Владимир Петрович Козлов

ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ

Анализ подделок исторических источников XVIII-XIX веков

Издание второе

АСПЕНТ ПРЕСС

Москва 1996

ББК 63.2 К 59

Рецензенты: доктор исторических наук, профессор О.В. Волобуев доктор исторических паук, профессор В.А. Муравьев

Козлов В.П.

К 59 Тайны фальсификации. Пособие для преподавателей и студентов вузов. – 2-е изд. – М.: Аспект Пресс, 1996. – 272 с. – ISBN 5-7567-0044-7

Предлагаемая читателям книга – первое в отечественной литературе исследование истории фальсификаций русских исторических документов в XVIII – первой половине XIX в. В ней показаны политические, идеологические и другие мотивы изготовления подделок, их бытование в общественном сознании вплоть до наших дней, приемы, с помощью которых фальсификаторы стремились выдать свои изделия за подлинные, история разоблачения подлогов, даны запоминающиеся портреты таких известных мистификаторов, как А.И Бардин, А.И. Сулакадзев, И.П Сахаров и др.

0502000000 – 002 К 06Щ03)-9б~ Без Объявл ББК 63-2

© Козлов В.П., 1994 © Козлов ВП, 1996, ISBN 5 – 7567 – 0044 – 7 издание второе

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ:

показания о том, почему автор решил написать такую книгу и как он собирается это сделать

Я считаю первой обязанностью писателя прочесть свое заглавие и не раз спросить себя, о чем он собирается писать.

Плиний. Из письма Доминицию Аполинарию

Задумав книгу о подделках исторических источников в России в XVIII – первой половине XIX в., автор меньше всего хотел, чтобы будущий читатель увидел в ней только занимательные сюжеты, настраивающие на развлекательное чтение. Спору нет, фальсификации источников подчас похожи на детективные истории: нередко неисповедимы умыслы их авторов, изобилует всевозможными забавными и трагическими приключениями история их бытования, интересны, а часто загадочны фигуры изготовителей, на Шерлока Холмса похожи иногда те, кто брали на себя нелегкий и кропотливый труд разоблачения подделок. Разнообразна и богата типология подлогов, в том числе и в обозначенный нами для исследования период. В книге речь пойдет не о литературных мистификациях, являющихся особым средством выражения художественных замыслов авторов литературных произведений, а нередко продиктованных и их желанием подшутить над современниками или потомками. Автор не ставит перед собой и задачу рассказа о подделках документов в имущественно-правовых целях, преследующих исключительно меркантильные интересы и потому являющихся предметом судебного разбирательства. Предлагаемая книга посвящена подделкам русских письменных исторических источников.

Выбор объекта изучения не случаен Историческое познание немыслимо без того, что составляет его фундамент и остов – без достоверных фактов, извлекаемых из исторических источников, прежде всего из письменных документов, – будь то летопись, государственный акт, письмо, мемуары. Со временем они утратили свое значение с точки зрения задач, решавшихся в момент их создания, и стали принадлежностью не оперативной, а ретроспективной социальной памяти, объектом исследования историка, приобрели статус исторического источника.

Фальсификации исторических источников – это создание никогда не существовавших документов либо поправки подлинных документов, что связано с целой системой различных приемов и способов. И в том и в другом случае налицо сознательный умысел, рассчитанный на общественное внимание, желание с помощью полностью выдуманных фактов прошлого или искажения реально существовавших событий «подправить» историю, дополнить ее не существовавшими деталями. Хорошо, когда фальсификации вовремя разоблачаются, но бывает и так, что они живут, порождая новые мифы, расстаться с которыми бывает порой очень трудно.

Можно выделить полностью фальсифицированные исторические источники, в которых ни содержание, ни материал, из которого они изготовлены (бумага, пергамент и т. д.), ни внешние признаки (почерк, рисунки, инициалы, заставки и т. д.) не соответствуют тому, за что пытаются их выдать, и частично фальсифицированные памятники письменности. Среди последних можно наметить две подгруппы: исторические источники, подлинные с точки зрения их содержания, авторства, времени создания, но имеющие фальсифицированные внешние признаки; письменные памятники, подлинные по содержанию, внешним признакам, но включающие подделанные вставки текста, записи писцов и т. д.

Фальсификация исторических источников, так же как и литературные мистификации, подлоги документов, – старый как мир род занятий и «упражнений» людей увлеченных или жуликоватых, склонных к сенсационным открытиям и обуреваемых честолюбивыми соображениями, преследующих определенные, подчас серьезные политические и идеологические цели или охваченных желанием позабавить доверчивых читателей. Фальсификации исторических источников – явление интернациональное. Широко известен так называемый «Константинов дар» – подложная грамота, сфабрикованная папской канцелярией в XIII в. и разоблаченная в XVI в. Лоренцой Валлой как подлог. Она обосновывала светскую власть римской курии над всей западной частью империи рассказом о том, как в IV в. такую власть папе Сильвестру I предоставил римский император Константин. Во второй половине XVIII в. невиданную популярность приобрели «Песни Оссиа-на» – подделка шотландского поэта Д. Макферсона, представляющая поэмы, которые якобы пересказывались из поколения в поколение в горной Шотландии на протяжении более пятнадцати веков. В начале XIX в. в общественный оборот были введены рукописные подделки чешского народного эпоса, посвященного борьбе с польскими, ордынскими и немецкими захватчиками. Одна из них, «Краледворская рукопись», как выяснилось позже, оказалась подделкой чешского филолога В. Ганки. Примеры можно было бы умножить – сошлемся на книгу Джоана Уайтхеда, переведенную на русский язык, где читатель может узнать о фальсификациях в Западной Европе в XVIII – XIX вв.*

Так что Россия и в этом отношении не была исключением. Ппавда, до XVIII в. основной комплекс известных нам фальсификаций представлен подлогами документов, в первую очередь актовых материалов, касающихся имущественных дел (когда-то священное право собственности, будь то личная или церковная, ценилось не меньше, чем сегодня, порождая и такую своеобразную форму притязания на нее, как подлог). Но уже начиная с XVIII в. фальсификации документов, как увидим ниже, все больше и больше преследуют политические и идеологические цели. И пусть читатель не думает, что этот род занятий и упражнений сегодня канул в Лету. Живы, живы и этот вид «творчества*, и этот тип людей. В отличие от ретивого бюрократа от исторической науки, еще недавно успешно «подправлявшего» прошлое административным нажимом, ими могут быть журналист и ученый, писатель и публицист, архивист и краевед, готовые пропагандировать фальшивки, даже давно разоблаченные, а нередко идущие и на риск создания собственных фальсифицированных изделий.

[* Д. Уайтхед. Серьезные забавы – М., 1986.]

Перед нами автореферат диссертации, представленной в 1953 г. на соискание ученой степени кандидата географических наук известным писателем-маринистом К. С. Бадигиным Среди прочих источников своего исследования автор использовал ранее неизвестное «Хожение Иваново Олельковича сына Наугородца», в котором сообщается об открытии русскими Груманта в XII в. и о плавании некоего Амоса Коровинича в XIII в. в Карское и Балтийское моря через Баренцево и Северное моря1. Данные «Хо-жения» широко использованы Бадигиным в его снискавших признание читателей книгах «Путь на Грумант», «По студеным морям», в исследованиях Н. Н. Зубова («Отечественные мореплаватели – исследователи морей и океанов»), В. С. Лупача («Русский флот – колыбель величайших открытий и изобретений»), другими писателями и учеными.

Можно было бы порадоваться вместе с первооткрывателем счастливой находке еще одного ценного древнерусского памятника письменности и истории, но, увы, эту радость не смогли разделить специалисты. «Хожение» и ряд других «открытий» Ба-дигина получили уничтожающую экспертизу авторитетной комиссии Института русской литературы АН СССР, как грубые современные подделки, а затем была опубликована большая статья специалиста, окончательно разоблачающая фальшивки2.

Мотив подделок Бадигина современному читателю станет понятным, если он обратит внимание на время появления первых известий о них – рубеж 40 – 50-х гг. Борьба с «космополитизмом» сопровождалась тогда поиском существовавших и не существовавших русских приоритетов в науке и технике. Так, на основе разоблаченной еще в XVIII в. подделки – письма Иоанна Смеры, в 1950 г. было заявлено о приоритете русских в изобретении книгопечатания3.

Впрочем, столь своеобразно понимаемый патриотизм в то время проявляли и некоторые наши соотечественники за рубежом. Именно в их кругах в начале 50-х гг. была создана, пожалуй, одна из самых сенсационных подделок последних десятилетий, будоражащая воображение неискушенных читателей вплоть до сегодняшнего дня. Речь идет о «Влесовой книге», или «дощечках Изенбека», – якобы подлинном древнерусском произведении о языческих жрецах, написанном на деревянных дощечках в IX е. докириллическим письмом. Ни статья известного филолога4, ни выступления археологов, историков, литературоведов5 – ничто, кажется, не способно развенчать эту хитроумную фальшивку. В течение многих лет в «Неделе» и в «Литературной России», в «Мире книг» и в «Технике – молодежи» появляются публикации о «Влесовой книге» как о подлинном историческом источнике. И вот уже вконец запутавшийся читатель спрашивает «Книжное обозрение»: почему замалчивается столь уникальный по древности и ценности памятник, не скрываются ли за этим чьи-то козни? «Просьба: нельзя ли напечатать в "КО" в качестве литературного приложения текст этой так называемой "Влесовой книги" или в крайнем случае хотя бы поместить обоснованную литературно-критическую статью об этой вещи?»

«Книжное обозрение» выполнило вторую часть этой просьбы, раскрыв суть дутой сенсации, связанной с «Влесовой книгой»6. Вышло (малым тиражом) и научное издание подделки с комментариями специалиста7. Только закончится ли после этого ее жизнь как «подлинного древнего документа» – и сейчас нелегко ответить на этот вопрос.

Выше речь шла о сравнительно недавних подделках древних источников, и сегодня находящих благосклонных покровителей и фанатичных, но безграмотных популяризаторов. Такой род «творчества» не только живуч, он еще и универсален. В последнее время все чаще и чаще его поклонники и последователи используют свое перо для изготовления и пропаганды подделок, относящихся к сравнительно недавнему прошлому, а то и едва ли не к вчерашнему дню.

В 1985 г. в двух номерах журнала «Новый мир» был опубликован пространный документ, представляющий собой акт комиссии из представителей Ржевского краеведческого музея, гороно Ржева и Ржевского педагогического техникума, обследовавшей в 1938 г. по запросу Народного комиссариата просвещения РСФСР архив и библиотеку учительской династии Раменских, хранившиеся в селе Мологино8. Автор публикации М. Маковеев сообщил, что экземпляр акта обнаружен в 1968 г. в Павловском Посаде во время ремонта жилого дома, принадлежавшего родственнице одного из членов комиссии.

«Акт» поражает перечнем «раритетов» архива и библиотеки, которые, по заявлению Маковеева, почти полностью погибли в годы Великой Отечественной войны. В нем помещены и копии ряда писем отечественных и зарубежных исторических деятелей, с которыми представители рода Раменских на протяжении почти двухсот лет находились в тесных дружеских связях.

В нашу задачу не входит подробный разбор этой фальшивки, тем более, что в общих чертах он достаточно убедительно сделан специалистами сразу же после ее публикации9. Заметим лишь, что автор (или авторы) подделки показывали Раменских как покровителей, советчиков, помощников едва ли не всех крупных деятелей отечественного и зарубежного освободительного движения, науки и культуры на протяжении XVI – начала XX в. Согласно «Акту», Раменские оказали важные услуги даже Марфе Посаднице, не говоря уже о социал-демократах. Здесь фигурируют письма Н. И. Новикова, А. Н. Радищева, А. С. Пушкина, революционеров-демократов, народовольцев, большевиков. Фальшивка сделана в высшей степени изощренно и изобретательно, но и в ней можно обнаружить немало несуразностей конкретно-исторического и стилевого порядка. Например, А. Т. Болотов в письме к одному из представителей рода Раменских употребляет выражения «в какой-то мере», «дневниковые записи», «грандиозное издание» и пр., совершенно немыслимые для разговорной и для литературной (и эпистолярной) речи конца XVIII в. Нет, например, абсолютно никаких данных, подтверждающих, что кто-либо из рода Раменских «собрал и передал Карамзину на протяжении ряда лет много материалов по истории», в благодарность за то, что Н. М. Карамзин завещал жене передать Раменскому право издания «Истории государства Российского», и т. д.

Нет необходимости говорить здесь о всех тех «белых нитях», которыми шита эта подделка. Она интересна явным стремлением причислить Раменских к прогрессивным деятелям России, сыгравшим выдающуюся роль в революционно-освободительном движении.

Как свидетельствует редколлегия журнала «Новый мир», «авторитетная экспертиза дала заключение: перед нами подлинный документ». Это заявление надо понимать в том смысле, что создание «Акта» действительно относится к 1938 г. Если это так, то становятся понятными мотивы фальшивки – обезопасить потомков Раменских от возможных репрессий.

Можно, вероятно, сказать, что иногда имеются оправданные мотивы фальсификаций исторических источников, например, когда речь идет о спасении человеческих жизней. Но это – редчайшее исключение. Куда чаще «благородство» мотивов подделок оборачивается неприкрытым жульничеством.

