрос уверенности в себе. Это состояние ума в той же мере, что и состояние тела». Поэтому девочки подростки носили мини-юбки и лосины, плотно обтягивающие их ноги. И, видит бог, Эрвин не отказался бы посмотреть на Беллу в мини-юбке, зная при этом, что мечтать не вредно, но бесполезно. Эта девочка скорее разденется для него до исподнего, а может быть, и вообще, но никогда не наденет на себя «это магловское тряпье». Есть вещи, которые следует принимать такими, как они есть, и стиль одежды чистокровных аристократов — это как раз одна из таких вещей. Сейчас на Белле было черное «готическое» платье с корсетом и подолом до щиколоток, белая с кружевным воротником блузка, поддетая под туго зашнурованный корсет, сапожки на каблучке средней высоты и нечто вроде накидки из плотной шерстяной ткани, расшитой серебряным узором и отороченной по краям мехом чернобурки. Очень стильно. И Белле идет до невозможности, но как отнесутся к этому наряду нынешние лондонцы?

«Плевать! — решил Эрвин, наслаждаясь новым образом уже знакомой ему Беллатрикс Блэк. — Пусть думают, что она снимается в кино!»

На самом деле, Белла в этом наряде производила впечатление девочки постарше. У нее даже фигура, вроде бы, образовалась, и под корсетом выделялась грудь, если, конечно, она не напихала туда тряпок. Но Эрвину отчего-то казалось, что ни Белла, ни Вальбурга не опустятся до такой профанации. Напротив, корсет затянут так, чтобы поднять вверх то, что у нее есть, и, если так, то грудки у Беллы уже должны были вырасти. Маленькие, разумеется, — в ее-то возрасте, — но вполне реальные.

«Есть уже, что целовать…»

— Нравится? — спросила девочка, к счастью, не подозревавшая, о чем он думает.

— Мне нравишься ты, — признался Эрвин, решив на этот раз «не робеть и не тормозить», — но это платье тебе действительно идет.

— Ого! — ничуть не смутившись, подняла Белла изящную бровку. — Это вы, милорд, объяснились мне сейчас в любви?

— Да, миледи, — улыбнулся ей Эрвин, — все обстоит именно так. И, если это вас не пугает, я бы высказался более определенно.

— Высказывайтесь! — разрешила Блэк.

«Даже так?» — Эрвин был по-хорошему удивлен.

Похоже, не только он запал на нее, но и она тоже влюбилась. Правда, возникал вопрос, а могут ли девочки в этом возрасте влюбиться по-взрослому? Однако, если память ему не изменяет, нимфетке Губерта[3] тоже было где-то лет одиннадцать-двенадцать, и мужик с ней даже спал. А он, Эрвин, все-таки не сорокалетний Губерт, а вполне себе ровесник красивой девочки Беллатрикс.

— Я… — В этом месте следовало сыграть некоторую нерешительность. — Я люблю вас, миледи.

— Это ведь не шутка? — нахмурилась Белла.

— Я могу поклясться! — совершенно серьезно заверил ее Эрвин.

Ему нравилось, куда именно свернул их разговор, но он понимал, разумеется, что идет по тонкому льду. При всей ее серьезности, при всем ее не детском уме, Беллатрикс все еще оставалась ребенком, маленькой девочкой, в крайнем случае девочкой-подростком со всеми вытекающими из этого факта последствиями.

— Ты же понимаешь, что это крайне серьезное заявление? — Она, что удивительно, не смутилась и не покраснела, стояла и смотрела ему прямо в глаза.

«Ну и поворот!» — отметил Эрвин краем сознания, но только краем, потому что мозг его был занят сейчас совсем другими вопросами.

— Я готов попросить у леди Вальбурги твоей руки… — сказал он, раскрывая перед ней свои только что возникшие, но, тем не менее, далекоидущие планы. — Или ты уже с кем-то помолвлена?

— Нет, Эрвин, — покачала головой Белла, — я ни с кем не помолвлена, и бабушка знает, что я выйду замуж только за того, кого выберу сама.

— Так выбери меня! — предложил Эрвин, ощущая, что проваливается в бездну, но ничуть не сожалея о своем спонтанном броске в неизвестность.

— Я подумаю…

Наверное, разочарование слишком отчетливо отразилось на его лице, потому что в следующее мгновение девочка шагнула к Эрвину и коротко поцеловала его в губы. Не клюнула и не «чмокнула», как это водится у молодых да ранних, а поцеловала по-настоящему. Очень по-взрослому, хотя и коротко.

— Я не сказала «нет», — улыбнулась она, отступая от Эрвина. — Но брак — это слишком серьезный вопрос, чтобы решать его вот так сразу, с сейчас на сейчас.

— Не думаю, что хочу рожать пока мне не исполнится хотя бы двадцать, — уточнила она свою позицию после короткой паузы.

Прозвучало совсем не по-детски, не детским был и взгляд Беллы. Были бы они оба взрослыми, Эрвин сказал бы, что это был многообещающий взгляд, такой, после которого начинаются отношения. Не помолвка или свадьба, а именно отношения, подразумевающие близость.

«Умереть не встать!»

— Еще один поцелуй? — осторожно, чтобы не вспугнуть удачу, спросил Эрвин, которому страсть как хотелось сейчас поцеловать Беллу.

— Хорошо, — улыбка стала еще шире, — но не увлекайся. Сможешь?

— Давай проверим, — ответно улыбнулся Эрвин, делая шаг навстречу.

Было ужасно волнительно обнять девочку за плечи и, опустив голову, впервые осознанно поцеловать ту, которая ему так понравилась. Разница в росте заставила Беллу приподняться на носочках и немного запрокинуть голову назад, так что Эрвин перенес свои ладони с плеч девочки на ее спину, вернее на лопатки. И надо сказать, его жаром окатило, едва он обнял ее и прижал к груди. Ну а когда, его губы коснулись ее губ, он и вовсе был вынужден срочно брать себя в руки, иначе мог случиться конфуз. Еще не хватало упереться своим вставшим в стойку членом ей в живот!

Целоваться Белла умела, что было более, чем странно, учитывая кто она и где воспитывалась, но не Эрвину на это жаловаться. Главное, поцелуй был именно таким, каким он его себе навоображал, и жалеть можно было только о том, что поцелуй этот не предусматривал продолжения. Они лишь постояли пару мгновений, уже разорвав поцелуй, но еще не отстранившись друг от друга, и, оставив произошедшее без комментариев, не сговариваясь предпочли промолчать и, вызвав домовика, отправиться на прогулку.

Гуляли долго. Посидели в кондитерской, уплетая запредельно вкусные пирожные. Сходили в кино на «что-то там про любовь»[4]. Прогулялись по набережной Виктории[5] и совершили дерзкий набег на магловские магазины. А там среди прочего наткнулись на конфекцион[6]. Вернее сказать, это был магазин женского белья. Кое-что «неприличное» было выставлено даже в витрине, так что Эрвин вполне насладился выражением, возникшим на лице Беллы, когда она увидела манекены, наряженные в кружевные трусики и прозрачные бюстгальтеры. Это зрелище дорогого стоило. Смущение, переходящее в стыд, и в то же время восторг и вожделение, от которого вспыхнул огонь в серых глазах девочки. Белле было, разумеется, неудобно. И вообще, то есть, в целом, поскольку все это, по-видимому, шло в разрез с ее строгим воспитанием, — да еще и нежный возраст в придачу, — и, в частности, ведь рядом с ней в этой пикантной ситуации оказался мальчик. Эрвин все понял правильно, и тут же сказал, что сюда он с ней конечно же не пойдет. Лучше пока сходит в магазин спорттоваров, но попросил при этом ни в чем себе не отказывать, протянув девочке довольно-таки толстую пачку пятидесятифунтовых банкнот. У Беллатрикс магловских денег оказалось совсем мало, — и откуда бы им взяться? — так что до этого момента везде, где следует, расплачивался Эрвин, но идти с ней в магазин женского белья, — и еще не факт, что там держат ее размер, — было бы явным перебором. И вот вопрос, как так-то? Смущение смущением, но ведь деньги взяла без возражений и в магазин пошла едва ли не танцующей походкой. Но вскоре возник еще один не менее интересный вопрос, что одиннадцатилетняя девочка может так долго делать в бутике, торгующем, скажем так, эксклюзивным женским конфекционом? Сорок минут! Еб-ть-колотить!

«И что, черт возьми, она могла себе там купить?»

Для бра, вроде бы, рано. Если что и есть, то не так, чтобы много, и бюстгальтер пока не нужен. Пояс с чулками, трусики, комбинация? Ночнушка или пеньюар? Бог весть, что ей там могло приглянуться, но деньги она Эрвину не вернула, и значит все потратила.

«Хочу это увидеть!» — решил он.

И не сами неглиже, бог бы с ними, а ее в них! Полураздетую, совсем раздетую, одевающуюся или раздевающуюся… Но пока об этом можно было только мечтать.

[1] Говядина Веллингтон (англ. beef Wellington) — праздничное блюдо из говяжьей вырезки: мясо, запечённое в слоёном тесте.

[2] Клофелин с 1990-х годов используется злоумышленниками в преступных целях: при его добавлении в прохладительные и особенно в алкогольные напитки, выпивший такой напиток человек часто теряет сознание в результате гипотензии, что позволяет преступнику его обокрасть или произвести со своей жертвой другие криминальные действия. При этом отравление клофелином (и другими психотропными веществами) нередко приводит к смерти. Такие криминальные действия квалифицируются как разбой, отравление фармацевтическими препаратами — распространённое преступление, и первым препаратом, использованным с такой целью, был клофелин

[3] Роман Набокова «Лолита».

[4] Предполагаю, что смотрели они «Красотку», проникнув в зал с помощью магии.

[5] Набережная Виктории занимает два километра между Вестминтерским мостом и Блэкфрайерс.

[6] Конфекцион — магазин или его отдел, торгующий готовым платьем и бельем.

Глава 10

Ночью, лежа в постели, Эрвин задумался о том, что, черт возьми, с ним происходит?

«Ты что, друг, в самом деле влюбился в одиннадцатилетнюю пигалицу?»

Получалось, что так оно и есть. Все, как положено: расстроенные чувства, учащенное сердцебиение и прилив крови к лицу и не только к лицу… Желание видеть ее… И желание иметь. Все по-взрослому, но она-то ребенок, а он все-таки не сраный Гумберт Гумберт[1] с его страстью к нимфеткам. Вон их сколько вокруг! Есть и вполне оформившиеся девицы с четвертого или пятого курса. Однако для него они просто красивые девочки. С теми, кто постарше, — с шестого, скажем, или с седьмого курса, — можно было бы, конечно, замутить, но это не любовь. Это обычное внимание к сексуально привлекательной фемине. Чистая физиология, чуть подкрашенная социализацией и романтикой. Желание есть, а чувств особых нет. А вот с Беллой все иначе. Половой интерес, разумеется, присутствует, но он вторичен и является производным от чувств. Любовь земная, кто бы что ни говорил, она, блядь, ни разу не платоническая, она всегда имеет сексуальный подтекст. Любить и не хотеть предмет любви — это извращение. Хотеть можно и не любя, но, где любовь, там и страсть, влечение, желание и все прочее в том же духе. И это, в сущности, аксиома, но есть нюансы.

Белле Блэк всего одиннадцать лет, и она, по сути, все еще ребенок. Вопрос, однако, звучит несколько иначе. Для кого она, мать вашу, ребенок? Для сорокашестилетнего Эрвина Грина? Для двадцатилетней Кати Гертнит? Или для одиннадцатилетнего лорда Бойда? Если на то пошло, Эрвин и сам еще мальчишка, и не будем забывать, что возраст согласия — это изобретение нового времени, и не факт, что он соблюдается в сообществе магов. Всего двести-триста лет назад в той же магловской Англии выдать десятилетнюю девочку замуж за сорокалетнего мужика было обычным делом, если, конечно, найдете такого «старого» жениха. У Блэков кстати совсем недавно, чуть ли не поколение или два назад, тоже был такой случай, но тому Блэку было, вроде бы, тринадцать. Смутно помнилось, что будущая королева Марго, сиречь Маргарита Неварская тоже начала свою сексуальную жизнь раньше, чем у нее случились первые месячные. Все это несколько утешало Эрвина, примиряя его с внезапно вспыхнувшим чувством к девочке Беллатрикс.

Впрочем, молодой организм не только хотел, он еще и мог. Мог, например, заснуть вопреки обуревавшим Бойда тяжелым мыслям и спать потом мог до побудки, организованной Эрвину каким-то хитрым артефактом, заменяющим магам магловский будильник. И опять-таки, что значит молодость! Вскочил, как в задницу ужаленный, разбудил Поттера, умылся, собрался и вперед. Разминка, пробежка, холодный душ…

— И нечего, Поттер, орать, как резанный. Ничего с тобой не случится. Это всего лишь холодная вода. Ты же хочешь быть здоровым и сильным? Вижу, что хочешь! А раз так, нужно, друг мой, закаляться. Здоровье само к тебе, Гарри, не придет и силу с собой не притащит! Так что, давай, Поттер! Вперед и с песнями!

Видит бог, Поттер старался. Да и Эрвин не зевал, претворяя в жизнь главный лозунг всех отцов-командиров: не можешь — научим, не хочешь — заставим. И, похоже, Мальчик-Который-Выжил начал понемногу осознавать, что учеба во всех ее проявлениях — это не временные обстоятельства, а факт его жизни, распланированной Бойдом на много лет вперед. Понял, принял, — ну или смирился с тем, что есть, — и зашагал куда велено, постепенно втягиваясь в процесс «перековки сарафана в доспех»[2], и даже делал на этом тернистом пути очевидные успехи. И это хорошо, поскольку времени на уговоры и понукания у Эрвина попросту не было. Он ведь сам тоже учился, как проклятый. Ему жизненно важно было вжиться в этот новый для него мир, причем вжиться по-настоящему, стать в нем своим, а значит, понять, как устроено общество в магической Британии и как оно стало именно таким, каким стало. А это означает, что Эрвину предстояло перелопатить огромное количество разнообразной литературы. История, этикет, книги Родов и Семей, писаные законы и негласные правила, и, разумеется, периодика, как старая, так и новая, и не только английская, к слову сказать. Французская, немецкая и русская, — спасибо знанию языков, — была тоже востребована. Правда, читал ее в Хогвартсе, похоже, весьма ограниченный круг лиц, если кто-то читал вообще. Многие газеты и журналы выглядели так, словно их не касалась рука человека, и это не удивительно. Во-первых, английские маги были ленивы и не любопытны, а во-вторых, зачем англичанам, — и неважно маги они или маглы, — знать иностранные языки? Разумеется, исходя из особенностей их жизни, маги по необходимости изучали латынь, которую в большинстве своем, тем не менее, знали с пятого на десятое, и староанглийский. Однако уже древнегерманским и древнескандинавским владели всего лишь считанные единицы, а ведь на этих языках были написаны многие магические книги, не говоря уже об исторических хрониках и личных дневниках магов прошлого. И к слову сказать, этих языков Эрвин не знал, — в Гардарике учили древнеславянский и старофранцузский, — и сейчас он спешно пытался наверстать упущенное. Другим, может быть, знание языков и без надобности, а ему в самый раз, потому что, усвистав из Гардарики и став из девушки парнем, Эрвин решил, что будет жить долго и счастливо, никому не подчиняясь, но и не делая никому зла, если, конечно, они этого не заслужили. Ну а чтобы претворить этот план в жизнь, надо было многое знать и еще больше уметь. Поэтому Бойд не только читал, учил и запоминал. Он вовсю упражнялся, ежедневно кастуя палочкой, как минимум, час-полтора, и не забывая при этом выделить время на восстановление прежних навыков.

Однако, если найти заброшенный класс, в котором можно отрабатывать чары и трансфигурацию, совсем несложно, — замок-то огромен и заселен едва ли на треть, — то получить доступ в зельеварню, прочно оккупированную сукой Снейпом, невозможно в принципе. Так что пришлось Эрвину оборудовать собственную зельеварню. Хорошо хоть, что, отправляясь в Хогвартс, он взял с собой все необходимое, включая кое-какие алхимические приблуды. Однако поиски подходящего для лаборатории места заняли довольно много времени, и это при том, что у него хватило ума найти в старом издании «Истории Хогвартса» план-схему замка. Кроки[3], а это были именно они, были выполнены достаточно грубо и не покрывали всей территории школы, но зато на этой своеобразной карте были представлены кое-какие помещения, о которых обитатели Хогвартса даже не подозревали. Забросили еще в давние времена и забыли за ненадобностью.

Одно из таких помещений как раз удовлетворяло требования Эрвина, как по размерам и уединенности, так и по скрытности. Там, на вершине давным-давно никем не посещаемой Дозорной башни, Эрвин разместил привезенное в Хогвартс оборудование, спрятав и заперев вход в лабораторию с помощью найденного в хранилище Бойдов древнего артефакта. Теперь у него появилась возможность варить все подряд, и первым, что он сделал в этой своей личной зельеварне, стали два «чисто женских снадобья». «Песнь Фрейи» действовала, как легкий наркотик, снижая напряжение, поднимая настроение и чуть-чуть демпингуя женское либидо. Ничего аморального, но, если дойдет до дела, элексир может поспособствовать получению девушкой настоящего удовольствия от секса. Все остальные зелья, так или иначе связанные с женскими надобностями, Эрвин принес с собой из Гардарики, а вот это снадобье отчего-то не взял. Впрочем, на всякий случай он сварил еще целую пинту[4] снадобья, уменьшающего неприятные ощущения во время регул. Ему это было уже без надобности, но Белле в будущем может понадобиться, а может быть, нужно уже и сейчас. Иди знай, начались у нее уже месячные или нет?

«Спросить, что ли? А морду лица не набьет?»

Однако, если с зельеварением и традиционной местной магией все как-то устроилось, то вот с Гардарикской боевой волшбой дела обстояли хуже некуда. Ее просто негде было тренировать. В особенности это касалось огня. Лед еще так-сяк можно было опробовать даже в помещении обычного размера. Ментальные посылы получалось отрабатывать на других учениках, но вот огонь… Во-первых, опасно. А ну как полыхнет в полную силу? А во-вторых, для огненных конструктов просто не было достаточно места. Их бы следовало отрабатывать над гладью воды, но Черное озеро не подходило из-за близости к Хогвартсу. Днем многие увидят его экзерсисы, ночью тем более. А между тем, огненный бой являлся наиболее эффективным оружием из всех возможных. И в том, что это так Эрвин смог убедиться вечером 31 октября.

Хэллоуин странный праздник, и праздник ли, это вообще? В Гардарике его не отмечали, — там Велесова[5] ночь была не слишком популярна, — а Эрвин Грин слышал про Хэллоуин лишь краем уха. Где наемники, и где маскарад? В общем, Эрвин ничего особенного в этом дне не находил, но раз вся школа празднует, то почему бы и нет. Однако возникал вопрос, что празднуем: Хэллоуин или победу над Тем-Кого-Нельзя-Называть? Но, если второе, то отчего бы не помянуть по такому случаю тех, кто отдал за эту победу свою жизнь, оставив сиротой собственного сына? Но, нет. Не вспомнили. Ни за завтраком, ни за обедом, ни за праздничным ужином никто даже не поминал Поттеров, ни взрослые, ни дети, никто. Один бедный Гарри сидел за столом хмурый и нисколько не веселый. Ему как раз было о чем жалеть и кого оплакивать. Грустный день, особенно теперь, когда он наконец узнал, что отец его не наркоман, а мать не шлюха. И при всем при том именно Поттер заметил, что за факультетским столом отсутствует Гермиона Грейнджер. Только он один вспомнил, что ее не было и за обедом, а всем остальным было, вроде бы, пофиг.

Девочка, конечно, проблемная, кто бы спорил. Мало того, что маглокровка, отличница и книжки читает, — единственная гриффиндорка кстати, кого Эрвин постоянно встречал в библиотеке, — так еще и активна не в меру. На уроках руку тянет, лезет ко всем с советами и помощью, когда ее об этом не просят, и делает замечания, словно это ее обязанность. Потому и друзьями-подругами не обзавелась, а вот недоброжелателей нажила за эти два месяца, что называется, выше крыши. Слизеринцы ее презирают, потому что «места своего не знает» да еще и права качает, а привыкшие к бардаку и безделью гриффиндорцы — потому что храбрые и благородные хорошо учиться в массе своей не приучены, не умеют и не любят, а честность им нужна для того, чтобы прямо сказать: «правила и предписания нам не указ». Другое дело, что отсутствие девочки умудрились прошляпить и Макганагал со старостой Уизли, в обязанности которых как раз и входит следить, чтобы с детьми ничего не случилось.

Так вот, пока выясняли между собой, опрашивая девочек-соседок Гермионы по дортуару, пока соображали, что надо бы, наверное, сообщить декану, прибежал профессор Защиты от Темных Искусств и, сообщив, что в школе тролль, упал в обморок. Началась паника, и всем сразу стало не до Девочки-Которая-Где-то-Там, поэтому Поттер решил идти за ней один, — типа, предупредить, — но тут уже Эрвин не смог не поддержать инициативу своего друга-приятеля, но заставил, раз уж так, идти с ними Рона Уизли, являвшегося так сказать виновником торжества. Это он обидел Гермиону. Это из-за его слов она весь день проплакала в женском туалете на втором этаже. Так что пусть теперь искупает свою вину, и идет вместе со всеми искать Грейнджер.

