Линда Нохлин

Почему не было великих художниц?

Published by arrangement with Thames & Hudson Ltd, London,

Why Have There Been No Great Women Artists? 50th anniversary edition

© 2021 Thames & Hudson Ltd, London

Essays © 2015 Linda Nochlin

Introduction by Catherine Grant

This edition first published in Russia in 2023 by Ad Marginem Press, Moscow

Russian Edition © 2023, Ad Marginem Press, Moscow

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2023

Предисловие

Кэтрин Грант

Эссе Линды Нохлин Почему не было великих художниц?, впервые опубликованное в 1971 году, заложило основу феминистской истории искусства. Оно по сей день сохраняет актуальность благодаря своей яркой критике идеи «величия» как врожденного качества, а также исследованию того, как художницам удавалось добиться успеха вопреки институциональной изоляции и социальному неравенству. Как показывает ряд комментаторов, термин «художница» представляет собой такую же историческую конструкцию, как и «великий художник» [1]. Акцент на художниках позволил развернуть более широкую критику идеологических предпосылок истории искусства, которые в то время, когда Нохлин писала свою статью, нередко утаивали причины наделения величием, талантом и успехом. По словам Нохлин, якобы нейтральная позиция ученого в большинстве научных дисциплин «в действительности всегда представляет позицию-белого-мужчины-принимаемую-за-естественную» [2]. Далее она рассматривала последствия такого положения вещей для тех художников, «кому не посчастливилось родиться белым, желательно представителем среднего класса и, главное, – мужчиной» [3]. Ее выводы и предложенные ей направления для будущих исследований и сегодня остаются открытыми для дальнейших изысканий.

За пятьдесят лет, прошедших с момента его публикации, эссе Нохлин стало краеугольным камнем для феминистских критиков, художников и кураторов. Многие базовые университетские курсы по искусству и истории искусства продолжают использовать его в качестве отправной точки в дискуссиях о структурном неравенстве и тех фантазиях, которых всё еще предостаточно, когда речь заходит о творческих способностях и величии. Название Почему не было великих художниц? проникло и в массовую культуру, вплоть до того, что во время модного показа Диора в 2017 году эти слова красовались на футболках, а зрителям были розданы красиво переплетенные экземпляры эссе. Учитывая, что многие художницы сегодня считаются «великими», так ли необходимо в настоящее время подробно знакомиться с эссе Нохлин? В этом предисловии я берусь доказать, что критический анализ Нохлин разоблачает те предрассудки в сфере искусства и искусствознания, от которых по-прежнему трудно избавиться. Я кратко изложу ключевые моменты ее эссе и рассмотрю их в контексте собственного мнения Нохлин об этой фундаментальной работе, опираясь на второе эссе, опубликованное в этой книге, которое было написано в 2001 году и заканчивается обсуждением задач, стоящих перед феминистской историей искусства сегодня.

Один из ключевых элементов эссе Нохлин 1971 года заключается в ее подходе к вопросу «Почему не было великих художниц?». В первоначальной версии эссе, опубликованной в специальном выпуске журнала ARTnews, посвященном «Освобождению женщин, художницам и истории искусства», подзаголовок звучал так: «Влияние женского освободительного движения на историю искусства и современную художественную сцену, или Глупые вопросы заслуживают длинных ответов» [4]. В последующих переизданиях текста эта строка опущена, хотя в ней содержится указание на ключевой пункт рассуждений Нохлин: само название – это «глупый вопрос». В эссе она предупреждает, что этот вопрос не стоит воспринимать буквально, и вместо ответа исследует предположения, лежащие в его основе. Это подводит ее к главному тезису, который состоит в том, что творческие способности развиваются благодаря институциональной и образовательной поддержке, а не возникают из таинственного зародыша гениальности или таланта. Чтобы доказать свою точку зрения, она предлагает читателю переформулировать данный вопрос так, чтобы он касался другой демографической группы – аристократии. По ее словам, аристократы, подобно женщинам, исторически не становились великими художниками, поскольку требования и ожидания, связанные с их социальным положением, «попросту исключали возможность полностью посвятить себя профессии художника» [5]. Нохлин утверждает, что «вся ситуация художественного творчества, включающая в себя как развитие художника, так и природу и качество самого произведения искусства, развертывается в социальном поле», указывая на ряд институтов и ожиданий, в том числе «художественные академии, системы патронажа, мифы о божественном творце, о художнике как настоящем мужчине или социальном изгое» [6]. Что касается женщин, то в одном из самых цитируемых отрывков эссе она говорит:

Виной тому не наши судьбы, не наши гормоны, не наши менструальные циклы и не наши полые внутренние органы, а наше институциональное устройство и наше образование, под которым понимается всё, что происходит с нами с того момента, как мы вступаем в этот мир значимых символов, знаков и сигналов [7].

После развенчания тех зыбких оснований, которые лежат в основе представлений о «величии» (включая подробное исследование того, что женщины были лишены возможности освоить рисование с обнаженной модели – навык, имевший фундаментальное значение в образовании художника начиная с Ренессанса и до конца XIX века), Нохлин переходит к исследованию того, как художницам удавалось добиться успеха. Используя в качестве конкретного примера художницу XIX века Розу Бонёр, она рассказывает, что ее отец был «обедневшим учителем рисования» и что, как и в случае с многими художниками-мужчинами (Нохлин упоминает Пикассо), наличие отца-художника способствовало расцвету творческих способностей, который позднее мог быть приписан таинственному понятию гениальности. Чего она не исследовала в подробностях, так это то, что у Розы Бонёр была партнерша, художница Натали Мика. Нохлин утверждает, что их отношения были скорее всего платоническими, тогда как в настоящее время установлено, что две женщины жили как супружеская пара. Таким образом, у Бонёр кроме «отца-художника» была также «жена-художница» или «сестра-художница», что указывает на протоквир-феминистское сообщество, состоявшее как минимум из двух человек. Описывая жизнь Бонёр, ее «мужскую» одежду и отношения, Нохлин в дополнение к своей идее о том, что личная поддержка мужчины, особенно отца-художника, в условиях патриархальной изоляции имела решающее значение, косвенно указывает и на зарождение лесбийских и квир-феминистских представлений о сообществах, сексуальности и ненормативных структурах родственных связей, развитие которых продолжается по сей день.

Обсуждая успешных художниц, например Бонёр, Нохлин признает, что, возможно, они не были суперзвездами мира искусства того же уровня, что Микеланджело или Пикассо, но тем не менее пробили себе дорогу через века, начиная со скульптора XIII века Сабины фон Штейнбах до художниц ХХ столетия, таких как Кете Кольвиц и Барбара Хепуорт. В более поздних работах Нохлин и в последующих критических откликах на ее тексты само представление о западной суперзвезде-мужчине квалифицируется как характерное для периода после Второй мировой войны. Важная книга Рожики Паркер и Гризельды Поллок Старые мастерицы: женщины, искусство и идеология (1981) развивает доказательства того, что художницы были представлены и в текстах и на выставках вплоть до XX века, когда с подъемом модернизма они оказались стерты из истории искусства. По словам Поллок, феминистским историкам искусства в 1970-е годы «пришлось стать археологами», чтобы искоренить «структурный сексизм в самой искусствоведческой дисциплине» [8].

Своими последующими текстами, а также работой над выставками в качестве куратора, начиная с выставки Художницы: 1550–1950 (совместно с Энн Сазерленд Харрис), состоявшейся в 1976 году, Нохлин внесла свой вклад в масштабный проект формирования такой истории искусства, которая не исключает и не принижает работы художниц. Текст первой публикации Почему не было великих художниц? сопровождается многочисленными иллюстрациями, от средневекового иллюстрированного манускрипта X века – совместной работы средневековых монахинь, до произведений современных художниц Агнес Мартин и Луиз Буржуа. На соседней с титульной странице эссе в оригинальной журнальной версии было напечатано полностраничное изображение картины Артемизии Джентилески Юдифь, обезглавливающая Олоферна (ок. 1614–1620) с подписью, гласящей, что эта картина могла бы стать «знаменем движения за освобождение женщин». Хотя нигде прямо не сказано, что подписи принадлежат Нохлин, они обладают той же разговорной непринужденностью, которой отличаются и самые серьезные ее рассуждения. Эти репродукции произведений искусства, созданных женщинами, подтверждают богатство художественных практик, которые были исключены из истории искусства, и заявляют об их важности, сохраняя при этом связь с основной темой – доказательством несостоятельности идеологической основы традиционных искусствоведческих суждений. Комплексная аргументация, которую Нохлин выдвигает в своем эссе, иногда ошибочно понимается как призыв к созданию канона великих художниц. Это не так, но ее эссе действительно обеспечивает читателей (женщин) инструментарием, позволяющим представить, что значит быть успешной художницей или писать о женском искусстве.

Спустя тридцать лет, в 2001 году, Нохлин рассмотрела, каким образом в 1970-е годы приходилось выстраивать феминистскую историю искусства: «Необходимо было искать новые материалы, создавать теоретическую базу, постепенно разрабатывать методологию» [9]. В своем эссе «Почему не было великих художниц?» Тридцать лет спустя она утверждает, что «феминистская история искусства существует для того, чтобы нарушать спокойствие, ставить под сомнение, наводить шорох в патриархальных курятниках» [10]. Это нарушение спокойствия и было достигнуто в 1971 году благодаря глубокому анализу понятий «гений» и «величие», а также благодаря демонстрации того, насколько значимо подобное нарушение спокойствия в контексте современного движения за освобождение женщин. Нохлин и раньше уделяла внимание размышлениям о том, каково это – оказаться в положении маргинала или «другого», и что́ подобное положение может предложить радикальным формам науки. В еще одном лаконичном и часто цитируемом высказывании она говорит: «Я думаю, что нет ничего более интересного, более пронзительного и более трудноуловимого, чем пересечение личности и истории» [11]. В эссе, где речь идет о ее интеллектуальном формировании, включая участие в движении за освобождение женщин, она в числе прочего пишет, как в своих трудах по истории искусства пришла к отказу от единого подхода и разработала «ситуативную (ad hoc) методологию», которая опиралась на личный опыт, политическую теорию и социальную историю, а также на традиционные методы искусствознания, такие как иконография [12]. Чтобы описать это «пересечение личности и истории», она рассказывает о поездке в Великобританию в 1948 году, где, в семнадцатилетнем возрасте, она впервые осознала себя «еврейкой из Бруклина» [13]. Это ощущение маргинальности своего положения относительно доминирующих культурных образований и то, что это заставило ее усомниться в «позиции-белого-мужчины-принимаемой-за-естественную», вызвало у Нохлин неослабевающий интерес к размышлениям на тему идентичности и ее репрезентации. На протяжении всей своей невероятно насыщенной творческой биографии она наряду с общеизвестным акцентом на вопросах гендера исследовала множество тем, включая репрезентацию еврейской идентичности, старение, ориентализм, материнство, эротизм и классовые отношения.

Диапазон тем, которые можно найти в работах Нохлин, показывает свойственный ей междисциплинарный феминистский подход, столь востребованный спустя пятьдесят лет после публикации ее знаменитого эссе. Дискуссии по поводу расы, класса, этнической принадлежности и сексуальности, которые велись с начала 1970-х годов, по-прежнему остаются сферами, требующими дальнейших исследований, связанных с феминистской политикой и историей искусства. Название статьи Нохлин 1971 года часто обыгрывалось, как, например, в недавнем эссе Элайзы Стенбок Почему не было великих трансхудожников? [14] Такие исследовательницы, как Нохлин, Поллок и другие пионеры феминистской истории искусства, описывают, как в 1970-е годы они посещали запасники музеев и галерей в поисках десятилетиями не выставлявшихся произведений художниц. Аналогичная ситуация наблюдается в последние годы с исследованиями неизвестных работ цветных художников, такими как база данных, созданная в рамках проекта «Черные художники и модернизм» в ходе аудита «произведений искусства чернокожих художников в публичных коллекциях» в Великобритании [15]. Обзор недавних публикаций по феминистской истории искусства демонстрирует целый ряд глобальных и транснациональных перспектив, хотя еще рано считать их чем-то утвердившимся. Существует, однако, сильное сообщество феминистских историков искусства и художников, которые опираются на наследие критики истории искусства, начатой в 1970-е годы.

Этим акцентом на феминистском сообществе я и хотела бы закончить. Оба эссе Нохлин, воспроизведенные в этой книге, настаивают на важности сообществ, внутри которых зародилась ее критика. Кроме того, в Воспоминаниях ad-hoc-искусствоведа она в подробностях вспоминает первый семинар о женщинах и искусстве, который она проводила в Вассар-колледже в 1969 году, во многом послуживший основой для ее эссе 1971 года. Описывая магистрантов как «увлеченную группу протофеминистских исследователей», члены которой были «одновременно изобретателями и исследователями: изобретателями гипотез и концепций, прокладывающих путь в безбрежном море неоткрытых библиографических материалов, в подземных реках и потоках женского искусства и женских образов» [16], она включает в эту группу и себя. В своем эссе 2001 года она снова отдает дань уважения сообществу ученых – создателей феминистской истории искусства, отказываясь от статуса номинального лидера и вместо этого заявляя, что «мы – как сообщество, работая в сотрудничестве – изменили дискурс и производство в своей сфере». Она также предостерегает против мужской героики, которая, по ее наблюдению, возвращается в искусство, политику и культуру; это возвращение происходит и в настоящее время [17]. В таких условиях для тех, кто читает Нохлин по прошествии пятидесяти лет, ее описание группы протофеминистских исследователей всё еще сохраняет свою важность. Всем нам – тем, кто привержен непрерывному, разнообразному, междисциплинарному и развивающемуся проекту написания феминистской истории искусства, нужно продолжать видеть себя «изобретателями и исследователями», продолжать задавать вопросы и нарушать спокойствие.

Благодарности

Спасибо Сэму Бибби, Алсии Гринен, Хилари Робинсон и Линоре Уильямс (директору библиотеки Бетти Бойд Деттре и исследовательского центра при Национальном музее женского искусства, Вашингтон, округ Колумбия) за помощь в поиске важнейших материалов и за то, что говорили со мной об огромном феминистском вкладе Линды Нохлин в историю искусства.

Почему не было великих художниц?

ARTnews, январь 1971 года

Подъем феминистского движения, которым отмечены несколько последних лет в нашей стране, несомненно, был подъемом освободительным, однако его сила имела преимущественно эмоциональный – личный, психологический, субъективный – характер, как и в случае с другими, родственными феминизму радикальными движениями, и оказалась сфокусированной на настоящем и его насущных потребностях, а не на историческом анализе тех фундаментальных интеллектуальных вопросов, которые автоматически поднимает феминистская критика существующего положения вещей [18]. Тем не менее феминистская революция, как и любая другая, в конце концов должна определить свою позицию в отношении интеллектуальных и идеологических оснований различных научных и академических дисциплин – истории, философии, социологии, психологии и т. п. точно так же как она проверяет на прочность идеологию существующих общественных институтов. Если, как полагал Джон Стюарт Милль, мы склонны принимать всё, что есть, за естественный порядок вещей, то в применении к академическим исследованиям это так же верно, как и в применении к общественному устройству. В отношении этих исследований тоже необходимо ставить под вопрос «естественные» предпосылки и проливать свет на мифическую природу большинства так называемых фактов. И именно здесь само положение женщины как бесспорного аутсайдера, диссидентское «она» вместо предположительно нейтрального «некто» – а этот «некто» в действительности всегда представляет позицию-белого-мужчины-принимаемую-за-естественную, замаскированного «он» в качестве субъекта всех научных предикатов – есть несомненное преимущество, а не просто помеха или субъективное искажение.