В 1989 г. в журнале «Молодая гвардия» член Союза журналистов, кандидат экономических наук В. Литов опубликовал запись бесед, которые он вел в 1980 – 1981 гг. с одним из руководителей сельского хозяйства страны в 1938 – 1958 гг. И. А. Бенедиктовым, умершим в 1983 г. «Я оставил все как есть, все, как он говорил в то время, когда мне приходилось с ним встречаться», – заверял читателей журналист 10. Запись бесед поражала пространной, откровенной, хотя и достаточно схематической апологией И. В. Сталина и сталинизма. В послесловии заместитель главного редактора журнала В. Горбачев, давая оценку публикации Литова, писал: «Материал этот читается на одном дыхании. Подкупает искренность собеседников. Захватывает напряжение их мысли… У меня почти нет сомнений, что так называемые экстремисты из "средств быстрого реагирования" примут данную публикацию, которой не нашлось места на страницах наших изданий в годы застоя, в штыки. Уж что-что, а их предвзятость очевидна и легко предсказуема. Скорее всего, они начнут приклеивать ярлыки сталинистов и журналу, и его читателям…»

Рано или поздно фальсификатор исторических источников, как правило, неизбежно бывает разоблачен, тем более когда речь идет о столь неискусных подлогах, как названные «беседы». При всем «напряжении мысли» Литов не учел, что у Бенедиктова окажутся живые родственники – брат и племянница. Они и разоблачили фальшивку, а заодно добились у ее автора признания: «свой подлог пытался оправдать "высшими целями" – страстным желанием возродить некоторые прежние идеалы»11.

Очевидно, что такими же «высшими целями», но с противоположным знаком руководствовался и пока безымянный автор (или авторы) подделки, призванной развенчать Сталина как политического деятеля, «документально» подтвердив слухи о его связях с царской охранкой. Совсем недавно неблагодарную задачу пропаганды этой фальшивки взяли на себя даже маститые ученые12, что вызвало необходимость аргументированного выступления специалистов, показавших механизм и приемы подлога13.

Уже из приведенных примеров, которые можно было бы продолжить, читатель, надеемся, поймет, что за фальсификацией источников скрываются вещи в высшей степени серьезные. «Древностелюбивые проказы» – отнюдь не всегда проделки шутников, не забава праздности или игрушка для ума. Именно это обстоятельство объясняет решение автора написать книгу о подделках исторических источников.

Читатель вправе уже с самого начала иметь представление о том, что и как автор хочет рассказать в ней. В этой связи хотелось бы обратить внимание на несколько принципиальных подходов автора к изложению истории и анализу подделок русских исторических источников в XVIII – первой половине XIX в.

Многие фальсификации этого времени, разоблаченные и осмеянные уже в первые годы их существования или значительно позже, сегодня обоснованно исключены из нашего обихода. Вместе с разоблачениями исчезала память о них. Сейчас, как правило, даже профессиональные исследователи могут вспомнить лишь о подделках, непосредственно связанных со сферой их научных интересов. В то же время ряд подделок, несмотря на уничтожающую критику, дожил и до наших дней, ложно ориентируя неподготовленного читателя, служа поводом для сенсационных «открытий», порождая самые фантастические домыслы недобросовестных популяризаторов исторических знаний. Следовательно, даже простое перечисление таких фальшивок было бы уже делом полезным, лишая сегодня ложные сенсации самой их основы.

Любая фальсификация исторического источника является не просто результатом в той или иной степени удачной или неудачной фантазии ее автора. Подделка, как бы неискусна она ни была, появляется не случайно. Свое изделие автор представляет подчас как главное, решающее «доказательство», с помощью которого он стремится убедить современников и потомков (а иногда, по странным причудам характера, и себя) в истинности своих представлений о прошлом и настоящем, воздействовать вымышленными фактами прошлого на их умы и чувства. В этом смысле можно сказать, что во всякой подделке исторического источника как вымысле есть правда – правда самого вымысла. Выявление мотивов, которыми руководствовался изготовитель подделки, позволяет включить ее в круг проблем, волновавших его современников, обнаружить совершенно новые или дополнительные штрихи в истории общественного движения эпохи. Подделка – это тоже исторический источник, относящийся, однако, не к времени, о котором в ней рассказывается, а ко времени ее изготовления.

Подделки источников немыслимы без расчета на общественное внимание, синхронного или асинхронного времени их изготовления. Чем дольше живет фальшивка, тем больше, очевидно, должен быть доволен ее создатель, тем больший интерес представляет она как культурный, историографический, источниковый феномен. Бытование фальсификаций во времени, их нередко неожиданное «возвращение» спустя много лет после разоблачения представляют интересное общественное явление, требующее анализа и объяснения. Оно наглядно показывает, какую роль играет исторический источник (независимо от его подлинности), а в более широком смысле – исторические знания в тот или иной период развития общества.

За подделкой исторического источника всегда стоит реальный человек (или группа лиц) с его конкретной судьбой и характером. Знакомство с авторами фальсификаций, людьми нередко интересными и даже по-своему талантливыми, порой хитроумно маскирующими свое авторство и оставившими лишь отдельные намеки на свою личность, также представляет немалое познавательное значение.

Есть и еще один аспект изучения истории подделок – раскрытие «техники» их изготовления и разоблачения. Какими методами, способами удается автору фальсификации выдавать свое изделие за подлинный документ, какие материалы и как использует он в своей работе, насколько искусны по понятиям времени изготовления и с точки зрения современных представлений внешние признаки подделок, их содержание – ответы на эти вопросы, как и знакомство с приемами, с помощью которых экспертиза обнаруживает подлог, дают возможность определить уровень исторических знаний во время изготовления и разоблачения подделок.

В предлагаемой книге речь идет далеко не о всех подделках исторических источников, изготовленных в России в XVIII – первой половине XIX в. Ряд их, например «История руссов», заслуживают специального монографического исследования14; вопрос о подложности других до конца не решен в науке и сегодня, некоторые не представляют общественно значимого интереса и могут быть предметом рассмотрения лишь в специальных исследованиях. В книгу включены подделки, в той или иной степени типичные и по мотивам изготовления, и с точки зрения истории их бытования, и по технике исполнения, а также подделки незаурядные, оставившие глубокий след в общественном сознании.

Тема книги не нова в нашей историографии. Однако специально она не разрабатывалась- Автор использовал всю известную ему литературу, касающуюся разоблачения подделок13.

Глава первая

«ОБЕТ ЮНОГО ВЕНЦЕНОСЦА»

– Ты не умеешь обращаться с Зазеркальными пирогами, – заметил Единорог. – Сначала раздай всем пирога, а потом разрежь его!

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Так случилось, что рассказ о подделках мы начинаем с упоминания имени Н. М. Карамзина – автора знаменитой «Истории государства Российского», ученого, немало сделавшего для разоблачения фальсифицированных источников. Увы, неисповедимы, сложны и удивительны бывают судьбы не только людей, но и книг, рукописей да и идей. По иронии судьбы именно труд Карамзина послужил толчком и ценным источником для изготовления ряда подделок – великие произведения всегда порождают и эпигонов, и зоилов, а нередко и грубых плагиаторов. Авторитет имени Карамзина как бы помог ввести в общественный оборот подделку, которая не вызывала у критически настроенного историографа никаких подозрений.

Работая над «Историей государства Российского», Карамзин широко пользовался документами различных хранилищ Москвы и Петербурга. Вне его внимания не остались и материалы Московского архива Коллегии иностранных дел1. Среди рукописей этого архива историограф обнаружил сборник XVII в., основную часть которого занимал список Степенной книги. Как установил Карамзин, сборник попал в архив в начале 40-х гг. XVIII в. из библиотеки одного из сторонников опального Артемия Волынского – А. Ф. Хрущева, очевидно, уже после казни последнего в 1740 г. С легкой руки Карамзина Степенная книга, находившаяся в нем, с тех пор стала называться Хрущевским списком Степенной книги.

Список содержал известия, обычные для того вида Степенной книги, который появился на грани XVI – XVII вв. Однако, знакомясь с ним, Карамзин обнаружил текст любопытного источника – пересказ речи Ивана Грозного на Лобном месте в 1550 г. перед людьми «из городов всякого чину». Этот эпизод не был известен Карамзину из других источников. И в настоящее время мы знаем о нем только из Хрущевского списка Степенной книги.

Фрагменты текста Хрущевской Степенной книги.

Опубликовав в примечаниях к своему труду почти полностью текст этой речи2, Карамзин рассказал о ней и в основном тексте «Истории» Вот как выглядело сообщение Хрущевского списка в интерпретации и пересказе историографа.

«Юное, пылкое сердце его (Ивана Грозного. – В. К.) хотело открыть себя пред лицом России: велел, чтобы из всех городов прислали в Москву людей избранных, всякого чина или состояния, для важного дела государственного. Они собралися – и в день Воскресный, после Обедни, царь вышел из Кремля с духовенством, с Крестами, с Боярами, с дружиною воинскою, на лобное место, где народ стоял в глубоком молчании. Отслужили молебен. Иоанн обратился к Митрополиту и сказал: "Святый Владыко! знаю усердие твое ко благу и любовь к отечеству: будь же мне поборником в моих благих намерениях. Рано Бог лишил меня отца и матери; а Вельможи не радели о мне: хотели быть самовластными; моим именем похитили саны и чести, богатели неправдою, теснили народ – и никто не претил им В жалком детстве своем я казался глухим и немым: не внимал стенанию бедных, и не было обличения в устах моих! Вы, вы делали, что хотели, злые крамольники, судии неправедные! Какой ответ дадите нам ныне? Сколько слез, сколько крови от вас пролилося? Я чист от сея крови! А вы ждите суда Небесного!" Тут Государь поклонился на все стороны и продолжал- "Люди Божий и нам Богом дарованные! Молю вашу веру к Нему и любовь ко мне: будьте великодушны' Нельзя исправить минувшего зла' могу только впредь спасать вас от подобных притеснений и грабительств. Забудьте, чего уже нет и не будет! Оставьте ненависть, вражду, соединимся все любовию Христианскою. Отныне я судия ваш и защитник" В сей великий день, когда Россия в лице своих поверенных присутствовала на лобном месте, с благоговением внимая искреннему обету юного Венценосца жить для ее счастия, Иоанн в восторге великодушия объявил искреннее прощение виновным Боярам; хотел, чтобы Митрополит и Святители также их простили именем Судии Небесного; хотел, чтобы все Россияне братски обнялися между собою; чтобы все жалобы и тяжбы Прекратились миром до назначенного им срока. В тот же день он поручил Ада-шеву принимать челобитные от бедных, сирот обиженных, и сказал ему торжественно: "Алексий: ты не знатен и не богат, но добродетелен. Ставлю тебя на место высокое, не по твоему желанию, но в помощь душе моей, которая стремится к таким людям, да утолите ее скорбь о несчастных, коих судьба мне вверена Богом! Не бойся ни сильных, ни славных, когда они, похитив честь, беззаконствуют. Да не обманут тебя и ложные слезы бедного, когда он в зависти клевещет на богатого! Все рачительно испытывай и доноси мне истину, страшася единственно суда Божия"»3.

Речь Грозного, достаточно точно переданная в литературной обработке Карамзина, содержала массу чрезвычайно важных для характеристики ситуации середины XVI в. данных. Во-первых, становилось известно о первом Земском соборе. Тем самым отодвигалась вглубь история сословно-представительных учреждений в России. Во-вторых, прямо указывалось на организацию особого учреждения во главе с А. Ф. Адашевым для рассмотрения челобитных, то есть о Челобитенном приказе, возникновение которого до этого относили к более позднему времени. В-третьих, обращали на себя внимание покаяние царя, его обвинения в адрес бояр, заверение царствовать справедливо и т. д. Показание Хрущевского списка Степенной книги хорошо укладывалось в концепцию Карамзина, согласно которой Иван Грозный правил в первые годы «без тиранства и прихотей». Оно ярко рисовало торжественный момент начала реформ середины XVI в.: молодой царь кается в своем легкомыслии, обещает восстановить справедливость, наказать лихоимцев, предлагает примирение всем сословиям, наконец, жалует незнатного, но честного слугу и дает ему ответственное поручение общегосударственного значения. Может быть, поэтому увлеченный попавшим в его руки источником Карамзин не обратил внимания на ряд палеографических особенностей рукописи, о которых пойдет речь ниже. Правда, историограф заметил два несоответствия речи Грозного с показаниями других источников. «В сей Степенной книге, – писал он, – сказано, что Иоанну было тогда 20 лет: не 20, а 17, если он говорил эту речь после бывшего пожара». А касаясь пожалования Адашева отметил: «Алексей Адашев по списку Бояр и чиновников Двора… был пожалован в окольничие уже в 1555 году»4.

Речь Грозного на Лобном месте в 1550 г. из Хрущевского списка Степенной книги казалась в начале XIX в. настолько важным и не подверженным сомнениям источником, что была включена даже во вторую часть авторитетнейшей в то время публикации – «Собрания государственных грамот и договоров», подготовленную сотрудниками архива, где хранился список Степенной книги. Здесь она названа «воззванием» и трактуется как документ, имевший в середине XVI в. общегосударственное значение, – «О прекращении вопиющих притеснений, налогов и несправедливостей, в судах укоренившихся, от управления государством бояр, в продолжении малолетства государева; о строгом наказании за подобные впредь злодеяния и о пожаловании в окольничий Алексея Адашева для принятия челобитен от обидимых и для защиты немощных от руки сильных»5. Как видим, заголовок, данный источнику в «Собрании», так же как и у Карамзина, подчеркивал серьезность и важность намерений самодержавной власти в середине XVI в. устранить всевозможные злоупотребления, которые распространились во время малолетства Ивана Грозного. Правда, в отличие от Карамзина, издатели «Собрания» оказались более внимательными к палеографической стороне Хрущевского списка Степенной книги, впервые указав, что «воззвание» публикует – ся ими по списку, то есть отметили, что листы, на которых рассказывалось о речи Грозного, представляли собой копии неизвестного им оригинала.