О том, что делать этого не следовало, Бойд, увы, подумал только тогда, когда они вляпались по самое, «не могу». Толку от Уизли, как с козла молока. Впрочем, справедливости ради следует заметить, что перед «лицом» тролля все балласт: и Рон Уизли, и Гарри Поттер, и Гермиона Грейнджер. Нечего им было противопоставить этой машине убийства, так что пришлось отдуваться за всех одному Эрвину. Однако сделать что-нибудь путное с помощью волшебной палочки он не мог. Просто не умел, потому что тупо не успел научиться ничему пригодному для боя с троллем. Оставалось огненное или ледяное копье, но про лед, к сожалению, достоверно не было известно, пробьет ли он толстую шкуру людоеда. А вот огонь прожжет ее наверняка, и значит выбора, на самом деле, не было. Тролль приближался, круша все на своем пути, снося умывальники и туалетные кабинки, а, между тем, Поттер и компания находились как раз где-то там, то ли в одной из кабинок, — откуда Гарри пытался достать впавшую в прострацию девочку, — то ли в углу под раковиной, то ли всего понемножку. Бросив быстрый взгляд за спину, Эрвин убедился, что никто за ним не наблюдает, и, более не медля, метнул в тролля огненное копье. С левой руки, но достаточно сильно. На полигоне в Новгороде Катя пробивала таким копьем трехсантиметровой толщины броневую плиту. Голова тролля оказалась менее прочной, чем броневая сталь, а мощность копья гораздо выше, чем следует. Все-таки сказывались общая растренированность Эрвина и разница в характере магических потоков. В результате, на такой короткой дистанции копье не пробило голову монстра, а снесло ее напрочь, заодно отбросив крупное и наверняка тяжелое тело назад, так что обезглавленный тролль болидом вылетел из женского туалета в коридор. Дверь-то он перед этим вышиб вместе с куском стены, так что проем оказался достаточно широким, чтобы пропустить через себя эту гору мертвого мяса.

«А не слабо так!» — изумился Эрвин, но все обстояло не так хорошо, как ему показалось в первый момент, потому что вылетевшее в коридор огромное зеленовато-серое тело едва не пришибло спешащих на шум битвы профессоров Макганагал и Снейпа. Впрочем, не зашибло, а жаль, даже при том, что Макганагал тетка, в сущности, неплохая, в смысле не вредная, к тому же какая-никакая, а родственница Бойдам. Но не заслужила она пока его любви и уважения.

Естественно, эти двое не удосужились спросить, что, черт возьми, здесь произошло, а сразу ринулись метать громы и молнии. Судя по всему, их возмутило то, что Бойд и невовремя вылезший из-под раковины Уизли не выполнили приказ директора и не ушли вместе со всеми в факультетскую гостиную. Однако изложено все это было так, что Эрвин мог честно сослаться на то, что ничего из их инвектив не понял. Ну, он им так, собственно, и сказал.

— Ничего не понимаю, — почти честно признался он, выслушав поток сознания декана Гриффиндора и наполненные сарказмом и откровенными оскорблениями вопли декана Слизерина.

Одна несла какую-то безумную хрень, смысла которой Эрвин так и не разобрал, хотя слушал ее спич добрых десять минут, другой — был не лучше, но злее. А тут еще подоспели Флитвик и Дамблдор, и, если бы Эрвин не остановил первых двух, то вторые два легко втянулись бы в бессмысленное сотрясение воздуха, тем более что на шум из дальней туалетной кабинки появились еще двое гриффиндорцев. И все это рядом с обезглавленным трупом горного тролля. Проблему надо было решать и решать быстро, и уж точно не детскими методами. Эрвин прекрасно знал великое правило всех конфликтов: кто первым крикнет «Держи вора!», тот и прав. Поэтому сразу после «ничего не понимаю», он взялся переводить стрелки.

— Господин директор!

Надо было остановить Грейнджер, которая в связи с полным отсутствием опыта взаимодействия с окружающей действительностью решила взять всю вину на себя. Решила и с рвением, достойным лучшего применения, бросилась воплощать свое решение в жизнь. Вот тут Эрвин и вмешался. Цапнул ее за узкое плечико, сжал так, чтобы впредь неповадно было встревать в разговор взрослых людей, и, отправив к себе за спину, перехватил инициативу.

— Господин директор! — обратился он к Дамблдору. — Я хотел бы внести ясность в то недоразумение, которое едва не стоило жизни нам четверым.

Он был сейчас в меру напорист и демонстрировал уверенность в себе и способность, если что, вынести конфликт за пределы школы. И вот, что удивительно. Он ведь ничего такого вслух не произнес, — ни обвинений, ни угроз, — но интонация и взгляд сделали это вместо слов.

— Слушаю вас, мистер Бойд!

Что ж, это была победа. Маленькая, скромная, но крайне важная, поскольку Эрвин получил возможность высказаться.

— Благодарю вас, господин директор! — легкий поклон, почти кивок, и все присутствующие поняли, что с директором говорит сейчас не «мистер Бойд», а «лорд Бойд». — Прежде всего, мне хотелось бы знать, откуда в школе взялся тролль? Ответ на этот вопрос, я думаю, открывает и тут же закрывает любую дискуссию о дисциплине. Кто привел в школу тролля? Мог ли он проникнуть в охраняемый замок сам? Какие меры были приняты для локализации проблемы и ликвидации чудовища?

— И в самом деле! — всполошилась вдруг Макганагал, по-видимому, сообразившая наконец, какого уровня пиздец едва не случился с ее учениками, а также с ней самой и со всей школой. — Откуда в Хогвартсе Тролль?

В принципе, на этом можно было закрыть тему, но Эрвин решил, что неплохо будет, если декан Гриффиндора в полной мере осознает свою ответственность за случившееся. И он рассказал всю историю так, как знал ее сам. Рон — малолетний идиот, но это не повод выводить его из-под удара. Гермиона — дура, не умеющая жить в социуме, но зато переживающая из-за каждой нелестной характеристики. Поттер… Даже трудно определить этот синдром героя. Откуда бы ему взяться, если мальчишка вырос среди маглов? Но, возможно, все дело в гипертрофированном чувстве справедливости и долга, однако Эрвин воздал должное и Поттеру, и Уизли, и Грейнджер. Возможно, поэтому вопрос о нейтрализации тролля ему удалось перевести в ответное оскорбление. Снейп не удержался и все-таки спросил, кто же на самом деле завалил монстра, на что Эрвин ответил, не задумываясь:

— Вы, профессор. Вы что забыли, как, рискуя жизнью, защищали нас от злобного тролля?

Вопрос был провокационный, и все это поняли, включая Дамблдора, который и хотел бы, наверное, вслед за Снейпом наехать на Эрвина и заодно на всех остальных, но учтя репутационные потери, которыми грозила огласка этой истории, все-таки промолчал. Умный старик. Знал, когда следует придержать коней. Так что участники событий отделались испугом разной степени тяжести, но никаких репрессивных мер по отношению к ним предпринято не было. Хотя и ответов на свои вопросы Эрвин тоже не получил. Историю замолчали, пыль замели под ковер, и все, как будто, остались при своих. Однако Эрвин вынес из этих событий весьма поучительный урок. Он окончательно решил для себя, что с Уизли ему не по пути. Не постеснялся и не счел за труд вправить мозги Гермионе Грейнджер, и начал, наконец, понимать те странности в судьбе Поттера, которые не только его возмутили, но и насторожили еще в первые дни учебы.

Рону он очень резко, хотя и без хамства, высказал свои претензии, предупредив, чтобы он больше не приближался ни к Поттеру, ни к Грейнджер. Причем сделал это при свидетелях и в присутствии Мальчика-Который-Выжил, сделав при этом акцент на том, что за два месяца учебы Уизли умудрился спровоцировать, как минимум, семь столкновений со слизеринцами, а крайним каждый раз отчего-то оказывался именно Гарри. В конце концов, даже в той истории с метлами и напоминалкой Невилла инициатором ссоры был тоже Рон, и он же больше всех на Гриффиндоре завидовал Поттеру, получившему место в команде по квиддичу и ставшему обладателем собственной дорогущей метлы. Эти обвинения вызвали у рыжего гневные возражения, но Эрвин своего добился. Поттер над сказанным задумался и посмурнел. Так что, желая закрепить успех, — типа куй железо, пока горячо, — Бойд коснулся еще одной нелицеприятной темы.

— Вот ты, Рон, все время звездишь, что твои родители были лучшими друзьями Джеймса и Лили Поттеров, — сказал он, буквально в последний момент успев заместить слово «пиздишь» на слово «звездишь», — а почему тогда альбом с колдографиями его родителей подарил Поттеру Хагрид, а не твоя матушка?

— Не знаешь? — продолжил он бросать свои инвективы, тем более что поблизости оказалась Макганагал, до которой он тоже хотел кое-что довести. — Тогда, может быть, ты знаешь, отчего они не взяли опеку над Гарри, когда он остался сиротой? Тоже не в курсе? Но, надеюсь, вы хоть посылали Поттеру поздравительные открытки на Рождество и на день рождения? Что скажешь, Гарри? Поздравляли?

— Меня никто никогда не поздравлял, — подтвердил мальчик худшие подозрения Эрвина, а декан пошла от этих слов красными пятнами. Очень удачно получилось.

Однако, этот разговор имел и другие последствия. Ночью, когда, по идее, Эрвину следовало спать, он сообразил, наконец, что болталось у него все время где-то на краю сознания.

«Кладбище! — понял он. — Кладбище в Годриковой впадине! Надо сводить мальчика на могилы родителей, от других-то этого не дождешься!»

Сказано — сделано, и в ближайшее воскресенье они вдвоем с Поттером сбежали из Хогвартса и, вызвав «Ночного рыцаря», поехали туда, где родился Гарри и где он стал сиротой. Посмотрели на коттедж Поттеров, прошлись по улицам деревни и, в конце концов, оказались на кладбище перед могилами Джеймса и Лили Поттер.

* * *

Хэллоуин 1991 года и последовавшие за ним события привели к тому, что Поттер окончательно и бесповоротно уверился в том, что у него есть друг и что это именно Эрвин Бойд и никто другой. С этого момента с ним стало проще иметь дело, и, вообще, мальчик явно стал меняться к лучшему. Изменения произошли и с Гермионой Грейнджер. Кажется, девочка прониклась словами Эрвина о ее поведении, поняла необходимость перемен, — если, разумеется, она хотела стать настоящей ведьмой, — и принялась за дело. Для начала она вообще перестала поднимать на уроках руку и отвечала теперь только на заданные ей лично вопросы, и помогала другим ученикам исключительно тогда, когда они ее об этом просили, — а они ее, разумеется, просили, потому что она, и в самом деле, была превосходной ученицей, — но вот списывать по совету Бойда она больше не давала никому и никогда. Не понимаешь материал, попроси о помощи. Не попросил, сам себе злобный буратино. Это можно было считать большим педагогическим успехом, если бы не одно «но». После событий в женском туалете поведение Грейнджер не просто кардинально изменилось в отношении окружавшего ее социума, оно поменялось в лучшую сторону и по отношению к Эрвину. Достаточно было заметить, какими глазами она на него теперь смотрит. Вывод напрашивался, она видела, как Бойд убил тролля. Видела и впечатлилась. Но до полной победы разума над инстинктами было еще далеко. Охотничьи повадки никуда не делись, хищник остается хищником даже если охотится не за косулей, а за новыми знаниями. Она продержалась четыре дня, но все-таки подошла к Эрвину с сакраментальным «нам нужно поговорить».

— Если собираешься объясниться мне в любви, то ты опоздала, — ухмыльнулся Эрвин. — У меня уже есть девушка.

— Дурак! — фыркнула Грейнджер, но глазки ее при этом блеснули вполне недвусмысленно, и щечки порозовели.

«Ну уж нет, — открестился мысленно Эрвин. — Только Блэк, только хардкор!»

— Я тебя внимательно слушаю, — сказал он вслух, когда они уселись в кресла в дальнем углу гостиной.

— Я видела…

— Можешь не продолжать, — остановил ее Эрвин.

Паранойя или нет, но некоторые слова вслух лучше не произносить.

— Я хочу научиться…

— Это непросто, — покачал головой Эрвин. — Это не то же самое, что чары с помощью палочки.

— Но это возможно или это один из тех Даров, о которых говорят аристократы?

«Умная девочка, — отметил Эрвин. — Наверное, все-таки нашла правильную книжку».

Был соблазн сказать ей, что да — это редкий наследственный Дар, но Эрвин вспомнил, что у них еще вся жизнь впереди, и ему совсем не помешает команда, состоящая из правильно воспитанных, толковых людей.

— Это редкий талант, — подтвердил он ее предположение.

— Но, — внес он уточнение, — его можно развить.

— Что ты потребуешь взамен? — нахмурилась девочка.

— Прежде всего, ты должна понять, что эта способность идет в комплекте с определенными знаниями и умениями, которые в свою очередь требуют для овладения ими немалое время и значительные усилия. Если добавить к этому, что это действительно семейный секрет, то мне понадобится от тебя контракт на служение или вассальная клятва.

— Но вассалитет — это же средневековье! — попробовала возразить девочка.

— И да, и нет, — пожал плечами Эрвин. — Иди в библиотеку, Грейнджер, и найди там какую-нибудь книгу о Контрактах, Клятвах и Присягах. Я точно знаю, что такие книги там есть, и странно, что обучение в Хогвартсе не начинается с изучения этих тем. Но что есть, то есть. Иди в библиотеку, Гермиона, возьми книгу, прочитай и обдумай прочитанное. Если возникнут вопросы, подходи, попробую на них ответить, но в любом случае, тому, о чем мы только что говорили, я буду обучать только под контракт или присягу. В противном случае мне нет смысла напрягаться.

— Хорошо, — кивнула девочка. — Я поняла. Пойду искать и читать.

«Значит, решила не шантажировать, — понял Эрвин. — Правильное решение, и девочка хорошая…»

Что ж, принятое им спонтанное решение казалось теперь вполне логичным. К окончанию школы имело смысл создать себе свою собственную команду. Поттер для этого не подходит. Он друг и к тому же потенциальный лорд. Лонгботтом тоже не в масть. Он пока еще не друг, но уже и не человек из толпы. Однако Невилл тоже наследник. Так что эти двое просто друзья. Белла — невеста, потом, может быть, даже жена. А вот команда — это нечто другое, и, возможно, сегодня Эрвин положил начало ее формированию. А пока суд да дело, все вернулось на круги своя. Они учились, тренировались и прочее, и прочее, однако Эрвин ни на мгновение не забывал о Беллатрикс.

Характер их отношений все еще не был окончательно определен. Они больше не целовались, но продолжали встречаться и гулять вокруг замка или вокруг озера, держась за руки. В плохую погоду, — а осень брала свое, и в Шотландии начались проливные дожди, — они проводили время, сидя на широком подоконнике одного из окон на седьмом этаже. Место это было красивое, но заброшенное. То есть, ни грязи, ни пыли с паутиной здесь, разумеется, не было, поскольку чистоту и порядок в этой части замка поддерживали домовики, но ощущение запустения и покинутости буквально витало в воздухе. Зато здесь они были одни и могли говорить буквально обо всем, о чем придется и захочется. Но именно из-за того, что их разговоры предполагали известную долю откровенности, в какой-то момент Эрвин понял, что в рассказах Беллы о себе и своем доме присутствует слишком много хорошо замаскированных недосказанностей. Умолчания не бросались в глаза, и, скорее всего, будь он обычным мальчиком, Эрвин наверняка не обратил бы на них внимания. Однако он и сам лукавил, рассказывая о себе, ведь его настоящая история имела мало общего с той легендой, которую он мог предложить девочке. Так что, зная, как это бывает, — вернее, как это делает он сам, — Эрвин заметил, что в рассказах Беллы присутствует слишком много мелких нестыковок. Однако, то, что она рассказывает ему не все или же маскирует выдумкой правду, какой бы эта правда ни была на самом деле, не отменяли того факта, что Белла ему нравилась. И он совершенно не собирался рвать отношения из-за такой ерунды. Мало ли какие события в жизни древней семьи не подлежат огласке, так что требовать теперь от девочки полной искренности? Но искренность искренности рознь. Эрвин чувствовал, что Белла правдива и искренна настолько, насколько позволяют ее обстоятельства, и это было настолько похоже на то, что происходит с ним самим, что он не мог на нее за это обижаться. Впрочем, похоже, это было обоюдным решением. Временами ему казалось, что девочка знает и понимает гораздо больше, чем говорит, но отвечает вежливостью на вежливость, не задавая вопросы, на которые ему будет трудно ответить. Но бывают и другие вопросы.

— Хотела спросить, где ты берешь зелья?

Вопрос напрашивался и, в конце концов, прозвучал.

— Сам варю?

— Что?!

Где-то в середине ноября, застукав Беллу со всеми признаками тяжело протекающих месячных, — а регулы у нее начались, как раз в октябре, — Эрвин отлучился, как он сказал, буквально на десять минут, а вернувшись, незаметно для окружающих сунул в руку девочки крошечный фиал. Она коротко взглянула на свою ладонь, в которой лежал флакончик с пятьюдесятью милилитрами, — чуть больше 1.5 унции, — некоей фиолетового цвета жидкости, и, ничего не сказав вслух, вопросительно посмотрела на своего, скажем так, друга.

— Прими, — беззвучно шевельнул губами Эрвин. — Поможет.

Удивительно, но она ему поверила и выпила снадобье. И ровно через десять минут у нее исчезли все негативные ощущения и резко поднялось настроение.

— Что это было? — чуть позже спросила она Эрвина.

— Зелье для девочек, которые тяжело переносят критические дни…

— Серьезно? — удивилась Белла. — Ты держишь у себя такое снадобье? Зачем?

— Подумал о тебе, — не стал скрывать Эрвин, а девочка залилась румянцем. И в самом деле, обсуждать свои месячные в обществе как-то не принято. Но Эрвин на ее то ли негодующий, то ли растерянный взгляд, только пожал плечами, и оставил свой поступок без комментариев. Однако не преминул чуть позже передать Беллатрикс еще несколько флакончиков.

— Два в день, — сказал, передавая. — Один утром после сна, второй — вечером, часа за два до того, как ляжешь спать.

Будучи Катей Брянчаниновой, Эрвин не только варил это зелье, но и регулярно его принимал, и поэтому знал, что оно поистине волшебно. Однако в магической Британии ничего подобного отчего-то не было, хотя все ингредиенты в том или ином виде существовали. Не было Прострела Пятнистого, так была какая-нибудь другая травка, и всех дел, что надо внимательно читать травник и правильно понимать прочитанное. Эрвин читал и понимал, оттого и сварил снадобье не хуже, чем получалось это у Кати. Беллу же это снадобье должно было сильно удивить. Еще бы, Блэк и не имела дела с таким зельем. И все-таки она продержалась до декабря, и спросила Эрвина только перед Рождеством, когда он презентовал ей сладкий сироп с лимонным привкусом, помогавший от мигрени.

— Хотела спросить, где ты берешь зелья?

— Сам варю?

— Что?!

— Белла, я сам их варю, — улыбнувшись, объяснил Эрвин. — Построил себе лабораторию и варю.

— А рецепты? — Это был лишний вопрос, чистокровные маги о таком не спрашивают. Не принято.

— Белла! — покачал он головой.

— Извини!

— Никаких извинений! — отмахнулся Эрвин. — Это из семейного гримуара. Вот выйдешь за меня замуж, тогда научу.

— Замуж — это серьезно, — посерьезнела девочка.

— Так и фамильный гримуар — это серьезней некуда.

— Согласна, — несколько разочарованно вздохнула Белла. — Лабораторию покажешь?

— Пошли! — пригласил он ее.

Зельеварней он с ней вполне мог поделиться, но только с ней.

— Можешь пользоваться, — повел Эрвин рукой, демонстрируя свое тайное королевство, — но только ты одна. Гринграсс и Паркинсон только под непреложный обет. Мне, а не тебе.

— От меня тоже потребуешь? — насупилась девочка.

Все-таки они втроем, — Блэк, Гринграсс и Паркинсон, — были лучшими в высокой науке зельеварения, как минимум, среди всех учеников с первого по третий курс. Кроме Бойда, разумеется, но он был, вообще, вне конкуренции.

— Нет, от тебя я ничего не потребую, — улыбнулся Эрвин. — Ну, может быть, один страстный поцелуй…

— То есть, простого поцелуя тебе мало?

— Это не требование, — покачал головой Эрвин, — это мечта. Можешь не целовать. А лабораторией можешь пользоваться. От тебя мне клятвы не нужны. Все на доверии. Одна просьба: не пытайся вскрыть вон тот ящик.

— Твои личные секреты? — понимающе ухмыльнулась Белла.

— Кое-какие ингредиенты, элексиры и снадобья, наличие которых я бы не хотел афишировать, — объяснил Эрвин. — Кроме того, некоторые из них крайне опасны. Я имею в виду, по-настоящему опасны.

Девочка внимательно посмотрела на него и перевела взгляд на предмет разговора, казавшийся настолько обыкновенным, насколько это только возможно. На самом деле, этот деревянный ящик являлся продвинутым — дальше некуда, — сейфом с дополнительной функцией охлаждения и стазиса. Он был двойным, дубовым снаружи и кипарисовым внутри. Собственно, кипарисовые дощечки, последовательно вымоченные в полудюжине зелий, являвшихся редкими или редчайшими даже в Гардарике, Эрвин притащил с собой из особняка в Новгороде точно так же, как гвоздики из зачарованного на прочность лунного серебра. Уже здесь, в Шотландии, он вырезал на внутренней поверхности этих плашек славянские рунные цепочки и только после этого сколотил ящичек, покрыв его наружную поверхность тремя слоями специального лака и зачаровав «девичьими чарами», которыми овладел, еще будучи Катей Брянчаниновой. Сломать этот своеобразный сейф было крайне сложно, открыть, не повредив целостности, еще труднее. При этом и унести его не получится, потому что основание этого кубика с длиной грани семьдесят сантиметров прижималось к каменному полу так, как если бы «сейф» весил десять тонн, и никакие Левиоссы на него при этом не действовали. А внутри сейфа-холодильника сохранялась постоянная низкая температура и действовала гардарикская магия Стазиса.