В области искусствознания точка зрения белого западного мужчины, бессознательно принятая за точку зрения искусствоведа, может оказаться – и действительно оказывается – неадекватной: не только по моральным и этическим причинам или в силу своей элитистской сущности, но и по причинам чисто интеллектуальным. Разоблачая неспособность большей части академической истории искусства, да и истории в целом, принять во внимание чуждую систему ценностей и само присутствие инородного субъекта в историческом исследовании, феминистская критика в то же время обнажает всё ее концептуальное самодовольство, всю ее метаисторическую наивность. В то время, когда научные дисциплины всё яснее осознают себя и всё больше внимания обращают на природу своих собственных предпосылок, отраженную в языках и структурах различных областей знания, такое некритическое принятие «того, что есть» за нечто «естественное» может оказаться интеллектуально гибельным. Милль рассматривал мужское доминирование как одно из звеньев в длинной цепи социальных несправедливостей, которые необходимо преодолеть, чтобы создать по-настоящему справедливое общественное устройство, – точно так же и мы должны рассматривать негласное преобладание субъективности белого мужчины как одно из звеньев в цепи интеллектуальных искажений, которые необходимо исправить, чтобы получить более адекватную и верную картину истории.

Именно ангажированный феминистский интеллект (такой, как у Джона Стюарта Милля) способен проникнуть по ту сторону культурно-идеологических ограничений времени с его специфическим «профессионализмом» и выявить предубеждения и нестыковки, касающиеся не только женского вопроса, но самого способа формулировать ключевые вопросы науки в целом. Тем самым так называемый женский вопрос, отнюдь не будучи мелкой, периферийной и до смешного примитивной темой, притянутой за уши к серьезному и уважаемому знанию, может стать катализатором, интеллектуальным инструментом, способным проверить на прочность базовые и «естественные» предпосылки, предложить образец для иных видов самоанализа и установить связь с парадигмами в других областях, также обязанными своим возникновением радикальной критике. Даже такой простой вопрос, как: «Почему никогда не было великих женщин-художниц?» – может – если получит адекватный ответ – спровоцировать некую цепную реакцию, которая затронет не только общепринятые предпосылки одной конкретной области знания, но и, распространяясь шире, охватит также историю и общественные науки и даже психологию и литературу, а значит, сразу же поставит под вопрос убеждение, будто традиционная структура интеллектуального исследования по-прежнему может адекватно справляться с решением ключевых вопросов нашего времени, а не только вопросов, удобных для нее или ею же самой сгенерированных.

Посмотрим, например, какие следствия вытекают из нашего вечного вопроса (в который, разумеется, можно подставить название почти любой области человеческой деятельности, лишь слегка изменив построение фразы): «Ну хорошо, если женщины действительно равны с мужчинами, почему тогда среди женщин никогда не было великих художников (композиторов, математиков, философов) или почему их было так мало?»

«Почему не было великих художниц?» Этот вопрос укоризненным рефреном звучит на заднем плане большинства дискуссий по так называемому женскому вопросу. Однако, подобно многим другим так называемым вопросам, задаваемым в «полемике» с феминизмом, он подменяет суть дела, ибо сам этот вопрос исподволь навязывает нам уже заложенный в него ответ: «Среди женщин не было великих художниц, потому что женщины не способны к величию».

Предположения, лежащие в основе такого вопроса, различаются и диапазоном, и сложностью: начиная от «научно обоснованных» доказательств неспособности существ, обладающих маткой, а не пенисом, создать что-то значительное до сравнительно непредубежденного удивления, почему же, несмотря на столько лет почти-что-равенства (в конце концов, многим мужчинам тоже приходилось преодолевать различные препятствия), женщины до сих пор не создали ничего по-настоящему выдающегося в области визуальных искусств.

Артемизия Джентилески. Юдифь, обезглавливающая Олоферна. Около 1614–1620. Холст, масло. 199 × 162 см

Первой реакцией феминистки на такой вопрос было бы заглотнуть наживку вместе с крючком, леской и поплавком и попытаться ответить на этот вопрос так, как он поставлен, то есть перерыть всю историю искусств и извлечь оттуда все имена как успешных, так и недооцененных женщин-художниц; поднять на щит примеры пусть скромных, но интересных и продуктивных творческих биографий женщин; «открыть заново» забытых художниц, писавших цветы или бравших уроки у Давида, и заново оценить их; показать, что творчество Берты Моризо вовсе не так вторично по отношению к Мане, как принято думать, – иными словами, заняться тем же, чем занимается любой исследователь, который старается повысить репутацию своего неоцененного или малоизвестного учителя. Такие усилия, будь то усилия феминистские (как, например, опубликованная в Westminster Review в 1858 году важная статья о женщинах-художницах [19]) или же недавние академические исследования творчества таких художниц, как Анжелика Кауфман и Артемизия Джентилески [20], несомненно, достойны уважения – они умножают наши познания как о достижениях женщин, так и об истории искусства в целом. Но они ни в коей мере не пытаются оспаривать предпосылки, из которых исходит вопрос: «Почему не было великих художниц?» Наоборот, пытаясь отвечать на него, они лишь неявным образом усиливают его негативные смыслы.

Еще одна попытка ответить на этот вопрос заключается в том, чтобы слегка изменить угол зрения и объявить, как делают некоторые современные феминистки, что «величие» в женском искусстве отличается от «величия» в искусстве мужском, постулировав тем самым существование характерного, узнаваемого женского стиля, который отличается от мужского как по формальным, так и по выразительным критериям, и основывается на особости женского положения и женского опыта.

Внешне такое утверждение кажется достаточно разумным: женский опыт и общественное положение вообще и положение и опыт женщин в искусстве в частности отличаются от мужских, и искусство, созданное группой женщин, объединившихся сознательно и ставящих перед собой четкую задачу воплотить в искусстве групповое осознание женского опыта, конечно, может быть стилистически определено если не как женское, то как феминистское. К сожалению, хотя это не выходит за рамки возможного, на деле ничего подобного не наблюдается. Художники Дунайской школы, последователи Караваджо, живописцы, входившие в круг Гогена в Понт-Авене, члены группы «Синий всадник» или кубисты действительно отличаются определенными ярко выраженными стилистическими или выразительными качествами; однако нет обобщающих качеств «женственности», которые объединили бы художниц, равно как и писательниц, стилистически – Мэри Эллман в книге Думая о женщинах [21] блестяще отстаивает этот тезис, опровергая наиболее опустошительные и противоречащие друг другу клише маскулинной критики. Нет такой тонкой субстанции «женственности», которая связывала бы между собой произведения Артемизии Джентилески, мадам Виже-Лебрен, Анжелики Кауфман, Розы Бонёр, Берты Моризо, Сюзанны Валадон, Кете Кольвиц, Барбары Хепуорт, Джорджии О’Кифф, Софии Тойбер-Арп, Хелен Франкенталер, Бриджит Райли, Ли Бонтеку и Луизы Невельсон, а также Сапфо, Марии Французской, Джейн Остин, Эмили Бронте, Жорж Санд, Джордж Элиот, Вирджинии Вулф, Гертруды Стайн, Анаис Нин, Эмили Дикинсон, Сильвии Плат и Сьюзен Сонтаг. Каждая из этих художниц и писательниц скорее близка другим художникам и писателям своей эпохи и похожего мировоззрения, чем все они – друг другу.

Кто-то может сказать, что женщины-художницы в большей степени сосредоточены на своем внутреннем мире и что их техника нежнее и чувствительнее к нюансам. Но какая из вышеперечисленных художниц сосредоточена на своем внутреннем мире сильнее Редона? Чьи краски нежнее, а оттенки тоньше, чем у Коро? Кто более женствен – Фрагонар или мадам Виже-Лебрен? Или эта «женственность» все-таки присуща всему стилю рококо Франции XVIII века, если исходить из бинарного противопоставления «мужественности» и «женственности»? Между тем если изящество, утонченность и вычурность претендуют на то, чтобы считаться отличительными особенностями женского стиля, то в Конской ярмарке Розы Бонёр нет никакой хрупкости, как нет ничего изящного и интровертного в гигантских холстах Хелен Франкенталер. Если женщины обращались к бытовым сценам и теме детей, как, например, Моризо и Кэссетт, так ведь то же самое делали и Ян Стен, Шарден, импрессионисты Ренуар и Моне. В любом случае сам выбор определенной категории сюжетов или сосредоточенность на определенном ряде мотивов нельзя приравнивать к стилю, тем более к некоему специфически женскому стилю.

Проблема не в том, как некоторые феминистки понимают женственность, а в том, что они, равно как и широкая публика, недопонимают, что такое искусство: в их наивной идее, будто искусство – это непосредственное, личное выражение эмоционального опыта человека, перевод жизни личности на визуальный язык. Искусство же почти никогда таким переводом не бывает, а великое искусство – вообще никогда. В создании произведения искусства участвует самодостаточный язык формы, более или менее зависимый или независимый от конвенций, схем или знаковых систем данной эпохи, которые усваиваются или вырабатываются либо в процессе обучения, либо за долгие годы собственных экспериментов. Говоря более приземленно, язык искусства воплощен в красках и линиях на холсте и бумаге, в камне, глине, пластике, металле – он не есть ни слезливая история, ни пикантная сплетня.

Элизабет Виже-Лебрен. Жюли Лебрен (1780–1819), смотрящаяся в зеркало. 1787. Холст, масло. 73 × 59,4 см

Фактом остается то, что среди женщин, насколько известно, не было по-настоящему великих художниц, хотя было много художниц интересных и очень хороших, творчество которых осталось недооцененным или недостаточно исследованным; как не было и великих джазовых пианистов – литовцев или великих теннисистов – эскимосов, как бы мы ни желали обратного. Это, конечно, прискорбно, но никакие манипуляции с историческими или критическими свидетельствами ситуации не изменят; не изменят ее и обвинения исследователей в искажении истории с позиций мужского шовинизма. Факт в том, дорогие сестры, что нет женщин, равных Микеланджело и Рембрандту, Делакруа и Сезанну, Пикассо и Матиссу или даже, если взять недавнее время, де Кунингу и Уорхолу, как нет и равных им и среди художников-афроамериканцев. Если в самом деле существовало множество «скрытых» великих художниц или если действительно необходимо подходить к женскому искусству с другими мерками, чем к мужскому, – а совместить эти два утверждения невозможно, – то за что же борются феминистки? А если женщины воистину достигли в искусствах того же, что и мужчины, то статус-кво и так уже прекрасен.

Но на деле, как мы все знаем, то положение, которое есть и было в искусстве и в сотне других областей, принижает, подавляет и лишает уверенности в себе всех (в том числе женщин), кому не посчастливилось родиться белым, желательно представителем среднего класса и, главное, мужчиной. Виной тому не наши судьбы, не наши гормоны, не наши менструальные циклы и не наши полые внутренние органы, а наше институциональное устройство и наше образование, под которым понимается всё, что происходит с нами с того момента, как мы вступаем в этот мир значимых символов, знаков и сигналов. Просто чудо, что, несмотря на огромный перевес сил отнюдь не в пользу женщин или черных, столь многим из них удалось достичь огромных успехов в таких вотчинах белых мужчин, как наука, политика или искусство.

Тут-то по-настоящему и задумываешься над тем, что стоит за вопросом: «Почему не было великих художниц?», и начинаешь понимать, до какой степени наши представления о том, как всё устроено в мире, обусловлены – и нередко фальсифицированы – самой постановкой этих главных вопросов. Мы склонны принимать как должное существование Восточноазиатской Проблемы, Проблемы Бедности, Проблемы Черного Населения и Женской Проблемы. Но сначала мы должны спросить себя, кто формулирует эти «вопросы», а потом – каким целям служат подобные формулировки. (Можно еще освежить память, вспомнив «еврейскую проблему» нацистов.) В наше время мгновенной коммуникации «проблемы» формулируются очень быстро, дабы рационализировать нечистую совесть власть имущих: таким образом, проблема, которую создали американцы во Вьетнаме и Камбодже, получает название «восточноазиатской проблемы», хотя сами жители Восточной Азии скорее назовут ее «американской проблемой» (что гораздо ближе к истине); так называемую «проблему бедности» обитатели трущоб могли бы с большим основанием назвать «проблемой богатства»; та же ирония превращает «проблему белого населения» в ее противоположность – «проблему черного населения»; и та же обратная логика обозначает наше нынешнее положение дел как «женскую проблему».

Итак, «женская проблема» – конечно, так называемая, как и все человеческие проблемы (и сама идея называть «проблемой» всё, что имеет отношение к человеку, – достаточно недавняя), – вовсе не подлежит решению, ибо человеческие проблемы предполагают реинтерпретацию положения вещей, или радикальное изменение условий и программы постановки самих проблем. Поэтому женщины и их положение в искусстве, как и в других областях человеческой деятельности, – это не «проблема», на которую нужно смотреть с точки зрения доминирующей властной мужской элиты. Нет, это женщины должны осознать себя потенциально, если не реально, равными мужчинам субъектами и пожелать взглянуть в лицо своему фактическому положению, без жалости к себе и без отговорок; в то же время их взгляд на свое положение должен определяться высочайшей эмоциональной и интеллектуальной вовлеченностью, необходимой, чтобы построить мир, в котором равенство достижений не только станет возможным, но и будет активно поощряться общественными институтами.

Разумеется, нереалистичной была бы надежда на то, что большинство мужчин в искусстве или в любой другой области вдруг прозреют и решат, что в их собственных интересах предоставить женщинам полное равенство, как оптимистично полагают некоторые феминистки, или что мужчины сами вскоре поймут, что, запрещая себе традиционно «женские» занятия и эмоциональные реакции, они обкрадывают себя. В конце концов, на свете совсем немного областей деятельности, действительно «закрытых» для мужчин, если требуемый уровень их участия достаточно высок, ответственен и хорошо вознаграждается: мужчины, чувствующие потребность в «женской» заботе о детях, становятся педиатрами или детскими психологами, причем рутинную работу за них выполняет женщина-медсестра; те, кого тянет к кухонному столу, могут стать прославленными шеф-поварами; мужчины, жаждущие реализовать себя в художественном творчестве, интерес к которому часто называют «женским», могут стать живописцами или скульпторами, а не волонтерами в музеях или керамистами-любителями, как это часто случается с женщинами, испытывающими тот же интерес; а если говорить о науке, то много ли мужчин согласится променять свою должность преподавателя и исследователя на малооплачиваемую работу по совместительству – лаборантки, машинистки, няни или домработницы?