Освященная авторитетом Карамзина и «Собрания», речь Грозного с тех пор в течение долгого времени рассматривалась как важный, хотя и не во всем ясный источник сведений о начале реформ середины XVI в. Ее, например, безусловно принимали историки С. М. Соловьев, К. Н. Бестужев-Рюмин6, активно поддерживали потомки последнего владельца рукописи Степенной книги – Хрущева, связывая с одним из своих предков даже саму запись речи Грозного. Такое отношение к памятнику объяснялось и тем, что после Карамзина и издания в «Собрании» никто не обращался непосредственно к оригиналу – рукописи, хранившейся в Московском архиве Коллегии иностранных дел. Особые обстоятельства созыва этого собора, казалось, подтверждали идею о том, что в России самодержавная власть в борьбе с боярством пыталась использовать земское представительство.

Первым усомнился в речи Грозного В. О. Ключевский. Однако и он, отметив наличие в ней противоречий с показаниями других источников, в целом не решился признать ее полностью недостоверной, а тем более фальсифицированной. По его мнению, собор 1550 г. с речью на нем Ивана Грозного – это «потерянный факт» в политической истории России XVI в. из-за искажения известий о нем в Хрущевском списке Степенной книги7. Близкую точку зрения высказал и Н. П. Лихачев. Не сомневаясь, что такой эпизод в русской истории середины XVI в. имел место, он лишь сожалел о его «искажении» в единственном дошедшем до нас списке, повествующем об этом8.

Перелом в отношении к фактам, изложенным в Хрущевской Степенной книге, произошел несколько позже и оказался связанным со статьями С. Ф. Платонова и его ученика П. Г. Васенко. Правда, и Платонов не избежал влияния общераспространенной точки зрения. В своей статье 1883 г. «Заметки по истории московских соборов» он еще не сомневался в подлинности речи Грозного на соборе 1550 г., равно как и в реальности самого собора9. Но уже в статье, опубликованной в 1900 г., Платонов решительно отрицает подлинность речи Грозного в записи по Хрущевскому списку Степенной книги. Аргументы Платонова сводились к следующему. Во-первых, историческая ситуация 1550 г. не дает основания утверждать, что такой собор должен был произойти и на нем пришлось выступить Грозному. Во-вторых, речь Грозного нам известна из одного, сравнительно позднего списка, каким является Степенная книга Хрущева. Впервые после многих лет обратившись к оригиналу Хрущевского списка Степенной книги, Платонов обнаружил, что запись речи в нем находится на вставных листах более позднего, чем весь список Степенной книги, времени. По мнению Платонова, интерполяция этих листов с речью произошла в период между концом XVII в. – 1742 г.10

Выводы Платонова были развиты Васенко11. Знаменитая речь Грозного оказалась написанной на бумаге, отличной от остальной части рукописи Степенной, к тому же листы с речью были вставлены позднее, вместо удаленных из рукописи оригинальных листов. Почерк вставных листов резко отличался от почерка всей рукописи.

Но на этом сюрпризы Хрущевской Степенной книги не кончились. Ученый обнаружил в ней еще две вставки. Первая, написанная на той же бумаге и тем же почерком, что и вставка речи Грозного, рассказывала о сватовстве великого князя Литовского Александра к дочери Ивана III Елене. Факт этот общеизвестный и реальный в русской истории. Однако вставка сообщала ряд неизвестных подробностей. Согласно ей, великий князь после совета с митрополитом Симоном решил провести обручение в Москве. А «во второе лето» княжна в сопровождении боярина Якова Захарьича «со товарищи» была отправлена в Вильну «до венчания и о укреплении, чтоб жить в любви, и греческой веры не отымать». Яков Захарьич затем возвратился в Москву, а в Литву сопровождать княжну отправились дворянин Иван Андреевич Чевкин-Дурново «со товарищи», игумен из Переславля-Залесского, протопоп, два попа и два дьякона. Прибыв туда, Чевкин-Дурново сообщил великому князю о требовании его зятя, чтобы Елена отказалась от греческой веры и перешла в католичество. Далее повествовалось о смерти Елены и сообщалось, что «Иван Чевкин и иже мнози от нужды помроша». Опечаленный великий князь пожаловал родственников умершего дворянина, в том числе «Иванова сына Чевкина Михаила волостью в Кашире и иными различными милостьми в утешение и глагола им: "мне вашего горше яко дщерь свою погубил. Вам же аз мздовоздам за смерть отцов ваших, и матерей, и дядей и братии"».

Вторая вставка представляла собой подлинные листы текста Хрущевского списка Степенной книги, механически перенесенные в другое место.

Характеризуя первые две вставки, Васенко заметил, что «почерк всех вставок – грубый полуустав исхода XVII в., идентичный и не встречающийся ни в каком другом месте рукописи. Для помещения вставок употреблялись одинаковые приемы: вырезали листы рукописи и вместо них пришиты или приклеены новые, причем 7 листов старого текста заменены 9 листами вновь написанного»11.

Васенко обратил внимание и на существенные искажения исторических реалий в изложении событий во вставке о замужестве великой княжны Елены: обручение княжны произошло не при митрополите Симоне, а при Зосиме, преемником которого стал Симон (уже после отъезда Елены в Литву). В данном случае автор вставки повторил ошибку, содержавшуюся в том же Хрущевском списке Степенной книги. Отсюда же заимствовано и показание о Якове Захарьиче, который, по другим источникам, никогда не ездил в Вильну. Автор вставки допустил и еще один промах: отнес смерть Елены ко времени княжения Ивана III, тогда как даже в самом Хрущевском списке говорилось, что она скончалась при Василии III. Отсюда и вымысел речи Ивана III по этому поводу. Явно преувеличена, по Васенко, и роль при дворе Чевкина-Дурново, о котором вообще не упоминают другие источники.

Платонов и Васенко обратили внимание не то, что в конце XVII в. владельцем Степенной книги был окольничий С. С. Колтовский, подвергнувшийся в 1691 г. опале за учиненное им «непослушание много и противность». Поскольку еще в XVII в. род Колтовских вел свое начало от Чевкиных, Васенко связал вставку с именем С. С. Колтовского, который, по его мнению, сделал ее «в интересах возвеличивания рода Колтовских».

Из этого вытекало и общее отношение Васенко к речи Грозного. Характеризуя ее, исследователь отмечает наличие анахронизмов, «невыдержанность в композиции», «несоответствие тона обращения царя к боярам с настроением Иоанна в 1550 г.», близость ряда выражений речи к тексту Стоглава, переписке Грозного с Курбским, «Истории» Курбского и т. д. Речь Грозного, заключал Васенко, как и вставка о замужестве княжны Елены, не имеет значения исторического источника13.

По мнению ученого, вставку о речи Грозного также можно связать с именем Колтовского (тем более, что обе вставки написаны одним почерком). «Можно отметить некоторое сходство в положении России в малолетство Грозного и во время правления царицы Натальи Кирилловны», когда Колтовский был подвергнут опале и мог придумать созвучную политической ситуации конца XVII в. грозную речь царя на соборе 1550 г.14

Статьи Платонова и Васенко сыграли определяющую роль в дальнейшем отношении к показаниям Хрущевского списка Степенной книги. Было безусловно доказано, что речь Грозного, как и показание о замужестве великой княжны Елены, является по меньшей мере интерполяцией в Степенную книгу, причем более позднего, чем весь список, времени. Установление же недостоверности вставки о Чевкине-Дурново, написанной той же рукой, что и речь Грозного, ставило на твердую основу подозрение в недостоверности и последней. Доверие к Хрущевскому списку Степенной книги было серьезно подорвано. Речь шла уже не просто об источнике, неясном по происхождению, не просто позднем или недостоверном. И Платонов и Васенко прямо связали вставки в Хрущевский список Степенной книги с фальсификацией, продиктованной генеалогическими соображениями и политической конъюнктурой конца XVII в.

Однако восприятие статей этих ученых оказалось далеко не однозначным, даже в научных кругах, не говоря уже о популярных работах, где речь Грозного предоставляла прекрасную возможность порассуждать о начале сословного представительства в России, рассказать о смелом решении молодого царя найти опору в борьбе с боярством, бюрократическими злоупотреблениями, покончить с несправедливостью, укоренившимися во время его малолетства. Выводы Платонова и Васенко казались излишне решительными. И удивительное дело: в аргументах противников их точки зрения все чаще и чаще смещались акценты – речь постепенно пошлa не об отношении к показанию Степенной книги Хрущева, а о том, мог или не мог быть собор в 1550 г., мог или не мог выступить на нем Иван Грозный. В следующей главе мы убедимся в том, что подобный подход к фальсификациям, когда проблему подлинности источника подменяют проблемой достоверности какого-либо содержащегося в нем факта, отнюдь не единичное явление. На основании анализа источников исследователи все-таки считают, что такой собор мог иметь место между 1547 – 1550 гг. Даже Платонов, после того как в 1921 г. было опубликовано так называемое «Продолжение Хронографа редакции 1512 г.» в рукописи рубежа XVII – XVIII вв., где сообщалось о собрании в царской палате в феврале 1549 г., скорректировал свою точку зрения на показание Хрущевского списка Степенной книги, полагая, что редакция 1512г. послужила основой для записи речи Ивана Грозного на Лобном месте в Хрущевской Степенной книге15.

Однако мы не будем углубляться в вопрос, был или не был в середине XVI в. собор, о котором рассказано в Хрущевском списке. Нам важно все-таки разобраться, что же собой представляет сама вставка о речи Грозного, кто, когда и какими мотивами руководствовался при ее составлении. И здесь надо сказать, что работы Платонова и Васенко не сняли проблему. С. В. Бахрушин, например, изготовление вставки относил к середине XVII в. и связывал ее с городскими восстаниями 1648 г.16 А. А. Введенский констатировал, что вставка была сделана человеком, пропагандировавшим продолжение практики земских соборов17. С. О. Шмидт высказал мысль о том, что речь Грозного вставлена в Хрущевский список Степенной книги в 30-х гг. XVIII в., то есть не одновременно со вставкой о замужестве великой княжны Елены18. С. Б. Веселовский повторил за Платоновым и Васенко, что вставки были сделаны по генеалогическим соображениям, но не Кол-товским, а кем-то из Хрущевых. Его точку зрения разделил и Н. И. Павленко19.

Столь противоречивые мнения специалистов настоятельно диктовали необходимость вновь вернуться к самой рукописи Хрущевского списка Степенной книги. Это было сделано В. Н. Ав-тократовым20. Развивая выводы Платонова и Васенко, Автократов сделал ряд новых важных наблюдений, которые сводятся к следующему. Все памятники, вошедшие в Хрущевский список Степенной книги, не могут быть датированы ранее первой половины XVII в. Время составления Хрущевского сборника в целом относится к периоду правления царя Алексея Михайловича (1645 – 1676), так как в списке Степенной книги он упоминается как здравствующий. Филиграни вставок в Степенную книгу показывают, что они написаны на бумаге 80-х гг. XVII в. Сам сборник попал к Хрущевым, очевидно, в составе приданого жены А. Ф. Хрущева – А. Н. Колтовской, внучки Колтовского. Первая вставка – о Чевкине-Дурново – сделана после 25 июня 1686 г., когда Колтовские в связи с отменой местничества подали родословную роспись, в которой никакой Чевкин еще не фигурирует. В то же время она не могла быть сделана в начале XVIII в., когда петровские указы окончательно положили конец местническим спорам и генеалогические доказательства потеряли всякий смысл. Вставка преследовала цель обосновать права Колтовских, которые ошибочно считали себя потомками Чевкина, на земельные владения в Каширском уезде, а заодно прославить древность и известность их рода. Она связана с именем Колтовского, у которого после опалы 1691 г. имелись реальные причины для возвеличивания своего рода.

При изготовлении второй вставки – речи Грозного – автор использовал Хрущевский список Степенной книги, одно из мест которой (описание событий после смерти царицы Екатерины Глинской) натолкнуло его на мысль о сходстве ситуаций середины XVI в. и конца XVII в. Вставка имела публицистический характер. Выдумав речь Грозного, автор сознательно в фальсифицированном пересказе события середины XVI в. отразил свои взгляды на политическую ситуацию конца XVII в.: отметил тяжелое положение страны, главной причиной которого считал личные качества Петра I, мздоимство правительственных кругов и близких к ним лиц; выступил с программой улучшения положения дел в государстве, основными пунктами которой были требования созыва Земского собора для наказания лихоимства, организации праведного суда, привлечения к руководству страной дворянства, в том числе неродовитого, и возвышения церкви как духовного наставника нации. Эта программа, подчеркивает исследователь, в целом носила консервативный характер, идеализировала земское представительство и несомненно отрицала тот поворот, который намечался в политике Петра I, отражая недовольство его политическим курсом части господствующего класса.