Внешний, дубовый ящик был попроще. Досочки были выпилены на заказ в магловской столярной мастерской, и куб собирался с помощью деревянных штырей и прочих магловских штучек, но без единого гвоздя. Даже «дверка» была не на петлях, а крепилась каким-то иным хитрым способом. Так что ящик этот собирался и разбирался на раз, но не все было так просто. Досочки были пропитаны особым составом, сваренным уже здесь в Шотландии, а все крепления зачарованы с помощью все той же «девичьей магии». Это были не слишком сильные чары, но на них не действовали знакомые английским магам заклятия-деактиваторы. Просто чужая магия, которую еще попробуй заметь, если не был с ней знаком заранее. Вот этот ящик Эрвин и попросил Беллу никогда не трогать без спросу, и, к ее чести, к «сейфу» она ни разу не прикоснулась, хотя уже с января начала активно пользоваться лабораторией. Сначала одна, а позже, — и, разумеется, под клятву на крови, — вместе с подругами. Но и про награду не забыла. То, что Эрвин ничего с нее не потребовал ни за доступ в лабораторию, ни за те волшебные снадобья, которыми он ее теперь регулярно снабжал, — это его дело, но он озвучил свое пожелание, и это уже была ее проблема. Решила она ее достаточно просто, но в своей несколько радикальной на взгляд Эрвина манере. Не то, чтобы он жаловался, вовсе нет, но такого он, разумеется, не ожидал.

Примерно через неделю после того, как он показал ей свою лабораторию, в очередное ненастное, — с ледяным ливнем и шквальным ветром, — воскресенье Белла предложила ему пройти в лабораторию. И там для начала, между ними состоялся довольно странный разговор.

— Это не экспромт, — сказала девочка. — Я все обдумала и решила, что нужно попробовать, чтобы было о чем думать дальше.

— Извини, Бел, но я ничего не понял, — признался Эрвин.

— Если ты умен настолько, насколько я думаю, то сейчас все поймешь, — улыбнулась Белла. — Но предупреждаю. Будь осторожен и не перегни палку!

Что она имела в виду, Эрвин действительно понял буквально через минуту. Понял бы и быстрее, но был ошеломлен ее поступком настолько, что не сразу смог собрать в кучку разбегающиеся, — кто куда, — мысли.

Между тем, Белла отошла от Эрвина к стоящему у дальней стены столу и стала раздеваться. То есть, сначала он об этом не знал, полагая, что девочка за каким-то бесом снимет только мантию, но его ждал сюрприз. Похоже, Блэк задумала показать ему настоящий стриптиз. И вот что примечательно: раздеваясь, она пристально наблюдала за Эрвином, который удержался от падения челюсти только огромным, поистине нечеловеческим усилием воли. Что именно ее интересовало, он тогда не понял. Возможно, его первая реакция, но, может быть, и не первая, и не реакция. Тем временем Белла наконец разделась и оказалась перед Эрвином в тех самых штучках-дрючках, которые, верно, купила в магазине эксклюзивного женского белья во время их первого побега в Лондон. Ну что сказать. Даже с поправкой на возраст, а Белле в январе как раз исполнилось двенадцать, это было феерическое зрелище. Она и так-то была хороша собой, выглядя весьма женственно и, пожалуй, даже сексапильно, — насколько это вообще возможно для девочки-подростка, — но в черных кружевных бра, трусиках и поясе с чулками она была просто неотразима. Выглядела она явно старше своего возраста, во всяком случае, плавность линий и выраженность округлостей указывали где-то лет на четырнадцать, а, может быть, и на пятнадцать, но никак не на одиннадцать или двенадцать.

— Нравится? — коротко спросила она.

— Нет слов! — честно признался Эрвин.

— Дальнейшее снятие покровов не предполагается, — внесла она ясность, — но страстный поцелуй за мной.

Она сама подошла к ошеломленному Эрвину, положила руки на плечи и, приподнявшись на носочки, запрокинула голову, подставляя губы под поцелуй. Кто кого должен был целовать и насколько страстно, Эрвин спрашивать не стал. Целовал он, отвечала она, а страсть появилась как-то сама собой на исходе первого поцелуя и была обоюдной. Итак, первый поцелуй прошел на ура, но закончился раньше, чем хотелось бы. Просто воздуха в легких не хватило, а дышать носом они оба то ли забыли, то ли посчитали неприличным, но зато сделав глоток воздуха, — словно вынырнув на поверхность из глубины черного омута, — они слились во втором поцелуе. И вот он уже был по-настоящему страстным, и, к счастью, не последним. Дальше все развивалось по хорошо известному сценарию. Эрвина заводили не только поцелуи, но и прикосновения к нежной коже Беллатрикс, ее запах, ее тихие, но, тем не менее, вполне различимые стоны. Однако, и ее, похоже, накрыло неожиданно мощной волной страсти. Девочка, словно с цепи сорвалась, и, как правильная женщина, — в ее-то годы, — начала раздевать партнера. И не успокоилась пока не раздела до трусов, по ходу дела позволив Эрвину снять с себя бюстгальтер. Грудки у нее оказались действительно маленькие, но уже вполне сформированные. Твердый размер А[6], и целовать их было… Ну что тут скажешь! Все у них шло почти по-взрослому, но до известного предела. Целовать ее набухшую киску через мокрые от любовных соков трусики было можно, но снять их с нее оказалось невозможно. То же и с его членом. Она вполне осознанно мяла и ласкала его через ткань трусов, но спустить их не пробовала сама и не позволила ему. Тем не менее, от перенапряжения и долгого воздержания Эрвин кончил прямо в трусы и был этим крайне смущен, но девочка, к его удивлению, отнеслась к его проколу с пониманием. Однако пятно на трусах стало знаком к прекращению «безобразий». Оба они, похоже, поняли, что зашли несколько дальше, чем планировалось, и, отвернувшись друг от друга, стали поспешно одеваться.

[1] Так у Набокова: Гумберт Гумберт.

[2] Гардарикская поговорка.

[3] Чертёж участка местности, выполненный глазомерной съёмкой, с обозначенными важнейшими объектами. Поясняющие дополнительные данные, которые нельзя изобразить графически, записываются в «легенду» на полях или обороте чертежа.

[4] Британская пинта равна 568,261 миллилитра.

[5] Велесова ночь — славянский праздник, который тaк же проводится в ночь с 31 октября на 1 ноября и связан с языческим богом Велесом, покровителем скотоводства, богатства и подземного мира. Этот праздник отмечает переход из лета в зиму и приближение холодного времени года.

[6] Если кто не знает, в России — это 1 номер.

Глава 11

В течение следующих четырех месяцев ничего подобного между Эрвином и Беллой больше не происходило. Они по-прежнему выходили на совместные прогулки или часами трепались, сидя на подоконнике, но даже не целовались больше и о том, что произошло между ними, в лаборатории Эрвина, ни разу не заговорили. Девочка явно не желала обсуждать случившееся, а Эрвин молчал из соображений такта, так как понимал, что в тот день она зашла куда дальше, чем позволяли воспитание и приличия, и, как минимум, на три шага дальше, чем планировала сама. В общем, все вернулось на круги своя, и время Эрвина было занято собственной учебой, воспитанием и обучением Поттера, — раз уж сам взвалил на себя этот тяжкий груз, — и еженедельными встречами с Беллой, которые зачастую завершались в лаборатории, куда они приглашали теперь, — от греха подальше, — подруг Беллы со Слизерина и друзей Эрвина с Гриффиндора. И вот тут его как раз ожидали неожиданные открытия. Во-первых, что-то «такое» стало происходить между Поттером и старшей Гринграсс, а во-вторых, Паркинсон явно положила глаз на скромнягу Лонгботтома. Впрочем, чему удивляться. Оба являлись завидными женихами. Наследники двух не самых последних чистокровных родов и не уроды какие-нибудь, не приведи господи, не дураки и не обделены магией. Вернее, не обделен был Поттер, в котором уже были видны задатки будущего сильного мага. Невилл в этом смысле Поттеру сильно уступал, но зато у Паркинсон магическая сила только что из ушей не лилась. Ей достаточно было и того, что Лонгботтом маг и внешность имеет вполне приемлемую. Рослый мальчик, который по всем прикидкам должен был со временем потерять детскую пухлость и вырасти, если и не в гиганта, то уж точно в крупного мужчину, каким, как говорят, был его отец. В общем, внешне все шло своим чередом без эксцессов и прочих «нежданчиков». А между тем, сложившаяся в школе ситуация была не так, чтобы проста и нормальна. Что-то затевалось, и у Эрвина сложилось впечатление, что затевает это «что-то» никто иной, как Дамблдор, и все это каким-то боком касалось Мальчика-Который-Выжил. Во-первых, несмотря на многочисленные просьбы друзей, Поттера не отпустили из Хогвартса на рождественские каникулы, а ведь его официально приглашали к себе Бойды, Лонгботтомы и Малфои. Во-вторых, в подарок на Рождество Поттер получил от анонимного доброжелателя мантию-невидимку. И все бы ничего, но Поттер знал, кем был великодушный человек, подаривший мальчику его собственную вещь. Это все так его возмутило, что никуда он в этой мантии тогда не пошел, — типа, на зло маме отрежу уши, — а спустя почти три месяца, то есть проявив недюжинное терпение и осторожность, вывалил на Эрвина целую тонну «кирпичей».

— Эрвин, ты ведь мой друг? — спросил он как-то вечером в конце марта.

— Решай сам, — пожал плечами Эрвин, который ни к кому в друзья не навязывался, но и сам никогда не спешил объявлять кого-либо своим другом.

— А сам ты, как считаешь? — настаивал его сосед.

Было очевидно, что Поттер готовится раскрыть перед Эрвином очередную тайну Мадридского двора. И не то, чтобы Бойду это было так интересно, но, судя по всему, это было важно для самого Гарри, а потому ответ мог быть только положительным, тем более что с поправкой на разницу в возрасте все так и обстояло: друзья. По-другому их отношения вряд ли назовешь.

— Да, я считаю тебя своим другом, — сказал Эрвин.

— Я тоже считаю тебя своим другом! — почти торжественно объявил Поттер. — Мне, Эрвин, знаешь ли, не с кем больше поделиться, но, наверное, друга я могу посвятить в свою тайну.

«Патетика наше все», — тяжело вздохнул Эрвин, ожидая оглашения кучи детских секретов, но он ошибся. Это были совсем не детские секреты, и они были чреваты многими проблемами, о которых Эрвин догадывался, но только в общем плане.

— Я тебя внимательно слушаю, — сказал он вслух то единственное, что вполне подходило к данному моменту.

— Прочти это, — протянул ему Поттер сложенный в несколько раз пергамент.

Эрвин взял документ, развернул, прочел и, честное слово, едва не упал со стула, на котором сидел. Это было нечто из разряда «этого не может быть, потому что не может быть никогда».

«Гарри! — писал Чарльз Поттер в сопроводительном письме к своему завещанию. — Полагаю, теперь, когда ты читаешь это письмо, ты достаточно взрослый, чтобы знать, что жизнь — это не черно-белый рисунок, и понять мотивы моих и не только моих поступков. В любом случае, вот что ты должен знать. Мой сын Джеймс Поттер так и не состоялся, как человек, ответственный за свои поступки, навсегда оставшись избалованным подростком без царя в голове и не повзрослев даже тогда, когда женился и стал аврором. Он не должен был жениться на твоей матери, но, женившись, не имел права пренебрегать своими обязанностями мужа и будущего отца. Однако человек так легкомысленно отнесшийся к своему долгу перед Семьей и Родом, просто не мог быть ни хорошим сыном, ни любящим мужем, ни заботливым отцом. Мне тяжело об этом писать, поскольку Джеймс мой сын, ребенок, которого мы с его матерью ждали, как благословения небес, но сейчас речь не обо мне. Сделанного не воротишь, а вот исправить кое-какие ошибки, совершенные моим сыном, я все еще могу.

Итак, Джеймс. В тринадцать лет он влюбился в одноклассницу-маглокровку Лилиан Эванс. Во всяком случае, он считал, что это любовь. Чем это было на самом деле, я не знаю. Возможно, род психического недуга, проклятие или сглаз, но он буквально сходил с ума от любви к этой девочке и, совершив целый ряд совершенно не красящих его поступков, добился от нее, если не ответной любви, то, как минимум или же максимум, — тут как посмотреть, — согласия выйти за него замуж. Они поженились сразу же по окончании школы, а через два года родился ты. Поскольку оставлять наследником Джеймса я не мог и не хотел, выбор был невелик: оставить все тебе, как внуку по мужской линии. Говорить об этом с сыном было бесполезно, влияние на него Дамблдора, идеи которого он разделял, сделало его человеком, с которым обсуждать такого рода вопросы было просто невозможно, и тогда я обратился к твоей матери…»

— Гарри, ты уверен, что мне следует это читать? — спросил Эрвин, откладывая письмо.

Даже то, что он успел прочитать, выставляло отца Гарри Поттера в чрезвычайно неприглядном свете, но хуже было другое. Дед ни разу не назвал своего сына отцом Гарри, а вот Лили матерью назвал.

— Читай! — хмуро кивнул Поттер.

— Ну, смотри…

Эрвин снова взял в руки пергамент и продолжил чтение.

«Твоя мать человек гораздо более вменяемый, чем мой сын, трезвомыслящая и неглупая молодая женщина. С ней я обсудил вопрос о назначении тебя наследником, но в ходе этого разговора всплыла нелицеприятная правда. Ты, Гарри, не сын Джеймса. Я не могу судить твою мать слишком строго, такое случается даже в хороших семьях, но, судя по всему, мой сын пренебрегал своим супружеским долгом, проводя время в веселых компаниях и в компании веселых девиц. Надеюсь, ты уже достаточно взрослый, чтобы понять, что именно я имею в виду. Честно говоря, мне совершенно непонятно его поведение. Так долго и с таким трудом добиваться девушки только для того, чтобы, в конце концов, ею пренебрегать? Но, к сожалению, она была важна ему, по-видимому, как ценный приз, а не как человек, с которым он бы хотел создать семью…»

Письмо было длинным и сложным для чтения, поскольку писал его немолодой разочарованный в жизни маг своему на тот момент совершенно неразумному внуку. Суть же истории сводилась к следующему. Отцом мальчика был не Джеймс Поттер. Лилиан родила его от Сириуса Блэка и честно призналась в этом Чарльзу Поттеру. А тот, прижатый к стенке отчаянием, предложил молодой женщине сделку. Даже у светлых волшебников старые семьи хранят множество секретов, оставшихся с тех времен, когда магия не делилась на светлую и темную. В общем, у Поттеров в их фамильном гримуаре был описан весьма проблемный с точки зрения современной морали ритуал, безыскусно называвшийся «Ритуалом Замены Крови». Когда-то он был разработан для того, чтобы вводить в Род, как родных, усыновленных детей. Собственно, это Поттер старший и предложил матери Гарри, только усыновлять он собирался не мальчика, а саму Лили. Разумеется, Чарльз опасался, что маглорожденная колдунья, воспитанная в духе идей Великого Светлого, на это не согласится. Кровавый ритуал, принесение жертв, то да се, но он не учел силу материнской любви, и Лилиан Поттер стала Поттер даже больше, чем, если бы Чарльз был ее отцом. После проведения ритуала она стала дочерью Чарльза, а Гарри незаконнорожденным сыном Лили Поттер и Сириуса Блэка. И теперь Поттер старший, в свою очередь, усыновил и узаконил Гарри. Вот почему Гарри спросил тогда Эрвина о чистокровности! В новых обстоятельствах он стал именно что чистокровным и смог без затруднений стать лордом-наследником. Афишировать эти факты не стоило, да и не имело смысла, но они объясняли то, с какой легкостью кольцо наследника приняло «полукровку» Поттера.

«Но если Сириус отец Гарри…»

— Как думаешь, Сириус знал? — спросил он Поттера.

— Знал, — кивнул Гарри.

— С чего ты взял? — удивился Эрвин.

— Есть мамин дневник, — объяснил Поттер. — Показать я тебе его не смогу, он зачарован на крови, так что строчки могу видеть только я, но пересказать содержание все-таки могу. Не все…

Мальчик покраснел и отвел глаза. Видно, в своем личном дневнике Лили Поттер не стеснялась описывать вещи, как они есть. А о том, что, возможно, читать его будет ее сын-подросток, не подумала.

— Он знал, — снова заговорил Поттер. — Она ему сразу сказала.

— А Джеймс?

— Вот он как раз этого не знал. Ему о проведении ритуала не сообщили, а я после этого стал похож на Поттеров. Черты же Блэков у Джеймса тоже были, его мать, моя бабушка, в девичестве Блэк. В общем, меня еще тогда представили магии Рода, и она меня признала. У Джеймса не было повода подозревать, что я не его сын, тем более что он редко бывал дома, а когда все-таки приходил, ни я, ни мать его особенно не интересовали. У него на стороне была другая женщина, и, возможно, где-то живет-поживает мой единокровный брат… Ну или сестра. Может быть, даже одного со мной возраста и учится сейчас в Хогвартсе или пойдет в школу в следующем году…

«Ничего себе поворот! — восхитился Эрвин. — Прямо-таки французский роман или болливудский фильм…»

— Будешь искать?

— Нет, зачем? — пожал плечами Поттер. — Может быть, когда-нибудь, когда вырасту, а пока зачем он мне? Его мать, Эрвин, в отличие от меня знала, что ее любовник погиб и не один, а вместе с женой, и я остался круглым сиротой. Понимаешь, о чем я?

Эрвин понимал. Нормальный человек, если она действительно была нормальной женщиной, навел бы справки о судьбе Гарри. Все-таки условный брат ее сына или дочери, но она, судя по всему, в знакомстве с Поттером была не заинтересована…

«Стоп! — оборвал Эрвин цепочку неуместных мыслей. — Не заинтересована? У нее же бастард Поттера, и она наверняка не знает, что Джеймс не был наследником…»

— Я вот что думаю, — сказал он вслух. — Она или объявится ближе к твоему совершеннолетию и попробует отжать, как минимум, часть наследства. Бастард или нет, но ее сын или дочь несут в своих жилах кровь Поттеров. Или она уже знает, что опоздала. Возможно, директор оттого и не спешил рассказывать тебе, что там и как с твоим наследством.

— Похоже, это мой случай, — невесело усмехнулся Поттер. — Я все никак не мог понять, чего он так взбеленился, когда узнал, что я надел кольцо наследника? Думаю, он знает, о ком идет речь, и хотел этому кому-то помочь за мой счет.

— Это возможно, — согласился Эрвин. — Но сейчас нам все равно этого не узнать. Разве что, давай посмотрим на других первокурсников, вдруг найдем кого-то похожего на тебя или на Джеймса. Но я хотел сказать о другом. Если Сириус твой отец, и знал об этом, то странно как-то выглядит вся эта история с предательством Поттеров. Допустим, Джеймса он мог разлюбить, ревновать к твоей матери, даже ненавидеть, если тот вел себя по отношению к ней так, как пишет твой дед, но как же твоя мать и ты?

— Последняя запись в дневнике приходится на середину сентября 1981 года, — Поттер сидел напротив Эрвина, хмурый и несчастный. — Мать знала, что их ищет Волан-де-Морт, и откуда-то знала, что причина конкретно во мне, — сукин сын искал отчего-то именно меня, — а Джеймс отказывался уехать за границу или хотя бы переправить туда меня и маму. Она нервничала и даже написала, что Поттер и Дамблдор сговорились подставить их, то есть ее и меня, под удар… Я когда читал, сначала не понял, а сейчас до меня дошло. Она писала и весной, и летом, и тогда в сентябре, что Джеймса дома не бывает целыми днями, он то на службе в Аврорате, то с этой женщиной, то пьет в компании друзей, среди которых кстати больше не было Сириуса. А она со мной вынуждена сидеть в доме в Годриковой впадине, потому что выходить на улицу ей лично запретил сам Дамблдор. Для ее же блага сам понимаешь. Но сейчас я думаю, а что, если они хотели, чтобы эта сволочь напала только на меня и на мать? У Поттера была другая женщина и другой ребенок… Возможно, чистокровные… Понимаешь, о чем я? Нас принесли бы в жертву, а наследник древнего рода Поттер погоревал бы, погоревал, да и женился, но не срослось. Что-то пошло не так, и он погиб первым. А по поводу Блэка… Она его в дневнике называет С. Я, когда читал, не сопоставил одно с другим. К тому же письмо деда я прочел сразу, а дневники начал читать только на каникулах. Мать написала, что С. готовит побег… Значит, они тогда все еще были вместе…

— Он мог предать Джеймса, хотя это и не сильно вяжется с их декларируемой дружбой, — согласился с логикой Поттера Эрвин. — Наверное, при определенных условиях мог бы пожертвовать и твоей матерью, но я не верю, что он предал бы тебя.

— Вот и мне это кажется нелогичным, — кивнул Поттер. — Надо бы, наверное, как-то помочь ему, все-таки отец. Только не знаю как.

— Я знаю, — объяснил Эрвин то, о чем думал уже несколько минут подряд. — Если Сириус твой отец, то Вальбурга твоя родная бабушка, а Белла — кузина. Если дать Вальбурге такой сильный аргумент, как завещание Поттера старшего и пересказ под клятву содержания дневника, она, возможно, сможет вытащить сына из тюрьмы.

— Точно! — обрадовался Гарри. — Поговоришь с Беллой?

— Если ты позволишь огласить факты.

— Считай, что разрешил. Жалко его. И потом, он же, получается, мой самый близкий родственник.

— Не забывай про бабушку и кузину, — напомнил Эрвин.

— Им это может не понравиться, — снова расстроился Поттер. — Я же бастард, если по правилам.

— По правилам ты чистокровный наследник Поттер и на наследие Блэков не претендуешь.

— Ну, может быть.

— Не попробуем, не узнаем, но ты ведь хотел мне рассказать что-то другое…

Этим другим оказалась та самая мантия-невидимка, о которой Поттер рассказал Эрвину сразу после возвращения его в Хогвартс, и которую со слов Лилиан Поттер Джеймс одолжил Дамблдору незадолго до трагедии в Хэллоуин 1981 года.

— Вот ведь сука! — взорвался Поттер. — Подарил мне фамильный артефакт Поттеров и ждал, что я что?