Обладатели привилегий крепко держатся за них и будут защищать их по любому, даже сколь угодно маргинальному поводу, пока их не принудят покориться высшей силе того или иного рода.

Поэтому вопрос о равенстве женщин – в искусстве или в любой другой области – это вопрос не о сравнительной благожелательности или враждебности отдельных мужчин и не о вере или неверии в себя отдельных женщин, а скорее о самой природе наших институциональных структур и о том мировоззрении, которое они навязывают связанным с ними людям. Как заметил больше ста лет назад Джон Стюарт Милль: «…всё, находящееся в обыкновении, представляется естественным. Так как подчинение женщин мужчинам сделалось повсеместным обычаем, то всякое от него уклонение, само собою разумеется, должно казаться противоестественным» [22]. Большинство мужчин, на словах ратующих за равенство, вовсе не спешат проститься с этим «естественным» положением вещей, в котором их преимущества столь значительны; ситуация дополнительно усложняется тем, что, как проницательно заметил Милль, в отличие от других притесняемых групп или каст, от женщин мужчины требуют не только подчинения, но и безусловной любви; поэтому женщины нередко ослаблены усвоенными ими требованиями мужского общества, а также изобилием материальных благ и удовольствий: женщине среднего класса есть очень много что терять, кроме собственных цепей.

Вопрос: «Почему не было великих художниц?» – лишь верхушка айсберга заблуждений и неверных интерпретаций; под ним плавает огромная темная масса сомнительных, с миру по нитке собранных идей о природе искусства и сопутствующих искусству обстоятельств, о природе человеческих способностей в целом и таланта в частности и о роли общественного устройства во всем этом. Пускай «женская проблема» сама по себе может быть псевдопроблемой, но заблуждения, с которыми сопряжен вопрос: «Почему не было великих художниц?», указывают на громадные зоны интеллектуальной путаницы, выходящие за рамки конкретных политических и идеологических мотивов, задействованных в подчинении женщин. В основе этого вопроса лежит множество наивных, искаженных, некритических предположений об искусстве как таковом, равно как и о великом искусстве. Эти предположения, сознательные или бессознательные, объединяют таких непохожих друг на друга суперзвезд, как Микеланджело и Ван Гог, Рафаэль и Джексон Поллок, под знаком «великие» – это почетное звание подтверждено множеством научных монографий, посвященных данным художникам, – а Великим Художником, конечно, считается тот, кто обладает Гениальностью; Гениальность же, в свою очередь, понимается как вневременная и загадочная сила, непостижимым образом воплотившаяся в персоне Великого Художника [23]. Такого рода идеи сродни неподвергаемым сомнению и часто неосознанным метаисторическим предпосылкам, по сравнению с которыми предложенная Ипполитом Тэном формула измерений исторической мысли – «раса – среда – момент» – кажется образцом изощренности. Но эти предпосылки лежат в основе огромного числа искусствоведческих исследований. Не случайно ключевой вопрос об общих условиях рождения на свет великого искусства поднимается так редко, а попытки исследовать эти общие проблемы до самого недавнего времени отвергались как ненаучные, слишком расплывчатые или относящиеся к ведению какой-нибудь иной научной дисциплины, например социологии. Поддерживать беспристрастный, безличный, социологический, институционально ориентированный подход к проблеме – значит вынести на свет всю романтическую, элитистскую, прославляющую индивидуальность и порождающую бесчисленные монографии структуру, на которой зиждется сама профессия искусствоведа и которую лишь недавно впервые поставила под сомнение группа молодых ученых-вольнодумцев.

Итак, под вопросом о женщинах-художницах на самом деле скрывается миф о Великом Художнике – неповторимом, божественном, герое сотен монографий, – который с рождения несет в сердце своем некую загадочную сущность, вроде «золотой фрикадельки» в супе «Миссис Грасс» [24]*, сущность под названием Гениальность или Талант, которая, как убийство, рано или поздно выйдет наружу, невзирая ни на какие обстоятельства и препоны.

Магическая аура, окружающая изобразительное искусство и его творцов, конечно, с незапамятных времен порождала мифы. Что интересно, ровно те же самые магические способности, которые в древности Плиний приписывал греческому скульптору Лисиппу, – загадочный внутренний зов, услышанный в юности, никаких учителей, кроме самой Природы, – повторяет уже в XIX веке Макс Бюшон в своей биографии Курбе. Сверхъестественные силы художника как имитатора, его способность совладать с грозным, нередко опасным даром на протяжении истории отделяли художника от всех прочих как богоподобного творца, того, кто творит Сущее из ничего. Сказки о том, как старый художник или меценат открывает чудо-мальчика, чаше всего в неграмотном пастушке, были ходовым товаром с тех самых пор, как Вазари обессмертил юного Джотто, которого великий Чимабуэ нашел, когда тот, пася свое стадо, рисовал на камне овечку; Чимабуэ, восхищенный реалистичностью рисунка, немедленно пригласил скромного мальчика к себе в ученики [25]. По какому-то странному совпадению с тех пор многие художники, включая Беккафуми, Андреа Сансовино, Андреа дель Кастаньо, Мантенью, Сурбарана и Гойю, пришли в искусство тем же пасторальным путем. Даже если будущему Великому Художнику не везло и под рукой у него в нужный момент не оказывалось стада овец, всё равно всякий раз выясняется, что его талант проявился очень рано и независимо от благотворных внешних обстоятельств: о Филиппо Липпи и Пуссене, о Курбе и Моне известно, что все они, вместо того чтобы учиться, рисовали карикатуры на полях своих школьных тетрадок, – разумеется, никогда мы не узнаем о юношах, которые, пренебрегая учением, рисовали на полях тетрадей, но не сделали потом карьеры лучшей, чем карьера продавца обуви или мелкого клерка. Сам великий Микеланджело, по свидетельству его биографа и ученика Вазари, в детстве больше рисовал, чем учился. Настолько явным был его талант, пишет Вазари, что, когда его учитель Гирландайо на минутку отошел от своей росписи в Санта Мария Новелла, юный ученик воспользовался возможностью в его отсутствие нарисовать «дощатые подмостья с несколькими столами, заставленными всеми принадлежностями искусства, а также и нескольких юношей, там работавших», и рисунок был столь искусен, что вернувшийся мастер воскликнул: «Ну, этот знает больше моего!» [26]*

Как часто бывает, такие истории, в которых наверняка есть доля правды, одновременно отражают и увековечивают заложенную в них установку. Даже основанные на фактах, эти мифы о ранних проблесках гения уводят нас от истины. Вне всякого сомнения, правда, что, например, молодой Пикассо в возрасте пятнадцати лет прошел все вступительные испытания в Барселонскую, а затем Мадридскую академию художеств за один день, хотя большинству кандидатов для совершения этого подвига требовался месяц подготовки. Однако хотелось бы узнать побольше о других таких же скороспелых абитуриентах художественных академий, из которых потом получились плохие или посредственные художники, неинтересные, конечно, историкам искусства, или более тщательно изучить, какую роль сыграл художник-отец Пикассо в столь стремительном художественном развитии своего сына. Что, если бы Пикассо родился девочкой? Стал бы сеньор Руис обращать на маленькую Паблиту столько внимания или вселять в нее такую жажду творческого успеха?

Во всех таких историях особо подчеркивается чудесная, ничем не обусловленная, внесоциальная природа художественного творчества; это квазирелигиозное понимание роли художника доходит до степени агиографии в XIX веке, когда искусствоведы, критики и, не в последнюю очередь, некоторые художники стремились возвести искусство в ранг некоего заменителя религии, сделать его последним оплотом высших ценностей в материалистическом мире. В житиях художников XIX века художник борется против самых непоколебимых отеческих и общественных устоев, терпит, подобно христианскому мученику, бичи и стрелы общественного позора и в конце концов торжествует невзирая на все препоны, – по большей части, увы, уже после своей смерти, – ибо в глубине его души пылает тот самый таинственный, священный огонь: Гениальность. Здесь вам и безумный Ван Гог, творящий свои подсолнухи, несмотря на голод и эпилептические припадки; и Сезанн, храбро принимающий сопротивление отца и презрение общества, дабы совершить революцию в живописи; и Гоген, одним экзистенциальным жестом отвергающий светские приличия и финансовую безопасность, чтобы отправиться в манящие его тропики; и Тулуз-Лотрек, карлик, калека, алкоголик, приносящий свой родовой аристократизм в жертву жалкому окружению, наполнявшему его вдохновением.

Сегодня ни один серьезный историк не примет эти явные сказки за чистую монету. Однако именно такая мифология об искусстве и художниках формирует бессознательные или неподвергаемые сомнениям предпосылки, которыми руководствуются ученые, какие бы оговорки они ни делали, ссылаясь на социальные влияния, настроения эпохи, экономические кризисы и т. п. Под поверхностью самых рафинированных исследований о великих художниках – точнее, искусствоведческих монографий, принимающих само понятие «Великий Художник» за отправное, а общественные и институциональные структуры, в которых художник жил и работал, за вторичные или фоновые «влияния», – прячется теория «золотой фрикадельки», теория гениальности и личного успеха как чего-то вроде свободного предпринимательства. С такой точки зрения отсутствие у женщин крупных достижений в искусстве можно объяснить в форме силлогизма: если бы у женщин была «золотая фрикаделька» художественной гениальности, то гениальность проявилась бы. Но она не проявилась. Следовательно, у женщин нет «золотой фрикадельки» художественной гениальности, что и требовалось доказать. Если безвестный пастушок Джотто и Ван Гог с его припадками сумели, то почему не сумели женщины?

Однако стоит покинуть мир сказок и самоисполняющихся пророчеств и бросить беспристрастный взгляд на реальные условия, в которых на протяжении истории, в рамках различных социальных и институциональных структур, создавалось значительное искусство, как обнаруживается, что сами вопросы, которые представляются плодотворными или релевантными для историка, приобретают иную форму. Хочется, например, спросить, из каких социальных классов в разные периоды истории искусства с наибольшей вероятностью происходили художники, из каких слоев и подгрупп. Каков процент живописцев и скульпторов или, точнее, крупных живописцев и скульпторов, вышедших из семей, где отцы или другие близкие родственники также были живописцами и скульпторами или имели смежные профессии? Как показывает Николаус Певзнер на примере Французской академии XVII–XVIII веков, передача художнического ремесла от отца к сыну считалась само собой разумеющейся (как это было у Куапеля, Кусту, Ванлоо и других); сыновья академиков пользовались правом посещать их уроки бесплатно [27]. Несмотря на достославные и драматические примеры великих бунтарей-отцеборцев XIX века, мы вынуждены признать, что значительная доля художников, великих и не очень, в те времена, когда было принято, чтобы сын шел по стопам отца, имели отцов-художников. В списке выдающихся мастеров в этой связи сразу приходят на ум имена Гольбейна и Дюрера, Рафаэля и Бернини; даже в наше время можно назвать имена выходцев из художественных семей: Пикассо, Колдера, Джакометти и Уайета.

Что касается взаимосвязи искусства как профессии и социального класса, то интересным образцом для вопроса «Почему не было великих художниц?» может послужить попытка ответить на вопрос «Почему не было великих художников среди аристократов?». Едва ли можно вспомнить, по крайней мере до наступления антитрадиционалистского XIX века, хотя бы одного художника, происходившего из класса более высокого, чем крупная буржуазия; причем даже в XIX веке Дега был выходцем из низшего дворянства, которое, по сути, больше смахивало на возвысившуюся буржуазию, и только Тулуз-Лотрек, маргинализированный вследствие случайного уродства, действительно происходил из высшей знати. Хотя аристократы всегда составляли львиную долю покровителей искусств и их публики – точно так же, как в наши более демократические дни их место заняла аристократия денег, – их вклад собственно в создание искусства почти не выходит за рамки любительских опытов, и это несмотря на то что у аристократов (как и у многих женщин) было более чем достаточно возможностей к обучению, масса свободного времени и, как и у женщин, баловство искусством часто поощрялось в их среде, что даже привело к появлению некоторых весьма одаренных любителей, таких, как принцесса Матильда, двоюродная сестра Наполеона III, выставлявшаяся в официальных салонах, или королева Виктория, которая, как и ее сын принц Альберт, обучалась искусству ни больше ни меньше как у самого Лэндсира. Неужели этой «золотой фрикадельки» – гениальности – нет у чопорных аристократов, так же как у трепетных женщин? Или, скорее, те требования и ожидания, которые предъявлялись как аристократам, так и женщинам, – необходимость уделять определенное время тем или иным общественным функциям и общий характер ожидаемой от них деятельности – попросту исключали возможность полностью посвятить себя профессии художника, сделав ее немыслимой как для мужчин из высших слоев общества, так и для женщин в целом, что вовсе не было вопросом гениальности и таланта?

Если ставить правильные вопросы об условиях создания искусства, в число которых входит вопрос о создании великого искусства, то, без сомнения, возникнет дискуссия об обстоятельствах, благоприятствующих уму и таланту как таковым, а не только художественному гению. Пиаже и другие приверженцы генетической эпистемологии подчеркивали, что в познании мира и воображения у маленьких детей ум – или, если угодно, то, что мы часто называем гениальностью, – это не статическая сущность, но динамическая активность, причем активность субъекта в некоторой ситуации. Как следует из дальнейших исследований раннего развития, эта способность, или этот ум, развивается постепенно, шаг за шагом, начиная с младенчества, и поведенческие образцы адаптации-аккомодации могут закладываться у субъекта-в-среде на столь ранней стадии, что стороннему наблюдателю действительно кажутся врожденными. Такие исследования говорят нам, что, даже если отвлечься от метаисторических предпосылок, ученым придется проститься с представлением, сознательно поддерживаемым или нет, об индивидуальной гениальности как врожденном даре и основе для занятий искусством [28].

Вопрос: «Почему не было великих художниц?» – привел нас к заключению, что искусство не есть свободная, независимая деятельность сверходаренной личности, на которую «повлияли» художники-предшественники и, в более размытом и неопределенном смысле, некие «общественные силы», а скорее вся ситуация художественного творчества, включающая в себя как развитие художника, так и природу и качество самого произведения искусства, развертывается в социальном поле, является составной частью социальной структуры и опосредована и определена специфическими и конкретными социальными институтами, будь то художественные академии, системы патронажа, мифы о божественном творце, о художнике как настоящем мужчине или социальном изгое.