Тщательно и впервые изучив жизненный путь Колтовского, Автократов определенно связывает вставку речи Грозного с его именем: Колтовский был участником последнего Земского собора 1684 г., в 1691 г. оказался в опале. Говоря о времени вставки речи Ивана Грозного, Автократов обращает внимание на то, что автор подделки в завуалированной форме сам оставил указание на это. Анахронизм вставки в определении возраста Ивана Грозного (20-й год вместо 17-го) был подмечен еще Карамзиным. Именно в 1691 г. Петру I шел 20-й год. Следовательно, заключает Автократов, между октябрем 1691 г. (время опалы Колтовского) и январем 1692 г. (время снятия с Колтовского опалы) и была изготовлена фальшивая речь Грозного.

Казалось бы, статья Автократова ставила если не все, то большинство точек над «i» в отношении вставок в Хрущевский список Степенной книги. Однако аргументацию Автократова приняли далеко не все исследователи. Ряд контрдоводов был выдвинут академиком М. Н. Тихомировым, а затем и С. О. Шмидтом. Понятно, что названные и другие ученые уже не могли отрицать факта позднейшей интерполяции в Хрущевский список Степенной книги. Однако, по мнению Тихомирова, палеографический анализ не дает оснований утверждать, когда была проведена такая интерполяция. Ученый полагает, что она могла быть сделана даже в XVIII в., причем не кем-то из Колтовских, а одним из Хрущевых. Более того, в основе вставки с речью Ивана Грозного лежал реальный исторический источник – летописная запись, вышедшая в середине XVI в. из официальных московских кругов, близких к Адашеву, для оправдания его возвышения. Речь Грозного не характерна для позднейших (т. е. XVIII в.) подделок, наоборот, она «соответствует риторическим приемам Грозного и даже его фразеологии». Трудно также предположить, продолжает Тихомиров, чтобы фальсификатору конца XVII – начала XVIII в. пришла в голову мысль взять за основу своей подделки «малоизвестные факты XVI в., которые сделались более или менее ясными только исследователям XX века»21.

Точку зрения Тихомирова считает «наиболее вероятной» и Шмидт. Он обратил внимание на то, что Хрущевы находились в дальнем родстве с потомками Адашева. «Вполне уместно предполагать», пишет он, что среди окружения и потомков Адашева сохранились предания или даже записи о политических событиях середины XVI в., которые затем и послужили источником вставки в Хрущевский список Степенной книги. С другой стороны, «имеются данные для предположения» о том, что в основе вставки могло быть «не дошедшее до нас публицистическое сочинение, близкое по времени к описываемым событиям». Оно в конце XVII в. или позже с некоторыми изменениями и могло быть внесено неизвестным автором в Хрущевский список Степенной книги22.

Результат этих исследований, возможно, разочарует читателя. В самом деле, где же истина? Можно ли считать вставки в Хрущевский список Степенной книги подделкой, или же перед нами все-таки источник, хотя и позднейший, но важный для характеристики политической истории России середины XVI в.? Увы, случай со вставками в Хрущевский список Степенной книги лишний раз подтверждает, что грань между подлинным источником и подделкой оказывается подчас неуловимой не только с позиций объективных реалий, но и в восприятии исследователей. Факт признания или отрицания ими подделки нередко зависит от их убежденности, исследовательского мастерства и научной добросовестности. В отношений к вставкам в Хрущевский список Степенной книги столкнулись две серьезно аргументированные точки зрения. Каждый вправе присоединиться к любой из них – в настоящее время наука не имеет возможности однозначно сформулировать свое отношение к этому сложному по происхождению и содержанию источнику. Если же читателя интересует мнение автора настоящей книги, то он, включив этот источник в свою работу о подделках, вполне однозначно выразил свое отношение к нему.

По нашему мнению, любая точка зрения на проблему предполагает аргументированный разбор иных точек зрения. К сожалению, в данном случае мы не видим такого анализа со стороны тех, кто считает вставки с речью Ивана Грозного отражением реального события или факта, взятого из существовавшего, но не дошедшего до нас источника середины XVI в. В работах Платонова, Васенко, Автократова, на наш взгляд, имеется стройная, подтверждаемая реальными фактами конца XVII в. аргументация: конкретно выявлены мотивы, время, автор, источники вставок, то есть предложено решение тех вопросов, которые неизбежно возникают при разоблачении подделок исторических источников. Для обоснования иного вывода необходимо доказать, что вся их аргументация неубедительна. А этого пока не сделано.

Глава вторая

«КО УВРАЧЕВАНИЮ РАСКОЛОМ НЕДУГУЮЩИХ»

– Воображаю, что они там понапишут до конца суда! – подумала Алиса.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Вначале XVIII в. по личному распоряжению Петра I в Керженских скитах Нижегородской губернии вел обращение старообрядцев поповского и беспоповского толка архимандрит Успенского монастыря на Белбаше и Керже Питирим. Проповеди бывшего раскольника и монаха имели разную степень успеха: даже в 1716 г. число активных противников официальной религии здесь доходило до 40 тысяч человек1. Споры Питирима с идеологами старообрядчества порой достигали необычайной остроты, вынуждая их участников изыскивать все новые и новые аргументы. Во время одного из таких «прений» в 1709 – 1711 гг. Питирим предъявил своим противникам рукописную копию постановления собора, бывшего в Киеве в XII в., в котором осуждался некий еретик Мартин, проповедовавший отмененные никоновской реформой церковные обряды. По словам Пнтирима, копня была получена им в 1709 г. от крупного деятеля русской православной церкви Дмитрия Ростовского, пользовавшегося большим авторитетом и в среде противников никоновской реформы.

Официальная версия дальнейшие события излагает следующим образом. Старообрядцы, «по заматерелому своему обычаю не верствующе, просили видети самое сущее (то есть подлинник постановления. – В. К.) и вопрошали, какое оно на хартии или на бумаге писано, и русским или иным языком, и прочая». Питирим был вынужден внять требованию своих противников. Он обратился с письмом к рязанскому и муромскому митрополиту Стефану Яворскому «о взыскании» оригинала документа, получившего название «Соборного деяния». Для его розыска в августе 1717 г. с царским указом в Киев был послан монах Феофилакт. Во исполнение этого указа киевский митрополит Иоасаф Кроковский «велел по всем книгохранительницам оного соборного деяния прилежно искать».

Вскоре игумен Николо-Пустынского монастыря Христофор Чарнуцкий обнаружил в библиотеке своей обители разыскиваемую рукопись: «Книга в поддесть, на пергамине писаная, плеснию аки сединою красящаяся и на многих местах молием изъяде-на, древним белоруским характером писаная». В начале сентября 1717 г. рукопись вместе с восемью другими печатными и рукописными книгами (печатный «Апокрисис или отповедь о соборе Бе-рестенском» из киевской церкви Святой Софии, рукописный летописец Киево-Печерского монастыря, печатные Требник, «Собрание об артикулах веры», «Книга Никона Черные горы» из того же Николо-Пустынского монастыря, печатные Псалтырь и Требник, пергаментное Евангелие, «прежде Батыя писано» из киевского Межигорского монастыря) были отправлены в Москву Стефану Яворскому. В январе 1718 г. они оказались в распоряжении церковного иерарха, который приказал изготовить с «Соборного деяния» копию и отправить ее вместе с другими киевскими книгами и рукописями Питириму. Подлинник «Соборного деяния» вместе с сопроводительным письмом киевских церковнослужителей по указанию Стефана Яворского были отданы «на Печатный двор в государеву книгохранительницу» и записаны в реестр.

«О всех же сих приключившихся» событиях стало известно вскоре Петру I, который, «сострадая о погибающих в расколе соотечественниках… повеле оное соборное деяние… ныне типом издати скорого ради размножения ко уврачеванию расколом не-дугующих». В апреле и ноябре 1718 г. «Соборное деяние» было издано соответственно в Москве и Петербурге2, а спустя два года – в Чернигове3. Эти издания состояли из четырех частей.

Первая часть представляла собой «Предисловие увещательное к растерзателям ризы Христовой» с рассуждением о заблуждениях раскольников. В заключении говорилось: «И аще новая вас соблазняют, восприимите ветхая, сиречь старинную в наставление ваше книгу харатейную».

Вторая часть – «Сказание о взыскании и печатном издании книги сея» – содержала пространный рассказ об истории разыскания и находки «Соборного деяния», а также включала тексты сопроводительного письма из Киева в Москву, при котором направлялась рукопись обнаруженного документа за подписями игумена Свято-Михайловского монастыря Варлаама Лиенкецкого, архимандрита Киево-Печерской лавры Иоанника Сенюторви-ча, игумена Николо-Пустынского монастыря Христофора Чар-нуцкого, архимандрита Межигарского монастыря Иродиона Жу-раховского, митрополита Иоасафа Кроковского, и резолюции Стефана Яворского о помещении «Соборного деяния» в библиотеку Печатного двора.

Третья часть включала собственно «Соборное деяние на еретика Арменина мниха Мартина в лето от создания мира 6665, а от плоти Рождества Христова 1157 году месяца июня в 7 дней».

Четвертая часть представляла текст «Слова святого Софрония патриарха Иерусалимского», заимствованный из пергаментного Требника Синодальной библиотеки, и была озаглавлена «Свидетельство на некая действа и речения церковная». Требник датировался первой половиной XIV в. и определялся как принадлежавший в то время московскому митрополиту Феогносту. Для доказательства этого приводился текст приписки митрополита на листах рукописи: «Подпись по всем листам руки самого святого Феогноста митрополита Московского». В) ней говорилось: «Книга, рекомая Потребник, переведена с моей келейной книги греческой, зовомыя Ексхологион, на русский язык по прошению моему грешному. По повелению же великого князя Ивана Даниловича, по реклу Калиты. И яз, грешный митрополит Феогност сию книгу сводил с своею, с нея же велел переводите, и она во всем добра и право переведена, тово деля и рукою моей грешною на сей книге написал есми. В лето от сотворения мира 6837 и от плоти Рождества Христова 1327 месяца августа в 27 день».

В предисловии к публикации неизвестный автор заявлял, что теперь всякий непредубежденно настроенный человек, прочитав «Соборное деяние» и взятое из Требника «Слово» патриарха Софрония, может убедиться в исторической обоснованности никоновской реформы. Впрочем, откровенно заявлял он, «аще же сими из толь древних харатейных книг, изъятыми писании кто-либо не увещается, глаголя: аще не увижду самих тех харатейных, не иму веры, таковому и самыя оны обе книги с прочими древними в Московской типографии ко уверению повелением царского пресветлого величества видети без всякого страха и без сомнения попускается».

Итак, публикация включила тексты двух древних источников, имевших прямое отношение к спорам официальной церкви со старообрядцами по целому ряду вопросов обрядового и теологического характера. «Соборное деяние» подробно рассказывало о ереси некоего Мартина Арменина. Появившись на Руси в XII в. и назвавшись греком, родственником царьградского патриарха Луки Хризоверха, Мартин написал и распространил в ста списках книгу «Правда», которая «велие содела в Русе смущение Христианом, паче же онем, иже неискусили яисания».

«Соборное деяние» детально раскрывает суть учения еретика Мартина, проповедовавшего совершать литургию по чину католической церкви, поститься в субботу, при крещении возносить сначала руку на левое плечо, сугубить (то есть говорить дважды) аллилуйю, имя Иисус писать сокращенно – Исус, разрешать инокам есть мясо и т. д. Иначе говоря, в «Соборном деянии» пространно изложены все обрядовые и другие особенности православного чина служения, осужденные собором 1666 – 1667 гг., но отстаиваемые раскольниками в спорах с представителями реформированной патриархом Никоном русской церкви.

Далее в «Соборном деянии» рассказывается, что «возмутительное письмо» Мартина и его автор стали предметом рассмотрения специально созванного для этой цели в 1157 г. при киевском великом князе Ростиславе Мстиславиче митрополитом киевским Константином собора. Митрополит Константин опроверг еретическое учение Мартина, обнаружив в нем ересь «жидовскую, армянскую и латинскую», а собор, встретив упорное нежелание еретика отречься от своих заблуждений, определил отправить подобное описание его учения в Царьград к патриарху Луке Хри-зоверху. Царьградский патриарх собрал собор для рассмотрения киевского «деяния». На нем было подтверждено осуждение Мартина. Иеромонах Исайя доставил в Киев послание патриарха Луки. Митрополит Константин вновь созвал собор в 1158 г. На нем было заслушано послание Луки Хризоверха, где Мартин был заклеймен как придерживающийся «ересям множайшим». Мартин обещал покаяться и через три дня представил письменное объяснение. Из него стало известно, что он родом армянин, сын священника, жил у родителей до 30 лет, потом посетил Рим, где пробыл семь лет, затем отправился в Константинополь. «Уведав же Руссиов яко не давно просвещены крещением, помыслих в Руссии на начальство духовное улучити, того дела семо приидох и положих тщание еже бы желаемого получити, для того деля наименовах себе греком, чтобы мне лучше верили». Далее он признавался: «Верую же яз ни во армейском законе, ниже в латинском, ни в греческом, но от всех имех по части и мнех быти сие едино праведно». Покаявшись перед собором, Мартин тем не менее отказался признать себя отступником по двум пунктам предъявленных ему обвинений, за что был предан анафеме, отправлен в Константинополь, где был осужден на сожжение после споров с Лукой Хризоверхом.