— Что ты облазишь весь замок…

— Я его и так облазил, — отмахнулся мальчик.

— Нашел что-нибудь? — Эрвин подозревал, что нашел, но отчего-то не рассказал об этом сразу.

— Представь себе, нашел.

— Что именно?

— Трехголового пса и зеркало, показывающее мечты…

Ну, что тут скажешь? Похоже Дамблдор собрался кого-то ловить. И Эрвин, пожалуй, знал, кого именно, поскольку сейчас в его руках оказались все необходимые факты. Но главное, та «девичья магия», обрывки которой достались Эрвину от Екатерины Гертнит, буквально вопила, — ну, или криком кричала, — о том, что с профессором Квиринусом Квирреллом, преподававшим у них Защиту от Темных Искусств, не все в порядке. Причем, чем дальше, тем хуже было впечатление, пока восстановленный по памяти редкий даже в Гардарике элексир «След Вурдалака» не расставил все точки над «i». Элексир этот позволял выявлять нежить. Во времена Кати Брянчаниновой таковой в Гардарике почти уже не осталось. Вурдалаки, упыри, гули и прочая нежить, если, где еще оставалась, то только в заповедных чащобах северных лесов. Однако еще лет четыреста назад, не говоря уже о более древних временах, этих тварей было полным-полно. Выслеживать их и убивать было опасно и сложно, но коли повадился вурдалак охотиться близ деревни, другого выхода, кроме как нанять ведьмака, у крестьян, собственно, и не было. Проблема была в том, что ведьмаки были немногочисленны и так далеко на север забредали редко, предпочитая работать в Польше, Чехии и Германских землях. Ну и стоили они дорого. Не в каждой деревне могли набрать необходимую сумму. Однако нашлись умельцы, — скорее всего, это были бабки-травницы, — которые смогли сварить «След вурдалака», и дела сразу же пошли куда лучше. Стоит нежити пройти через какое-нибудь место, где был разлит эликсир, как вурдалак или гуль начинают оставлять следы. Сами они этих следов не видят, особых запаха и цвета у зелья нет, но тот, кто способен хоть чуть-чуть колдовать, следы видит и, значит, может привести охотников к логову чудовища. Вот этим самым «Следом вурдалака» Эрвин и облил полы в коридоре перед классом Защиты.

Квиринус Квиррелл следы оставлял, и значит являлся нежитью — живым мертвецом. Однако Эрвин никак не мог определить тип этой нежити, пока не вспомнил, что люди, в которых вселяется злой дух, тоже превращаются во что-то подобное гулям, разве что трупы не едят. Чалма, которую носил профессор, и его тщательно скрываемая одержимость Гарри Поттером и нездоровый интерес к запретному коридору, где цербер сторожил таинственный люк, за которым по слухам был спрятан философский камень, окончательно расставили вещи по своим местам. Заколдованная метла Поттера, убийца единорогов, систематические боли в шраме Мальчика-Который-Выжил стоило Квирреллу появиться где-то рядом, чалма, поведение профессора и след умертвия, который он оставлял, все указывало на одного якобы мертвого Темного лорда. Эрвин бы в таком выводе засомневался, — очень уж стремно все это выглядело, — если бы не поведение и поступки Дамблдора. Все вместе это указывало на опасность, которая нависла над школой, вообще, и над Поттером, в частности.

«Надо валить урода», — решил Эрвин, и однажды в начале мая, подловив Квиррелла в пустом коридоре, вогнал ему в голову с полдюжины ледяных ножей.

Атаковал сзади с дистанции в десять метров, и лед бросал сильно и так быстро, как только мог. Квиррелл погиб на месте, и тогда Эрвин, с одной стороны, уверился в своей правоте, а с другой, понял, как вышло, что уничтоженный десять лет назад Волан-де-Морт, вернулся в мир людей. Он увидел, как из раздолбанной головы Квиррелла с воплем вырвался сгусток черного дыма в форме жуткого человеческого лица.

«Н-да, дела… — покачал Эрвин головой. — Эдак он может снова вернуться… И, возможно, не раз…»

Поспешно покинув место преступления, Эрвин отправился к себе в комнату. Он знал, что следов льда никто обнаружить не сможет, и значит, версия будет одна: многочисленные раны, нанесенные острым предметом. Скорее всего, ножом.

* * *

За завтраком Эрвин подошел к столу Слизерина и, вежливо откашлявшись, — привлекая к себе этим внимание, — обратился к обернувшейся к нему Белле:

— Леди Блэк, мне срочно нужно переговорить с вами по крайне важному и неотложному делу. Могу я попросить вас задержаться на пять минут после того, как вы завершите трапезу?

— Можете, — благосклонно кивнула девочка. — Я скоро освобожусь.

Освободилась она как раз через пять минут, и уже вскоре они стояли в нише за очередной статуей богом забытого волшебника.

— Что случилось?

— Кое-что важное, и мне надо получить от тебя ответы на два чрезвычайно важных вопроса, — ухмыльнулся Эрвин, подозревая, что именно скажет девочка в ответ.

— Даже так? — подняла она аккуратную бровку. — Если эти вопросы, «любишь ли ты меня, Белла» и «пойдешь ли ты за меня замуж», то шел бы ты лесом, Бойд.

— Эти вопросы я задам тебе в следующий раз, но в лес сейчас не пойду, потому что есть дела поважнее.

— Тогда, спрашивай, — предложила Белла.

— Как отнесется твоя бабушка к просьбе о срочной встрече? — спросил Эрвин.

— Без объявления повестки? — уточнила Блэк.

— Да, именно так, — подтвердил Бойд.

— Если я попрошу, то благосклонно, — покрутив эту мысль в голове, через минуту ответила девочка.

— Отлично, — кивнул Эрвин. — Значит в это воскресенье.

— Хорошо, — согласилась Белла. — Я ей напишу. Но ты точно не будешь просить у нее моей руки?

— Я дал слово.

— Я должна была удостовериться, — чуть пожала плечиками девочка. — Каков твой второй вопрос.

— Заинтересована ли леди Вальбурга в том, чтобы достать из узилища ее старшего сына?

— Ты знаешь, как устроить побег? — сразу же спросила Блэк.

— То есть, положительно?

— Ну, а ты, как думаешь?! Это же ее сын. Мне, конечно, жаль Поттера, но вытащить дядю из тюрьмы было бы просто замечательно!

— Это только твое мнение? — задал Эрвин уточняющий вопрос.

— Считай, что это позиция дома Блэк.

— Тогда, организовывай встречу.

— Мне не расскажешь?

— Услышишь вместе с леди Вальбургой, а здесь слишком много лишних ушей.

И в самом деле, он уже и так привлек к ним никому ненужное внимание, да и вопросы, которые он задал девочке, могли раскрыть интригу раньше времени. Мало ли кто какими способностями обладает. Может быть, в замке есть волшебники, способные подслушивать на расстоянии. Поэтому лучше не рисковать, и рассказать историю Вальбурге и Белле у них дома.

Так, собственно, и произошло. В воскресенье они очередной раз удрали из замка, и уже через полчаса были на площади Гримо. Дом Эрвин сам увидеть не мог, поэтому Белла провела его к двери, держа за руку. Внутрь дома, впрочем, тоже. В прихожей было мрачновато, но по-своему красиво. Магическая готика, черное резное дерево, потемневшее серебро, покрывшаяся зеленоватой патиной бронза. Легко было догадаться, что дело не в заброшенности, а в стиле, ну или в магии. У них в замке тоже была пара таких мест, где серебро и бронзу не чистили, потому что это могло изменить магические константы этих помещений. И переделывать что-либо было поздно, так в свое время построили, так тому теперь и быть.

Поднялись по деревянной лестнице на второй этаж, прошли в небольшую элегантную гостиную-кабинет. По-видимому, по каким-то своим причинам Вальбурга не хотела работать в кабинете главы рода. Поэтому в интерьер французской гостиной, оформленной в стиле Ар-деко, был изящно вписан небольшой секретер, выполненный, как и рабочее кресло, в том же стиле. Вальбурга сидела в кресле, а на небольшой столешнице перед ней лежали пергаменты и стоял письменный прибор из агатовой яшмы.

— Леди Вальбурга! — поклонился Эрвин.

— Бабушка, — присела в неглубоком книксене Белла.

— Милорд, — улыбка чуть тронула губы этой все еще красивой, но несколько увядшей женщины. — Бел! Вы желали встретиться, лорд Бойд?

— Да, мадам, — подтвердил свое намерение Эрвин. — Суть дела в том, что я случайно стал обладателем небесспорного, но очень сильного аргумента в пользу того, что ваш старший сын невиновен. Вероятность того, что он предал Поттеров крайне мала, и я могу это доказать.

— Весьма решительное заявление, — улыбка исчезла с губ женщины. — Расшифруете?

— Разумеется, — кивнул Эрвин. — Но у меня есть условие. Доказательство невиновности вашего сына, миледи, идет вместе с весьма конфиденциальной информацией личного толка. Я бы просил использовать эту информацию со всей осторожностью, какая только возможна. Впрочем, думаю, вы и сами не захотите публичности в этом вопросе.

— О чем идет речь?

— Гарри Поттер является Поттером по матери, а не по отцу, поскольку его отец ваш сын Сириус Блэк.

— Да, это… — женщина была ошеломлена, и не находила слов.

— Хочешь сказать, он мой кузен? — а вот у Беллы слова нашлись. У этой девочки была весьма крепкая психика или, как говорили в Гардарике, крепкий желудок.

— Да, Белла, — подтвердил Эрвин. — Вы близкие родственники.

— Это можно проверить зельем Родства, — наконец отмерла леди Вальбурга. — А как об этом узнали вы, милорд? Факту родства есть объективное подтверждение?

— Да, миледи. Факт того, что отцом Гарри Поттера является ваш сын подтверждается текстом сопроводительного письма к завещанию Карлуса Поттера. Письмо написано его собственной рукой и собственноручно подписано одновременно с завещанием. Вторым документом являются личные дневники Лилиан Поттер, в которых неоднократно упоминается тот факт, что Сириус Блэк является отцом Гарри Поттера и что он осведомлен об этом. И более того, ваш сын заботился о безопасности своей женщины и их общего сына и готовил их бегство, но, по-видимому, просто не успел.

— Это невероятно, но если так… Вы правы, милорд, вряд ли отец стал бы предателем своего сына. Хотя в истории разное бывало, но все-таки, ссылаясь на факт их родства, можно инициировать пересмотр дела. В особенности, если требование об этом будет исходить от самого Гарри Поттера. Он готов?

Ничего удивительного в том, что Гарри загорелся идеей вытащить Блэка из тюрьмы, не было и, если подумать, не могло быть. Порядочный человек в любом случае не остался бы равнодушным к судьбе отца, — а Гарри вырос хорошим человеком, — но у Поттера имелись и другие побудительные мотивы, чтобы помочь Сириусу.

— Леди Вальбурга, — озвучил эти причины Эрвин, — вы должны понять, что Гарри вырос в убеждении, что у него нет иной родни, кроме маглы — сестры его матери. Однако теперь выясняется, что у него есть отец, бабушка и настоящая кузина, то есть, дочь его дяди, а не третья вода на киселе, как, например, Малфой или Тонкс.

— Передайте, что ему здесь рады, — тепло улыбнулась женщина, в почти потухших глазах которой неожиданно зажглись звезды. — Родной внук… Надо же, как странно иногда плетутся нити судьбы, — словно бы, все еще не веря, что это правда, покачала головой леди Блэк.

— Еще один вопрос, если позволите, — спросила она после довольно продолжительной паузы.

— Куда же я денусь, миледи! — улыбнулся Эрвин.

— Как Лилиан Эванс превратилась в настоящую леди Поттер? — прищурилась женщина.

— Думаю, вы и сами уже догадались, — серьезно посмотрел на нее Эрвин. — Кажется, это возможно сделать, обменяв одну кровь на другую. В данном случае кровь Эвансов на кровь Поттеров.

— Это темная магия, — осторожно заметила Вальбурга.

— Да, миледи, я догадываюсь. — подтвердил ее предположение Эрвин.

— Но вас это не смущает?

«А вот это уже обо мне, — понял он. — Прощупывает почву, явно начала прикидывать, не сгожусь ли я Блэкам, как жених Беллы…»

— Почему это должно меня смущать или возмущать? — перекинул он мяч Вальбурге. — Но я понял ваш вопрос, миледи. Ответ прост, но я бы просил не афишировать этот факт. Мы, Бойды, ни разу не светлые, но о своем знакомстве со тьмой никогда не распространялись в публичном пространстве и продолжим молчать. В Шотландии и отчасти в Уэльсе быть темным магом проще, чем в Англии. Ирландия… Честно сказать, я плохо знаю ирландцев, но думаю, они тоже не блистают белизной своих одежд. А что касается Поттеров, нам знаком результат, однако, мы не знаем, что там произошло на самом деле. Живых свидетелей и участников ритуала не осталось… И обвинить в применении запретной магии уже некого. Это, если я не ошибаюсь, относится к пункту пятьдесят третьему Кодекса о запретных искусствах: «Признание Свершившихся Фактов».

— С этим трудно не согласиться, — кивнула регент Рода Блэк.

— Зачем тебе Поттер? — А вот вмешательство Беллы оказалось неожиданным, хотя уже некоторое время Эрвина всерьез занимал заданный ею вопрос. Так что, у него было достаточно времени, чтобы подумать.

— Мне его попросту жаль, — сказал Эрвин. — Вернее, в начале, познакомившись с ним в поезде, я был просто возмущен тем, как обошлась с ним магическая Британия. Но позже… Во-первых, он симпатичный мне лично и глубоко порядочный человек. Сильный и неглупый маг. На данный момент он и Невилл Лонгботтом — единственные на младших курсах Гриффиндора, с кем можно иметь дело. Не обманут, не предадут, и с ними есть о чем поговорить. Что же касается Поттера… Я не альтруист, Белла, скорее я эгоист, но случай Поттера на мой взгляд настолько возмутительный, что я просто не смог бы его игнорировать. Не знаю, что от него хочет Дамблдор, но предполагаю, что существует какая-то интрига…

— У Дамблдора в руках огромная власть, — напомнила Вальбурга.

— И он ею злоупотребляет, — констатировал Эрвин.

Что ж, все так и обстояло. Дамблдор занимал три важнейшие должности: две в Англии и еще одну, скажем так, вне ее. Однако председательство в МКМ являлось мощным рычагом давления на британских магов, избавляя Великого Светлого Волшебника от необходимости отстаивать свою позицию в том или ином конфликте, где он выступал председателем Визенгамота или директором Хогвартса. Международный престиж и властные полномочия председателя МКМ придавали его позиции необходимую устойчивость внутри магической Британии. Так же не стоит сбрасывать со счетов престиж победителя Грин-де-Вальда и одного из творцов, — если не единственного, — победы над Темным Лордом Волан-де-Мортом. Бодаться с таким человеком было опасно, но это не значит, что невозможно. И, хотя Эрвин предпочитал избегать открытой конфронтации с «сильными мира сего», он имел достаточно адекватное и хорошо сбалансированное Чувство Собственного Достоинства, чтобы пасовать перед каким-то там Дамблдором. Возможно, это показалось бы странным, узнай люди историю трех его жизней, но не исключено, что как раз жизнь наемника, вынужденного так или иначе, но подстраиваться под требования заказчика, и жизнь девушки-сироты, которая, несмотря на огромную магическую мощь, оказалась бессильна перед патриархальными нравами Гардарики, стали причиной его позиции в отношении Поттера. Эрвин Бойд никому служить не собирался и подчиняться заплесневелым правилам магической Британии не желал тоже.

Интерлюдия 1: Взгляд с другой стороны

Эрвин Бойд ей нравился, и это было одновременно смешно и грустно. На самом деле, смешно и стыдно, потому что сорокалетняя женщина не может влюбиться в одиннадцатилетнего сопляка. То есть, может, наверное, — педофилы ведь не выдумка маглов, — но не должна. И тем не менее, он ей нравится. Причем, нравится настолько, что пару раз она едва не поддалась силе желания. Подумать только, она Беллатрикс Лестрейдж разделась до белья и целовалась с этим удивительным мальчиком. Так увлеклась тогда, что позволила ему снять с себя бра, — можно подумать, что есть сейчас на что смотреть, — и была готова идти дальше, до самого конца. Еле остановилась. С трудом взяла себя в руки и потом мастурбировала едва ли не пол ночи, плотно задернув полог и наложив на него заклинания, о которых Белла Блэк в ее возрасте, по идее, не должна была знать. Смешно и грустно. Смешно, потому что, похоже, она влюбилась в Бойда не по-детски. Грустно, потому что так она не любила никого и никогда, но именно у этой любви не было и не могло быть никакого будущего.

Идиоты из Ближнего Круга считали, что она влюблена в Повелителя. Некоторые даже шептались о том, что она с ним спит. Доходило до полного маразма. Ее приревновал к Темному лорду собственный муж. Родольфус был сильным и хорошо образованным магом, вроде бы, неглупый и воспитанный, но он был той еще скотиной. Если бы не та схватка в конце их медового месяца, он продолжал бы избивать ее, как обычную домохозяйку или шлюху из Лютного. Она была молода тогда, молода, по-своему наивна и неопытна. Мать вдолбила ей в голову, что-то вроде «да убоится жена мужа своего», и она, дура терпела побои все четыре недели их отдыха в Италии. А потом у нее кончилось терпение, и она отделала его так, что пришлось вызывать колдомедика. Родольфус крупнее ее как бы не в полтора раза и, как многие крупные мужчины, занимавшиеся боевой магией, считал себя альфа-самцом. Однако Белла оказалась куда искуснее. Быстрота, техника, воля к победе и почти звериная жажда крови. Ну, она тогда уже потихоньку сходила с ума, но к мозгоправам, разумеется, не пошла. Так ее воспитали. Блэки выше этого. Впрочем, неважно. Важно другое, когда в семьдесят девятом она все-таки забеременела, все, включая, муженька и всех старших Блэков, были уверены, что она носит ребенка Повелителя. И он, сука, не рассеивал эти идиотские подозрения, ему, по-видимому, льстило, что на него запала самая красивая женщина своего поколения. А залетела она случайно. Выпила лишнего и допустила Родольфуса до своего роскошного тела. Так-то она держала его на расстоянии. Для секса он был ей не нужен, происки либидо она отлично сублимировала в боевых стычках. А в семьдесят девятом у нее уже капитально поехала крыша, и теперь ей было мучительно больно вспоминать, что она тогда творила. Впрочем, из песни слов не выкинешь. Пытала и убивала, и руки у нее были, что называется, по локоть в крови. Вот это все и заменяло ей секс. А что касается Родольфуса, то первый год брака она регулярно исполняла свой супружеский долг, но ни фига из этого не вышло. Лестрейджи даже хотели расторгнуть брак, мотивируя это ее бесплодностью, но все дело, наверное, было в том, что она не хотела ребенка, и в особенности не хотела ребенка от своего супруга. Он вызывал у нее одно лишь чувство омерзения. И вот, когда от алкоголя и, кажется, там был еще и кокаин, у нее отключились тормоза, и она, — вот же безумие, — затащила Родольфуса в постель, все у них получилось просто замечательно. Но никто ей уже не поверил. А Повелитель… Он проводил на себе такие ритуалы и пил такие зелья, что женщины вообще перестали его интересовать. Однако ему было невыгодно выставлять себя в дурном свете, ведь для его окружения, состоявшего из настоящих по уши накачанных тестостероном самцов, фактор мужской силы все еще являлся определяющим. Вот он и не мешал распространению этих дурных слухов, но и она не возражала. Любовница Повелителя — это фигура первой величины, а она была единственной женщиной — полевым командиром!

Ну, да бог с ним с прошлым, тем более что стать матерью ей было не судьба. Вначале восьмидесятого, — она была уже на восьмом месяце беременности, — случилась стычка в Лютном, куда она заявилась инкогнито за кое-какими зельями. И надо же такому случиться, нарвалась на патруль. Авроров было всего трое, и она их положила на месте. Даже беременная она была сильнее этого молодняка. Но кто-то из свидетелей стычки сообщил об этом в Аврорат, и на нее спустили настоящих волкодавов — пару Алиса Лонгботтом и Руфус Скримджер. Алиса, увидев ее живот, предложила сдаться, но что ждало ее в ДМП? Или прибили бы втихую, вдоволь при этом наизголявшись, — кровников у нее было более, чем достаточно, — или засадили бы в Азкабан, откуда не возвращаются. Вот она и приняла бой. На этом, собственно, ее беременность и закончилась. Она была тогда в ужасном состоянии, но ушла от авроров живая. Впрочем, жизни в ней в тот раз оставалось ровно настолько, чтобы аппарировать на порог дома на площади Гримо. Вальбурга ее выходила и привела в божеский вид, но мозгами она тогда поехала капитально. В принципе, от Вальбурги она ушла окончательно свихнувшись, и все, что последовало после этого вспоминалось с трудом или не вспоминалось вовсе. Действовала так, как если бы была кадавром или големом, и фениксовцы об этом знали. Знали и воспользовались, только все пошло не по плану. Лестрейджи и Крауч должны были ворваться в имение Лонгботтомов, там бы их и повязали, но вмешался случай. Они заявились к Лонгботтомам на сутки раньше, и, хотя аврорам удалось их всех захватить, Алисе и Фрэнку это уже не помогло. А гениальный план, между прочим, принадлежал Альбусу Дамблдору. Во всяком случае, такое у нее создалось впечатление. Не тогда, позже, а в тот день ей удалось то, чего до нее не удавалось, кажется, никому и никогда. Она вырвалась. Сработал редкий артефакт, который она носила на руке как фенечку. Рыцари смеялись над ней, еще аристократка называется, а носишь на руке, как дикарка все эти плетеные браслетики из «говна и палок». Но авроры артефакт пропустили, а она с помощью него сбросила оковы, отобрала у одного из авроров палочку и устроила настоящую бойню. Освободила остальных, и аврорам пришлось вызывать подкрепление. Много подкреплений, потому что никто из них живым выходить из боя не предполагал. Первым убили, кажется, Крауча Джуниора, потом Родольфуса, а затем настал ее черед. Авада и Режущие.