Вопрос об обнаженных

Теперь мы можем подойти к нашему вопросу с более разумной позиции, поскольку вероятно, что ответ, почему же не было великих художниц, кроется не в природе индивидуальной гениальности или в ее недостатке, но в природе существующих социальных институтов и того, что они запрещают или поощряют в отношении разных общественных классов и групп. Рассмотрим для начала такой простой, но необходимый предмет, как свободный доступ женщины – начинающей художницы к обнаженной модели в период от эпохи Возрождения и почти до конца XIX века, в период, когда тщательное и продолжительное обучение рисованию обнаженной натуры составляло основу подготовки любого молодого художника, основу любого произведения искусства, претендующего на величие, и основу всей исторической живописи, единодушно признаваемой высшей категорией искусства. В XIX веке защитники традиционной живописи всерьез заявляли, что не может быть великой картины с одетыми персонажами, ведь костюм неизбежно нарушает как вневременную универсальность картины, так и следование классическим образцам, необходимое для великого искусства. Излишне напоминать, что центральное место в учебной программе академий художеств с момента их появления на рубеже XVI–XVII веков занимало рисование обнаженной натуры, преимущественно мужской. Кроме того, группы художников и их учеников часто собирались частным образом в мастерских на сеансы рисования обнаженной натуры. Стоит добавить, что, хотя отдельные художники и частные академии широко использовали женскую натуру, рисование обнаженной женской натуры было запрещено почти во всех государственных художественных учебных заведениях вплоть до 1850 года, а кое-где и позже, – факт, в который, как справедливо отмечает Певзнер, «трудно поверить» [29]. К сожалению, гораздо легче поверить в то, что для начинающей художницы-женщины запретной оказывалась любая обнаженная натура, как мужская, так и женская. Еще в 1893 году студентки Королевской академии в Лондоне не допускались на уроки рисунка с обнаженной натуры, а позже, если их туда пускали, модель должна была быть «частично задрапирована» [30].

Посмотрим на изображения сеансов рисования с натуры: чисто мужской круг учеников рисует обнаженную женщину в мастерской Рембрандта; мужчины рисуют нагих мужчин на изображениях академических уроков в Гааге и Вене XVIII века; мужчины рисуют обнаженного сидящего мужчину на очаровательной картине Буальи, изображающей интерьер мастерской Гудона начала XIX века. Скрупулезно точная картина Леона-Матье Кошро Интерьер мастерской Давида, выставленная в Салоне 1814 года, изображает группу молодых мужчин, прилежно рисующих или пишущих обнаженного натурщика, чьи сброшенные башмаки лежат у подиума, на котором он возвышается.

Само изобилие сохранившихся академических рисунков – подробных, тщательно выполненных штудий обнаженной натуры – в раннем творчестве художников более позднего периода, включая времена Сёра и начало XX века, говорит о первостепенной важности этой дисциплины в художественной педагогике и в развитии молодого таланта. Предполагалось, что формальная академическая программа ведет новичка естественным путем от копирования рисунков и гравюр через рисование гипсовых копий знаменитых скульптур к рисованию живой модели. Лишить ученицу этой последней стадии обучения означало, в сущности, лишить ее возможности создавать значительные произведения искусства, разве что она проявит недюжинную оригинальность или просто – как это и происходило с большинством женщин, обучавшихся искусству, – удовлетворится «малыми» жанрами живописи: портретом, жанровыми сценами, пейзажем или натюрмортом. Положение начинающей художницы было сходно с положением студента-медика, которому запретили бы анатомировать или даже просто наблюдать нагое человеческое тело.

Иоганн Цоффани. Групповой портрет членов Британской академии художеств. 1771–1772. Холст, масло. 101,1 × 147,5 см

Насколько мне известно, история не знает изображений художников, рисующих обнаженную модель, в которых участвовала бы женщина в какой-либо роли, кроме роли самой обнаженной модели, и этот факт – интересный комментарий к правилам приличия: для женщины («низкого» происхождения, конечно) вполне нормально обнажаться, выставляя себя-как-объект на обозрение группы мужчин, но ей запрещено принимать участие в активном изучении и изображении обнаженного мужчины-как-объекта или даже такой же женщины. Забавным примером этого табуирования встречи одетой женщины с обнаженным мужчиной служит групповой портрет членов Королевской академии в Лондоне 1772 года кисти Цоффани. Академики у Цоффани собрались в светлом зале перед двумя обнаженными натурщиками: присутствуют все уважаемые члены академии, за одним достопримечательным исключением: единственная женщина-академик, знаменитая Анжелика Кауфман, из соображений пристойности присутствует здесь в виде своего портрета, висящего на стене. На чуть более раннем рисунке Дамы в студии польского художника Даниэля Ходовецкого дамы пишут портрет скромно одетой представительницы их же пола. На литографии сравнительно раскрепощенной эпохи, последовавшей за Французской революцией, Марле изобразил нескольких женщин-рисовальщиц в группе студентов, рисующих мужчину-натурщика, но сам натурщик целомудренно прикрыт чем-то вроде длинных купальных трусов, мало соответствующих пафосу возвышенного классицизма; вне всякого сомнения, такое послабление в те времена считалось весьма смелым, и молодых рисовальщиц подозревали в распущенности, но даже такая либеральная ситуация просуществовала, судя по всему, недолго. На английской цветной стереографии примерно 1865 года, изображающей интерьер мастерской, стоящий бородатый натурщик задрапирован так тщательно, что ни малейший кусочек его анатомии не виден из-под этой целомудренной тоги, кроме единственного обнаженного плеча и руки; и даже в таком виде он тактично потупил взгляд перед юными рисовальщицами в кринолинах.

Женщинам в женском классе лепки в Пенсильванской академии изящных искусств, по-видимому, не была предоставлена даже такая скромная привилегия. На фотографии Томаса Икинса (около 1885) студентки лепят с натуры корову (быка? вола? Нижняя часть фотографии очень тусклая) – несомненно обнаженную корову, что, возможно, уже было дерзкой вольностью во времена, когда даже ножки пианино нередко прятали под чехлами-пантолетами (идея ввести подобную модель в мастерскую художника берет начало у Курбе, который в 1860-е годы привел быка в свою недолго просуществовавшую учебную студию). Лишь в самом конце ХIХ века, в сравнительно раскрепощенной и открытой атмосфере мастерской Репина и его круга в России, мы находим изображения женщин-учениц, которые беспрепятственно рисуют обнаженную модель – разумеется, женскую – в обществе мужчин. Даже в этом случае надо отметить, что некоторые фотографии показывают частный рисовальный кружок, собиравшийся дома у одной из художниц; еще на одной фотографии натурщица задрапирована; а большой групповой портрет, плод совместных усилий двух учеников и двух учениц Репина, представляет собой скорее воображаемое собрание всех учеников русского реалиста, бывших и нынешних, чем действительный вид мастерской.

Натурный класс. Фотография Томаса Икинса. Серебряно-желатиновая печать. 20,5 × 25,4 см

Я так подробно углубляюсь в вопрос о доступности женщинам обнаженной натуры, который отражает лишь один из множества аспектов автоматической, институционально поддерживаемой дискриминации женщин, чтобы продемонстрировать тотальность этой дискриминации и ее последствий, а также институциональный, а не индивидуальный характер этой всего лишь ступеньки на пути даже не к величию, а к обычному профессионализму в искусстве на протяжении многих веков. Можно было бы с той же тщательностью рассмотреть другие аспекты ситуации, например систему ученичества, тот тип академического образования, который, особенно во Франции, был почти единственным путем к успеху и который предполагал последовательное продвижение вперед и систему конкурсов – наивысшим из них был конкурс на Римскую премию (Prix de Rome), позволявший молодому победителю работать во Французской академии в Риме. Женщины об этом, конечно, не могли и мечтать: им запрещалось участвовать в конкурсах вплоть до конца XIX века, когда вся академическая система в любом случае уже утратила свое значение. Если взять в качестве примера Францию XIX века – страну, где процент женщин среди художников был, пожалуй, выше, чем где бы то ни было (имеется в виду их процент от общего числа художников, выставлявшихся на Салоне), то очевидно, что «женщин не принимали в качестве профессиональных живописцев» [31]. В середине века женщин-художниц здесь было втрое меньше, чем мужчин, но даже эта слегка обнадеживающая статистика оказывается обманчивой, когда мы обнаруживаем, что ни одна художница из этого сравнительно скромного числа не училась в святая святых художественного образования – Школе изящных искусств (École des Beaux-Arts), лишь семь процентов из них когда-либо получали официальный заказ или занимали какую-либо официальную должность (причем сюда могла входить и самая черновая работа); только семь процентов были награждены какой-либо медалью Салона, и ни одна не получила Орден Почетного легиона [32]. Почти невероятно, что лишенные поощрений, образовательных возможностей и вознаграждения за работу женщины в каком-то количестве всё же продолжали упорно добиваться профессионального успеха в искусстве.

Становится также ясно, почему в литературе женщины могли соревноваться с мужчинами на гораздо более равных условиях и даже становиться новаторами. Если искусство традиционно требовало обучения особым умениям и техникам в определенной последовательности, в институциональной среде вне дома, а также ознакомления со специфическим иконографическим и сюжетным вокабуляром, то ничего подобного не требовалось, чтобы стать поэтом или романистом. Любой, даже женщина, выучивает свой язык, может научиться читать и писать и может предать бумаге свой личный опыт в тиши собственной комнаты. Естественно, эта схема упрощает реальные трудности и препятствия, стоящие на пути создателя хорошей или великой книги, будь то мужчина или женщина, но она всё же дает разгадку, почему в литературе существовали Эмили Бронте или Эмили Дикинсон, а в визуальном искусстве, по крайней мере до самого последнего времени, подобное было невозможно.

Д. Ф. Богословский, Б. М. Кустодиев, А. А. Мурашко и др. Постановка натуры в мастерской И. Е. Репина в Академии художеств. 1898–1903. Холст, масло. 214,5 × 356 см

Конечно, мы не затронули здесь предъявляемых к большим художникам «вторичных» требований, большинство из которых были социально и психологически невыполнимы для женщин, даже если бы – гипотетически – те смогли достичь необходимой степени совершенства в художественном ремесле: начиная с эпохи Возрождения Великий Художник помимо участия в делах Академии часто бывал близок к гуманитарным кругам, с представителями которых он обменивался идеями; поддерживал должные отношения с покровителями искусств; много и свободно путешествовал; иногда занимался политикой и политическими интригами. Не упомянули мы и чисто организаторскую хватку, без которой невозможно было бы управлять большой фабрикой-мастерской вроде той, какая была у Рубенса. Великому мастеру, chef d’école, требовалась великая же уверенность в себе, широкая эрудиция, а также природное чувство собственной власти и заслуженности этой власти – всё это было необходимо как для управления производственной стороной художественного ремесла, так и для обучения и контролирования многочисленных учеников и подмастерьев.

Женские занятия

С целеустремленностью и убежденностью, каковые необходимы великому мастеру, контрастирует образ «дамы-художницы», появляющийся в книжках по этикету XIX века и поддержанный литературой той эпохи. Именно этот образец скромного, утонченного, смиренного любительства как «достойного занятия» для молодой дамы с воспитанием, основное внимание которой естественным образом посвящено благополучию других – семьи и мужа, – противодействовал и продолжает противодействовать любым реальным профессиональным успехам женщин. Именно эта установка, превращая серьезное занятие в легкомысленное баловство, способ занять руки или отдушину от повседневных забот, по сей день – и сегодня больше, чем когда-либо, – поддерживает в женщинах провинциальную ограниченность и абсолютно извращает само представление о том, что такое искусство и какова его социальная роль. В популярной в свое время в Америке и Англии книге домашних советов миссис Эллис Семейный советчик и домашний наставник, опубликованной в первой половине XIX века, автор предостерегала женщин от соблазна чрезмерно преуспеть в любом занятии:

Не нужно думать, что автор будет настаивать на том, что женщине важно добиться исключительных успехов в интеллектуальной сфере, особенно если они ограничены какой-то конкретной отраслью знаний. «Я хочу в чем-то достичь совершенства» – часто встречающееся и до некоторой степени похвальное стремление; но откуда оно возникает и к чему ведет? Умение более-менее неплохо справляться с множеством задач несравненно более ценно для женщины, чем способность к совершенству в чем-то одном. С первым она может считать себя повсеместно полезной; со второй она будет звездой на час. Способная и более-менее умелая во всем, она встретит любую жизненную ситуацию легко и с достоинством; посвятив всё свое время совершенствованию в чем-то одном, она не сумеет справиться ни с чем другим.

Поскольку ум, учение и знание наставляют женщину на путь морального совершенства, то они желательны, но не более. Всего, что может отвлечь ее от добродетели, всего, что может погрузить ее в суету и лесть, всего, что отвлекает ее мысли от других и переводит их на нее самое, следует избегать как вредоносного зла, сколь бы блестящим и привлекательным оно само по себе ни казалось [33].

Чтобы не расхохотаться, обратимся к более свежим образцам той же риторики, щедро представленной в Загадке женственности Бетти Фридан [34]* или на страницах современных популярных женских журналов.

Советы их – знакомая песня: с опорой на краткие выдержки из фрейдизма и социологических теорий «цельной личности» они учат, как нужно готовиться к главному делу жизни женщины – замужеству и как неженственно увлекаться работой, а не сексом, – это остается краеугольным камнем «загадки женственности». Такая позиция помогает охранять мужчин от нежелательной конкуренции в их «серьезных» профессиях и гарантирует им «всестороннюю» помощь по дому, так что они получают и секс, и семью, и плюс еще самовыражение в профессиональной деятельности – всё сразу.

Эмили Мэри Осборн. Без имени и без друзей. 1857. Холст, масло. 82,5 × 103,8 см

Что касается живописи, то миссис Эллис находит в ней одно неоспоримое преимущество для юной леди в сравнении с ее вечной соперницей в области изящного – музыкой: занятия живописью бесшумны и никого не беспокоят (это преимущество, конечно, отсутствует у скульптуры, но возня с резцом и молотком и вовсе никогда не упоминается в качестве достойного занятия для слабого пола); к тому же, говорит миссис Эллис, «оно [рисование] отвлекает мысли от множества забот <…> Из всех занятий рисование лучше всего предохраняет ум от погружения в себя и поддерживает веселость нрава, каковая есть часть общественного и семейного долга». «Рисование, – продолжает она, – также можно отложить, если того потребуют обстоятельства или настроение, а затем возобновить без всякого ущерба» [35]. А чтобы нам не показалось, что за прошедшие сто лет мы ушли далеко вперед в этой области, я приведу высказывание одного талантливого молодого врача, который, когда речь зашла о том, что его жена и ее подруги «балуются» искусством, фыркнул: «Ну, пусть лучше рисуют, чем крутят романы на стороне!» Сегодня, как и в XIX веке, любительский и необязательный характер их занятий, а также снобизм и позерство женщин, сделавших искусство своим хобби, вызывают пренебрежение успешного, профессионально состоятельного мужчины, который занят «настоящим» делом и подчеркивает – в чем-то справедливо – несерьезность художественных увлечений жены. Для таких мужчин женщина занимается «настоящим делом», только если оно прямо или косвенно служит благу семьи; всякое другое ее увлечение считается отклонением, проявлением эгоизма, себялюбия или – в пределе, о котором не принято говорить, – кастрации. Это порочный круг, где мещанство и легкомыслие взаимно подпитывают друг друга.