Фрагмент текста «Требника митрополита Феогноста».

Что же касается «Требника митрополита Феогноста», то из него были приведены тексты, приписываемые иерусалимскому патриарху Софронию. В них также осуждались обряды, защищаемые старообрядцами и отмененные патриархом Никоном. Древность Требника, как уже отмечалось, подтверждалась владельческой записью митрополита Феогноста, прибывшего из Греции на Русь при Иване Даниловиче Калите и якобы привезшего с собой древний греческий оригинал этой богослужебной книги.

Таким образом, противникам официальной русской церкви сначала устно, а затем в печатном виде были представлены два древних документа – исторические источники, из которых следовало, что еще в глубокой древности обрядовые и другие отличия, отстаиваемые старообрядцами, подверглись решительному осуждению как русской, так и православной церковью. Отсюда с неизбежностью вытекал вывод о том, что никоновская реформа – это лишь один из последних эпизодов борьбы с ересью, засорявшей своими лживыми учениями древний православный обряд.

Можно легко представить то смятение, которое вызвала эта публикация в среде старообрядцев, которым оставалось либо признать, что их учение является действительно давно развенчанной ересью, либо найти способ опровержения содержащихся в «Соборном деянии» и «Требнике митрополита феогноста» серьезных аргументов. И то и другое было невозможно сделать без строгого критического анализа предъявленных документов, в том числе без непосредственного знакомства с их оригиналами.

Избранный идеологами старообрядчества второй путь привел их не только к беспощадному разоблачению фальсификаций, но и к настоящему научному подвигу, вылившемуся в создание первого в России источниковедческого, палеографического и лингвистического труда, который предвосхитил своими наблюдениями, методикой и выводами достижения последующей историко-критической мысли. Разоблачение фальшивок, известное как «Поморские ответы», обессмертило их авторов.

Старообрядцы со всей серьезностью отнеслись к тому, чтобы разоблачить подлоги, в отличие, как увидим ниже, от авторов фальсификаций, не позаботившихся должным образом о «прикрытии» своих изделий. Прежде всего они приложили немалые усилия для ознакомления с оригиналами изданных источников. В Москву «не единожды» посылался знаток древних рукописей Мануил Петров, «дабы очевидно узрети» рукописи. Мануил Петров «обрете их в Москве на Печатном дворе, лежащий для смотрения всем на столе и прикованныя суть к стенке изрядною цепию, дабы или не были киим унесены или бо инако как пропали», – сказано в житии одного из авторов «Поморских ответов»4. Не без опасения, очевидно, Петров входил в комнату, где демонстрировались рукописи, ибо при них «аки на страже присно стояще монах белорусского сушь прирождения и учения и зело быстрыми очима на смотрящих острозрительно книги тыя смо-тряше и якобы каждого мысли о них хотяше ведати…»5 Но Мануил не терял присутствия духа «и по многократном к ним прихож-дении, улучи некогда время монашеского стояния тут праздное и тако в желаемой свободе зело их (то есть рукописи. – В. К.) рассмотри, добре преврачая, аможе желаше. И узри тогда все качества ухищрены и дивное смешение новости в древностию просгьш очесам почти и непонятное… и тако топкочастие вся испытав, взя же с них и верное преписание»6.

Портрет одного из деятелей поморского старообрядчества XVIH в.

Рискованные действия Мануила Петрова оказались не напрасными. В распоряжении авторов «Поморских ответов» (братьев Денисовых) оказались подробное описание внешнего вида (переплета, манеры скрепления листов, выделки пергамена и т. д.) и даже «преписание», то есть точные копии (факсимиле) почерков рукописей. Они запаслись летописями, хронографами, печатными изданиями, в том числе сочинениями Дмитрия Ростовского, сумели ознакомиться со второй древнейшей датированной славянской рукописью – Изборником Святослава 1073 г., ставшей известной научной общественности лишь во второй половине XVIII в.

Первая редакция «Поморских ответов» была закончена уже 4 мая 1719 г. и тогда же передана Питириму. Разоблачение подделки здесь осуществляется по четырем направлениям или «винам». Говоря о первой «вине», авторы «Поморских ответов» обращают внимание на то, что во всех известных и авторитетных источниках (летописи, Степенная книга, Кормчая книга, житие митрополита киевского Константина, Минея) ни словом не упоминается собор 1157 г. Ссылаются они и на авторитет таких церковных писателей, как Симеон Полоцкий и Дмитрий Ростовский, которые в своих трудах, в том числе посвященных полемике со старообрядцами, также ничего не говорят о древней ереси Мартина Арменина. Не знают об осуждении еретика и антиохийские и царьградские церковные писатели.

Один из списков (1723 г.) «Поморских ответов».

Вторая «вина» касалась изобличения хронологических несообразностей «Соборного деяния»: в нем дата созыва собора – 6652 г. от сотворения мира (1144 г.) – повторена четыре раза, но при этом сказано, что он состоялся при киевском митрополите Константине и при великом князе киевском Ростиславе Мстиславиче. Между тем, отмечается в «Поморских ответах», все известные источники говорят о том, что в этом году ни Константин не был киевским митрополитом, ни Ростислав Мстиславич – великим князем киевским. Далее в «Соборном деянии» сказано, что киевский собор, окончательно осудивший Мартина, состоялся в 1160 г. по Рождеству Христову. Мало того, что в древних рукописях всегда летосчисление ведется от сотворения мира, а не от Рождества Христова. Но даже если перевести эту дату на летосчисление от сотворения мира, то все равно не получится 6652 г. Авторы «Поморских ответов» обратили внимание на противоречия во времени проведения собора между пергаментным списком «Соборного деяния» и копией с него, впервые предъявленной Питиримом: в первом собор отнесен к 6665 г., а во второй – к 6652 г. Иначе говоря, подчеркивается в «Поморских ответах», в пергаментном оригинале собор отнесен на 12 лет позднее по счислению от сотворения мира и на 3 года ранее по счислению от Рождества Христова. В нем как бы поправлена ошибка копии, бывшей первоначально в руках Питирима. Но даже если следовать хронологии пергаментного списка «Соборного деяния», то и тогда год созыва собора не соответствует княжению в Киеве Ростислава Мстиславича, при котором к тому же митрополитом был не Константин, а Феодор.

В рамках второй «вины» авторы «Поморских ответов» отмечают еще ряд несообразностей. В древних рукописях внизу страницы и в начале следующей никогда не писались «предречия» – повторения части слова, подлежащего переносу, ставшие традиционными значительно позднее Между тем в пергаментном списке «Соборного деяния» такие «предречия» встречаются постоянно, указывая тем самым, что рукопись создана в «новейшее время». Далее бросается в глаза несоответствие языка «Соборного деяния» древнему языку, наличие в нем многочисленных примеров «нынешнего выговору» («Россия», «народ Российский» и т. д). Наконец, авторы «Поморских ответов» сочли необходимым упомянуть и еще два аргумента: отсутствие в «Соборном деянии» отречения Мартина от своей ереси за его подписью и умолчание о присутствии на соборе епископов всех «областей», что обязательно требовалось апостольскими правилами.

В третьей «вине» авторы «Поморских ответов» собрали все противоречия «Соборного деяния» с «древлецерковным содержанием». Они отмечали, что свидетельства документа о существовании двуперстного сложения уже в XII в., написании имени Иисус сокращенно опровергаются древними датированными рукописями и иконами, сочинениями Максима Грека, Иоанна Дамаскина. В то же время этими же источниками подтверждается, например, издревле существовавшее на Руси двоение аллилуйи.

Еще более убийственными для разоблачения подделки оказались критические замечания авторов «Поморских ответов» о палеографических признаках рукописи «Соборного деяния». Они «дивились» чернилам и почерку оригинала («белоруским, нынеш-няго веку пописи, аже в древлехаратейных мы не видехом чудимся, и еже буквами белорускими писано, а речьми московскими, чесого в древних книгах не случися нам видети»), тому, как легко «распрягаются» листы рукописи, что вместо традиционно использовавшихся для переплета досок употреблен картон, неизвестный в древности. Наконец, по их мнению, митрополит Константин, прибывший в Киев всего за год до описанных в «Соборном деянии» событий, вряд ли мог в совершенстве узнать русский язык.

Не прошли авторы «Поморских ответов» и мимо «Требника митрополита Феогноста». Прежде всего они обратили внимание на то, что даже патриарху Никону, отовсюду собиравшему богослужебные книги в связи с задуманной им реформой, осталась неизвестной эта рукопись, что позволяет говорить о ее создании не при Иване Калите, а после никоновской реформы. Далее они отмечают, что подобный «Требник» существует в единственном экземпляре, тогда как ввиду важности зафиксированного в нем церковного чина его списки должны были обязательно быть «по всем прочим епископиам и градом». В «Требнике» приведены сочинения иерусалимского патриарха Софрония и Леонтия Ва-сильсамона, не известные ни русской, ни константинопольской церквам. Кроме того, в этих произведениях допущена грубейшая ошибка в написании без титл имени Иисуса Христа, язык рукописи наполнен многочисленными современными выражениями, не существовавшими в древности.

Один из списков (XVII в.)

«Поморских ответов».

Значительную часть «Поморских ответов» составляет анализ чина служения «Требника». Главный вывод, который был сделан их авторами, заключался в том, что и с этих позиций «Требник» Написан «по нынешней обыкности», то есть по чину служения, установленному никоновской реформой.

«Поморские ответы» уже в своей первой редакции по существу полностью разоблачили предъявленные старообрядцам «доказательства» еретического характера их учения. Несмотря на то, что эта редакция была издана лишь в 1907 г. в Нижнем Новгороде7, старообрядцы размножили ее в списках. В. Г. Дружинину, специально занимавшемуся историей подготовки этого сочинения, было известно 22 таких списка8. Сейчас их известно намного больше.

Однако и после такого аргументированного разгрома фальшивок их история не закончилась. В 3722 г. для «увещания» выгорецких беспоповцев был послан иеромонах Неофит, предъявивший 106 вопросов об их учении, в которых вновь фигурировали и «Соборное деяние», и «Требник митрополита Феогноста». Сохранилось известие, что выговцы подали ответы на эти вопросы 21 июня 1723 г. в двух экземплярах: один – Неофиту, другой – сенатору А. В. Олсуфьеву для передачи Петру Р.

Вторая редакция «Поморских ответов», сохранив все прежние аргументы, содержала и ряд новых доказательств. Прежде всего, авторы второй редакции уделили больше внимания расхождениям между списком Питирима, снятым якобы с копии, принадлежавшей Дмитрию Ростовскому, и пергаменным оригиналом «Соборного деяния». Приведя параллельные чтения из того и другого списков, они показали, что пергаменный оригинал по существу представляет собой сокращенную редакцию «Соборного деяния» питиримовского списка. Как могло это произойти, недоуменно задавали вопрос критики, если деятели официальной церкви утверждают, что пергаменный список являлся оригиналом для списка Пиритима? И логично заключали: «И аще бы в списке противу харатейного пропущены были сия речи, ничто же бо дивно сие было. Ельма же в харатейном пропущены сии речи показуется, яко бы харатейное с оного списывано есть. Тем же обоя великого сомнения и недостоверства исполнена суть». Более того, авторы обнаружили и показали читателям, что «многия речи в харатейном применены и яко бы справлены противу списка» Питирима10.

Возвращаясь к «Требнику митрополита Феогноста», авторы второй редакции также усилили свои аргументы в доказательство его подложности, особо подчеркнув, что в древних рукописях летоисчисление ведется от сотворения мира, а не от Рождества Христова.

Вторая редакция «Поморских ответов» впервые увидела свет в Буковине в 1884 г.11 и затем издавалась еще трижды. Однако, как и первая редакция, она до издания широко распространилась в списках. Дружинину было известно более 55 списков этой редакции12.

Доказательства подлога «Соборного деяния» и «Требника митрополита Феогноста» в «Поморских ответах» оказались настолько основательны, что к ним трудно что-либо добавить.

Идеологическая подоплека, а следовательно, и мотивы подделки «Соборного деяния» и «Требника митрополита Феогноста» очевидны: так русская официальная церковь боролась с расколом Любопытно, что сохранилось упоминание о возможной причастности самого Петра 1 к идее изготовления фальшивок13. Фальсифицированные факты прошлого в ряду других аргументов борьбы с расколом обращали внимание современников на якобы давно развенчанные постулаты «расколоучительства». Однако авторы подделки явно недооценили важность содержательной и технической сторон фальсификаций, подставив их под удар образованных идеологов раскола. Тем не менее это обстоятельство ни в коей мере не умаляет тех усилий, которые были затрачены фальсификаторами. Подделка в этом отношении представляет несомненный интерес.

Прежде всего заметим, что оказался неслучайным выбор героя фальсификации, времени и обстоятельств его действий. Авторы подделки серьезно поработали с подлинными историческими источниками. Уже в XII в. богословские споры достигли Руси, о чем повествовала, например, широко известная в XVIII в. Никоновская летопись. В ней и других летописях рассказывается, в частности, о бурных прениях, развернувшихся в середине XII столетия вокруг соблюдения поста в среду и пятницу, если в эти дни недели случались великие праздники. Так, ростовский епископ Леон рьяно отстаивал необходимость отказа от употребления мяса в такие дни. Его опровергал суздальский епископ Федор. По сообщениям летописей, в присутствии великого князя Андрея Боголюбского «бысть тяжа про то велика». В конце концов истину стороны решили искать в Греции. По пути туда, в ставке греческого императора Мануила на Дунае, болгарский священнослужитель Адриан подтвердил правоту епископа Федора. Однако Леон не согласился с ним, дерзко спорил и едва не был утоплен в реке греческими священниками14.