О том, что Авада попала в медальон, висевший у нее на груди, она успела понять за мгновение до того, как в нее ударили сразу три режущих.

— Все! — сказал кто-то, стоявший над ней. — От Авады нет защиты.

— Проверил пульс? — спросил кто-то другой.

— Нет у нее пульса. А, если сомневаешься, посмотри ей в глаза…

Это был хитрый прием. Некая смесь йогических практик и ментальной магии. Его разработал один из ее предков, уехавший в поисках сокровищ и тайного знания в далекую Индию. Что-что, а грабить побежденных Блэки умели во все времена. Предок привез из Индии и то, и другое. Драгоценные камни, — невероятные по размеру аметисты, топазы и сапфиры, — золото и древние книги. И пару-другую магических трюков, в том числе и этот, великолепно имитирующий смерть. Сердце практически не бьется, дыхания нет, застывший взгляд… Что еще нужно, чтобы подтвердить смерть? В ее положении была только одна опасность, она могла истечь кровью. Но была ночь, и как только ее оставили в покое, Белла остановила кровотечение. Крови и так натекло достаточно, и выяснять вся ли из нее вытекла кровь, никто не стал. А на рассвете она взорвала артефакт, который ее супруг носил под кожей, но так и не успел им воспользоваться. Воспользовалась она. Рвануло так, что в комнате, куда сложили трупы, обрушился свод и начался пожар. Исчезнув из мира живых, она предполагала, как и в прошлый раз, отсидеться у Вальбурги, а потом бежать во Францию или Испанию, но Вальбурга, ставшая после смерти Ориона и исчезновения Регулуса, Хранительницей Рода Блэк, поскольку главой у них мог быть только мужчина, предложила ей другой выход. Предложение прозвучало, как ультиматум, и Белла его приняла, тем более что ничего в этот момент не соображала. А когда к ней вернулась способность трезво мыслить, было уже поздно, потому что жестокое колдовство уже свершилось.

Ритуал назывался Revertetur tempus[1], и в общем-то, в названии содержались все разъяснения. Повернуть время вспять невозможно, но можно вернуть организм на одну из стадий развития человека. Это не просто темная магия, это запретная магия, сочетающая в себе магию крови, магию жизни и магию времени. Двух последних официально не существует и никогда не существовало. Но латиняне, и в особенности, латинизированные греки были смелыми экспериментаторами. Как это знание попало к Блэкам, Вальбурга не знала и нашла описание ритуала случайно, когда искала способ вправить Белле мозги. Однако, увидев на пороге окровавленную и практически невменяемую племянницу, она поняла, что само провидение дало ей в руки способ спасти Беллу и спасти Род. Как ни крути, а все попытки договориться с Сириусом ни к чему хорошему не привели, Регулус исчез, и надеяться в смысле продолжения рода Вальбурга могла теперь только на Беллу. Но Беллатрикс была объявлена вне закона и официально мертва. Так что кровь, в том числе и человеческая, лилась в ритуальном зале Блэк-хауса, что называется, рекой. Но с точки зрения Вальбурги оно того стоило, потому что на выходе она получила трехлетнюю девочку со здоровой психикой и без отметок на коже. Ни татуировки, ни шрамов, ничего. Оставалось только создать ребенку легенду, что было легко, и уговорить Беллу начать жизнь заново, что было, в принципе, неизбежно.

Восемь лет в теле ребенка. Не то, чтобы сейчас стало много лучше, но хотя бы есть, что запрятать в бюстгальтер, но в три года, в пять или семь… Нет, разумеется, плюс в том, что мозги встали на место, и, оглядываясь назад, Белла поняла, что наворотила кучу дерьма. Она не стала пацифисткой, маглолюбкой и поборницей равенства, но с глаз, словно спала пелена. Все эти убийства… Во всяком случае, большая их часть были лишними. Избыточными. Ненужными. А пытки ради пыток — вообще, бред. Они были не Ближним кругом, не вальпургиевыми рыцарями, а толпой безумцев.

И вот восемь лет спустя, она снова учится в Хогвартсе. Новый человек, новая биография, но, главное, не все знания, которыми она обладала до «перерождения» сейчас ей доступны. Теория не в счет, но вот практика… Когда твое магическое ядро соответствует физиологическому возрасту, — скажем, в пять лет, — это означает, что колдовать так, как ты делала это в пятнадцать, ты не сможешь, даже если достанешь палочку. Палочка у нее была. Не ее собственная, ту сломали авроры, и не та, что была захвачена в бою. У Блэков в родовом хранилище были спрятаны палочки, принадлежавшие предкам или захваченные в бою у врагов. Сейчас в школе она колдует палочкой, купленной у Олливандера. Хорошая, годная палочка, но главным инструментом Беллы стала палочка, принадлежавшая когда-то Чарис Крауч в девичестве Блэк. Эбеновое дерево и сердечная жила латану[2]. Палочка редкой силы и необычных возможностей.

Однако, сейчас ее занимали совсем другие мысли. Прошлое осталось в прошлом, и той Беллатрикс Лестрейдж, имя которой наводило на людей ужас, больше нет. Прошедшие годы сделали свое дело. Тренировки в ментальной магии обезопасили ее от нового срыва, строгое, но сдержанно комплиментарное воспитание сильно изменившейся за эти годы Вальбурги, привело Беллу в норму. Ну а зелья и тренинг позволили несколько ускорить ход событий. Месячные у нее начались в одиннадцать лет, а размер магического ядра достиг первого оптимума в девять. Сейчас она выглядела на четырнадцать или даже на пятнадцать, — и такой, на самом деле, была, — и в магическом плане тоже. Правда умела она гораздо больше того, что умеют пятиклассники, но теперь она хотя бы могла кое-что из этого выполнить.

Да, умела она многое, в том числе и трахаться. Причем не только умела, но последнее время очень этого хотела, но noblesse oblige[3]. И что теперь с этим делать?

«А может быть, плюнуть на всю эту хренатень с разницей в возрасте? — подумалось ей вдруг. — Что мешает мне замутить с Бойдом по-настоящему, тем более что он, похоже, знает, что надо делать с девушкой».

В конце концов, сейчас они ровесники, если что, и ведь у Блэков уже был прецедент. Сигнус Блэк и Друэлла Розье учились в школе и отнюдь не в старших классах. Они, правда, были чуть старше, но физиологически и она, и Бойд вполне сойдут за четвертый класс, как минимум. Так что заниматься ерундой?

«Но тогда нам нужна квартира в городе… Да, именно квартира. Вот пусть Эрвин этим и озаботится».

[1] Revertetur tempus (лат.) — повернуть время вспять.

[2] Латану — семиглавое морское чудовище в виде змея, спутник бога моря Яма, вместе с последним поверженное Баалом. Отождествляется с библейским Левиафаном, является его прообразом, иногда представляется как крокодил.

[3] Noblesse oblige — положение обязывает.

Глава 12

Надо отдать должное Поттеру. Мальчишка менялся прямо на глазах. Дружба с Эрвином, — хотя пока все-таки больше ненавязчивое покровительство, — дала ему многое, но, главное, парень оказался способен это «многое» взять. Он окреп физически, оброс мясом и заметно вытянулся. Много читал и думал о прочитанном, перестал лениться, касалось ли это утренней гимнастики или написания очередного эссе, и начал потихоньку справляться со своей детской импульсивностью и ужасающей неуверенностью в себе. Уже не взрывался от каждого нелестного замечания профессора Снейпа и стал гораздо терпимее к шуткам близнецов Уизли, перестал краснеть при разговоре с девочками, что благотворно сказалось на его дружбе с Дафной Гринграсс, и прекратил пасовать перед авторитетами, кем бы этот авторитет ни был: профессором, директором, старостой или «правильной девочкой» Грейнджер. Последнее было важно вдвойне, потому что Поттера ожидали нелегкие времена. Узнать семейную тайну и решиться поделиться ею со своим другом — непростое испытание. Однако самое трудное, — тяжелое и неприятное, — ему еще только предстояло. Эрвин честно объяснил Поттеру следствия и перспективы, вытекающие из полученной информации. Это, разумеется, замечательно, что, имея на руках такие козыри, Гарри мог решительно изменить свою судьбу, но он должен был при этом ясно осознавать, чего будет стоить ему каждый следующий шаг. И все-таки надежда обрести настоящую семью, да еще не где-нибудь, а в мире магии, оказалась для мальчика-сироты сильнее любых иных соображений, опасений и тревог. Ожидавшие его неприятности, — а они не могли не последовать, — являлись в его глазах ничтожной платой за осуществление мечты. И все-таки, прежде чем идти к Вальбурге, Эрвин еще раз и со всеми подробностями объяснил Гарри, каковы будут возможные шаги его предполагаемой бабушки, — если она все-таки им поверит и решит действовать, — и какие последствия будут иметь ее и его решения для него самого, как Мальчика-Который-Выжил, ученика Хогвартса, гриффиндорца и новоиспеченного чистокровного аристократа. Бойд хотел, чтобы Поттер отдавал себе отчет в том, на что решился, и ясно понимал, какую цену за все это ему придется заплатить. Так что решения, принятые Гарри, не были ни импульсивными, ни скоропалительными. Он знал, на что идет, и понимал, чем все это может для него обернуться. И, тем не менее, Поттер дал «отмашку», и процесс пошел.

Ровно через две недели после памятного разговора с Вальбургой, Эрвин, Белла и Гарри, снова оказались на Гримо 12. Здесь их ждали Вальбурга и Кассиопея Блэк — родная сестра Дореи Поттер, и значит, двоюродная бабушка Гарри, частный поверенный Джеймс Эджкамб, министерский нотариус Эдмунд Бёрк и колдомедик Генри Макбрайд. Не откладывая дела в долгий ящик, присутствующие подписали соглашение о неразглашении и сразу же приступили к процедуре определения родства. Так что, через четверть часа и после двух независимых проб было установлено, что Гарри Поттер является Блэком ровно на ту половину, которая обычно свидетельствует об отцовстве. Результаты проверки крови были резюмированы в отдельном документе, на котором появились печати нотариуса, адвоката и колдомедика, и шесть подписей. Шестая принадлежала Эрвину, который согласился выступить в этом деле свидетелем.

После установления кровного родства между Гарри Поттером и Родом Блэк, присутствующие ознакомились с завещанием Чарльза Поттера. За этим последовало короткое обсуждение, в результате которого было решено, что предавать огласке весь этот документ было бы неправильно. Поэтому был составлен особый протокол, который фиксировал три упомянутых в завещании факта. Первое, Лилиан Поттер являлась дочерью Рода Поттер не только по случаю замужества, но и по крови. Как это возможно, не уточнялось, поскольку не имело прямого отношения к вопросу установления отцовства. Второе, родным отцом Гарри Поттеру приходится не Джеймс Поттер, как считалось ранее, а Сириус Блэк. И третье, Гарри Поттер по праву крови и магии и в силу завещания Чарльза Поттера становится следующим лордом Поттером.

Несколько сложнее дела обстояли с дневниковыми записями Лилиан Поттер. Увидеть их мог только ее сын. Поэтому пришлось идти обходным путем. На первом этапе Гарри рассказал все, о чем прочел в дневнике, опуская лишь интимные подробности и разного рода комментарии личного характера. Затем на основе его рассказа, — запротоколированного и заверенного печатью нотариуса и подписями присутствующих, — были сформулированы вопросы, типа, «говорится ли в дневнике прямо и недвусмысленно об отцовстве Сириуса Блэка» и «знал ли Сириус Блэк о своем отцовстве». После этого Поттер принял три капли Веритасерума и последовательно ответил на ранее сформулированные вопросы. Его ответы были снова зафиксированы и так же официально заверены. Теперь оставалось лишь размножить все эти документы чарами Копирования и раздать заинтересованным сторонам. Один из экземпляров был передан Гарри и в тот же день спрятан им в его сейфе в Гринготсе, еще одну копию вручили нотариусу для министерского архива, и два остальных экземпляра были разделены между Вальбургой и частным поверенным, который тут же сформулировал два официальных обращения. Одно, подписанное Гарри Поттером, направлялось в Отдел Регистрации Актов Гражданского Состояния министерства Магии, другое, подписанное Гарри и Вальбургой, — в Визенгамот. В первом Гарри просил официально признать его внебрачным сыном Сириуса Блэка, одновременно сообщая, что принял кольцо лорда-наследника семьи Поттер, а во втором было сформулировано требование о пересмотре дела Сириуса Блэка «в связи с вновь открывшимися обстоятельствами». Теперь следовало ждать ответной реакции властей, но, прежде всего, вызова на ковер к Дамблдору, поскольку было очевидно, что оба документа в конце концов попадут на его стол. И, разумеется, директор не заставил себя долго ждать. Уже через три дня Гарри попытались «высвистать» прямо с завтрака, но мальчик уже кое-чему научился и бежать к директору по «щелчку пальцев» отказался, и на разговор в кабинет директора отправился, лишь завершив трапезу, и в сопровождении декана, о чем профессора Макганагал они попросили вместе с Бойдом.

Ждать возвращения «блудного» Поттера пришлось долго. Он пропустил сдвоенные Чары и не пришел на такую же сдвоенную Трансфигурацию, и это порядком встревожило Эрвина, и не его одного. Дафна и Белла тоже явно напряглись. Если Макганагал здесь, то, где Поттер? И, если он все еще у директора, то кто же с ним там остался? Неужели после всего профессор оставила его один на один со старым хрычом? Опять, поди, накачает паренька зельями, хотя… Последний раз Поттер принимал сваренный Эрвином универсальный антидот десять… нет, одиннадцать дней назад. Значит, действия снадобья должно хватить еще дней на девять-десять. Тут, чтобы пробиться через такой щит, мальчишку надо буквально по уши залить чем-нибудь более забористым, чем зелье Доверия. Ментальный щит у него, правда, хлипковат, серьга сама по себе, — без правильной и достаточно долгой подготовки, — настоящую интервенцию не удержит. Но была надежда, что Альбус не настолько спятил, чтобы вступать в открытый конфликт со старыми Родами, а они впишутся, если станет известно, что за спиной сироты Поттера стоят Бойды и Блэки. Однако, как вскоре выяснилось, старый хрен, и в самом деле, берега попутал.

— Прошу прощения, профессор, — обратился Эрвин к Макганагал, как только завершился урок. — Вы не знаете, где Гарри?

— Он в больничном крыле, — с выражением вины и муки в глазах, но, как всегда, сухо и несколько формально сообщила декан Гриффиндора. — Думаю, мадам Помфри разрешит вам с ним увидеться ближе к вечеру.

— Что случилось с Поттером? — задал Эрвин вполне логичный вопрос.

— Вероятно, он перенервничал… — не очень уверенно объяснила профессор.

— Директор произвел ментальную атаку? — уточнил Эрвин, все еще не веря в такую откровенную наглость Дамблдора.

— Не знаю, — вильнула глазом Макганагал. — Я не специалист, но…

— Профессор, вы понимаете, какими будут последствия, даже если Поттер оправится?

— Последствий не будет, — тяжело вздохнула женщина. — Директор согласовал свои действия с министром.

«Даже так? — удивился Эрвин. — Впрочем, все наши телодвижения бьют по обоим, и еще неизвестно, по кому сильнее, по председателю Визенгамота или по министру Магии! Но так откровенно?!»

— Я вас понял! — кивнул Эрвин и обернулся к собирающим свои вещи слизеринцам. — Белла, Дафна, Драко… Да, Панси, ты тоже. Вы со мной. Идем к больничному крылу.

— Гермиона, — поймал он задержавшуюся в дверях девочку. — Найди, пожалуйста, Сьюзен Боунс и приведи к больничному крылу. Скажи, что я сказал, дело важное и касается ее тети.

— Что вы собираетесь делать, лорд Бойд?! — почти с испугом поинтересовалась Макганагал. Ее тревога была очевидна, министр или нет, а, если в дело вмешаются старые семьи, то крайней может оказаться она. Оттого и назвала его «лордом», хотя они давно уже договорились на «мистере».

— Я собираюсь сделать то, что не сделали вы, профессор, — пожал плечами Эрвин. — Извините.

— Лорд Бойд…

— Не обсуждается! — жестко ответил Эрвин, и, развернувшись на месте, пошел из кабинета Трансфигурации.

Идти было достаточно далеко. Все-таки замок был огромен и плохо устроен. То есть, это было ни то, ни се: не рыба, не мясо, не крепость и не школа. Для крепости в Хогвартсе было маловато фортификационных «сложностей», а для школы с полным пансионом, в которой живут и учатся дети, замок был слишком похож на трехмерный лабиринт. И сейчас, даже зная дорогу и не имея на руках раненого товарища, чтобы добраться до владений мадам Помфри, им понадобилось почти четверть часа. А там их ждали закрытые двери. Колдоведьма наотрез отказалась пускать кого бы то ни было к своему пациенту.

— Мадам Помфри, — крикнул Эрвин через дверь, — если вы не допустите меня к Поттеру, я буду вынужден вызвать представителей Аврората и ДМП. И, если выяснится, что, имея на руках пациента, исцелить которого вы не можете в силу вашей низкой квалификации, но при этом не перевели его в Мунго, я добьюсь, чтобы вас судили за намеренное неоказание помощи и, как минимум, лишили лицензии медиковедьмы. Подумайте, стоит ли ваша верность приказам Дамблдора таких неприятностей?

— Белла, вызывай бабушку, — тихо шепнул он подруге, на мгновение отвернувшись от двери в больничное крыло.

У Блэк было сквозное зеркало, так что связаться она могла практически мгновенно. У него такое зеркало тоже было, но Бойды Поттеру не родственники, и леди Бойд не член попечительского совета.

— Я тоже сообщу отцу! — предложил Малфой.

— Давай! — кивнул Эрвин. — Лишним не будет.

Люциус Поттеру теперь пусть и дальний, но родственник, и он тоже член попечительского совета.

Между тем, дверь оставалась закрытой, но и тянуть время было нельзя. Надо было любой ценой попасть в больничное крыло, и Эрвин нашел такой способ. Да и цена оказалась вполне доступной. Он увидел Рона Уизли, который с несколькими другими первокурсниками из Гриффиндора пришли посмотреть, что будет делать Бойд.

— Рон! — окликнул он мальчика. — Иди сюда. Мне нужна твоя помощ!

Ничего не подозревавший Рон подошел, и Эрвин сделал последнюю попытку.

— Мадам Помфри, — крикнул он через дверь, — из-за вашего упрямства может серьезно пострадать человек. Я вас предупредил!

— Вы свидетели, — быстро взглянул он на членов группы поддержки.

Они его поняли, и на их лицах появились ухмылки.

— Свидетельствую! — громко сообщила Гринграсс.

— Свидетельствую! — присоединилась к ней Панси Паркинсон.

— Не знаю, в чем дело, но я тоже свидетельствую! — коварно улыбнулась Сьюзен Боунс, как раз в этот момент подошедшая к ребятам.

— Я здесь! — крикнула отошедшая чуть в сторону Блэк.

— Я тоже! — Драко отошел в другую сторону, оба они сейчас говорили через сквозные зеркала.

— Мадам Помфри! — еще раз попробовал Эрвин обратиться к здравому смыслу медиковедьмы.

Ему жутко не нравилось то, что он делает, как не нравилось и то, что так рано и так грубо приходится вступать в конфронтацию с Дамблдором. Впрочем, отступить означало покориться, однако Эрвин не Катя, ему покоряться незачем, он вполне дееспособен, хотя и излишне молод.

«Что ж, мадам Помфри, это будет на вашей совести!»

Первым ударом он разбил Рону нос, вторым — губу. Ему нужны были кровь, на которую среагирую следилки лазарета, и крики боли, которые должна услышать медиковедьма. Но она оказалась упертой теткой, ну или приказ Дамблдора для нее был важнее клятвы Гиппократа и сильнее страха перед ДМП. И тогда, Эрвин сломал парню руку и треснул его головой о дверь. Закричали гриффиндорцы, взвыла сигнализация, и мадам Помфри вынуждена была открыть дверь. Однако едва дверь открылась, как поблизости материализовался директор.

— Что здесь происходит?! — начал он с «наезда». — Почему мистер Уизли в крови?!

Эрвин между тем быстро обвел взглядом присутствующих. Белла кивнула ему, Драко — тоже, а Сьюзен показала большой палец. Значит, кавалерия в пути.

— Здравствуйте, господин директор! — поклонился ему Эрвин.

Говорил он спокойно, ровным голосом и максимально вежливо.

— Что случилось с мистером Уизли?

«А здороваться уже не нужно? Запишем!»

— А что с ним? — бросил Эрвин взгляд на скорчившегося на полу и рыдающего, пуская кровавые сопли, Рона.

— Полагаю, это вы избили мальчика? — нахмурился Дамблдор и совершенно по-хамски попытался придавить Эрвина аурой.

Ну, что сказать. Аура у директора была будь здоров какая! Словно гранитную плиту положили на душу, но Эрвин не так давно, — еще и года не прошло, — был боевым магом высшей категории. Катя Гертнит ничего особенного, кроме как бросить «десять тонн на десять километров» или создать льдину в сердце Северного моря, не умела. Однако частью ее Дара, — то есть, частью таланта боевого мага, — является выносливость и стойкость к внешнему давлению. Так что мощь ауры Великого Светлого почувствовали все присутствующие, кроме того, на кого она, собственно, и была направлена.

— Господин директор! — осуждающе покачал головой Эрвин.

Дамблдор от такой его реакции даже опешил и отшагнул назад, как если бы испугался. Но, может быть, он, и в самом деле испугался? Встретить одиннадцатилетнего мальчика, способного выдержать его «наезд», — это почти за гранью Добра и Зла. Впрочем, краем глаза Эрвин увидел еще кое-кого, кто был способен перебороть давление ауры по-настоящему великого волшебника. Белла, конечно, притворялась, изображая «ужас, ужас, настоящий ужас», но он видел, что для нее это «просто ужас».