В литературе, как и в жизни, даже если женщина всерьез увлечена искусством, ей следует поступиться своей карьерой и отказаться от этого увлечения во имя любви и брака: эту истину и сегодня, как в ХIХ веке, девочкам прямо или косвенно внушают с самого рождения. Даже целеустремленная и успешная героиня романа миссис Крейк Оливия (1850), одинокая молодая женщина, стремящаяся к славе и независимости и действительно обеспечивающая себя своим искусством (такое неженственное поведение отчасти извиняет тот факт, что она калека и потому уверена, что брак для нее недоступен), – даже Оливия в конце концов поддается соблазну любви и брака. Говоря словами Патриции Томпсон из ее книги Викторианская героиня, миссис Крейк, на протяжении всего романа прилагавшая все усилия для блага своей героини, гениальность которой не вызывает у читателя никаких сомнений, в конце романа с удовлетворением позволяет Оливии тихо-мирно погрузиться в матримониальную трясину. «Миссис Крейк невозмутимо сообщает, что „никому не известно, сколько прекрасных картин“ никогда не увидит Шотландская академия художеств благодаря замужеству Оливии» [36]. И тогда, и сейчас, несмотря на возросшую «толерантность» мужчин, женщине неизбежно приходится выбирать: брак или карьера, то есть успех ценой одиночества или секс и семья ценой отказа от профессионального призвания.

Морис Бомпар. Дебют в мастерской. 1881. Холст, масло. 225 × 422 см

Бесспорно, успех в искусстве, как и в любом другом деле, требует борьбы и самопожертвования; бесспорно, еще большей борьбы и самопожертвования он требует от художников начиная с середины XIX века, когда традиционные институты патронажа и поддержки искусств перестали выполнять свои привычные обязательства. Достаточно только вспомнить Делакруа, Курбе, Дега, Ван Гога и Тулуз-Лотрека – великих художников, которые отказались, по крайней мере частично, от обязательств и забот семейной жизни, чтобы полностью посвятить себя художественному творчеству. Однако ни один из них не отказывался от радостей секса и сердечной близости. Им даже в голову не приходило, что достижение совершенства в искусстве может потребовать от них пожертвовать своей мужественностью и своей сексуальной ролью. Но если художник женщина, то ко всем неоспоримым трудностям жизни художника в современном мире прибавляется тысяча лет вины, сомнений в себе и общественного неприятия.

Примером бессознательно пикантного флера, сопровождающего изображения начинающей художницы в середине XIX века, служит прочувствованная картина Эмили Мэри Осборн Без имени и без друзей (1857), где бедная, но миловидная и явно порядочная девушка стоит в лавке лондонского торговца картинами, нервно ожидая, чтобы чопорный хозяин вынес свой приговор ее холстам, а два донжуана – «любители искусства» – рассматривают ее. По своим исходным посылкам этот пример не так уж далек от откровенно сальной работы Бомпара Дебют натурщицы. Тема обеих картин – невинность, лакомая женская невинность, выставленная на всеобщее обозрение. Чарующая беззащитность девушки-художницы, подобная беззащитности смущенной натурщицы, – вот что является подлинной темой картины Осборн, а вовсе не качество картин художницы-дебютантки и не ее гордость ими: сюжет здесь, как обычно, скорее сексуальный, чем серьезный. Девиз молодой женщины, стремящейся к серьезной карьере в искусстве XIX века, мог бы быть таким: «Всегда натурщица, никогда не художница».

Берта Моризо. Эжен Мане на острове Уайт. 1875. Холст, масло. 38 × 46 см

Успехи

Но как же та горстка героических женщин, которые век за веком, несмотря на все препятствия, достигали если не абсолютных высот, как Микеланджело, Рембрандт или Пикассо, то как минимум выдающихся успехов? Можно ли выделить какие-то качества, которые характеризовали бы их всех как группу и каждую в отдельности как личность? Хотя в рамках этой статьи мы не имеем возможности подробно углубиться в такого рода исследование, можно указать на несколько поразительно характерных черт, объединяющих женщин-художниц: все они, почти без исключения, либо были дочерями художников, либо – в основном в позднейшие эпохи, в XIX–XX веках, – имели тесные личные отношения с более крупными или более влиятельными художниками-мужчинами. Эти характеристики, разумеется, не являются необычными и для мужчин-художников; мы уже упоминали о профессиональной преемственности, говоря о художниках – отцах и сыновьях; просто для женщин-художниц это же правило оказывается верным почти без исключений, по крайней мере до самого недавнего времени. От легендарной скульпторши XIII века Сабины фон Штейнбах, которой легенда приписывает скульптурные группы южного портала Страсбургского собора, до Розы Бонёр – известнейшей анималистки XIX века, а между ними такие заметные художницы, как Мариэтта Робусти, дочь Тинторетто, Лавиния Фонтана, Артемизия Джентилески, Элизабет Шерон, мадам Виже-Лебрен и Анжелика Кауфман – все они без исключения были дочерями художников. В XIX веке Берта Моризо была близка с Мане и позже вышла замуж за его брата, а немалая часть работ Мэри Кэссетт основана на стилистике ее близкого друга Дега. Упадок традиционных связей и освященных временем практик во второй половине XIX века, который позволил мужчинам-художникам проложить себе путь в новом, неизвестном их отцам направлении, дал и женщинам возможность – с дополнительными трудностями, конечно – пробить себе дорогу. Многие более современные нам художницы, такие, как Сюзанна Валадон, Паула Модерзон-Беккер, Кете Кольвиц и Луиза Невельсон, вышли из нехудожественных семей, хотя многие современные и почти современные художницы вступили в брак с коллегами-мужчинами.

Интересно было бы посмотреть, какую роль в формировании женщин-художниц сыграли благожелательный настрой или прямое одобрение их отцов: например, и Кете Кольвиц, и Барбара Хэпуорт вспоминают, какое сильное влияние на их артистические устремления оказали отцы, относившиеся к их творчеству с пониманием и поддержкой. В отсутствие полномасштабного исследования можно собрать лишь расплывчатые сведения о том, доводилось ли женщинам-художницам бунтовать против отцовской власти и случалось ли это чаще или реже, чем в случае мужчин-художников. Но ясно одно: чтобы женщина выбрала даже не карьеру художницы, а карьеру вообще, ей – как раньше, так и ныне – требуется определенная неконвенциональность; неважно, идет ли она при этом против воли семьи или, напротив, находит в ней поддержку, у нее должна быть сильная бунтарская жилка – только в этом случае она сможет сделать хоть какие-то шаги в мире искусства, а не подчиниться одобряемой обществом роли жены и матери – единственной роли, которую любой общественный институт автоматически препоручает ей. Только усвоение (пусть неявное) «мужских» качеств – целеустремленности, сосредоточенности, упорства и способности полностью отдавать себя своим идеям и своему ремеслу ради них самих – позволяло и до сих пор позволяет женщинам добиваться успехов в мире искусства.

Роза Бонёр

Поучительно будет рассмотреть несколько подробнее творческий путь одной из самых успешных и состоявшихся художниц всех времен – Розы Бонёр (1822–1899), чье творчество, несмотря на то что его оценка понизилась вследствие изменения вкусов и некоторого однообразия ее произведений, по сей день представляется впечатляющим достижением каждому, кто интересуется искусством XIX века и историей вкусов в целом. Роза Бонёр – художница, в судьбе которой всё разнообразие конфликтов, внутренних и внешних противоречий и трудностей, свойственных ее полу и профессии, выразилось как нельзя более ярко – отчасти благодаря ее громкой славе.

Ее профессиональный успех наглядно демонстрирует, что институции и институциональные перемены – если не достаточная, то необходимая причина художественного успеха. Можно сказать, что Бонёр посчастливилось стать художником в самое подходящее для этого время даже с учетом того, что ей выпало несчастье родиться женщиной: ее профессиональное становление пришлось на середину XIX века, когда борьба между традиционной исторической живописью и менее вычурными, более раскрепощенными жанровой живописью, натюрмортом и пейзажем закончилась безоговорочной победой последних. Полным ходом шли изменения в структуре социальной и институциональной поддержки искусства: взлет буржуазии и упадок образованной аристократии привели к тому, что спросом стали пользоваться не огромные холсты со сценами из мифологии или священной истории, а небольшие картины, в основном на повседневные сюжеты. Как писали Уайты, «было, конечно, триста провинциальных музеев, были правительственные заказы, но всё же единственно возможным выгодным рынком сбыта для растущего потока картин были дома буржуазии. Историческая живопись не вписывалась и не могла вписываться в интерьер гостиной среднего класса. „Малые“ формы изобразительного искусства – бытовой жанр, пейзаж, натюрморт – чувствовали себя в нем на своем месте» [37]. В середине XIX века во Франции, как в XVII веке в Голландии, многие художники старались застраховать себя от превратностей изменчивого рынка посредством специализации, делая себе имя в какой-то одной категории сюжетов; как подчеркивают Уайты, большой популярностью пользовалась анималистическая живопись, и Роза Бонёр была, несомненно, самым успешным ее представителем – по популярности к ней приближался только барбизонец Труайон, который в определенные периоды своей жизни был настолько завален заказами на прославившие его изображения коров, что вынужден был нанимать другого художника в помощники – писать фоны. Взлет известности Розы Бонёр совпал с взлетом славы барбизонских пейзажистов, поддержанных Дюран-Рюэлями – теми же торговцами искусством, державшими нос по ветру, которые позже переключились на импрессионистов. Дюран-Рюэли были в числе первых арт-дилеров, кто вышел на новый рынок декораций интерьеров для среднего класса (в терминологии Уайтов). Натурализм Розы Бонёр и ее способность передавать индивидуальность, практически «душу» своих четвероногих моделей совпадали со вкусами буржуазии тех лет. Эти же качества, вкупе с гораздо большей дозой сентиментальности и патетики, обеспечили успех и ее современнику-анималисту, англичанину Лэндсиру.

Дочь обедневшего учителя рисования, Роза Бонёр вполне естественным путем приобщилась к искусству еще в детстве; тогда же проявились ее духовная независимость и свободная манера поведения, из-за которых она прослыла девчонкой-сорванцом. Как сама она вспоминала, ее «маскулинный протест» проявился очень рано; можно предположить, что в первой половине XIX века любое проявление настойчивости, упрямства и энергичности считалось «мужским» качеством. Отношение Розы Бонёр к отцу было не совсем однозначным: с одной стороны, она понимала, что он оказал большое влияние на ее выбор жизненного пути; с другой – несомненно, возмущалась его невнимательностью к ее любимой матери и в своих воспоминаниях подшучивала над его эксцентричным социал-идеализмом. Реймон Бонёр был активным участником недолговечной школы сенсимонистов, которую основал «Отец» Анфантен в третьем десятилетии ХIХ века в Менильмонтане. Несмотря на то что, повзрослев, Роза Бонёр смеялась над некоторыми чрезмерными причудами сенсимонистов и осуждала отца за то, что своей верой в собственное призвание тот взвалил дополнительную ношу на плечи ее и без того измученной матери, сенсимонистский идеал женского равенства (сенсимонисты осуждали брак, и предложенный ими брючный женский костюм олицетворял саму суть эмансипации, а их духовный предводитель Анфантен отчаянно искал Женщину-Мессию, которая разделила бы с ним роль пастыря), несомненно, произвел на нее в детстве огромное впечатление и вполне мог повлиять и на всю ее будущую манеру поведения.

«Почему я не могу гордиться, что я женщина? – восклицала она в одном интервью. – Мой отец, ярый приверженец гуманизма, много раз говорил мне, что роль женщины – возвысить людской род, что женщина есть Мессия грядущих веков. Это его учению я обязана пониманием великого, благородного предназначения пола, принадлежностью к которому я горжусь и независимость которого я буду отстаивать до последнего дня моей жизни…» [38] Когда она была еще почти ребенком, отец привил ей мечту превзойти мадам Виже-Лебрен, сделавшую самую выдающуюся карьеру, какую она только могла захотеть для себя, – и поддерживал ее юношеские старания как мог. В то же время зрелище того, как ее мать медленно и безропотно угасала от непосильного труда и нищеты, наверняка еще сильнее повлияло на ее решение стать хозяйкой своей судьбы, а не рабыней мужа и детей. С точки зрения современного феминизма особенно интересна способность Розы Бонёр противоречить самой себе и сочетать самый яростный и бескомпромиссный маскулинный протест с самой беззаветной преданностью «женским» стереотипам.

В те безоблачно-бесхитростные дофрейдовские времена Роза Бонёр объясняла биографу, что она никогда не хотела замуж, поскольку боялась утратить независимость. Слишком многие девушки, говорила она, идут к алтарю, как овцы на заклание. Но, отрицая для себя возможность брака и считая, что для любой женщины брак чреват потерей самостоятельности, она, в отличие от сенсимонистов, в то же время считала брак «таинством, необходимым для существования общества».

Оставаясь безразличной к предложениям руки и сердца, она вступила в ничем не омраченную и, по-видимому, платоническую связь с коллегой-художницей Натали Мика. Их дружба продолжалась до самой ее смерти и давала Розе Бонёр необходимые общение и душевное тепло. Очевидно, присутствие в ее жизни отзывчивой подруги не требовало жертвовать любимым делом, как того потребовал бы брак; во всяком случае, преимущества такого положения для женщины, не желающей обременять себя детьми в эпоху, когда надежных методов контрацепции не существовало, очевидны.

Роза Бонёр. Ярмарка лошадей. 1852–1855. Холст, масло. 244,5 × 506,7 см

Однако Роза Бонёр, категорически отвергая общепринятую в те времена роль женщины, была подвержена тому, что Бетти Фридан называет «синдромом блузки с рюшечками» – безобидному варианту женского протеста, который даже сегодня заставляет успешных женщин – профессоров и психиатров – вдруг начинать носить какую-нибудь сверхженственную деталь костюма или увлекаться домашней выпечкой [39]. Несмотря на то, что уже в юности она коротко остриглась и сделала своей повседневной одеждой мужской костюм (следуя примеру Жорж Санд, чей сельский романтизм оказал сильное влияние на ее воображение), в разговоре с биографом она настаивала – и, несомненно, искренне верила, – что всё это было лишь данью специфическим требованиям ее ремесла. С возмущением опровергая слухи, будто в юности она бегала по парижским улицам, переодетая мальчиком, она гордо продемонстрировала биографу дагеротип, запечатлевший ее в шестнадцатилетнем возрасте. На нем она была одета в обычное платье и выглядела совершенно по-женски, за исключением короткой стрижки, которую она объяснила практической необходимостью, возникшей после смерти ее матери: «Кто бы заботился о моих локонах?» – пожаловалась она [40].

Когда речь заходила о мужском платье, она незамедлительно опровергала предположения собеседника, будто ее брюки служили символом эмансипации. «Я категорически не одобряю женщин, которые отказываются от обычного платья, чтобы стать похожими на мужчин, – говорила она. – Если бы я решила, что моему полу пристало носить брюки, я бы никогда больше не надела юбки; но это не так, и я никогда не советовала моим сестрам по палитре носить мужскую одежду в обыденной жизни. Если вы видите меня одетой так, как сейчас, то это вовсе не для того, чтобы показаться интересной, как пытаются слишком многие, но лишь для того, чтобы облегчить мой труд. Вспомните, было время, когда я целые дни проводила на скотобойнях. Нужно действительно любить искусство, чтобы проводить жизнь среди луж крови… Еще я была очарована лошадьми, а где можно наблюдать этих животных, как не на рынке?.. Мне ничего не оставалось, кроме как осознать, что одеяние моего пола невыносимо мешает мне. Потому я решилась просить полицейского префекта разрешить мне носить мужской костюм» [41]. «Но тот костюм, что на мне, – лишь рабочая одежда, не более. Насмешки глупцов никогда меня не волновали. Натали [ее компаньонка] смеется над ними, как и я. Ее вовсе не смущает мой мужской наряд, но, если вас он хоть немного задевает, я готова надеть юбку, тем более что для этого мне нужно всего лишь открыть шкаф, где меня ждет множество женских платьев» [42].