Таким образом, русские летописи, а возможно, и другие источники подтолкнули авторов фальсификации на изобретение «сюжета» «Соборного деяния». Очевидно, не долго им пришлось размышлять и над прототипом своего героя. Искать его среди русских еретиков им показалось неудобным – фальсификаторы были, разумеется, приверженцами не только своей веры, но и патриотами своего отечества. Важно было показать связь учения придуманного ими еретика не только со старообрядчеством, но и с католичеством. Тем самым наносился двойной удар: и по католичеству, по крайней мере часть догматов которого осуждалась еще греческими деятелями церкви в XII в., и по старообрядцам, отдельные элементы вероучения которых возводились к католичеству. И здесь на помощь авторам фальсификации пришло знание зарубежной литературы и источников. В сферу их внимания попало, в частности, сочинение польского историка XV в. Я. Длугоша. В нем Длугош среди прочего сообщал, что в 1233 г. киевский князь Владимир Рюрикович изгнал приора латинского храма святой Марии (находившегося в Киеве) некоего Мартина вместе с другими католическими монахами, ибо испугался, как бы «эти проповедники не доказали, сколь далека греческая вера от истины»15. Разумеется, последнее соображение нисколько не могло удовлетворить фальсификаторов, зато само упомянутое Длугошем имя показалось им подходящим для героя, тем более что оно оказалось связанным с представителем католической церкви.

Итак, сюжет и герой были найдены, и авторы приступили к «творчеству». Сейчас невозможно в подробностях восстановить, как это было. Остаются неизвестными лица, изготовившие «Соборное деяние». Наличие в нем ряда белорусизмов, обнаруженное знание польской литературы (а значит, и языка) указывают на то, что подделка вышла из среды западнорусского (белорусского) православного духовенства (возможно, к ней приложили руку те, кто подписал письмо, с которым подделка была направлена в Москву). Существовало по крайней мере две редакции подделки. Первая обнародована Питиримом в 1709 – 1711 гг. Вторая представляла собой уже более тщательно сфабрикованный документ – именно этой редакции приданы соответствующие признаки «древности», по которым был нанесен уничтожающий удар раскольниками.

Что же касается «Требника митрополита Феогноста», то его появление только в публикации «Соборного деяния» определенно говорит о том, что фальсификация этого памятника была осуществлена уже в Москве, сразу после поступления сюда «Соборного деяния».

Таким образом, фальшивки оказались разоблаченными спустя несколько лет после их изготовления. Казалось бы, на этом и должна была закончиться их жизнь как подлинных исторических источников. Но официальная церковь не только не спешила признать подлоги, а наоборот, поставила задачу во что бы то ни стало дискредитировать «Поморские ответы». Это было поручено известному иерарху Феофилакту Лопатинскому, который и представил свой труд в 1734 г. Очевидно, даже Синод остался неудовлетворен этим опровержением. Сохранилось устное предание, согласно которому Лопатинский в своей критике «Поморских ответов» обошел вопрос о подлинности «Соборного деяния» и «Требника митрополита Феогноста», заявив: «Пусть на сие пишут возражения тии, которые в том Питириму помогли, а я писать никогда на то не буду…»16 Рукопись Лопатинского была направлена на просмотр одному из «первооткрывателей» «Соборного деяния» – Питириму. Видимо, и Питирим оказался не очень доволен сочинением своего коллеги – во всяком случае ни тогда, ни спустя годы оно так и не было напечатано. Вновь о труде Лопатинского заговорили только в 1742 г., когда Синод направил его на изучение и дополнение знаменитому Арсению Мацеевичу – тобольскому, а затем ростовскому митрополиту. Мацеевич в своем отзыве писал: «Учиненные покойным Феофилактом, архиепископом тверским, на те раскольничьи ответы возражения надлежит по исправлении выпечатать немедля, дабы злохульники и суеверцы раскольники на церковь святую блевотин своих не ис-пушали…»17

Увы, праведный гнев прославленного иерарха не мог заменить аргументы, которые, видимо, не находились. Несмотря на то что в 1743 г. Синод, торопя Мацеевича, просил его «подтвердить еще указом, дабы, во-первых, без всякого продолжения в какой возможно скорости вышепоказанное возражение свидетельством окончил, которое по окончании со мнением своим прислать…»18, труд Лопатинского с исправлениями и добавлениями Мацеевича также не увидел света.

К этому времени церковь нашла достаточно хитроумный способ «отстоять» подлинность прежде всего «Соборного деяния» и приглушить резонанс от «Поморских ответов», По позднейшему признанию митрополита Филарета, «Святейший Синод, найдя сей документ подверженным сомнениям и спорам и зная, что раскольники, по их нерассудительности, оспаривание оного документа могут принять за оспаривание всей правоты церковной… рассудил устранить сей документ от продолжения споров…»19. «Соборное деяние» было опечатано печатью Синода и вместе с «Требником митрополита Феогноста» передано на хранение в московскую Синодальную библиотеку20. Таким образом, оригиналы двух подделок были изъяты из общественного оборота, что исключало какую-либо возможность сопоставления палеографической части «Поморских ответов» с внешними признаками «Соборного деяния» и «Требника митрополита Феогноста».

С тех пор официальная церковь предпочитала вообще не упоминать о своих «прениях» со старообрядцами о существовании рукописей «Соборного деяния» и «Требника митрополита Феогноста». Однако, замалчивая рукописи, она вовсе не отказалась от признания достоверности самого собора 1157 г., изобретая для этого все новые и новые доказательства, а подчас идя и на откровенный подлог. В этом смысле весьма характерен «аргумент», приведенный в послании 1780 г. архиепископа херсонского Никифора к раскольникам: «Деяния оного собора рукописные, даже до сих пор находятся в Риме в библиотеке Ватиканской, почерком преизрядным начертанные и собственноручным подписанием епископов утвержденные, как свидетельствует очевидный свидетель Аллатий в своей книге, нарицаемой "Беспрерывное восточной и западной церкви согласие"»21. Таким образом, скептикам, не имевшим возможности ознакомиться с оригинальной рукописью киевского собора 1157 г., предлагалось еще менее осуществимое дело: обратиться в библиотеку Ватикана, чтобы воочию убедиться в наличии определения о Мартине Арменине константинопольского собора 1158 г., которое якобы имело все признаки подлинности, отсутствующие в русской рукописи.

«Прения», которые вела официальная русская церковь со старообрядцами по поводу осуждения в XII в. еретика Мартина, естественно, попали в сферу внимания ученых. Развивавшаяся отечественная историческая наука не могла пройти мимо столь важного факта древнерусской истории. И весьма символично, что одному из лучших историков XVIII в. Г. Ф. Миллеру принадлежала хоть и осторожная, но публичная постановка вопроса о подлинности «Соборного деяния». В 1771 г. при открытии Вольного Российского Собрания при Московском университете он предложил желающим защитить «Соборное деяние» от нападок раскольников. По словам Евгения Болховитинова, за это взялся протоиерей московского Успенского собора П. А. Алексеев. Однако сделал он это «столь кратко, что решение сие не для всех, а особливо противников, может показаться достаточным ответом»22. Труд Алексеева не сохранился, но можно легко догадаться, что его автор шел по стопам своих предшественников.

В начале XIX в. под руководством блестящего знатока древнерусской истории Евгения Болховитинова студентом Петербургской духовной академии И. Лавровым была подготовлена специальная диссертация, посвященная доказательству реальности факта осуждения Мартина". Это был замечательный образец рассуждений, призванный запутать в схоластических умозаключениях проблему подлинности и достоверности «Соборного деяния».

Основное внимание в диссертации сосредоточено на доказательстве возможности осуждения в XII в. ереси Мартина и опровержении в этой связи соответствующих аргументов «Поморских ответов».

Отсутствие каких-либо известий о соборе 1157 г. в сохранившихся источниках Лавров объясняет тем, что такой собор мог быть тайным из-за опасения разгласить еретическое учение. Списки «Соборного деяния» или записи в источниках о них, размышляет он, погибли во время ордынского нашествия. Наконец, о соборе могли просто долгое время не знать, как не знали до 1800 г. «Слова о полку Игореве», или же скрывать известия о нем вплоть до XVIII в., так как церковные соборы «имели предметом научить триперстному сложению, а не повествовать о его злоупотреблении». Рассуждение авторов «Поморских ответов» относительно отсутствия в житии киевского митрополита Константина упоминания о каком-либо участии его в суде над еретиком Лавров пытается опровергнуть тем, что житие содержится в краткой редакции «продолжений Несторовой летописи». По его мнению, события 1154 – 1161 гг. в Киеве, когда князья поочередно захватывали город, породили у киевлян растерянность, они запутались в том, кого считать своим великим князем. Поэтому в «Соборном деянии» Ростислав ошибочно назван как княживший в Киеве в 1157 г. Впрочем, замечает Лавров, в «Соборном деянии» вовсе не говорится, что Ростислав присутствовал на самом киевском соборе, а сказано только, что осуждение еретика Мартина состоялось при нем, то есть при его жизни.

Пытается Лавров опровергнуть и другие аргументы «Поморских ответов». Касаясь расхождений между пергаментным списком «Соборного деяния» и списком Питирима, он пишет, что оба они не являлись оригиналами, восходя к разным протографам. Летоисчисление от Рождества Христова, наличие «предречий» в конце страниц пергаменной рукописи он объясняет традициями, существовавшими якобы в России и в европейских странах еще с XVII и даже с XV в. Останавливаясь на подмеченном авторами «Поморских ответов» смешении в «Соборном деянии» «славянских и российских речений», Лавров замечает, что «кроме церковных мы ни в одной древней книге не имеем чистой славянской (речи. – В. К.). Сами писатели древних русских книг в употреблении речений не согласны, и мы ясно видим различие между писаниями киевскими, волынскими, новгородскими, московскими, белорусскими и другими».

Лавров вынужден признать, что отсутствие имен и подписей епископов в «Соборном деянии» необычно. Однако «не может статься, – пишет он, – чтобы подлинное "Соборное деяние" на Мартина не было подписано всеми присутствующими на соборе отцами». Во всем, по его мнению, виноват переписчик, не пожелавший даже упомянуть епископов или не имевший их имен в том оригинале, с которого изготовил пергаментную рукопись, обнаруженную в начале XVIII в.

Диссертация Лаврова проблему подлинности и достоверности «Соборного деяния» последовательно переносила в плоскость рассмотрения «внешних обстоятельств» собора 1157 г. и внутреннего его содержания. Иначе говоря, она подменяла рассмотрение вопроса о том, насколько можно доверять рукописи «Соборного деяния», вопросом о том, что такой собор мог состояться в XII в. По существу, в диссертации на основе своеобразной презумпции желательности осуждения еретика в XII в. был дан свод призрачных доказательств этого вымышленного исторического факта. Автор старательно и не без успеха стремился обойти все аргументы «Поморских ответов». Для доказательства своей точки зрения он использовал даже ряд бесспорных наблюдений по текстологии древних рукописей, накопленных к тому времени исторической наукой. Он, например, говорит по меньшей мере о двух редакциях «Соборного деяния», отразивших два разных протографа, апеллирует к переписчику документа, учитывает, что переписчики древних рукописей могли сокращать или дополнять свои оригиналы, и т. д.

Диссертация Лаврова – первый опубликованный и наиболее продуманный свод возражений против «Поморских ответов». В работе над ней чувствовалась рука Евгения Болховитинова. Отношение к «Соборному деянию» самого Болховитинова претерпело известную эволюцию. В 1807 – 1814 гг. он выступал поборником подлинности этого документа, о чем свидетельствует его руководство названной выше работой Лаврова. Но в «Описании Киево-Софийской церкви» Болховитинов уже более осторожен в своем отношении к памятнику. Говоря о сочиненной Питиримом «Пращице», он заметил, что в ней помещено «Соборное деяние», «бывшее якобы на некоего еретика Мартина Арменина в Киеве 1157 г…Но раскольники оспаривают бытие сего собора»24. В «Словаре русских писателей духовного чина» Болховитинов лишь бегло упомянул (в биографии Питирима) о написанной им «Пращице», в издании которой помещено и «Соборное деяние»25.

Отстаивал реальность собора на еретика Мартина и другой знаток отечественных древностей начала XIX в. – И. И. Григорович. Подробно рассказывая в своем исследовании о соборах, бывших в России до воцарения Ивана Грозного, Григорович обещает в будущем написать специальное «суждение», «в котором разрешаются важнейшие возражения поморских или олонецких раскольников»26.