«Забавно!»

— Прекратите! — потребовал он.

Чего уж теперь. Все равно, враги не враги, но никак не учитель и ученик. Директора его окрик заставил поморщиться, но давление исчезло.

— Что вы себе позволяете, лорд Бойд?

Ну, кто бы сомневался, лучшая защита — нападение.

— Дальнейший наш разговор будет происходить в присутствии членов попечительского совета лорда Малфоя и леди Блэк, а также председателя ДМП леди Боунс, — сообщил Эрвин, твердо глядя Дамблдору в глаза. — У вас есть возражения принципиального свойства?

— Зачем вы устроили этот балаган, лорд Бойд? — Директор уже взял себя в руки и снова, как всегда, лучился добротой и заботой. — Разве сложно было прийти ко мне и спросить? Обычно вы не стесняетесь спрашивать.

— Спрошу и сейчас, — не разочаровал его Эрвин. — Что с Поттером?

— Насколько я знаю, с мистером Поттером не случилось ничего серьезного.

— Тогда почему меня к нему не пускают? — «удивился» Эрвин. — Я впервые за девять месяцев вижу такое странное поведение мадам Помфри.

— Это я попросил ее никого не пускать, — разочарованно вздохнул Дамблдор. — У мальчика случился нервный срыв…

— Нервный срыв? — а этот вопрос задала леди Вальбурга, появившаяся со стороны коридора, ведущего на Рейвенкло. Наверняка, ее пропустил через свой камин профессор Флитвик. — С чего бы вдруг? И отчего такая секретность? В мою бытность у девушек нервные срывы случались по два раза на дню, у юношей — раз в неделю. Хотите сказать, что никто больше истерик не устраивает? Один Поттер сподобился?

Возможно, Дамблдор хотел вставить слово-два, но Вальбурга ему не позволила, а вскоре к ней присоединились Малфой и Боунс, прибывшая в сопровождении двух авроров, и разговор стал общим, переместившись в больничное крыло, где сразу же выяснилось, что Поттер лежит без сознания.

— Значит, нервный срыв?! — подняла голос Вальбурга.

— Да, как-то не вяжется, — согласилась Боунс.

— Мадам, — вежливо дотронулся до ее руки Эрвин, — обратите внимание на мочку уха. — Там прежде была серьга-артефакт для ментальной защиты.

Разумеется, его услышали все, а не только глава ДМП, и все разом посмотрели на ухо мальчика. Помфри успела наложить противоожоговую мазь на то место, где еще утром находилась маленькая сережка-блокиратор.

«Это ж, какой силы было воздействие, что блокиратор потек?»

За прошедшие девять месяцев Эрвин многое узнал о Дамблдоре и кое о чем стал догадываться, подозревая директора во многих неприглядных делах, но сегодня Великий Светлый явно перегнул палку. Возможно, вспылил и применил к Поттеру гораздо более мощный ментальный пробойник, чем мог выдержать ребенок. Оттого и приказал запереть бессознательного Поттера в больничном крыле. Наверное, думал, — и не без основания, — что за несколько дней у мальчика заживет ожог на мочке уха и он выйдет из состояния комы. Даже для очень сильного менталиста проблема комы состоит в том, что на человека в этом состоянии не действует Обливиэйт. А значит, очнувшись паренек может рассказать лишнего. Однако и это не все. На человека в коме невозможно воздействовать: не поменять воспоминания, не сделать закладки, не изменить точку зрения. И, если этого мало, то кома перекрывает доступ к памяти. Ничего от такого полутрупа не узнаешь, ничего в его памяти не найдешь. И теперь Дамблдор был по уши в дерьме. Свидетелей уйма, и чтобы не понять, что произошло с ребенком, надо быть полным обалдуем. Поэтому директор решил откупиться полуправдой, чтобы не вскрылось истинное положение дел.

Его версия звучала вполне правдоподобно, если бы не наличие нескольких нестыковок. Будь это обычные дознаватели никто ничего бы не заметил, но Боунс, Малфой и Блэк были не только заинтересованными лицами, они являлись сильными хорошо образованными волшебниками и опытными, много чего повидавшими в жизни людьми. Тем не менее, интуицию к делу не подошьешь, и, даже если очнувшийся Поттер озвучит несколько иную версию событий, это будет слово ребенка против слова взрослого. А трактовка событий, предложенная Дамблдором, сводилась к следующему. В силу занимаемой должности и обязанностей опекуна мистера Поттера, которые с директора никто не снимал, он ознакомился с заявлениями, поданными Блэками и Гарри в Министерство и в Визенгамот, и пришел в ужас, поскольку посчитал, что мальчик находится под ментальным воздействием. С его точки зрения, вся эта затея была организована пожирательскими недобитками, чтобы бросить тень на героев сопротивления. Отцовство Блэка, по его словам, выглядело более, чем смехотворно. Любовь к нему Лилиан Поттер представлялась немыслимой и невозможной. Зачем ей гуляка Сириус, если у нее есть великолепный и безупречный Джеймс? В общем, сопроводительных бумаг он в глаза не видел, а без них оба документа выглядели, как попытка опозорить чету Поттеров и перехватить опекунство, передав Мальчика-Который-Выжил в руки темных волшебников. Убедить в этом Поттера Дамблдору не удалось, — к тому же мальчик вел себя крайне агрессивно, — и он полез к нему в память, чтобы выяснить подробности и снять чужеродные закладки. Разумеется, это было неэтично, но отчаянные времена требуют отчаянных мер. Однако пробиться к сознанию Поттера Дамблдор не смог. О том, что у ребенка в крови находится блокиратор и что он носит в ухе сережку-артефакт, директор, якобы, не знал.

— Откуда у мальчика, выросшего в семье маглов вдруг взялся блокиратор? Это редкое и довольно дорогое зелье. Мне и в голову не могло прийти…

«Врет, как дышит!» — Эрвин не верил, разумеется, во всю эту чушь.

Маг такого уровня не мог не увидеть серьгу, а, увидев, не мог не понять, что это такое. И действие блокиратора он должен был почувствовать еще в самом начале проникновения, и тогда у него бы появился выбор: отступить или дожать. Дамблдор пошел напролом, и понятно, почему. Прочтя обращения Поттера и семьи Блэк, он осознал, что удержать контроль над жизнью мальчика ему не удастся. Он и так уже упустил момент, когда Поттер познакомился и сблизился с Бойдом и начал меняться в неприемлемом для директора направлении. Признание же Блэка отцом Гарри полностью выбивало почву из-под ног Великого Светлого. И в голову к мальчику он полез, чтобы, во-первых, выяснить, как так вышло, и во-вторых, попытаться воздействовать на приоритеты и базовые ценности мальчика. Он же еще ребенок, и даже если Бойд и Блэки его распропагандировали, ничего в мозгу Поттера еще не устоялось, а значит все еще поддается воздействию. Это-то все понятно, непонятно другое: что, черт возьми, нужно Дамблдору от мальчика. В чем состоит для директора сакральная ценность Поттера? Он ведь не единственный сирота в Хогвартсе, так отчего все раз за разом сходится именно на нем?

Увы, Эрвин не знал ответов на эти вопросы, однако у него имелись на этот счет некоторые подозрения. Другое дело, что по случаю всех этих разборок между попечителями и директором, Эрвин снова задался вопросом к самому себе.

«А оно мне надо?»

И в самом деле, нужен ли ему мелкий Поттер? Важен ли он для Эрвина? И, если все-таки нужен и важен, то насколько? Настолько, что Эрвин готов по мере своих сил помочь, но не перенапрягаясь, разумеется? Или настолько, что готов вложиться по полной? Эрвин Грин мог предположить, что некоторая опека над мальчишкой ему лично не навредит, в особенности, если учитывать будущие выгоды от «дружбы» с таким человеком, как Мальчик-Который-Выжил-и-Теперь-Непременно-Станет-Лордом-Поттером. Катя Гертнит была в этом смысле куда добрее. К тому же, какой бы стервой она ни была в бытность свою женщиной, Катя нет-нет да задумывалась, как там ее мальчики. Все-таки она им мать пусть по большей мере, и равнодушная. Однако Эрвин Бойд — не Грин и не Гертнит. У него свои интересы, своя мораль и другой образ мысли. Все другое, если не лукавить, и тело, и душа, и даже магия, не говоря уже о жизненных целях, моральных императивах и личных приоритетах. И он за прошедшее время как-то привык к своему подопечному, и даже более того, его опека над мальчиком Гарри явно не носила меркантильного характера, в любом смысле этого слова. Эрвин не искал в дружбе с Поттером выгоды. Он просто о нем заботился.

Не менее интересно обстояли дела с его отношением к Беллатрикс. Если отбросить всякие глупости, — типа, «как это невовремя» и «она же маленькая», — то получалось, что он ее любит именно так, как взрослый мужчина может любить взрослую женщину. Любит и хочет, и, вероятно, добьется, если не будет тупить и тормозить, задаваясь несвоевременными вопросами типа, «а не педофил ли я часом»?

«Не педофил ты Эрвин, а мудак, — сказал он себе с той циничной откровенностью, с которой можно говорить только с самим собой. — Гребанный русский интеллигент с руками по локоть в крови!»

Самое любопытное, что у Эрвина нашлось время, — и место, — на обдумывание всех этих вопросов. И не только, потому что никто из больничного крыла расходиться не желал, устроив дискуссию с угрозами и оскорблениями прямо в кабинете мадам Помфри, а потому что участвовать в склоке Эрвин не мог, даже если бы захотел. Возрастом не вышел. Поэтому они с Беллой устроились в одном из «отнорков» длинного зала, в котором размещалось больничное крыло, огородились ширмами и делали домашнее задание. Писали эссе, помогая друг другу, комментировали параграфы из учебника по Защите и аккуратно тренировали трансфигурационные пасы. Аккуратно — это значит без «спецэффектов», без грома и молний, и прочей пиротехники. А само колдовство, пусть оно и не приветствовалось без присмотра старших, засечь никто не мог. Так и сидели, пока не ожил Мальчик-Который-Выжил. Очнулся он то ли, потому что время пришло, то ли, потому что целитель из Мунго поспособствовал, но, в любом случае, его возвращение автоматически прекратило бурные дебаты, имевшие место в кабинете мадам Помфри, и положили начало новой фазе конфликта.

Судя по кислому выражению лица директора, Дамблдор очень сильно рассчитывал на то, что Поттер или помрет, или забудет, что и кем было сказано в кабинете директора. Но не срослось. Поттер снова выжил и, как только очнулся и понял, где он находится и почему, попросту рассвирепел и, разумеется, заговорил. Эрвин, подглядывавший за происходящим в щель между ширмами, должен был не без гордости признать, что его старания не пропали даром. Поттер вел себя совсем не так, как можно было бы ожидать от затюканного родственниками-маглами одиннадцатилетнего мальчика. Правда, был несколько излишне возбужден, но тут следовало принимать в расчет его возраст и нынешние весьма проблемные обстоятельства. Так что Эрвин простил другу его неуместную горячность и постоянное перескакивание с темы на тему, узнав из его дерганного и ни разу не плавного рассказа, что Дамблдор попытался дезавуировать «все измышления мистера Поттера о его героических родителях». Поттер говорил о том, что знал, ссылаясь на дневники матери и завещание деда. Дамблдор небрежно отмахивался от его «поспешных суждений», «детских фантазий» и «ошибочного понимания юридических текстов». И чем дольше длился их разговор, тем больше Поттер выходил из себя. Скорее всего, именно этого и добивался директор. Интервенция в сознание находящегося на грани истерики ребенка должна была пройти легче, чем вторжение в спокойный разум. Но Дамблдор не учел наличие блокиратора в крови Гарри и, опознав серьгу, как артефакт, не определил мощность этого щита. Сейчас же он активно пытался запутать ребенка и выдать рассказ Поттера за «поток нездорового сознания». Тем более удивительно, что Гарри сумел взять себя в руки. Он замолчал. Посидел, успокаивая дыхание, а потом сделал свое самое сильное заявление.

— Если Блэк не мой отец, я хочу видеть доказательство этому. Его отцовство было определено чарами и зельем Родства крови. Это факт. Предъявите свой факт, господин директор, потому что ваши утверждения голословны.

— Мальчик мой… — попробовал перебить его директор, но Поттер не поддался.

— Все слова уже сказаны, — сказал он. — Я хочу видеть факты. И еще одно. Если Блэк виновен, докажите мне это. Я хочу видеть следственное дело и стенограмму суда над ним. Пока вы мне их не продемонстрируете, я буду считать, что вы лжете.

— Тебе нельзя читать эти документы…

— Слова, — пренебрежительно усмехнулся мальчик. — А я требую фактов!

К сожалению, это было единственное, что он мог требовать, и единственное, в чем его могли поддержать Попечительский Совет и Департамент Магического правопорядка. А в остальном… Бодался теленок с дубом. Это как раз о Поттере, Бойде и всех, всех, всех. Дамблдор скала, а все их усилия всего лишь волны, накатывающие на эту скалу. Так что ничем особенным случившийся кризис не разрешился, разве что Визенгамоту и Министерству пришлось дать ход делу Блэка-Поттера, и ржавые колеса магического делопроизводства со скрипом и скрежетом пришли наконец в движение.

* * *

За всеми делами неожиданно закончился первый учебный год в Хогвартсе, и Эрвин вернулся в замок Килморс. Бабушка была ему рада, соседи тоже, но он быстро догадался, что соседей он интересует исключительно с матримониальной точки зрения. Судите сами, высокий, — а за год он дотянулся уже до метра шестидесяти семи, — крепкий блондин с глазами цвета индиго. Правильные черты лица и титул прилагаются. И вот вам портрет качественного жениха для чей-то дочки, внучки, сестры или племянницы. А то, что парню еще даже двенадцати не исполнилось, никого не интересует. Выглядит-то он на все пятнадцать. Во всяком случае, по росту и весу, по сформированности лица легко подходит под стандартные требования. Однако жениться Эрвин не хотел. Только если на Белле, но кто ж ему позволит? А пока суд да дело, у него было чем заняться и помимо юных дев. То есть, юные девы несколько иного пошиба его вниманием обделены не были, — и речь не только о шлюхах, — но эти девушки ничего, кроме веселой компании, щедрости и удовольствия в постели от него не ждали и много времени не отнимали. Познакомились в клубе, потанцевали, выпили… Пообжимались в темном углу, курнули травку и, если все путем, то провели ночь к взаимному удовольствию. И все, собственно. Никакой особой романтики и долгоиграющих планов. Тем более, без обязательств.

Поэтому у Эрвина оставалось достаточно досуга для самосовершенствования. Удалось нанять на летние месяцы приличного тренера по боевым искусствам, служившего прежде инструктором в САС[1], и отставного израильского аврора, взявшегося натаскать Эрвина в местной боевой магии. Эти занятия отнимали у него по шесть часов пять раз в неделю, так что еще оставалось время для чтения умных книг, зельеварения и восстановления в новых условиях магических практик, которыми в той или иной степени владела Катя Гертнит. В первую очередь, Эрвин хотел отработать свои Лед и Огонь, — чтобы довести их хотя бы до среднего уровня, — но ему были так же интересны «девичьи» щиты, которым учили в Институте Благородных Девиц, и освоенные там же «женские» чары. В мужской интерпретации это неизвестное в магической Англии колдовство было ничем не хуже, чем в «женской комплектации». В итоге, его дни были заполнены от и до, но он все же выбрался на дни рождения к Драко Малфою и Гарри Поттеру, как раз в конце июля, оставившему под зубовный скрежет Дамблдора своих родственников-маглов и переехавшего на Гримо 12, и принял всех своих новых друзей в замке Килморс в свой день рождения. С Беллой он за это время виделся всего лишь трижды, но в начале августа, — и надо сказать совершенно неожиданно для Эрвина, — Беллатрикс пригласила его погулять по магловскому Лондону. Вдвоем, на целый день. Надо ли говорить, что он согласился? Его лишь удивило, что Вальбурга дала согласие на этот «жест доброй воли».

«Но дареному коню в зубы не смотрят, не так ли?»

И вот седьмого августа они встретились в «Дырявом котле», спрятали в наплечные сумки свои мантии, на время превратившись в «настоящих» маглов, и вышли на улицу. Эрвин любил магловский Лондон. Этот город был красив, интересен и предлагал человеку так много развлечений, сколько тот только мог взять. Так что, они с Беллой отлично провели время, начав день с посещения Национальной Портретной Галереи[2], где было выставлено немало портретов тех, кого маглы считали своими героями, но кто, на самом деле, принадлежал миру магии. Затем был обед в ресторане, где пришлось немного поколдовать левой палочкой, чтобы на них не обращали внимания. А после обеда, — благо погода позволяла, — прогулка по Гайд-парку и Кенсингтонским садам[3]. В общем, они отлично провели день, и в его завершении между Эрвином и Беллой состоялся один очень непростой, но многообещающий разговор.

Перед тем, как расстаться, он пригласил девочку посидеть в кафе. Съесть что-нибудь сладкое и выпить что-нибудь горячее. Она согласилась, — отчего бы и нет, — и вот они уже сидят за столиком в небольшом уютном зале и лакомятся замечательными заварными пирожными, запивая их горячим шоколадом. Настроение выше среднего, и усталость, накопленная за день, все еще не дает себя знать.

— Чудесный день!

— Я рад, что тебе понравилось!

Формально идея принадлежала Бел, но все организационные вопросы Эрвин взял на себя. Проложил маршрут, выбрал наиболее аттрактивные локации, придумал, где и когда они будут, — вроде бы, совершенно спонтанно, — «присаживаться», чтобы отдохнуть и подкрепиться. К тому же, зная магловский Лондон много лучше Беллы, Эрвин показывал девочке достопримечательности города и просто красивые места и, разумеется, о них рассказывал. Знал он много и рассказчиком был хорошим, так что благодарность Блэк была вполне искренней. И он не видел причины стесняться. Постарался, вложился и вот результат. Девушка довольна, это главное.

К слову сказать, формально двенадцатилетняя Беллатрикс — все еще девочка-подросток, но внешне… За прошедший год красавица расцвела. Вытянулась, округлилась, избавилась от детской пухлости лица, в общем, здорово повзрослела. Не даром ей завидовали едва ли не все ученицы младших классов в Хогвартсе. Ее легко было принять за четвероклассницу или даже пятиклассницу, и Эрвин, — которому это, разумеется, очень нравилось, — недоумевал, как такое возможно. Про себя он точно знал, что его «взрослость» результат удачной генетики, магии и алхимии при поддержке правильной диеты и интенсивных занятий спортом. Что Бойды, что Брянчаниновы были людьми крупными. Если мужчина, то под два метра ростом и косая сажень в плечах. Если женщина, то из тех, что коня на скаку остановит, но выглядит при этом, как Пава Заморская. Впрочем, Гриневы тоже были не из мелких, а Эрвин Грин был и вовсе тем еще терминатором. Ну а дальше все и так ясно. У многих общеукрепляющих и, тем более, специализированных зелий имелись неплохие побочные эффекты, проявлявшиеся в раннем взрослении во всех смыслах этого слова. Оставалось только закидывать в топку роста побольше жиров, белков и углеводов, «пережигая» их при помощи магии и разнообразных тренировок в плоть, кровь и энергию, и вы получите на выходе именно то, что Эрвин мог видеть в зеркале. Но это он. Что же касается, Беллы ему оставалось только гадать об источниках ее роста и цветения. Одно он знал точно, ела она много, ни в чем себе не отказывая, но на фигуре это сказывалось исключительно в положительном плане. Вот и сейчас, съела, — быстро, но изящно, — два эклера, выпила кружку горячего шоколада со щедрой порцией взбитых сливок, и тут же заказала «повторить».

— Не смотри на меня так, — сказала, аккуратно промакивая губы салфеткой. — Мне можно, я не растолстею. У меня все в дело идет.

— Счастливая натура, — улыбнулся Эрвин. — А смотрел я так, не потому что осуждал. Я любовался тем, как ты ешь. Очень красиво, можно сказать элегантно, и…

— И? — поторопила его девочка, выглядящая, как девушка.

— И эротично, — «виновато» пожал плечами Эрвин.

— Сколько тебе лет? — неожиданно спросила Белла.

«Шутки кончились, — понял Эрвин. — И это хорошо. Пора со всем этим разобраться».

— Что ты имеешь в виду? — Он не валял дурака, он просто хотел конкретики. Спросила? Молодец. Теперь конкретизируй свой вопрос.

— Тебе, Эрвин, только-только исполнилось двенадцать, — кивнула ему Белла, соглашаясь с вопросом. — Выглядишь ты значительно старше, и этому есть объяснение. Кровь не водица, а в твоем роду было много крупных мужчин. Тренировки, сбалансированное питание, зелья. Все объяснимо, но, даже если ты выглядишь на пятнадцать, то ты не можешь говорить и думать так, как делаешь это ты. Временами создается впечатление, что в теле мальчика поселился взрослый опытный мужчина. Поэтому вопрос: сколько тебе лет на самом деле?

«Молодец, Бел! Очень грамотно сформулировала свои недоумения и вопрос задала правильный».

— Скажем так, — улыбнулся он. — Моя душа, Бел старше этого детского тела, но думаю, и твоя тоже. Увидеть то, что ты увидела крайне сложно, но допускаю, что талантливая девочка Блэк на это способна. А вот интерпретировать увиденное и задать такой вопрос, какой задала ты, вряд ли. Поэтому я могу задать тебе точно такой же вопрос, какой задала мне ты. Но я спрошу по-другому. На какой возраст ты себя ощущаешь?

— С формулировкой согласна, — усмехнулась Беллатрикс, — но я первая задала вопрос.

— Я ощущаю себя лет на сорок, пожалуй, — не стал упрямиться Эрвин. — Не всегда. Не каждый день. Не со всеми и не во всех ситуациях, но иногда мне кажется, что я сорокалетний много повоевавший и многое видевший в своей жизни боевой маг.