В то же время Роза Бонёр вынуждена признать: «Мои брюки – мои лучшие защитники <…> Сколько раз я радовалась, что решилась нарушить традицию, которая заставила бы меня отказаться от определенных видов работы из-за необходимости повсюду волочить за собой свою юбку…» Но тут знаменитая художница снова чувствует себя обязанной подтвердить свою причастность к злосчастной «женственности»: «Несмотря на то что я сменила костюм, ни одна из дочерей Евы не ценит изящество больше меня. Мой резкий и даже слегка необщительный характер не изменил моего сердца, которое остается всецело женским» [43].

Есть нечто патетическое в том, что весьма успешная художница, непревзойденный знаток анатомии животных, не щадившая себя и следовавшая за своими четвероногими натурщиками – коровами и лошадьми – в самые неприглядные места, всю свою долгую творческую биографию создававшая популярные картины в почти промышленных количествах, решительная, уверенная в себе, отдававшая явное предпочтение мужскому стилю, обладательница первой медали парижского Салона, кавалерственная дама Ордена Почетного легиона, Ордена Изабеллы Католички и Ордена Леопольда Бельгийского, приятельница королевы Виктории, – эта художница с мировым именем на закате своей жизни чувствовала себя обязанной по тем или иным причинам оправдывать свой абсолютно сознательный выбор мужского образа жизни и в то же время, дабы удовлетворить требования собственной совести, осуждать своих нескромных сестер, носивших брюки. Ибо, несмотря на отцовскую поддержку, необычное поведение и всемирную славу, совесть продолжала мучить ее за недостаточную «женственность».

Такие требования и сегодня добавляют трудностей к и без того нелегкому пути женщины-художницы. Возьмите для сравнения нашу известную современницу Луизу Невельсон с ее маниакальной, «неженской» преданностью своему делу и в то же время с ее подчеркнуто «женственными» накладными ресницами, с ее признанием, что она вышла замуж в семнадцать лет, потому что «все говорили, что нужно выйти замуж» [44], хотя понимала, что не может жить без творчества. Даже в случае этих двух выдающихся художниц – а профессиональным мастерством Розы Бонёр нельзя не восхищаться, неважно, нравится нам ее Конская ярмарка или нет, – внутренне усвоенный голос загадочной женственности, с его смесью амбивалентного нарциссизма и вины, исподволь подтачивает и разрушает ту тотальную психологическую уверенность, ту абсолютную убежденность и моральную и эстетическую решимость, которых требует действительно серьезная и новаторская работа в искусстве.

Заключение

Мы попытались разобраться в одном из извечных вопросов, которые идут в ход, когда женщины начинают требовать настоящего, а не показного равенства, рассмотрев всю ложную интеллектуальную платформу, на которой зиждется вопрос: «Почему не было великих художниц?»; поставив под сомнение правомерность самой формулировки так называемых «проблем» вообще и «женской проблемы» в частности; наконец, исследовав некоторые ограничения, свойственные самой искусствоведческой дисциплине. Подчеркивая институциональные – то есть публичные, – а не индивидуальные, или частные, предпосылки успеха или неуспеха в искусстве, мы надеемся предложить образец для подобных исследований и в других областях искусствознания. Подробно рассмотрев один конкретный пример неравноправия – недоступность обнаженной натуры начинающим художницам, – мы предположили, что для женщин было институционально невозможно достичь совершенства или успеха в искусстве наравне с мужчинами вне зависимости от масштабов их так называемого таланта или одаренности. Существование на протяжении истории горстки пусть не великих, но успешных женщин-художниц никоим образом не противоречит этому утверждению – не более чем существование немногочисленных «звезд» среди представителей любого меньшинства. И хотя подлинное величие встречается редко и достичь его как минимум трудно, оно будет еще более редким и достичь его будет еще труднее, если во время работы тебе приходится вдобавок воевать с внутренними демонами вины и неуверенности в себе и внешними монстрами насмешек и снисходительности, которые никак не зависят от качества твоей работы самой по себе.

Важно, чтобы женщины посмотрели в лицо реальности своей истории и своего нынешнего положения, не оправдывая и не превознося посредственность. Неравные условия, конечно, могут быть оправданием, но они не могут быть интеллектуальной позицией. Напротив, обратив свою роль «темных лошадок» в мире великого искусства и аутсайдеров в сфере идеологии в преимущество, женщины могут открыть миру институциональные и интеллектуальные слабые места в целом и, разрушая ложное сознание, участвовать в формировании институций, в которых ясность мысли и подлинное величие станут достойными и доступными целями для любого – мужчины или женщины, – кто отважится взять на себя необходимый риск и совершить прыжок в неведомое.

«Почему не было великих художниц?»

Тридцать лет спустя

Художницы в новом тысячелетии (2006) [45]

Мне хотелось бы вернуться в ноябрь 1970 года – в то время, когда не существовало ни женских исследований, ни феминистской теории, ни афроамериканских исследований, ни квир-теории, ни постколониальных исследований. Всё, что тогда существовало, – это Art I или Аrt 105 [46], бесшовная ткань великого искусства, часто именуемая «От пирамид до Пикассо», которая плавно разворачивалась в полутемных аудиториях по всей стране, восхваляя великие (разумеется, мужские) художественные достижения с самого начала истории. В журнале ARTnews [47] из в общей сложности восьмидесяти одной крупной статьи о художниках, опубликованной за год, лишь две были посвящены женщинам-живописцам. В следующем году женщинам были посвящены десять из восьмидесяти четырех статей [48], но в это число входят девять статей из специального январского «Женского выпуска», в который вошла и Почему не было великих художниц?: без этого выпуска насчитывалась бы лишь одна статья из восьмидесяти четырех. Artforum 1970–1971 годов показал себя немногим лучше: пять статей о женщинах из семидесяти четырех.

Положение дел в академических кругах и в мире искусства, безусловно, изменилось, и я хотела бы обратить внимание на эти изменения, на революцию, которую едва ли могла произвести какая бы то ни было отдельная статья или событие, но которая стала всецело общим делом, определяемым, разумеется, множеством причин. Статья Почему не было великих художниц? была задумана в бурные дни зарождения женского освободительного движения в 1970 году и отражает политическую энергию и оптимизм того периода. По крайней мере частично она основывалась на исследовании, выполненном в предыдущем году, когда я провела первый семинар о женщинах и искусстве в Колледже Вассара. Статья предназначалась для публикации в одном из самых ранних научных изданий феминистского движения, Женщины в сексистском обществе [49], под редакцией Вивианы Горник и Барбары Моран, но впервые появилась (в сопровождении многочисленных иллюстраций) в новаторском и спровоцировавшем дискуссию выпуске ARTnews под редакцией Элизабет Бейкер, посвященном проблемам женщин [50].

Какие же цели и задачи стояли перед женским движением в искусстве в те далекие дни? Первоочередная задача заключалась в том, чтобы изменить или сместить само традиционное, ориентированное почти исключительно на мужчин понятие «величия». В 1950–1960-е годы в США был заново освящен культурный идеал величия – событие, в котором я, должна признаться, не отдавала себе отчет, когда писала ту статью, но которое, безусловно, не могло не повлиять на мои размышления по этому вопросу. Как отметил Луис Мененд в недавней статье в New Yorker, посвященной организованному в 1951 году «Книжному клубу читателей по подписке», «на дату создания этих эссе [предварявших подборки книжного клуба и написанных такими признанными экспертами, как Лайонел Триллинг, Уистен Хью Оден и Жак Барзен. – Л. Н.] указывает не то, что они лучше написаны или менее склонны к „теоретизированию“, чем современная критика, а то, что они непрестанно взывают к „величию“. Это понятие выполняло роль своеобразного костыля, будто единственным способом начать разговор о произведении искусства был вопрос „Насколько великим оно является?“» [51]. С идеей величия была связана идея его незыблемости и того, что оно является специфической принадлежностью белого мужчины и его произведений, хотя последняя мысль оставалась негласной. В годы после Второй мировой войны величие выстраивалось как гендерно-обусловленная характеристика в рамках культурной борьбы, в которой продвижение «интеллектуалов» было приоритетной задачей периода холодной войны, «в момент, когда доминирующей стратегической проблемой стал страх проиграть Западную Европу коммунистам» [52].

Полагаю, можно с уверенностью сказать, что сегодня большинство представителей мира искусства гораздо меньше беспокоит вопрос о том, что считать великим, а что нет, и они не так часто заявляют о неизбежной связи значимого искусства с мужественностью или фаллосом. Теперь уже не та ситуация, когда мальчики являются выдающимися художниками, а девочки играют роль благодарных муз или поклонниц. Теперь значение имеет другое: не фаллическое «величие», а инновативность, создание интересных, провокативных работ, способность оказывать влияние и быть услышанным. Акцент всё больше смещается с шедевра на произведение. Хотя эпитет «великий» может быть лаконичным обозначением высокой значимости в искусстве, его использование, как мне кажется, всегда сопряжено с риском обскурантизма и мистификации. Разве может один и тот же термин «великий» – или «гений», если уж на то пошло – описывать особые качества или достоинства столь разных художников, как Микеланджело и Дюшан, или, если на то пошло, в более узких рамках, как Мане и Сезанн? В дискурсе о современном искусстве произошли изменения. Постмодернизм, с достижением зрелости которого совпало появление Почему не было великих художниц?, похоже, не очень заботит тема величия, равно как и красоты.

Еще одно изменение вызвано влиянием теории на художественный и особенно феминистски– и/или гендерно-ориентированный дискурс. Когда я писала Почему не было великих художниц?, для историков искусства еще не существовало теории в принятой на сегодняшний день форме, а если она и была, то я об этом не знала: Франкфуртская школа – да; Фрейд – до определенной степени; но Лакан и французский феминизм, насколько я могла судить, были лишь крошечными точками на горизонте. С тех пор их влияние в академических кругах и до известной степени в мире искусства стало огромным. Разумеется, это изменило наш способ мышления об искусстве – а также о гендере и сексуальности самих по себе. Какое воздействие это оказало на феминистскую политику в искусстве, вопрос, по-видимому, не столь однозначный и требующий рассмотрения. Безусловно, это привело к тому, что широкая общественность осталась в стороне от многих актуальных проблем, обсуждаемых посвященными историками искусства и критиками.

Мэри Келли. Послеродовой протокол: Документация I. Анализ фекальных пятен и схемы кормления. 1974. Плексигласовый блок, белый картон, памперс, пластик, пленка, бумага, чернила.

1 из 31 единиц. 28 × 35,5 см

Хотя идеалу великого художника уже не уделяется столько внимания, как прежде, тем не менее в искусстве были выдающиеся, значительные и продолжительные карьеры, заслуживающие рассмотрения, была какая-то старомодная монументальность, которой отмечено творчество некоторых художниц последнего времени. Прежде всего это творчество Джоан Митчелл. Зачастую от ее искусства отмахиваются, как от «второго поколения» абстрактного экспрессионизма, подразумевая, что она не придумала ничего нового или что ей не хватало оригинальности – главного отличительного знака модернистского величия. Но что мешает рассматривать эту запоздалость как некую кульминацию – кульминацию проекта живописной абстракции, который возник ранее? Подумайте об Иоганне Себастьяне Бахе в связи с традицией барочного контрапункта; хотя Искусство фуги было создано в конце стилистического периода, но оно, несомненно, представляло собой величайший из гранд-финалов тех времен, когда оригинальность ценилась не особо высоко. Или же можно рассмотреть позицию Митчелл как параллель к позиции Берты Моризо по отношению к классическому импрессионизму: как дальнейшее раскрытие возможностей, заложенных в этом движении.

В случае Луиз Буржуа, другой крупной фигуры нашей эпохи, мы имеем совершенно иную ситуацию, а именно – трансформацию самого канона с позиции определенных феминистских или, по крайней мере, гендерных приоритетов. Не случайно творчество Буржуа породило столь богатый урожай критических откликов главным образом со стороны теоретически ориентированных критиков-женщин, таких как Розалинд Краусс, Миньон Никсон, Энн Вагнер, Гризельда Поллок, Мике Бал, Брайони Фер и других. Ведь Буржуа изменила общее представление о скульптуре, включая ключевую проблему гендерной репрезентации тела. Кроме того, дискурс о Буржуа неизбежно сталкивается с двумя главными дискуссионными вопросами нашего времени, связанными с «поствеличием»: первый – о роли биографии в интерпретации произведения искусства, второй – о значимости отвратительного, вязкого, бесформенного или полиформного.

Творчество Буржуа отличается поразительной причудливостью замысла и изобретательностью в отношении материала и структуры самой скульптуры. Это, безусловно, проблематизирует восприятие ее работ. Как заметил Алекс Поттс: «Одной из наиболее характерных и интригующих особенностей работ Луиз Буржуа является то, как она организует столь яркую психодинамику визуального восприятия <…> Кажется, она обнаруживает исключительную чуткость к организации встречи зрителя с трехмерными произведениями искусства в пространстве современной галереи, а также к формам психической фантазии, активируемым в результате таких взаимодействий между зрителем и произведением» [53].

Важно понимать, что хотя Буржуа начала работать еще в 1940-е годы, подлинную славу и признание она получила только в 1970-е, на волне женского движения. Помню, как на одной из первых крупных женских конференций я шла вместе с ней к своему месту и рассказывала, что собираюсь создать мужской эквивалент фотографии XIX века Купите мои яблоки [54]* – ну, допустим, Купите мои сосиски. «А почему бы не бананы?» – сказала Луиз, и родился образ, – по крайней мере, мне кажется, что именно так это и произошло.

Молодое поколение художниц часто практикует различные способы подрыва репрезентативной доксы – иногда тонкие, иногда агрессивные. Так, немаловажным достижением Мэри Келли в ее новаторском Послеродовом протоколе было то, как она десублимировала известную сентенцию Клемента Гринберга о том, что последний шаг в телеологии модернистского искусства – это просто пятно краски на поверхности холста, низведя это пятно до детских какашек на поверхности подгузника. Синди Шерман, если взять другой пример, имитировала кадры из фильмов, остраняя этот самый конвенциональный из жанров, а позднее подрывала представление о теле как о целостной, естественной, когерентной сущности с помощью образов, отмеченных чертами гротеска, избыточности и ничтожности. А еще рискну заметить, что фотографии Шерман создают новую яростную антикрасоту, по сравнению с которой Беллмер выглядит прямо-таки пасторально и которая выбивает почву из-под ног столь признанных ниспровергателей канонической женственности в живописи, как де Кунинг или Дюбюффе.