Новый этап в отношении к «Соборному деянию» и «Требнику митрополита Феогноста» начинается с 10-х гг. XIX в., когда оба источника становятся предметом внимания Н. М. Карамзина и молодого, но уже известного своими историческими изысканиями ученого К. Ф. Калайдовича. Сохранившийся дневник Калайдовича живо рисует существовавшую в научных кругах Москвы атмосферу споров вокруг этих документов. Получивший возможность непосредственно познакомиться с рукописями Синодальной библиотеки Калайдович внимательно изучил «Требник». В 1814 г. он сумел получить его даже на руки. «Я, – пишет ученый в своем дневнике, – привозил Карамзину два древних требника, переведенных с греческого, – известный Феогностов и другой, хранящиеся в Синодальной библиотеке. Он долго не соглашался со мною, чтобы письмо по листам требника, переведенного при Феогносте, было подложное; он был уверен, что почерк сей действительно принадлежит к 14 веку и есть рука самого митрополита Феогноста. Я ему возражал, приводя причины, заставившие наше духовенство употребить сие непозволительное средство против раскола; скорописное письмо, едва ли бывшее в начале сего века, свежесть чернил и самый образ сочинения этого известия»27. Касаясь же «Соборного деяния», Калайдович убеждал Карамзина: «Мнимый собор на еретика Арменина относится к 1157 г., но все деяние сего собора вымышлено в улику старообрядцев. Слог нов, и в происшествиях видны анахронизмы»28. После жарких споров Карамзин, как свидетельствует дневник Калайдовича, «признал доказательства мои несомнительными».

Действительно, в «Истории государства Российского» Карамзин заявил, что подпись на «Требнике» ему кажется «сомнительною то есть новейшею времен Феогкостовых», – иначе говоря, сделанной уже после смерти митрополита Феогноста29. Не менее решительно историограф высказался и о «Соборном деянии»: «Мы должны заметить, что ни в летописях, ни в Степенной книге, ни в Стоглаве о том не упоминается; что слог сего деяния кажется не весьма древним…и что в 1157 году княжил не Ростислав, а Изяслав в Киеве. Подлинник действительно хранится в Синодальной библиотеке, под N 518, но запечатан»30.

Замечания Карамзина о «Требнике митрополита Феогноста» и «Соборном деянии» были первыми печатно высказанными сомнениями в подлинности и достоверности этих источников. Своим авторитетом Карамзин впервые подтвердил публично основательность изобличения фальшивок в «Поморских ответах».

Однако вскоре на точку зрения Карамзина началось мощное наступление. В 1829 г. некий автор, скрывшийся под инициалами «Н. Т.», написал обширную работу, посвященную истории церковных соборов в России31. Специальный раздел в ней занял рассказ о «Соборе Киевском», по расчетам автора третий, но «первый по своей важности и предмету». Весьма вольно пересказав дело Мартина, «Н. Т.» затем специально остановился на мнении Карамзина, выдвинув против него четыре контраргумента: 1) кроме собора 1157 г. есть немало событий прошлого, о которых не упоминается в летописях; 2) междукняжеские «смущения» в XII в. могли быть причиною того, что в 1157 г. Ростислав, «не имея в сем году скипетра, имел титул великого князя»; 3) по языку («слогу») трудно отличить древнее произведение от новейшего; 4) список «Соборного деяния», дошедший до нас, может быть не подлинником, а позднейшей копией.

Более изощренная аргументация подлинности «Соборного деяния» была дана Н. Рудневым в его «Рассуждении о ересях и расколах, бывших в русской церкви»32. Впервые полно и точно изложив содержание памятника, автор оставлял потомству «раскрыть и подтвердить все подробности истории» его главного героя. Тем не менее он привел целый ряд действительных исторических фактов о жизни армянских христиан на территории Древней Руси и их попытках в XII в. «узнать истину веры», что, по мнению Руднева, выступало вескими доводами «в защищение подлинности дела о Мартине».

Большое и многословное «Рассмотрение возражений против исторической достоверности соборного деяния о мнихе Мартине Арменине, бывшем в Киеве 1157 года», было помещено митрополитом Игнатием в его вышедшей в 1849 г. книге «История о расколах церкви российской»33. С «удивлением» отметив, что «даже» Карамзин, как российский историограф, сомневался в подлинности и достоверности «Соборного деяния», Игнатий далее приводит целый набор аргументов против этой точки зрения. Их можно свести к следующему. Список «Соборного деяния» был представлен Питириму таким авторитетным человеком, как Д. Ростовский; документ написан на пергамене древним почерком; копия с него, заверенная многими иерархами, послана Питириму с царской грамотой, оригинал находится в официальном хранилище; по указу императора «Соборное деяние» опубликовано, вообще сам Петр I принимал активное участие «в этом деле»34. По мнению Игнатия, не было никакой возможности подделать список «Соборного деяния». «Мнимые резнятеля сгарины (старообрядцы. – В. К.), – пишет он, – сами своими глазами могли видеть список, как были приглашаемы к тому и, без сомнения, видели, как того требовали; по крайней мере никто из них после не имел о нем сомнений».

Далее, останавливаясь на критических выводах Карамзина, Игнатий трактует собор 1157 г. как региональный, а не всероссийский. А раз это региональный собор, то не было необходимости широко освещать его результаты, почему в источниках и не отразилось известие о нем. К тому же татарское нашествие, пожары могли уничтожить другие списки «Соборного деяния».

Подробно разбирает Игнатий и аргументацию «Поморских ответов». Он обращает внимание на то, что московский собор 1667 г. в своем определении дважды упомянул о двуперстном сложении как об армянской ереси. Иначе говоря, заключает автор, собор 1667 г. знал о Мартине, но не захотел подробно говорить о нем, либо его участникам «Соборное деяние» не было известно. Расхождения между списком Дмитрия Ростовского и обнаруженным в Киеве Игнатий, как и Лавров, объясняет их восхождением к разным оригиналам.

В «Соборном деянии», продолжает митрополит, не говорится о том, что собор был при князе Ростиславе, то есть что тот присутствовал на нем, – Ростислав являлся законным великим князем в 1157 г., почему он и упоминается.

Касаясь летоисчисления «Соборного деяния», Игнатий объясняет его следующим образом. Время от Рождества Христова употребляется только в речах Мартина, знавшего тогдашний европейский обычай летоисчисления, в «Сказании» же о самом соборе в начале и в конце употребляются оба хронологических стиля – от сотворения мира и от Рождества Христова, что могло быть характерно для древних рукописей юго-западного происхождения35.

Возвращаясь к замечанию Карамзина о «слоге» «Соборного деяния», Игнатий утверждал, что никто не может поручиться за знание «слога» XII в. Наконец, объясняя изъятие списка «Соборного деяния» из общественного оборота, он восклицает: «Помилуйте! Сочинитель "Истории Пугачевского бунта" сказал также, что подлинное следственное дело о Пугачеве хранится в Государственном архиве, но под печатью. Следует ли из сего, что и следствия о Пугачеве не было или что оно якобы подложно, поддельно и Пугачева не было?! На все есть свои причины – не одне справочные и ученые. Еще менее может быть подозрения на Соборное деяние о Мартине. Акт в свое время свидетельствован был… был показан… После означенных теперь свидетельств давно должно, кажется, Соборное деяние на Мартина остаться свободным от всякого подозрения и без нового чьего-либо свиде-тельствования»36.

После работы Лаврова книга Игнатия оказалась наиболее систематизированным сводом «доказательств» подлинности «Соборного деяния». Автором, кажется, был использован весь набор схоластических умозаключений и даже логических правил, призванный отстоять фальшивку. Нельзя не отдать ему должное и в остроумии подбора аргументов, производивших на неискушенного читателя впечатление солидности и научности.

И тем не менее после заключения Карамзина подавляющее большинство серьезных исследователей, в том числе и из церковных кругов, старалось либо не касаться вопросов о подлинности «Соборного деяния» и «Требника митрополита Феогноста», либо вовсе не упоминать о соборе, осудившем еретика Мартина. Исключением можно считать лишь С. М. Соловьева, который пишет об этом как о факте реально происшедшем37.

Есть объективные причины такой позиции исследователей. Карамзин, освобожденный от всякой, в том числе и духовной, цензуры, имел возможность, хотя и в крайне осторожной форме, высказать свое суждение о подделках. Для других ученых долгое время это было невозможно. О том, как ревниво оберегала церковь фальшивки, красноречиво свидетельствует эпизод, происшедший в 1849 г.

В этом году граф Д. Н. Блудов получил личное разрешение императора Николая I на просмотр рукописей в библиотеках и архивах империи для выявления в них материалов, заслуживающих помещения в задуманное правительством «Государственное древлехранилище». Разрешение касалось и рукописей Синодальной библиотеки, не исключая и те, которые «хранятся в онех за печатью Святейшего Синода, но по существу своему не подлежат какой-либо государственной тайне». Рукописи надлежало переслать в Петербург. В ответ на официальный запрос Блудова митрополит Филарет, которому Синод поручил исполнение, сообщал, что в Синодальной библиотеке «в числе запечатанных рукописей и книг нет памятников, важных для отечественной словесности, а также и для отечественной государственной истории, которые могли бы составить существенную принадлежность предполагаемого государственного хранилища древностей». Филарет рьяно отстаивал право духовной власти на владение и исключительное знакомство с запечатанными материалами, отмечая, что запечатывание «употреблено, конечно, не для чего иного, как для предупреждения неблагоприятных последствий гласности». В крайнем случае он предлагал произвести распечатывание рукописей в Синоде, после чего принять решение «в предосторожность от неблагоприятных последствий»38.

Однако Блудов сумел настоять на своем. По поручению Синода Филарет вскрыл запечатанные рукописи, в том числе и рукопись «Соборного деяния». Впервые за многие десятилетия у исследователей могла появиться возможность ознакомиться с памятником. Однако, направляя «Соборное деяние» в Петербург, Филарет не упустил случая предотвратить такую возможность. В сопроводительном письме он предупредил Блудова: «Рукопись содержит то, что означено в заглавии, и более ничего и потому есть древность церковная, церковному хранилищу принадлежащая, и не представляет ничего, следующего ко внесению в состав государственного хранилища. Из рассматривания сей рукописи с вероятностью можно вынести заключение, почему она в прежнее время печатью Синода закрыта от любопытства. Известно, что, сделавшись известною в 1718 году, она употреблена была защитниками православия против раскольников как оригинальный акт собора XII века, и что раскольники не признавали ее подлинность. Признаки палеографические не благоприятствуют мнению о глубокой древности сей рукописи. И ее содержание имеет вид не столько соборного деяния, сколько исторического повествования…»39

Таким образом, даже в служебной переписке митрополит Филарет, констатируя ряд признаков, свидетельствующих о подложности «Соборного деяния», проявил завидную изобретательность в отстаивании права на контроль за рукописью со стороны церкви. Оказывается, это все-таки «древность», закрытая печатью всего-навсего «от любопытства», что только раскольники отрицали ее подлинность. Немудрено поэтому, что в конце концов Блудов был вынужден уступить давлению церкви: рукопись была заново опечатана и возвращена на хранение в Синодальную библиотеку.

Сторонники подлинности «Соборного деяния» могли после этого праздновать победу: «Соборное деяние» вновь на долгие годы стало недоступным исследователям, что создавало условия для изобретения схоластических доказательств его подлинности. Однако время шло, историческая наука овладевала все более широким комплексом приемов критического анализа источников, да и сам корпус источников непрерывно пополнялся. Естественно, все это не могло не отразиться и на аргументах защитников подлинности «Соборного деяния». Несомненно, наиболее остроумные соображения были выдвинуты во втором издании «Истории русского раскола» митрополита Макария40. Макарий обратил внимание на сочинение игумена Углицкого монастыря Андроника (1713 г.), в котором приведены выдержки из «Соборного деяния». Это, по его мнению, говорит о том, что оно было известно уже за несколько лет до того, как Питирим предъявил его старообрядцам. Кроме того, Макарий привел из работы историка Н. А. Маркевича текст окружного послания униатов к православным 1596 г., где прямо упоминалась ересь Мартина: «А московское христианство, бывши нам теж единоверными, заразилось с давних лет расколом стригольщины, от жидов произшед-шим, и ересью, недавно внесенною от армянского мниха Мартина в Константинополе осужденного и в Киеве всенародно сожженного»41.

Иначе говоря, согласно Макарию, «Соборное деяние» было известно уже в XVI в., что являлось серьезным подтверждением его подлинности. Однако такое подтверждение лишь на первый взгляд казалось весомым. Это блестяще показал историк Е. Ф- Шмурло. Он обратил внимание на то, что в сочинении игумена Андроника на самом деле ни словом не упоминается о ереси Мартина, а говорится только о спорах по поводу перстосложения, которые после никоновской реформы были чрезвычайно актуальны. Не вызывает у Шмурло доверия и окружное послание униатов 1596 г. Во-первых, отмечает он, в нем говорится, что ересь Мартина появилась «недавно», после ереси стригольников, а значит всего-навсего в XVI, а не в XII в. Во-вторых, здесь сообщается, что Мартин сожжен в Киеве, а не в Константинополе, как следует из «Соборного деяния». «Все это, – заключает Шмурло, – вместе с полным отсутствием указаний у Маркевича на происхождение его источников, не дает нам права делать из окружного послания тех выводов, к каким пришел Макарий»42. Действительно, в своем последнем заключении Шмурло оказался абсолютно прав. Текст окружного послания, использованный Макарием, взят им из книги Маркевича43, который, в свою очередь, позаимствовал его из анонимного сочинения середины XVIII в. «История руссов», в основе которого лежит огромный комплекс подложных источников44. Автор «Истории руссов», изобретя текст окружного послания униатов, в полном соответствии со своим временем употребил в нем слово «недавно», имея в виду появление в начале XVIII в. «Соборного деяния» на еретика Мартина Два подложных документа, таким образом, встретились, чтобы взаимно поддержать друг друга в критические моменты своего существования.