Возраст и формулировка стали плодом скрещивания ужа с ежом, двадцатидвухлетней девушки-каперанга Екатерины Гертнит и сорокапятилетнего бывшего майора спецназа Эдуарда Гринева. Все-таки Эрвин Грин не был магом, а Катя Брянчанинова была много моложе и к тому же женщина. Так что всего лишь компромисс.

— Мы с тобой почти одногодки… — криво усмехнулась Беллатрикс, и нахмурилась, тяжело задумавшись о чем-то важном для себя, но, по всей видимости, не сильно приятном.

— Что скажешь о непреложном обете? — предложил Эрвин, начиная понимать, что интуиция не подвела его и на этот раз.

Он уже несколько месяцев думал о том, что поведение Беллы очень сильно напоминает ему его собственный модус операнди. Взрослый человек в теле ребенка со всеми вытекающими из этого проблемами, когда физиология заставляет совершать очевидно детские глупости, а взрослый разум не дает временами расслабиться по-настоящему. Так что, окажись ее история похожей на его приключения, он бы не удивился. Все-таки они оба живут в мире магии, а магия на то и магия, чтобы творить чудеса.

— Есть что скрывать? — прищурилась Белла.

— А тебе? — не остался в долгу Эрвин.

Непреложный обет представлялся ему оптимальным решением, и правду можно сказать и о последствиях не надо будет думать. Правда, кто его знает, какой окажется эта правда? Вдруг новое знание станет причиной «многие печали»? Для него, для нее, для них обоих.

[1] Специальная воздушная служба (англ. Special Air Service), сокращённо SAS, также расшифровывается как Специальная авиадесантная или авиационная служба (САС) — специальное формирование вооружённых сил Великобритании, являющееся образцом для подразделений специального назначения во многих других странах по всему миру.

[2] Национальная портретная галерея в Лондоне (англ. National Portrait Gallery) — первая в мире портретная галерея, основанная в 1856 году с тем, чтобы увековечить образы британцев прошлых столетий — не только портреты маслом, но и миниатюры, рисунки, бюсты и фотографии. С 1896 года занимает неоренессансное здание рядом с Трафальгарской площадью.

[3] Гайд-парк (англ. Hyde Park) — королевский парк площадью 1,4 км² в центре Лондона. С запада к нему примыкают Кенсингтонские сады. Традиционное место политических митингов, празднеств и гуляний.

Глава 13

Эрвин никогда не жаловался на отсутствие воображения, но такого фантасмагорического кунштюка предположить не мог. Фортель, который откололи Блэки, Вальбурга и Белла, достоин быть запечатлен в анналах истории магии. Одна беда, об этом даже говорить вслух было опасно, не то, что обсуждать или записывать «для потомков». Беллатрикс Лестрейдж опасная террористка, психопатка и бог знает кто еще. Одним словом, воскрешать ее не надо, ибо чревато, и не только для нее одной. Умерла, как говорится, так умерла. Но Беллу, как тут же выяснилось, тревожили не только последствия утечки информации, ее страшила реакция Эрвина. Похоже, она все-таки умудрилась в него влюбиться, и теперь волновалась по поводу того, какое впечатление это все на него произвело. Все-таки одно дело, когда выясняется, что в теле двенадцатилетней девочки прячется от мира сорокалетняя вдова, и совсем другое — если любимый парень, оказавшийся на поверку боевым магом из другого мира, узнает о всех тех мерзостях, что творила в свое время сошедшая с ума женщина. Однако Эрвин ее успокоил. Сказал, что на войне как на войне, и ему, мол, тоже приходилось совершать во времена оны отнюдь не красящие его поступки. В общем, он объяснил расстроенной девочке, что ничего страшного не произошло, и он ее из-за открывшейся правды не разлюбит. И всех дел, что он настоятельно рекомендует ей не лезть больше в эту чертову политику. Во всяком случае, ей стоит воздержаться от поддержки крайне правых фундаменталистов. А вот консерваторов он готов поддерживать вместе с ней. В конце концов, они оба принадлежат к древнейшим и благороднейшим родам, разве нет? Однако все это случилось после того, как они принесли друг другу непреложный обет. Белла смогла уговорить свою «бабушку», и Вальбурга не только пустила их в ритуальный зал Блэк-хауса, но и провела ритуал по всем правилам, выступив свидетелем принесения клятв. При этом она не знала, что именно рассказали друг другу Эрвин и Белла. Содержание их разговора осталось тайной.

— Что же нам теперь делать? — спросила Беллатрикс уже после выяснения отношений.

Вообще-то, она прежняя наверняка не стала бы задавать такой детский вопрос, но Эрвин не впервые и не только на чужом опыте видел, как физиология рулит психологией. Он ведь и сам порой делал совершенно детские глупости и задавал дурацкие вопросы.

— Наверное, продолжать жить так, как жили до сих пор, — сказал он вслух.

— Ну, уж нет! — «хищно» улыбнулась ему Белла. — Если ты взрослый, то я могу не волноваться по поводу растления несовершеннолетних.

— Ты, впрочем, тоже, — мило улыбнулась вдогон.

— Вальбурга позволит мне остаться на ночь? — не без скепсиса спросил Эрвин.

— Можем снять номер в какой-нибудь небольшой приличной гостинице, — пожала она плечиками. — Несколько Конфундусов, и все будут думать, что мы совершеннолетние.

— То есть, на ночь Вальбурга тебя отпустит?

— Меня отпустит.

— И не спросит, зачем и с кем?

— Думаю, что я смогу это провернуть, — решила Белла и оказалась права.

Эрвин, разумеется, не знал, что именно Белла сказала своей «бабушке», но, в итоге, Вальбурга ее отпустила. Правда, взгляд у нее при этом был такой, что Эрвина даже передернуло. С таким взглядом убивают, и, наверное, если бы не Белла, участь его была бы решена. Блэки известные бойцы. Даже женщины, а про матриарха рода и вовсе рассказывали страшные вещи. Однако у матриарха на Беллу были большие надежды, и она не смогла отказать «внучке», которая явно соскучилась по сладенькому. Впрочем, это не означает, что она допустила бы разврат в собственном доме. Другое дело где-то там. Про то она не ведает, а значит и переживать не о чем. Целку же, как недавно узнал Эрвин, вполне реально восстановить. Правда не зельем, а чарами, и может это сделать только дипломированный целитель, но за деньги все продается и покупается. Ну, может быть, не все, но точно многое.

Честно сказать, Эрвин от себя такого не ожидал. Ну, ладно, когда первый раз в этом мире и в этом теле пошел по блядям, но сейчас-то что?! Однако же волновался, как мальчик, и когда раздевал Беллу, едва не опозорился, кончив в трусы. Слава богу, вовремя спохватился и применил разученную уже под конец службы боевым магом авиации Флота мантру Успокоения. Долбануло не по-детски, но не снаружи, а только внутри, так что девочка ничего не заметила, а его словно ведром ледяной воды попотчевали. Разом сбросил обороты, и дальше все шло, как по маслу. Вошел, к слову, тоже достаточно легко, и это при том, что член, хвала всевышнему, за прошедший год несколько прибавил в длине и порядком окреп. Однако Белла хотела не меньше, чем Эрвин, и пока дошло до дела была уже настолько мокрая, что никакой особой смазки не потребовалось. Момент, и он уже в ней. Правда, побочных эффектов лишения девственности удалось избежать не только по этой причине. Флакончик сваренного Эрвином коктейля «Первая брачная ночь», содержащего Обезболивающие, Расслабляющие и Противозачаточные снадобья с добавлением пары капель «Радости жизни», решил все возможные проблемы первого раза. Так что первый их секс получился даже лучше, чем можно было ожидать, и Белла это вполне оценила, тем более что прежний опыт был у нее так себе.

— Научишь потом варить, — шепнула девушка, разорвав поцелуй благодарности, последовавший за неожиданно бурным оргазмом. Кульминация получилась гораздо более впечатляющей, чем можно было ожидать от первого раза в этом юном еще не полностью созревшем теле.

— Научу, разумеется, — улыбнулся ей Эрвин, с удовольствием ощущая приятную тяжесть лежащей на нем девушки. — Есть еще всякое-разное… Мне когда-то… Еще там… досталась по случаю одна чисто женская книжка. Называется «Руководство для глупых девиц». Правда, она на русском языке, но я тебе все, что требуется, переведу.

Говоря это, он ласкал кончиками пальцев ее крестец, временами спускаясь чуть ниже, — к копчику и анусу, — или поднимаясь чуть выше, но недалеко. Наиболее чувствительными у Беллы были именно крестец и копчик.

— Если это намек на анальный секс, то перетопчешься, — хмыкнула девочка, уткнувшись лицом куда-то в изгиб его шеи и плеча.

— Никогда не говори никогда.

Он убрал руки с ее гладких, покрытых шелковистой прохладной кожей ягодиц и, приподняв ладонями голову Беллы, повернул ее лицом к себе, заглядывая в огромные серые глаза.

— Ты нечто!

Так, собственно, все и обстояло. Если не брать в расчет ум и талант Беллатрикс, ее непростой характер и стальную волю, внешность красивой девочки-подростка могла не только ввести в заблуждение, но и соблазнить, искушая хрупкой юностью и видимостью непорочности. Увы, но, как понимал теперь Эрвин, склонность к педофилии искусно прячется у взрослых за зарослями норм морали и культурной традиции, и в этом смысле весьма похожа на склонность к полигамии, доминированию и садизму. Обо всех этих «отклонениях» принято думать, как о девиантном поведении, патологии и мерзости. Однако правда заключается в том, что в той или иной мере все это, скрытое и отрицаемое, живет в подсознании, а иногда и в сознании многих мужчин и женщин. Ни одна нормальная женщина не может относиться к изнасилованию иначе, как со страхом и омерзением, и в то же время многие из них фантазируют на эту тему и не без удовольствия участвуют в соответствующих ролевых играх. Так же и с педофилией. Она, как показывает история, еще совсем недавно была широко распространена, — да и сейчас процветает тут и там, — практически во всех социальных группах, приобретая порой весьма неприглядный характер. Секс с дочерями, внучками и племянницами не так редок, как хотелось бы думать общественности, узнающей о такого рода преступлениях только в тех редких случаях, когда они становятся известны прессе и правоохранительным органам. То же самое можно сказать и о связях учитель-ученица. Впрочем, вспомнил Эрвин об этом несколько позже, предаваясь по обычной своей привычке «разбору полетов» и «формулировке выводов». И вспомнил не просто так, а в контексте анализа своих чувств. Оказалось, что ему понравилось иметь во всех позах нимфетку Блэк, но, похоже, и Беллатрикс, спрятавшейся силой магии в юном теле девушки-подростка, понравилось трахаться с «молоденьким мальчиком» Бойдом, разрешая ему то, что вряд ли позволила бы, будь они взрослыми любовниками. Во всяком случае, не сразу, не в первую ночь.

— Ты нечто! — сказал он ей.

— Я знаю, — на полном серьезе откликнулась Белла. — И хочу еще!

Интерлюдия 2: Взгляд с другой стороны

На поверку Эрвин Бойд оказался даже лучше, чем она думала. Не мальчик, а взрослый состоявшийся мужчина, имеющий, тем не менее, внешность юного красавчика. Просто херувим какой-то, и, говоря откровенно, не желать его она в принципе не могла. Ну кто бы мог подумать, что темная валькирия Беллатрикс Лестрейдж втрескается в ребенка! Но мальчик, — что есть, то есть, — невероятно хорош и трахается, как взрослый, умножая удовольствие тонкостью и деликатностью своих длинных пальцев, детской нежностью губ и шелковистостью кожи. Член у него, конечно, пока не так, чтобы большой, но уже демонстрирует вполне приемлемые размеры и образцовую твердость, а изощренная техника «имения» указывает на богатый и разнообразный жизненный опыт. В общем, он был именно таким, каким ей хотелось, и при том идеально подходил к ее нынешнему возрасту. Будь она, и в самом деле, двенадцатилетней девочкой, секс с сорокалетним мужчиной вряд ли пришелся бы ей по душе. Все-таки она не Лолита, ей Набоковский Гумберт не нужен и не интересен. А вот утонченный подросток-аристократ оказался более чем востребован, и Белла не хотела даже думать, какие демоны жили в ее душе, если ее тянет к таким «маленьким» мальчикам. Впрочем, это всего лишь реплика в сторону, потому что жизнь продолжается, и это по всем признакам хорошая жизнь. С одной стороны, она маленькая девочка, трогательно опекаемая «бабушкой» Вальбургой и «тетушкой» Нарциссой, а с другой — та же Вальбурга ни в чем серьезном отказать ей не может. Разве что, попросила не оставлять любовника на ночь. Легитимно, если подумать. Вальбурга сейчас регент рода, ее дом и правила, соответственно, тоже ее. Но во всем остальном Белла не чувствовала никаких притеснений или ограничений. И за покупками на Косую аллею она пошла сама. Без сопровождения взрослых, зато в компании с Эрвином. В банк им не надо было, — ни ему, ни ей, — и они практически сразу пошли по лавкам, спеша выполнить обязательную программу, чтобы осталось достаточно времени на любовь и нежность.

Народу на Косой аллее в этот день было много. Маги они такие маги, и Белла с Эрвином не исключение! Закупки к началу учебного года традиционно откладываются на последний момент, а в результате везде и всюду столпотворение и толчея, и, разумеется, очереди. А тут еще некоторые альтернативно одаренные хитрожоперы решили поднять по такому случаю бабла. Гилдерой Локонс, на книги которого Белла не могла даже смотреть без омерзения, устроил промоакцию прямо во «Флориш и Блоттс», и там тут же выстроилась очередь из женщин бальзаковского возраста и дурных на всю голову девиц. Однако же и уйти нельзя. Нужны учебники, и поход за ними на завтра не отложишь, поскольку завтра их ждет уже Хогвартс-экспресс. Поэтому пришлось стоять в очереди. Правда, не в той, где экзальтированные фемины, ждали шанса попасться на глаза своему кумиру и получить от него ослепительную улыбку и автограф, а в другой — к боковому кассовому аппарату. Однако и эта очередь не была короткой, да еще ее все время отжимала к стене толпа рвущихся к Локонсу домохозяек. И вот, стоя там, среди всех этих людей, Белла неожиданно уловила знакомый «аромат темной магии». Даже не так. Не аромат, а настоящую вонь, — поскольку успела уже отвыкнуть от подобного экстрима, да и магия это была не темная, а черная, то есть такая, какую даже безумная темная волшебница Беллатрикс Блэк старалась обходить десятой стороной.

Первый раз она встретилась с этой мерзостью двенадцать лет назад. Темный лорд доверил ей, как он сказал тогда Белле, вещь, «ценность которой не дано познать простым смертным». Чаша Пенелопы Пуффендуй, и в самом деле, являлась ценнейшим артефактом. В Хогвартсе Белла была примерной ученицей, и знала, о чем идет речь. Однако Повелитель имел в виду нечто иное. На это указывал черный огонь в его глазах, на это намекала та особая интонация, с которой он озвучил свое поручение.

— Спрячь это так надежно, чтобы никто не смог найти, — сказал он ей своим шелестящим шепотом, напоминающим шипение змеи. — Сохрани это для меня, Беллатрикс, и ты будешь вознаграждена.

«Это», а не «ее». Темный лорд передавал ей чашу, но говорил о чем-то другом. Темном и опасном, что притаилось внутри великолепной чаши. Тогда Белла еще не знала, что это такое. Ее отуманенный безумием мозг воспринимал действительность совсем не такой, какой она была на самом деле. Искажения, навеянные одержимостью, не позволили ей рассмотреть то, что поручил ей спрятать Волан-де-Морт. Она лишь запомнила смрад чернокнижия, но Повелитель довольно часто прибегал к наитемнейшей магии, так что она тогда этому совсем не удивилась.

Понимание пришло много позже, когда ей снова стало пять лет. Вот тогда, в один из вечеров, прогуливаясь по дому на площади Гримо и вспоминая свое первое детство, она вдруг почувствовала знакомый ей тошнотворный «запах», и даже не сразу вспомнила, что это такое. Дознание, учиненное по ее просьбе Вальбургой, открыло им наконец ужасную судьбу Регулуса, — заодно еще раз вправив ей мозги, — и в руках у Беллы оказался другой артефакт основателей, медальон Салазара Слизерина, внутри которого скрывалась тьма, подобная той, которую Беллатрикс «учуяла» в Чаше Пенелопы Пуффендуй. Но на этот раз ее разум был уже на пути к исцелению, и она была способна мыслить здраво. То, что пряталось внутри артефакта являлось настоящей мерзостью, потому что это был крестраж. Об этих ужасных вещах Белла знала немного, но то, что она знала, пугало ее до чертиков и объясняло, между прочим, те кошмарные изменения, которые произошли с Темным лордом за годы их знакомства. Она еще помнила его харизматичным красавцем, в которого едва ли не с первого взгляда влюбилась пятнадцатилетняя ведьма. Глядя в прошлое с высоты своего истинного возраста, она видела сейчас, что уже тогда Повелитель был, что называется, не от мира сего. Излишне холоден, безэмоционален и, пожалуй, все-таки безумен. Доминантой его поведения были жажда власти, которую он и не думал скрывать, и страх смерти, который он тщательно прятал за видимым равнодушием и «безупречностью». Считалось, что это результат многолетней работы с ментальной магией и увлечения темными искусствами. Но сейчас Белла не сомневалась, что в первую голову это было следствием расщепления души. И, похоже, Лорд проделал это не раз и не два, и значит, в принципе, уже не являлся человеком. Это объясняло и некоторые странности в его поведении. Приступы ярости, нетерпимость и нетерпеливость и полное равнодушие к женщинам. Она в то время была хорошенькой пятнадцатилетней девушкой, готовой ради Повелителя буквально на все, но ему было без надобности ее тело. И это касалось не только ее, но и всех прочих женщин, попадавших в орбиту его властного Я.

«Значит, есть еще один крестраж, и он здесь!»

Белла осмотрелась. Вокруг ужас что творилось. Столпотворение вавилонское, никак не меньше, но ее вел «запах» кошмара, и Белла была уверена, что сможет найти эту проклятую вещь. Попросив Бойда, купить ей учебники, она ввинтилась в толпу и пошла по следу. Какого же было ее удивление, когда выяснилось, что эманация чернокнижной магии исходит не от одного предмета, а от двух. Один крестраж находился у Люциуса Малфоя, второй у Гарри Поттера.

«А Поттер-то здесь каким боком?!» — ужаснулась Белла, уже привыкшая считать Поттера кузеном, едва ли не братом.

«Что-то тут не так… Надо разобраться!»

Долго разбираться, однако, ей не пришлось. Ей все буквально выложили «на стол». Смотри, изучай, думай.

Первым «раскололся» Малфой, незаметно, как он считал, опустивший некий темномагический артефакт в корзину с покупками младшей Уизли. Эту тонкую черную тетрадь-дневник Белла забрала оттуда, проделав это куда виртуознее Люциуса, так что никто ничего, и в самом деле, не заметил. Однако, когда она взялась за Поттера, то ничего «такого» не почувствовала. То ли она ошиблась адресом, то ли он успел избавиться от находившейся у него проклятой вещи. В любом случае, здесь и сейчас делать с этим было нечего, поскольку Белла перестала чувствовать эманацию зла и найти ту вещь не представлялось теперь возможным.

«Жаль… Но три не две, а сколько их, интересно, всего?»

Наличие крестражей ставило перед Беллой серьезную этическую проблему. С одной стороны, она не стала бы возражать, если бы Темный Лорд вернулся и снова возглавил движение. Сама она участвовать в этом не собиралась, да и не позовут. Малолетка и метки на ней больше нет. Но другие, такие, как Малфой, наверняка впишутся, и ей хотелось верить, что наученный горьким опытом Повелитель не станет сеять смерть и разрушения. В конце концов, после всех перегибов Министерства и Дамблдора консервативная повестка может стать весьма популярной и востребованной. Но была у всего этого и другая сторона. Во-первых, имея столько крестражей, сколько, судя по всему, наделал Лорд, ничем хорошим его воскрешение не может стать по определению. И, во-вторых, существовала проблема Поттера, и ее каким-то образом придется решать. Если в первой жизни она бы его просто прибила, то в новой — трогать ребенка не стала бы ни сама, ни другим не позволила. А теперь, когда выяснилось, что он ей кровная родня, тем более…

«Придется порадеть родному человечку… — решила, обдумав ситуацию. — Бойда попрошу, Эрвин мне не откажет!»

* * *

Второй год обучения едва не начался с катастрофы. Поттер не смог пройти на перрон, с которого отправляется Хогвартс-экспресс. Какой-то мудак заблокировал проход на платформу 9¾, и рядом с Гарри, словно так и планировалось, тут же оказался Рон Уизли. Этот рыжий говнюк, якобы, тоже не смог пройти через барьер, хотя, возможно, так, на самом деле, и обстояли дела, и сразу же начал уговаривать Поттера угнать заколдованный «Фордик» своего отца и лететь на нем прямо в школу. Зачем это было нужно Уизли, остается только гадать, поскольку имелось, как минимум, три других возможности добраться до Хогвартса, не нарушая при этом Статута Секретности и не нарываясь на неприятности. Но, слава богу, плотное общение с Эрвином и Блэками привело к тому, что у Мальчика-Который-Выжил прорезалось чутье на подставу, и он начал проявлять умеренную осторожность, в особенности, когда это касалось Уизли. Поэтому, не поддавшись на провокацию, он отправился искать какого-нибудь взрослого волшебника и, разумеется, нашел, потому что кто же в такой день оставит вход на платформу 9¾ без присмотра? Дальше не интересно. Вызвали авроров, те, в свою очередь, высвистали невыразимцев, — дело-то не шуточное, — и эти компетентные господа занялись исследованием неизвестного феномена, а Поттера и Уизли переправили камином прямо Хогвартс в кабинет декана Макганагал. Так что никто не пострадал и не наделал глупостей, а ведь могли, а, возможно, и должны были, чтобы дать кое-кому еще один рычаг давления, но не срослось.