Еще одно кардинальное изменение последнего времени касается отношения женщин к публичному пространству и его публичным памятникам. С самого начала современной эпохи это отношение было проблематичным, о чем недвусмысленно свидетельствует сама асимметрия нашей идиоматической речи: публичный мужчина (как у Ричарда Сеннета в книге Падение публичного человека) – это выдающаяся личность, политически активная, социально вовлеченная, известная и уважаемая. Публичная женщина – это, напротив, проститутка самого презренного уровня. Исторически женщины были ограничены домашней сферой и ассоциировались с ней в социальной теории и визуальной репрезентации.

Рейчел Уайтред. Памятник жертвам Холокоста. 2000. Юденплац, Вена.

Бетон. 380 × 700 × 1000 см

Разумеется, ситуация стала меняться, пусть и очень медленно, в XX веке, с появлением «новой женщины» – работающей женщины и суфражистского движения, а также с проникновением женщин (в ограниченном количестве, безусловно) в публичный мир бизнеса и профессиональной деятельности. Однако эти изменения в большей степени отражены в литературе, чем в изобразительном искусстве. Как показала Дебора Парсонс в своем важном исследовании данного феномена, Прогулки по мегаполису: женщины, город и современность, такие романы, как Паломничество Дороти Ричардсон или Ночь и день и Годы Вирджинии Вулф, представляют женщин, которые по-новому и более свободно взаимодействуют с городом, выступая в качестве наблюдательниц, пешеходов, работниц, посетительниц кафе и клубов, квартиросъемщиц, зрительниц и представительниц публичного городского пространства, и которые при этом открывают новые горизонты без помощи литературной или какой-либо иной традиции.

Но лишь в конце 1960-х и начале 1970-х годов женщины как группа, как активистки, а не просто flâneuses [55]* действительно заняли место в публичном пространстве, борясь за право женщин распоряжаться собственным телом, как когда-то их бабушки боролись за избирательные права. И не случайно сам термин «публичное пространство», как отмечает Люк Надаль в своей диссертации Дискурсы публичного пространства: США 1960–1995: историческая критика (Колумбийский университет, 2000), начал использоваться архитекторами, проектировщиками, историками и теоретиками как раз в это время. По словам Надаля, «подъем „публичного пространства“ в 1960-е годы корреспондировал с принципиальным сдвигом в дискурсе планирования и дизайна». Надаль связывает этот проект с «широким движением либертарной культуры и политики 1960-х – начала 1970-х годов». В этом контексте либертарной культуры и политики мы и должны рассматривать женщину не просто с точки зрения ее заметного присутствия в публичном пространстве, но и в плане ее практической деятельности по организации и конструированию этого самого пространства. Ведь сегодня женщины играют важную роль в создании публичных скульптур и городских монументов. Причем эти монументы – нового и непривычного вида, они не ассимилируются памятниками прошлого и часто оказываются в центре дискуссий. Некоторые называют их антимонументами. Рейчел Уайтред, к примеру, воссоздала на пустыре в Лондоне предназначенный на снос дом, вывернув архитектуру наизнанку и вызвав бурю эмоций и разноречивых реакций. Позднее этот временный антимонумент был разрушен на фоне не меньших разногласий. Недавний Памятник жертвам Холокоста Уайтред на Юденплац в Вене также выворачивает наизнанку как сюжет, так и форму: расположение мемориала в самом центре Вены, в одном из основных мест массового уничтожения евреев, заставляет зрителя не только задуматься об их судьбе, но и переосмыслить значение самой монументальности.

Дженни Хольцер, использующая как слова, так и традиционные и нетрадиционные материалы, тоже спровоцировала скандалы в Мюнхене и Лейпциге своими провокативными публичными работами. Ее Мемориальное кафе Оскара Марии Графа (1997), посвященное немецкому писателю, функционирует в Доме литературы в Мюнхене как обычное кафе. По словам докторантки Лии Свит, этот «концептуальный мемориал отказывается представлять свою тему <…> с помощью образа или биографического рассказа о жизни и творчестве писателя». Вместо этого Граф представлен выдержками из его сочинений, выбранными Хольцер и разбросанными по всему кафе. Более короткие выдержки появляются на тарелках, салфетках под приборами и подложках для бокалов в порядке иронического использования своего рода ничтожно-бытового модуса мемориализации!

Дженни Хольцер. Мемориальное кафе Оскара Марии Графа. Мюнхен

Пожалуй, самая выдающаяся и известная среди этих изобретательниц новых монументов с новыми смыслами и, что особенно важно, с новыми, неопробованными способами передачи смысла и эмоций в публичных местах – это Майя Лин. Присущие ей неконвенциональность замысла и антимонументальность воплощения, которыми отмечен самый публичный из ее мемориалов [56]*, лучше всего передают собственные слова Лин: «Я представила, что беру нож и вспарываю им землю, вскрываю ее в акте первоначального насилия, причиняю боль, которую исцелит время. Трава вырастет снова, но порез останется чистой плоскостью в земле с отполированной зеркальной поверхностью <…> необходимость в именах, которые должны быть на мемориале, и станет мемориалом; дополнительно приукрашивать проект не было необходимости. Люди и их имена позволят каждому откликнуться и помнить» [57]. Еще одним нетрадиционным публичным мемориалом является Женский стол Лин – созданное в самом сердце городского кампуса Йельского университета в 1993 году водное зеркало, которое с помощью слов, камня и воды увековечивает начало приема женщин в Йельский университет в 1969 году. Это сильный и вместе с тем утонченный памятник, который заявляет о возрастающем присутствии женщин в самом Йеле, а также, в более широком плане, напоминает о новой роли женщин в современном обществе. Однако несмотря на свой решительный посыл, прописанный в фактах и цифрах на его поверхности, Женский стол сливается со своим окружением. Хотя он представляет собой критическую интервенцию в публичное пространство, его эффект в отношении этого пространства сильно отличается от того впечатления, которое производят такие работы, как вызвавшая столько споров Наклонная дуга Ричарда Серры (1981). Йельский проект Лин, как и ее Мемориал ветеранов войны во Вьетнаме, устанавливает совершенно другое отношение к окружающей среде и к значению и функции публичного монумента, чем агрессивная конфронтация с публичным пространством у Серры. Этим сравнением я не выступаю в поддержку «женского» стиля публичного монумента в противовес «мужскому». Я просто возвращаюсь к теме этого разговора и считаю, что сегодня, как и в XIX столетии, хотя и в совершенно других условиях, женщины могут иметь – и хотят формировать – принципиально иной опыт публичного пространства и связанных с ним памятников, чем их коллеги-мужчины.

Майя Лин. Женский стол. 1993. Йельский университет, Нью-Хейвен

Далее я хотела бы очень кратко рассмотреть доминирующую роль женщин в широкой сфере тех видов искусства, которые выходят за рамки живописи или скульптуры в традиционном смысле, и прежде всего роль художниц в разрушении барьеров между различными медиа и жанрами в поиске новых способов исследования и выражения. Речь о художницах, которые, можно сказать, изобретают новые медиа или, если позаимствовать подходящую фразу у критика Джорджа Бейкера, «занимают пространство между медиумами» [58].

В список вошли бы художницы, представляющие искусство инсталляции, такие как Энн Хэмилтон, которая заставляет стену плакать, а пол прорастать волосами, и фотограф Сэм Тейлор-Вуд, которая, работая с увеличенными и/или измененными фотоснимками, создает «кинематографические фотографии или похожие на видео фильмы» [59]. В этот список новаторов вошли бы художницы, нестандартно использующие фотографию, как, например, Кэрри Мэй Уимс; создательницы видео и кинофильмов, такие как Пипилотти Рист и Ширин Нешат; художницы-перформеры, как Джанин Антони, или такие оригинальные и провокативные переработчики старомодных практик, как Кара Уокер с ее весьма своеобразными постмодернистскими силуэтами.

Наконец, хотя я могу лишь вскользь коснуться этой темы, мне хотелось бы отметить влияние, осознанное или неосознанное, нового женского искусства на работы художников-мужчин. Характерные для искусства последних лет акцент на теле, отказ от фаллического контроля, исследование психосексуальности и неприятие идеального, фиксированного, доминирующего пусть и косвенно, но связаны с тем, что делают женщины. Да, вначале был Дюшан, но мне кажется, что многие из самых радикальных и интересных художников-мужчин, работающих сегодня, так или иначе ощутили влияние этой гендерно-ориентированной, телесно-рефлективной волны мышления, порожденной художницами – неважно, позиционируют ли они себя в качестве феминисток или нет. По-моему, фильмы Уильяма Кентриджа с их непрерывными метаморфозами, изменчивой идентичностью, слиянием личного и политического немыслимы без предшествующего появления феминистского или женского искусства. Было бы творчество мужчин-видеохудожников или перформеров, ничижителей или декораторов таким же без мощного влияния женщин-новаторов, а также осуществленного ими в 1970–1990-е годы изменения ставок и смыслов художественного производства?

Кара Уокер. Исчезнувшая: исторический роман о гражданской войне, случившейся между темными бедрами одной юной негритянки и ее сердцем. 1994.

Вырезки из бумаги на стене. Размеры варьируются; примерно 396,2 × 1524 см

Таким образом, женщины-художницы, женщины-искусствоведы и женщины-критики за последние тридцать лет добились немалых перемен. Мы – как сообщество, работая в сотрудничестве, – изменили дискурс и производство в своей сфере. Для художниц и тех, кто о них пишет, всё уже не так, как было в 1971 году. В университетах существует процветающая область гендерных исследований, в музеях и художественных галереях – масштабное производство критических репрезентаций, которое работает с темой гендера. О художницах всякого рода говорят, на них смотрят, они оставляют свой след – это касается и цветных художниц.

Тем не менее нам опять-таки еще предстоит пройти долгий путь. Критическая практика, как я полагаю, должна оставаться в центре нашей инициативы. В 1988 году в предисловии к книге Женщины, искусство и власть я писала:

Критика всегда находилась в центре моего проекта и остается там по сей день. Я не рассматриваю феминистскую историю искусства как «позитивный» подход в этой области, как возможность простого добавления к канону символического списка женщин – живописцев и скульпторов, хотя такого рода рекуперация забытых произведений и забытых творческих методов по-своему исторически обоснованна и <…> может функционировать как одно из средств, позволяющих поставить под вопрос конвенциональную формулировку параметров этой дисциплины. Даже когда я обсуждаю отдельных художниц, таких как Флорин Стеттхеймер, или Берта Моризо, или Роза Бонёр, это делается не просто для того, чтобы оценить их работы <…> но, скорее, чтобы истолковать их, и часто истолковать вразрез с традицией, чтобы подвергнуть сомнению весь искусствоведческий аппарат, который постарался «поставить их на место»; другими словами, выявить те структуры и операции, которые склонны задвигать на второй план художественную продукцию одного рода и выдвигать на первый – нечто другое.

Идеология неизменно играет роль движущей силы в формировании всех подобных канонов и как таковая она была постоянным объектом моего критического внимания – в том смысле, что подобный анализ «делает видимым невидимое». В основе этого начинания лежат работы Альтюссера об идеологии, хотя я никогда не была последовательной альтюссерианкой. Напротив, я уделяла значительное внимание другим способам определения роли идеологии в визуальных искусствах.

Или, выражаясь иначе: когда в 1970 году я взялась писать Почему не было великих художниц?, такого явления, как феминистская история искусства, еще не существовало. Как и прочие формы исторического дискурса, ее нужно было сконструировать. Необходимо было искать новые материалы, создавать теоретическую базу, постепенно разрабатывать методологию. С тех пор феминистская история искусства и критика, а в последнее время и гендерные исследования стали важным ответвлением дисциплины. Что, возможно, еще более важно, феминистская критика (конечно, наряду со смежными направлениями критической мысли, включая исследования колониализма, квир-теорию, афроамериканские исследования и т. д.) сама вошла в мейнстримный дискурс: правда, часто поверхностно, но в работах лучших ученых – как неотъемлемая часть новой исторической практики, в большей степени опирающейся на теоретический фундамент и увязанной с социальным и психоаналитическим контекстом.

Возможно, это звучит так, словно феминизм надежно обосновался под сенью одной из самых консервативных интеллектуальных дисциплин. Это далеко не так. В визуальных искусствах всё еще существует сопротивление более радикальным вариантам феминистской критики, а ее представители обвиняются в таких грехах, как пренебрежение вопросами качества, разрушение канона, недооценка визуального измерения, сущностно важного для произведения искусства, и сведение искусства к обстоятельствам его производства – другими словами, в подрыве идеологических и прежде всего эстетических предубеждений дисциплины. Всё это к лучшему; феминистская история искусства существует для того, чтобы нарушать спокойствие, ставить под сомнение, наводить шорох в патриархальных курятниках. Ее не следует принимать просто за очередной вариант искусствоведческого мейнстрима или дополнение к нему. В наиболее сильных своих проявлениях феминистская история искусства – это трансгрессивная и антисистемная практика, призванная поставить под вопрос многие из основных заповедей дисциплины.

Я хотела бы закончить на этой несколько спорной ноте: во времена, когда возвращаются определенные патриархальные ценности, как это неизменно происходит в периоды конфликтов и напряженности, женщины должны быть непоколебимы в отказе от своей освященной веками роли жертв или всего лишь сторонниц мужчин. Пришло время переосмыслить основы нашей позиции и укрепить их для предстоящей борьбы. Как феминистку меня беспокоит очевидная реставрация самых вопиющих форм патриархальности (отличный момент для так называемых настоящих мужчин утвердить свое пагубное господство над «другими» – женщинами, геями, артистичными или чувствительными натурами), возвращение того, что с таким трудом подавляется. В The New York Times под заголовком Требует тяжелой работы: возвращение мужественных мужчин читаем такие слова: «Ключевое слово – мужчины. Крепкие, героические, мужественные мужчины» (притом что террористы действуют под знаком того же самого патриархата – только более откровенно). Выходит, нам нужны отцовские фигуры – забудьте о героических женщинах. А как насчет убитых стюардесс – были ли они смелыми героинями или просто «жертвами», занимая положение, которое патриархальное общество предпочитает отводить женщинам? Хотя женщина-автор статьи признает, что «понимание терроризма <…> часто предполагает выяснение истоков маскулинности» и что «темная сторона мужественности обнаружилась со всей наглядностью, когда была обнародована информация о жизни угонщиков и самого Усамы бен Ладена: перед нами предстало общество, в котором мужское начало приравнивается к насильственному завоеванию, а женщины безжалостно отстранены от участия почти во всех сферах жизни», и, цитируя Глорию Стайнем, заявляет, что «общей чертой всех насильственных обществ является поляризация половых ролей», и даже несмотря на то, что редакция Times, испытывая некоторую неловкость в связи с публикацией Возвращения мужественных мужчин, сопроводила ее статьей под названием Не волнуйтесь: настоящие мужчины могут плакать, общий смысл этой заметки звучит громко и ясно [60]. Настоящие мужчины – это хорошие парни, а все остальные слабаки и нытики, читай – «женоподобные».

В том же духе, но уже применительно к художественной сфере, недавний некролог в журнале New Yorker, посвященный куратору MoMA Кёрку Варнедо, содержит призыв к возвращению мужественных мужчин непосредственно в мир искусства – Варнедо описывается как «красивый, динамичный, невероятно умный и пугающе красноречивый» [61]. Он превратился в какого-то футболиста. В Уильямс-колледже, факультет истории искусства которого вскоре прославился как инкубатор директоров художественных музеев, он обнаружил, что главная заслуга его замечательных учителей – С. Лейна Фейсона, Уитни Стоддарда и Уильяма Пирсона – состоит «прежде всего в том, что они сняли с истории искусства проклятие женственности» [62]. Стоддард не пропускал ни одного хоккейного матча, а зимой приходил на занятия на лыжах – определенно антиженская квалификация для искусствоведа. В Институте изящных искусств «легионы студенток влюблялись в него. Одна из них написала ему любовное письмо вместо экзаменационной работы» [63].

Конечно, это описание избыточно в своей пропаганде мужского доминирования в мире искусства. Но оно, увы, далеко не исключение. Каждый раз, когда я вижу, как сплошь мужская по своему составу группа участников панельной дискуссии по искусству обращается с поучительными речами к преимущественно женской аудитории, я понимаю, что до достижения истинного равенства еще далеко. Но я считаю, что это решающий момент для феминизма и места женщин в мире искусства. Сейчас, более чем когда-либо, нам необходимо осознавать не только наши достижения, но и те опасности и трудности, которые ждут нас в будущем. Нам понадобятся весь наш ум и вся смелость, чтобы быть уверенными в том, что голоса женщин слышат, их работы видят и о них пишут. Такова наша задача на будущее.

Дополнительная литература

Работы Линды Нохлин

Making It Modern: A Linda Nochlin Reader / ed. A. D’Souza. New York: Thames & Hudson, 2022

Harris A. S., Nochlin L. Women Artists, 1550–1950. Los Angeles: Los Angeles County Museum of Art, 1976

Nochlin L. Representing Women. New York: Thames & Hudson, 1999

Jew in the Text: Modernity and the Construction of Identity / eds. L. Nochlin, T. Garb. London: Thames & Hudson, 1995

Nochlin L. Women, Art, and Power and Other Essays. Boulder, Colorado: Westview, 1988

Global Feminisms: New Directions in Contemporary Art / eds. M. Reilly, L. Nochlin. London: Merrell, 2007

Women Artists: The Linda Nochlin Reader / ed. M. Reilly. London: Thames & Hudson, 2015

О Линде Нохлин

Self and History: A Tribute to Linda Nochlin / ed. A. D’Souza. London: Thames & Hudson, 2001

Garb T., Lajer-Burcharth E. Remembering Linda Nochlin // The Art Bulletin, 99. No. 4. 2 October 2017. P. 7–9

Nixon M. Women, Art, and Power After Linda Nochlin // October, 163. March 2018. P. 131–132

Последние публикации по феминистской истории искусства

Women Artists at the Millennium / eds. C. M. Armstrong, M. C. de Zegher. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2006

WACK!: Art and the Feminist Revolution / eds. C. H. Butler, L. G. Mark. Los Angeles: Museum of Contemporary Art, 2007

Feminism and Art History Now: Radical Critiques of Theory and Practice / eds. V. Horne, L. Perry. London: I. B. Tauris, 2019

The Feminism and Visual Culture Reader / ed. A. Jones. London; New York: Routledge, 2nd edition. 2010

Otherwise: Imagining Queer Feminist Art Histories / eds. A. Jones, E. Silver. Manchester: Manchester University Press, 2016

Meskimmon M. Transnational Feminisms, Transversal Politics and Art: Entanglements and Intersections. London: Routledge, 2020

Women, the Arts and Globalization: Eccentric Experience / eds. M. Meskimmon, D. Rowe. Manchester: Manchester University Press, 2015

We Wanted a Revolution: Black Radical Women, 1965–1985: New Perspectives / ed. C. Morris. New York: Brooklyn Museum, 2018

Parker R., Pollock G. Old Mistresses: Women, Art and Ideology. London: I. B. Tauris, 1981; 2nd edition, 2013

Gender Check: a Reader: Art and Gender in Eastern Europe since the 1960s / ed. B. Pejic. Köln; London: Walther König, 2011

Generations and Geographies in the Visual Arts: Feminist Readings / ed. G. Pollock. London; New York: Routledge, 1996

Art and Feminism / ed. H. Reckitt. London; New York: Phaidon, 2001; 2nd edition, 2012

A Companion to Feminist Art / eds. H. Robinson, M. E. Buszek. Hoboken, New Jersey: Wiley Blackwell, 2019

Источники и правообладатели иллюстраций

Музей Метрополитен, Нью-Йорк. Коллекция мистера и миссис Исаак Д. Флетчер. По завещанию Исаака Д. Флетчера, 1917 фронтиспис

Галерея Уффици, Флоренция стр. 6

Музей Метрополитен, Нью-Йорк. По завещанию миссис Чарльз Райтсман, 2019 стр. 16

Галерея Уффици, Флоренция стр. 21

Музей Метрополитен, Нью-Йорк. По завещанию миссис Чарльз Райтсман, 2019 стр. 25

Британская королевская коллекция, Лондон стр. 39–41

Художественный музей Филадельфии. Дар Чарльза Бреглера, 1977 стр. 43–45

Научно-исследовательский музей при Российской академии художеств, Санкт-Петербург стр. 46, 48–49

Галерея Тейт, Лондон стр. 53–55

Музей изящных искусств, Марсель стр. 56

Музей Мармоттан, Париж стр. 58, 60–61

Музей Метрополитен, Нью-Йорк. Дар Корнелиуса Вандербильта, 1887 стр. 67–69

Художественная галерея Онтарио, Торонто. Фотография любезно предоставлена галереей Пиппи Хаулдсворт, Лондон. © Mary Kelly 2021 стр. 77

Фото © Werner Kaligofsky.

© Rachel Whiteread стр. 80

Дом литературы в Мюнхене. Фото © Kay Blaschke стр. 83

Йельский университет, Нью-Хейвен. Фото Нормана МакНормана, любезно предоставлена галереей Pace. © Maya Lin Studio стр. 84

Музей современного искусства, Нью-Йорк/ Scala, Флоренция. Фотография любезно предоставлена Sikkema Jenkins & Co., Нью-Йорк. © Kara Walker стр. 86, 88–89

Примечания

1

Women Artists at the Millennium / eds. C. Armstrong, C. de Zegher. Cambridge, MA, London: The MIT Press, 2006. Здесь и далее цифрами обозначены примечания авторов, астерисками – примечания переводчиков.

2

Нохлин Л. Почему не было великих художниц? Наст. изд. C.13.

3

Там же. С. 26.

4

Nochlin L. Why Have There Been No Great Women Artists? // ARTnews. January 1971. P. 23.

5

Нохлин Л. Почему не было великих художниц? Наст. изд. C.35.

6

Там же. С. 36.

7

Там же. С. 26.

8

Pollock G. A Lonely Preface // R. Parker, G. Pollock. Old Mistresses: Women, Art and Ideology. New York: Pantheon books, 1981; 2nd edition 2013. P. xxiii, xvii.

9

Нохлин Л. «Почему не было великих художниц?» Тридцать лет спустя. Наст. изд. C.90.

10

Там же. С.90.

11

Nochlin L. Introduction: Memoirs of an Ad Hoc Art Historian // L. Nochlin. Representing Women. London, Thames & Hudson, 1999. P. 33.

12

Ibid. P. 10–11.

13

Ibid. P. 9.

14

Steinbock E. Collecting Creative Transcestors: Trans* Portraiture Hirstory, from Snapshots to Sculpture // A Companion to Feminist Art / eds. H. Robinson, M. E. Buszek. Chichester, West Sussex; Hoboken, NJ: Wiley, 2019.

15

BAM National Collections Audit под руководством доктора Анджали Далал-Клейтон в рамках проекта «Черные художники и модернизм» (2015–2018), http://www. blackartistsmodernism.co.uk/blackartists-in-public-collections.

16

Nochlin L. Introduction: Memoirs of an Ad Hoc Art Historian. Op. cit. P. 19.

17

Миньон Никсон подробно останавливается на этом в посвященном памяти Нохлин эссе Женщины, искусство и власть после Линды Нохлин, см.: Nixon M. Women, Art and Power After Linda Nochlin // October, 163. March 2019. P. 131–132.

18

Примечательными исключениями являются исследования Кейт Миллет и Мэри Эллман: Millett K. Sexual Politics. Garden City, NY: Doubleday & Co, Inc., 1970; Ellmann M. Thinking about Women. New York, NY: Harcourt Brace Jovanovich, Inc., 1968.

19

Women Artists. Review of «Die Frauen in die Kunstgeschichte» by Ernst Guhl // The Westminster Review (American Edition). LXX. July 1858. P. 91–104. Я благодарна Элейн Шоуолтер, которая обратила мое внимание на эту рецензию.

20

См., например, замечательные исследования Питера С. Уолша, посвященные Анжелике Кауфман, или его неопубликованную докторскую диссертацию о ней же: Walch P. S. Angelica Kauffmann. Princeton, NJ. 1968. Об Артемизии Джентилески см.: Bissell R. W. Artemisia Gentileschi – A New Documented Chronology // Art Bulletin. June 1968. P. 153–168.

21

Ellmann M. Thinking about Women. Op. cit.

22

Милль Д. С. О подчинении женщины / пер. Г. Благовестова. М.: РИПОЛ классик, 2020. С. 62–63.

23

О сравнительно недавнем происхождении идеи художника как ядра эстетического опыта см.: Abrams M.H. The Mirror and the Lamp: Romantic Theory and the Critical Tradition, New York: WW Norton, 1953; Shroder M. Z. Icarus: The Image of the Artist in French Romanticism. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1961.

24

«Золотая фрикаделька» – в США широко известна рекламная кампания консервированных супов с фрикадельками марки «Миссис Грасс»: в одну из упаковок вкладывалась выигрышная «золотая фрикаделька». Покупатель, нашедший ее, выигрывал крупный приз.

25

Показательно сравнение этого мифа с параллельным женским мифом о Золушке: своим возвышением Золушка обязана своему пассивному качеству, качеству сексуального объекта – маленьким ногам, – в то время как чудо-мальчики всегда доказывают свою гениальность активными действиями. Мифы о художниках подробно исследуются в: Kris E., Kurz O. Die Legende vom Künstler: Ein geschichtlicher Versuch. Vienna: Krystall Verlag, 1934.

26

Цит. по пер. А. Габричевского.

27

Pevsner N. Academies of Art, Past and Present. Cambridge: Cambridge University Press, 1940. P. 96f.

28

Современные художественные течения – земляные работы, концептуализм, искусство как информация и другие – отходят от акцента на индивидуальной гениальности и успешно продаваемой художественной продукции. В области истории искусства новое плодотворное направление для исследований открывает книга Харрисона и Синтии Уайт (White H. C., White C. A. Canvases and Careers: Institutional Change in the French Painting World. New York: John Wiley & Sons, 1965), как некогда открытием стало исследование Николауса Певзнера (см. примеч. 8). Такие разные исследователи, как Эрнст Гомбрих и Пьер Франкастель, всегда стремились рассматривать искусство и художника как часть общей ситуации, а не в величественном одиночестве.

29

Женщины-натурщицы появились в рисовальных классах в Берлине в 1875 году, в Стокгольме в 1839 году, в Неаполе в 1870 году, в Королевском колледже искусств в Лондоне после 1875 года (Pevsner N. Academies of Art. Op. cit. P. 231). Женщины-натурщицы в Пенсильванской академии изящных искусств позировали в масках, чтобы скрыть, кто они, как минимум еще в 1866 году (как свидетельствует рисунок углем Томаса Икинса), а возможно, и позже.

30

Pevsner N. Academies of Art. Op. cit. P. 231.

31

White H. C., White C. A. Canvases and Careers. Op. cit. P. 51.

32

Ibid. Table 5.

33

Ellis S. S. The Daughters of England: Their Position in Society, Character, and Responsibilities (1842) / S. S. Ellis. The Family Monitor and Domestic Guide. New York: HG Langley, 1844. P. 35 (курсив мой. – Л. Н.).

34

Резонансная книга начала 1960-х годов, оспаривающая клише о единственном назначении женщины – быть «домохозяйкой-матерью».

35

Ibid. P. 38–39.

36

Thomson P. The Victorian Heroine: A Changing Ideal. London: Oxford University Press, 1956. P. 77.

37

White H. C., White C. A. Canvases and Careers. Op. cit. P. 91.

38

Klumpke A. Rosa Bonheur: sa vie, son œuvre. Paris: E. Flammarion, 1908. P. 311.

39

Friedan B. The Feminine Mystique. New York: WW Norton, 1963. P. 158.

40

Klumpke A. Rosa Bonheur. Op. cit. P. 166.

41

В Париже, как во многих городах даже по сей день, имелся закон, запрещающий носить одежду лиц противоположного пола.

42

Klumpke A. Rosa Bonheur. Op. cit. P. 308–309.

43

Klumpke A. Rosa Bonheur. Op. cit. P. 310–311.

44

Цит. по: Fisher E. The Woman as Artist. Louise Nevelson // Aphra. I. Spring. 1970. P. 32.

45

Women Artists at the Millennium / ed. C. Armstrong, C. Zegher. Cambridge, MA, London: The MIT Press, 2006. P. 21–35.

46

Обозначения университетского курса по истории искусства.

47

ARTnews, 68. March 1969–February 1970.

48

ARTnews, 69. March 1970–February 1971.

49

Women in Sexist Society / ed. V. Gornick, B. Moran. New York, NY: Balk Books, 1971.

50

ARTnews, 69. January 1971.

51

Menand L. Culture club // New Yorker. 15 October 2001. P. 203.

52

Ibid. P. 210.

53

Potts A. Louise Bourgeois – Sculptural Confrontations // Oxford Art Journal, 22. No. 2. 1999. P. 37.

54

Achetez des pommes (Купите яблоки, около 1890) – французская эротическая фотография, маскирующаяся под рекламу яблок, где яблоки служат визуальным каламбуром, намекающим на женскую грудь.

55

Фланерки – неологизм, введенный Элизабет Уилсон для обозначения женского фланерства.

56

Речь о Мемориале ветеранов войны во Вьетнаме в Вашингтоне, США.

57

New York Review of Books. 20 November 2000. P. 33.

58

Artforum. November 2001. P. 143.

59

Ibid.

60

The New York Times. 28 October 2001. Section 4. P. 5.

61

New Yorker. 5 November 2001. P. 72.

62

Ibid.

63

Ibid.

Content

Линда Нохлин
Почему не было великих художниц?

Предисловие Кэтрин Грант

Благодарности

Почему не было великих художниц? ARTnews, январь 1971 года

Вопрос об обнаженных

Женские занятия

Успехи

Роза Бонёр

Заключение

«Почему не было великих художниц?» Тридцать лет спустя Художницы в новом тысячелетии (2006)

Дополнительная литература

Источники и правообладатели иллюстраций

Примечания