Вообще, следует признать, за прошедший год Поттер давольно сильно изменился. Появилась некая уверенность в себе и привычка сначала думать и только потом действовать. Эрвин сделал все, что мог, а Дафна и Белла добавили, хорошо поездив по мозгам гриффиндорца. Поэтому первое, что сделал Поттер, вернувшись на летние каникулы в дом своей тети, это побеседовал со старшими Дурслями. Дурсли удивились, — дядя от такой наглости чуть не впал в неистовство, — но продержались они ровно столько, сколько потребовалось, чтобы услышать из уст мальчика простой вопрос, не самоубийцы ли они? Во-первых, объяснил им мальчик, продолжая над ним издеваться, они рискуют получить неконтролируемый выброс магии, который их, если и не убьет, то уж верно покалечит, чего Гарри делать решительно не желает, но тут уж хозяин-барин, если таково их желание, он возражать не станет. Но все это всего лишь «во-первых», а, во-вторых, у него нашлись довольно близкие родственники со стороны отца, — вдаваться в подробности Поттер предусмотрительно не стал, — и сейчас они ведут официальную тяжбу со службой опеки, чтобы забрать его к себе. Однако дело не только в том, что Гарри вскоре покинет «гостеприимный» дом Дурслей, а в том, что, узнав, как ему здесь живется, родственники захотели тут же навестить тетю и дядю, и, скорее всего, если бы это случилось, то встречи этой Дурсли бы не пережили, причем все, включая Дадли. На первый случай Гарри их упросил этого не делать, но ведь и его терпение небезгранично.

Удивительно, но даже такое тупое животное, как дядя Вернон, посыл принял и понял, оставив Поттера в покое. Так что, летом Эрвин спокойно забирал Гарри, как минимум, раз в неделю, — на прогулку, в театр, на скачки, — ну или его навещала одна из девочек с сопровождающим кого-нибудь из взрослых. Так прошли каникулы Поттера, наверное, первые в его жизни, когда он мог жить, а не выживать. Однако, слушания в Визенгамоте по поводу опеки, а вопрос этот каким-то совершенно неочевидным образом перекочевал из ведения Министерства в ведение Парламента, так пока и не состоялись. Их грамотно и не безрезультатно тормозили, а порой и торпедировали с помощью обычных бюрократических приемов. Впрочем, не все обстояло настолько безрадостно. Расследование дела Сириуса Блэка затормозить не удалось, — а ведь кое-кто явно старался предотвратить неизбежное, — и уже в конце июля стало известно, что никакого дела Сириуса Блэка, собственно, нет и не было. Следствие тогда не проводилось, судебных слушаний не состоялось. Все ограничилось какой-то несуразной бумагой, в которой буквально в трех предложениях был изложен состав приписываемого Блэку преступления и записан приговор — пожизненное заключение в Азкабане. Подписей было две. От «следствия» — начальник Аврората Аластор Грюм и от «прокуратуры» — директор ДМП Барти Крауч старший. Имелась, впрочем, и стыдная виза Визенгамота, собственноручно наложенная председателем Дамблдором. В общем, это был пиздец. Случившийся скандал скрыть не удалось. Следствие довольно быстро установило, что Сириус невиновен, и что его невиновность должны были обнаружить еще тогда, в 1981 году, и в середине августа отец Поттера был наконец освобожден. Впрочем, его физическое и психическое состояние было таковым, что Вальбурга тотчас отправила его на лечение в закрытую клинику в Швейцарии. Однако перед тем, как заслать его порталом в Берн, адвокат Блэков взял у Сириуса показания по поводу его предполагаемого отцовства. Тест по крови и эти его показания не оставили и тени сомнения в том, кто является биологическим отцом Гарри Поттера. Вот только Визенгамот все еще саботировал принятие решения об опеке, и у Эрвина возникло подозрение, быстро превратившееся в уверенность, что существует некий заговор в отношении Мальчика-Который-Выжил, и что центральной фигурой этого тайного плана является никто иной, как директор Дамблдор. А вот зачем Гарри понадобился Дамблдору, они узнали только во время рождественских каникул.

Дело в том, что как раз накануне Рождества Вальбурге удалось наконец дожать Визенгамот, и опека над Поттером была передана ей, как его родной бабушке, поскольку отец мальчика все еще находился в состоянии, отнюдь не способствующем полноценному исполнению обязанностей опекуна. Вообще-то, Сириус как раз очень хотел стать Гарри «настоящим отцом», но Вальбурга опасалась его инфантилизма и неуравновешенности, лишь усилившихся за время отсидки, не говоря уже о том, что Блэк был в свое время ярым приверженцем Дамблдора, и ни у кого не было уверенности, что ему удалось наконец изжить влияние старика. Иди знай, какой фортель он может выкинуть, снова попав под обаяние и влияние Великого Светлого. Так что лучше было не рисковать, и поэтому ответственным взрослым стала именно бабушка, а не отец. И поскольку Вальбурга придерживалась старых традиций, то сразу по прибытии в Блэк-хаус Поттер был взят в оборот.

Прежде всего, был проведен обряд Признания. Сириус, ненадолго прибывший из Берна, официально признал Гарри своим сыном, а род Блэков в лице всех своих живых представителей принял Поттера в семью. И сразу после этого был проведен ритуал Отождествления. Магия Блэков приняла мальчика в Род, и на родовом гобелене появилась новая веточка, а на ней портрет Гарри и подпись: Арктурус IV Сириус Поттер-Блэк сын Сириуса III Блэка и Лилиан Поттер. Имя Гарри, данное ему по настоянию Джеймса Поттера, исчезло, но зато возникла проблема, как теперь его называть. Гарри Поттер — это бренд, это Мальчик-Который-Выжил, в то время как Арктурус Поттер-Блэк — это никому неизвестный чистокровный аристократ и к тому же отнюдь не сирота. Такая вот дилемма, и было очевидно, что директор Хогвартса ничего менять не позволит. Сказано, что мальчика зовут Гарри, значит, Гарри. Однако на данный момент это не было «вопросом дня». В ходе проведения ритуалов у Блэков возникла куда более серьезная проблема. То есть, проблема эта существовала давно, но правда о ней открылась только сейчас.

Эрвин оказался прикосновенен к этой тайне по двум причинам. Во-первых, потому что именно он нашел Поттера в том смысле, что вырвал его из цепких рук Дамблдора и привел к Блэкам. А, во-вторых, как понял он сам, ни Вальбурга, ни Белла не знали, что с ЭТИМ делать, и у Беллатрикс возникла идея, что, может быть, решение способен найти Бойд. Она рассказала Эрвину про крестражи и объяснила, что от Поттера «несет» тем же самым злом, которое скрыто во всех других проклятых артефактах. Однако сама Белла ощутила исходящий от Поттера «смрад» только тогда, когда мальчик оказывался рядом с другими частями души Темного Лорда. К слову сказать, наличие крестража в шраме Поттера объясняло, пусть и задним числом, те головные боли, которые одолевали мальчика каждый раз, когда он пересекался с профессором Квирреллом. Крестраж реагировал на близость другого кусочка души Темного Лорда. И это было, пиздец, как плохо, но крестраж, укоренившийся в живом человеке, и сам по себе представлял крайне серьезную проблему.

— Знаешь, — сказала Белла Эрвину ночью, когда, утомившись от нежности и страсти, они устроили перекус пирожными и шоколадом прямо посреди разгромленной постели, — до того, как это обнаружилось, я еще сомневалась, не стоит ли мне поддержать Лорда, если он все-таки вернется. И не смотри на меня так, Эрвин, я такая, какая есть. Безумие ушло, — пожала она своими изящными плечиками, — но убеждения-то остались. Но вот какое дело. Поттера я ему не прощу. Использовать годовалого ребенка, чтобы создать еще один крестраж… Это… это невообразимая мерзость. Но, если этим младенцем оказался мой племянник…

— Он тебе не родной… — напомнил Эрвин.

— Сын Сириуса мой племянник, — коротко и резко припечатала Белла.

— Возможно, Лорд сделал это случайно… — предположил Эрвин, которому было крайне важно понять, насколько эта Белла отличается от той Беллатрикс. И, похоже, Беллатрикс Блэк и Беллатрикс Лестрейдж — это действительно две разных женщины.

— Я думала об этом, — кивнула девочка. — Но, нет. Это слишком сложное колдовство, Эрвин, чтобы его эффект возник случайно. Лорд пришел к Поттерам не убивать ребенка, он хотел использовать своего предсказанного пророчеством врага себе на пользу. Случайно произошло другое. Не думаю, что Лорд пришел к Поттерам, чтобы совершить темный ритуал и самоубиться. Это не в его духе. Полагаю, там была ловушка, и я думаю, что знаю, кто именно и зачем «призвал» Темного Лорда в дом Поттеров. Другой вопрос, знал ли Дамблдор о ритуале, который собирался провести Лорд? Являлось ли это частью его плана или произошло только потому, что Дамблдор плохо знал Волан-де-Морта? Не понимал его? Не мог предположить, что подслушанное пророчество станет не поводом убить потенциального победителя, а возможностью использовать, ребенка, чтобы создать невиданный доселе крестраж и, возможно, запасное тело «на вырост».

— В любом случае, теперь он знает о крестраже, — подвел Эрвин итог их попытке распутать эту давнюю грязную интригу. — Это могло бы объяснить все странности в его отношении к Гарри Поттеру.

— Возможно, — согласилась Белла. — Но не это, как ты понимаешь, главное. Что нам делать с Поттером? Как извлечь из него эту мерзость, не убив на месте и не сведя с ума? Все, что мы с Вальбургой нашли, увы, приводит к одному из этих двух вариантов.

— Есть у меня кое-что… — усмехнулся Эрвин. — Но скажи бабушке, что у меня есть два условия. Пусть перестанет изображать из себя ханжу и позволит мне ночевать в Блэк-хаусе. И я требую допуска к библиотеке Блэков.

У Эрвина, и в самом деле, была одна, скажем так, довольно стремная идея, как помочь мальчишке. В Гардарике деления на темную и светлую магию как такового не было. И все-таки имелся один крайне неприятный раздел магии, изучение которого, хоть и не поощрялось, но все-таки не запрещалось. Речь о проклятиях. Причем о женской их составляющей. Скандинавские Вёльвы[1] были те еще затейницы, и занимались они отнюдь не только пророчествами. Впрочем, гардарикские ведьмы — бабы-яги[2], - ничем им не принципиально уступали. В Добрынинском институте их магию не изучали, но в библиотеке хранилось довольно много старых еще рукописных манускриптов, посвященных этой теме. Одну такую книгу, которую на английский лад Эрвин назвал бы гримуаром, Катя Брянчанинова не только читала, — к слову сказать, единственная из всех девочек, — но и прилежно изучала, предполагая, что страшные вещи, о которых писала лет четыреста назад какая-то безымянная старая карга, могут ей когда-нибудь пригодиться. Однако до сих пор применить что-нибудь из тех темных мудростей Эрвину как-то не пришлось. Необходимости не было, а между тем «гримуар» этот был настоящей «Черной книгой», в значении чернокнижия, и сейчас Эрвин не только представлял себе в общих чертах, как справится с крестражем, укоренившимся в голове Поттера, он знал, где добыть недостающие знания. В библиотеке Гертнитов хранилась пара подобных «черных книг», и, уходя за Грань миров, Эрвин забрал их с собой. Прямо, как чувствовал, что еще могут ему пригодиться…

Интерлюдия 3: Взгляд с другой стороны

Дамблдор был расстроен и разгневан, и было от чего. Вся эта история с Поттером, выйдя из-под контроля один раз, теперь снова и снова возвращалась к нему очередными неприятностями. И главное, все время и на любом этапе выяснялось, что он чего-то не знает или вовсе не знает ничего, и все его решения из-за этого на поверку оказываются неверными. Ошибка следовала за ошибкой, а ведь неудачи способны накапливаться, как яд, поступающий в организм малыми дозами. Маленький просчет здесь, ошибка или несчастный случай там, и вот уже все подряд идет вразнос и получается хуже некуда. И возникает закономерный вопрос, к чему или, вернее, куда приведет его, в конце концов, этот злосчастный маршрут, эта дорога поражений и бесчестия?

Все началось двенадцать лет назад. Так уж случилось, что он тогда возглавил Силы Света, просто потому что больше было некому. Ни в Аврорате, ни в Министерстве не нашлось настоящего лидера, способного повести за собой людей. Так что пришлось корячиться самому, хотя, видит бог, война — это последнее чего он хотел. Но его подвела репутация отчаянного героя. Еще бы! Это ведь он победил в очной схватке своего бывшего друга Геллерта Грин-де-Вальда. Но в ту войну он был гораздо моложе, и кроме того, находясь на пути к Вершине Света, он ее все еще не достиг. Он, разумеется, был Светлым магом, но все еще не стал Великим Светлым Волшебником. Однако даже в этом случае ему пришлось, что называется, наступить на горло собственной песне. Он ведь не боевик и никогда им не был, не говоря уже о том, что Геллерт был его другом детства. А в конце семидесятых все было уже по-другому. Ему было мучительно больно, с одной стороны, посылать людей в бой, а с другой — проповедовать «не убий»! Его потом за это очень сильно критиковали. А Боунсы и Лонгботтомы до сих пор считают его своим личным врагом. Но что он мог с этим поделать? Светлые обеты — это ведь не шутка, принесший их физически не может пролить кровь, и других благословить на убийство и кровопролитие тоже не в силах. И в то же время руководство боевыми действиями легло именно на него. Другое дело, что умный человек всегда найдет компромиссное решение. Нашел его и Дамблдор. Он ни разу не назвал борьбу с Волан-де-Мортом войной. Он призывал противостоять, а не сражаться, предотвращать преступления, а не убивать преступников, позволить закону сказать свое веское слово, а не брать закон в свои руки. Другое дело, как интерпретировали его слова фениксовцы или действующие авроры. Аластор Грюм принципиально пленных не брал, а, если все-таки брал, то только в исключительных случаях. Сириус Блэк был таким же, а вот Джеймс Поттер, Фрэнк Лонгботтом и Эдгар Боунс являлись правоверными светлыми, чего не скажешь об Амелии Боунс, Алисе Лонгботтом и Лили Поттер. Эти женщины запросто могли убить своего противника в бою. И убивали. Не дрогнувшей рукой и без последующих мук совести. Дамблдору это не нравилось, и он пытался отговорить их от такой жестокости, но женщины в светлых семьях отчего-то были всегда куда жестче мужчин. Жестоковыйные, и неважно маглорожденная ты, как Лили Поттер, или чистокровная аристократка, как Амелия Боунс или Августа Лонгботтом. Впрочем, теперь это уже неактуально. В живых остались только Амелия и Августа, и обе они в активных боевых действиях, если что, участия принимать не будут.

А тогда в восьмидесятом они вчистую проигрывали вальпургиевым рыцарям. Потери в Аврорате и Ордине Феникса были огромны, а результатов, как таковых не было. И тогда Дамблдор взял грех на душу. Тяжелый грех, из тех, которые никогда не отмолишь. Даже хуже, чем убийство. Но убить-то он не мог, — клятвы бы не позволили, — а вот создать ловушку, пожертвовав другими людьми, мог. Этого обеты не воспрещали, хотя совесть его, разумеется, пострадала, и душе был нанесен урон. Он смог создать такую ситуацию, когда Волан-де-Морт обязательно придет в определенное место в точно назначенное время. Понятно было, что Поттеры этого не переживут, но Джеймс оказался настоящим героем, хотя Дамблдор до последнего надеялся на то, что Джеймса в ту роковую ночь дома не будет. Однако случилось то, что случилось, но, главное, Поттер успел сделать все, что требовалось, чтобы капкан захлопнулся. Увы, но рассказать об этом мог теперь один лишь Дамблдор, а он делать этого не будет, потому что одно дело взять грех на душу, и совсем другое — пожертвовать своей репутацией, своим честным именем. Но, возможно, бог ему этого все-таки не простил, и все, что было так красиво задумано, едва не пошло прахом из-за одной досадной оплошности.

У него тогда все получилось. Пророчество прозвучало, наивный дурачок Снейп его услышал и доложил кому следует. Волан-де-Морт на эту ерунду повелся, а Поттеры, подтверждая худшие подозрения Тома, ушли в подполье. Слабым звеном оказалась лишь жена Джеймса. Все-таки, как ни крути, но маглорожденные волшебники не понимают многих вещей. Вот и она не поняла. Требовала усилить защиту, хотела скрыться заграницей, ругалась с Джеймсом и, как теперь выясняется, собиралась сбежать с Сириусом. Дамблдор об этом не знал, разумеется, но чувствовал, что из-за нее все его труды и жертвы могут пойти прахом. Спасибо, Джеймсу. Он хоть и пил тогда, — чертов алкоголик, — но все-таки проявил твердость и заставил супругу делать то, что приказывает муж. Рунные цепочки везде, где надо, Джеймс тоже начертил. В тайне от Лили, естественно, а то с нее сталось бы сбежать сразу, как только узнала. Но не узнала и не успела сбежать. Волан-де-Морт пришел к ним в дом и… Дамблдор отвлекся буквально на несколько минут, но из-за этого пропустил срабатывание Сигнальных чар. Спасибо, еще Аластор послал ему Патронус с сообщением. Так-то он собирался лично прибыть на место трагедии, но, узнав, что мелкий каким-то образом выжил, тут же переиграл свои планы, послав за мальчиком Хагрида. О том, что что-то пошло не так, он узнал где-то через час. Артефакт, настроенный на кровь и ауру Тома Редла, не подтвердил его окончательной смерти. Волан-де-Морт, если верить артефакту, не был ни жив, ни мертв, а значит, мог вернуться, и, тогда Дамблдор придумал новый план. Победителем Темного Лорда был назначен мелкий Поттер, в которого к тому же попало какое-то темное проклятие. Шрам на лбу мальчика Дамблдор увидел только в середине ночи. Он не знал, что это такое, хотя чары Поиска Тьмы диагностировали Эманацию Зла. Это, собственно, и решило судьбу мальчика. Его нельзя было оставлять в мире магии. Причин было несколько, и все важные. Ребенок мог пригодиться в новой операции против Тома, если тот вдруг действительно вернется. Поэтому мальчика следовало взять под контроль, сделав своим послушным орудием. Тяжелое детство, на смену которому придет сказочный мир магии, должно было настроить Поттера на правильный лад. К тому же шрам… Дамблдор решил, что будет правильным держать ребенка вдали от магов, которые могут опознать проклятие и убрать его или, напротив, использовать в своих целях. Самому проклятию он, увы, не придал особого значения, и зря, но узнал он об этом слишком поздно.

Следующей его ошибкой было послать к мальчику Хагрида и не проследить за Поттером в Хогвартс-экспрессе. Не зря говорится, хочешь сделать хорошо, сделай сам. Хагрид порядком накосячил, но это бы не имело никакого значения, если бы Рон Уизли все сделал правильно. Впрочем, он бы, наверное, все-таки справился с задачей подружиться с Поттером, если бы не Бойд. Бойд оказался очередной неожиданностью. Умный, хваткий и талантливый, он возник из ниоткуда, и оказался именно тем человеком, который принял на себя ответственность за Поттера. Возится с ним, как с маленьким, словно сам большой. Но, правду сказать, ведет себя Бойд совсем не по-детски, да и не выглядит, как ребенок. А Поттер смотрит ему в рот и делает все, что ему говорит этот шотландский аристократишка. И вот результат: Поттер добрался до сейфа своих родителей и получил в руки завещание деда и дневники матери. Не будь этого, Сириус продолжал бы сидеть в тюрьме, и опекуном мальчика в магическом мире оставался бы Дамблдор. Он ведь не просто так взял и этот грех на душу. Не было сомнений, что Блэк невиновен. Не тот психотип. Не то воспитание, кто бы что ни говорил о Блэках. Предательство не их стиль. Однако крестный отец мог вмешаться в воспитание Поттера, и это Дамблдор еще не знал тогда, что Сириус не крестный, а родной отец мальчика.

И вот очередной удар судьбы. Тогда, когда Дамблдор разобрался наконец со шрамом Поттера, — когда узнал, что это не проклятие, а крестраж, — в дело вмешиваются Блэки и Бойд и уничтожают единственную ниточку, ведущую к Темному Лорду. Нет крестража, нет связи, и значит, нет возможности узнать, где и когда попробует вернуться в мир живых Волан-де-Морт. Понятно, что Блэки заботятся о своей крови, но есть вещи куда как более важные, чем жизнь одного мальчика. Его гибель — это наименьшее зло, если сравнивать с глобальным злом, которое несет с собой Темный Лорд. Но теперь оказывается, что все было напрасно. Крестраж Поттера уничтожен «добрыми самаритянами», а где находятся остальные, — а они должны, по идее, существовать, — Дамблдор не знает. Их придется разыскивать, а он даже не представляет, с какой стороны взяться за это дело. Такова жизнь, и с этим уже ничего не поделаешь, потому что это жизнь, а не фантазия, и ее следует принимать такой, какая она есть. Однако из этого не следует, что все в ней предопределено. Никакого фатализма! Как там у Теннисона? «Бороться и искать, найти и не сдаваться»[3]? Да, именно так!

Конец

Ноябрь — Декабрь 2024

[1] Вёльва — в скандинавской мифологии провидица; о существовании у древних германцев женщин-пророчиц, почитаемых как божество, упоминает римский историк Тацит.

[2] Баба-яга — персонаж славянской мифологии и фольклора (особенно волшебной сказки) славянских народов. Уродливая старуха, владеющая волшебными предметами и наделённая магической силой. В ряде сказок уподобляется ведьме, колдунье.

[3] «Бороться и искать, найти и не сдаваться»? (англ. To strive, to seek, to find, and not to yield). «Улисс» (англ. Ulysses) — хрестоматийное стихотворение английского поэта Альфреда Теннисона.

Content

Лиса в курятнике (Гарри Поттер — детская версия)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13