Книга Шмурло окончательно ставила точку над «i» в спорах вокруг «Соборного деяния». В конце XIX – начале XX в. о подложности памятника заговорили открыто. Так, П. И. Мельников-Печерский возникновение идеи подлога прямо связал с именем Петра I, полагая, что Дмитрий Ростовский был «неповинен в этом нехорошем деле»45. Н. П. Лихачев в 1901 г. «с грустью» упомянул «Соборное деяние» как «недостойную подделку»46.

Однако, очевидно, и в это время опубликовать подробный разбор фальсификации оказалось невозможно, о чем говорит хотя бы тот факт, что в фундаментальном описании рукописей Синодальной библиотеки, подготовленном историками А. И. Горским и К. И. Невоструевым, о «Соборном деянии» не было даже упомянуто. Зато в вышедшей уже после их смерти последней части этого описания был помещен подробный разбор «Требника митрополита Феогноста». Палеографический анализ рукописи показал, что ее почерк не соответствует ни одному из рукописных памятников XIV в. Язык и содержание свидетельствуют, что «Требник» имеет своим источником один из исправленных в XVII в. изданий памятника (1689 г.). «По рассмотрении сей рукописи, – заключали Горский и Невоструев, – открывается, что Требник, именуемый Феогностовым, представляет много такого, что могло бы служить к обличению упорствующих раскольников в различных их заблуждениях… Если рукопись подлинно принадлежит времени Феогноста митрополита и если перевод ее вполне соответствует подлиннику, как утверждается в подписи, то надобно будет предположить, что не только в России в то время, но и в Греции, откуда привезен подлинник, открывалась потребность в опровержении тех же заблуждений, какие постепенно возросли на русской почве и вполне открылись в XVII столетии… Этот памятник стоит совершенно одиноко среди несомнительных памятников той древности, которую он себе присвояет; тогда как историческими явлениями второй половины XVII столетия он хорошо объясняется»47.

В наше время «Соборное деяние» и «Требник митрополита Феогноста» стали классическими примерами фальсификации письменных исторических источников России. Действительно, они стоят у истоков истории сознательных подлогов с отчетливо выраженной идеологической целью, имеют многие из характерных для подделок признаков, а также замечательны историей своего бытования в общественном сознании. История с «Соборным деянием» и «Требником митрополита Феогноста» красноречиво показывает, что в отношении подлогов истина неизбежно торжествует. Наука всегда побеждает в споре со схоластикой, обманом и лицемерием, сколь бы ни был труден путь к обнародованию истины.

Глава третья

«ОТДАЙТЕ ВСЕ…»

Где не можешь перескочить, там подлезть надобно.

Ф. Эмин. Нравоучительные басни

Хотя всякий, кто лжет, хочет скрыть истину, но не всякий, кто хочет скрыть истину, лжет… Ибо большей частью мы скрываем истину не при помоши лжи, а с помощью умолчания.

Августин Блаженный

Подделка, о которой пойдет речь в этой главе, необычна. Прежде всего, она, видимо, не существовала, если так можно выразиться, физически не только как подлинный документ, но и как фальсификация. Это – всего-навсего неясное по смыслу словосочетание «Отдайте все…». Тем не менее читатель, знающий хотя бы в самых общих чертах русскую историю XVIII столетия и, в частности, во многом определявший ее политические события запутанный порядок престолонаследия, конечно, сможет оценить значение этих двух слов – единственное, что смог якобы написать Петр I перед смертью в незаконченном завещании.

На первый взгляд в этих словах нет ничего конкретного относительно судьбы императорского трона. Однако два обстоятельства заставили ученых отнестись к ним с пристальным вниманием. Во-первых, они свидетельствовали о намерении умирающего императора в соответствии с уставом о наследии престола 1722 г. составить письменное завещание о своем преемнике. Во-вторых, незаконченная фраза завещания придавала трагический оттенок последним распоряжениям великого преобразователя страны. Кого видел Петр I накануне смерти своим преемником: коронованную в мае 1724 г. императрицей Екатерину, чье положение затем сильно пошатнулось в связи с нашумевшим делом ее любимца и правителя вотчинной канцелярии И. Монса; сына царевича Алексея – Петра Алексеевича; одну из своих дочерей или же еще какое-то лицо согласно уставу о престолонаследии: «кому оный (император. – В. К.) хочет, тому и определит наследство…»? Незаконченность фразы петровского завещания, естественно, накладывала особый отпечаток на представления о всей последующей эпохе дворцовых переворотов в России, невольно порождала мысль о том, что одной из их причин было неисполнение намерения Петра I в отношении своего преемника на троне.

Ставшая знаменитой, эта фраза Петра I впервые была приведена в книге Вольтера о русском императоре, написанной по заказу русского правительства и не раз, начиная с 1759 – 1763 гг., публиковавшейся в Западной Европе. Кончина Петра I описана Вольтером следующим образом. «Но того же числа (28 января 1725 г. – В. К.) в исходе второго часа по полудни государь, почувствовав приближающуюся уже кончину, потребовал бумаги и, взяв перо, стал быстро писать, но рука его начертала только несколько неявственных строк, в конце могли разобрать одни только сии слова: "Отдайте все…" И когда перо выпало из рук его, то повелел призвать к себе старшую дщерь цесаревну Анну Петровну и хотел сказать ей, что писать, но как сия к нему подошла, он не мог уже ничего говорить»1. Продолжая свой рассказ, Вольтер отметил: «Многие думали, да и напечатали, будто бы император в духовной своей назначил супругу свою Екатерину наследницею престола, но то истинно, что он духовной не сделал, или, по крайней мере, никто оной не видел. Удивительная беспечность в законодательстве, и которая явно показывает, что он не считал болезнь смертельной»2.

Освященное авторитетом Вольтера описание последних дней жизни Петра I в России было использовано трудолюбивым и старательным биографом императора И. И. Голиковым в его знаменитых многотомных «Деяниях Петра Великого». «Господин Вольтер, – писал здесь Голиков, – основательно надежде сей приписывает, что сей толико мудрый законодатель и толико попечи-тельнейший отец народа своего не сделал никакого завещания, кому наследовать престол»3. Сообщение Вольтера в целом не вызывало серьезных сомнений у последующих исследователей. С. М. Соловьев, например, писал, что незадолго до смерти «Петр потребовал бумаги, начал было писать, но перо выпало из рук его, из написанного могли разобрать только слова: "Отдайте все…", потом велел позвать дочь Анну Петровну, чтоб она написала под его диктовку, но когда она подошла к нему, то не мог сказать ни слова»4. И сегодня писатели и историки нередко используют эту фразу для эффектной художественной концовки рассказа о Петре I. «Перед кончиной, – пишет, например, В. И. Буганов, автор одной из последних книг о Петре I, – он слабеющей рукой успел написать на бумаге: "Отдайте все…" Кому? Кто знает…»5

Но существует и иная, противоположная точка зрения. Решительно отрицал достоверность незаконченной фразы завещания, например, Е. Ф. Шмурло. Проанализировав донесения иностранных дипломатов о событиях 1725 г., он писал, что они «согласно пишут, что при жизни Петр не сделал никакого завещания – устного или письменного, – в течение же своей болезни он был слишком слаб и страдал, чтобы царица осмелилась заговорить с ним об этом»6. Наиболее убедительную аргументацию эта точка зрения получила в статье советского историка Н. И. Павленко.

Назвав фразу «Отдайте все…» мифом, рожденным политическими соображениями, Павленко в подтверждение своего мнения привел ряд серьезных доказательств7.

Прежде всего, отмечает он, современники кончины Петра I словом не упоминают о намерении императора в последние ни жизни отдать какое-либо распоряжение. Молчат иностранные резиденты, для которых была небезразлична судьба российского трона, молчат русские историки (Феофан Прокопович, А Н. Нартов), у которых не было никаких видимых причин не сказать о таком важном факте.

Откуда же тогда появилась эта версия о незаконченном Петровском завещании? В ее выдумке трудно обвинить Вольтера – известна тщательность, с которой он изучал источники, описывая жизнь своего героя. Среди них находились как материалы, специально подготовленные для него в России стараниями Г. Ф. Миллера, М. В. Ломоносова, И. И. Тауберта, так и документы, разысканные им самим. В числе последних, как установил еще Шмур-ло, находилась анонимная рукопись, озаглавленная «Пояснения многих событий, относящихся к царствованию Петра Великого, извлеченные в 1761 году по желанию одного ученого из бумаг покойного графа Геннинга Фридерика Бассевича, тайного советника их императорских величеств Римского и Российского, Андреевского кавалера»3.

Г. Ф. Бассевич (1680 – 1749) – голштинский тайный советник, находившийся в свите герцога голштинского Карла-Фридриха. В 1721 г. герцог прибыл в Россию, намереваясь жениться на одной из дочерей Петра I. Через Бассевича он вел переговоры с русским двором относительно своего намерения. Нам неизвестно, когда Бассевич начал вести записки о пребывании в России, равно как и то, насколько анонимные выдержки из них, оказавшиеся у Вольтера, соответствовали подлинному тексту Бассевича. Однако несомненно, что Бассевич был в курсе многих дел петербургского двора, старательно описывал сквозь призму личных впечатлений и интересов события русской внутриполитической жизни, заодно не забывая подчеркнуть и свою, действительно немалую роль в них.

Не обошел Бассевич своим вниманием и последние дни жизни Петра I. «Очень скоро после праздника св. Крещения 1725 года император почувствовал припадки болезни, окончившейся его смертью. Все были очень далеки от мысли считать ее смертельною, но заблуждение это не продолжалось и восьми дней. Тогда он Приобщился Св. Тайн по обряду, предписываемому для больных греческою церковию. Вскоре от жгучей боли крики и стоны его раздались по всему дворцу, и он не был уже в состоянии думать с полным сознанием о распоряжениях, которых требовала его близкая кончина. Страшный жар держал его в постоянном бреду. Наконец, в одну из тех минут, когда смерть перед окончательным ударом дает обыкновенно вздохнуть несколько своей жертве, император пришел в себя и выразил желание писать; но его отяжелевшая рука чертила буквы, которых невозможно было разобрать, и после его смерти из написанного им удалось прочесть только первые слова: "Отдайте все… (Render tout а'…)". Он сам заметил, что пишет неясно, и потому закричал, чтоб позвали к нему принцессу Анну, которой хотел диктовать. За ней бегут; она спешит идти, но когда является к его постели, он лишился уже языка и сознания, которые более к нему не возвращались. В этом состоянии он прожил однако ж еще 36 часов»9.

Свидетельство Бассевича (или его неизвестного интерпретатора) в «Пояснениях» примечательно. Во-первых, наряду с другими многочисленными и независимыми источниками оно подтверждает, что смерть Петра I сопровождалась страшными муками. Во-вторых, в донесении саксонского резидента при русского дворе, племянника знаменитого Ф. Я. Лефорта – Ж. Лефорта, также сообщалось, что император незадолго до смерти намеревался что-то написать: «Ночью ему захотелось что-нибудь написать, он взял перо, написал несколько слов, но их нельзя было разобрать»10. Иначе говоря, Бассевич и в этой части своих записок отразил либо действительный факт, либо устное предание, распространенное среди современников и зафиксированное также Ж. Лефортом. Последний, однако, не приводит знаменитой записи Петра I, хотя ее значимость не могла бы пройти мимо его внимания. Ясно, что если Петр I и написал что-либо, то из-за неразборчивости это не имело в глазах Лефорта никакой цены.

Таким образом, лишь в извлечениях из записок Бассевича приведена сакраментальная фраза Петра I. Чрезвычайно важно в этой связи и то, что только здесь приводится и факт вызова умирающим императором своей дочери Анны, которой он решил что-то продиктовать. Введение в число лиц, присутствовавших при последних часах жизни Петра I, Анны было не случайно. Благодаря усилиям Бассевича еще 24 ноября 1724 г. голштинский герцог был обручен с этой цесаревной, а 25 мая 1725 г., уже после смерти Петра I, в Троицком соборе состоялся их брак. Несмотря на то, что в брачном договоре, утвержденном еще Петром I, его старшая дочь отказывалась за себя и свое потомство от всех притязаний на русский престол, ее кандидатура рассматривалась в качестве претендентки на императорский трон Впоследствии, кстати, когда Екатерина I назначила своим наследником сына Анны Петровны – Петра Федоровича, голштинская линия на русском троне восторжествовала.

Вопреки твердому желанию Петра I, выраженному в брачном контракте Анны Петровны и герцога голштинского, в извлечениях из записок Бассевича настойчиво проводилась мысль о том, что покойный император связывал со своей старшей дочерью и ее потомством судьбы российского трона. Анну Петровну автор наделяет всеми мыслимыми и немыслимыми государственными и человеческими добродетелями. «В руки этой-то принцессы желал Пето Великий передать скипетр после себя и супруги своей», – пищет он11. Даже брак Анны Петровны с голштинским герцогом вопреки действительности подан им как шаг, рассчитанный имен-но на «такие виды». Сообщаются и вовсе фантастические подроб-ности «Чувствуя упадок сил, – говорится здесь о Петре I, – и не вполне уверенный, что после его смерти воля и коронование Екатерины будут настолько уважены, что скипетр перейдет в руки иностранки, стоящей посреди стольких особ царской крови, он начал посвящать принцессу Анну и герцога тотчас после их обручения во все подробности управления государством и системы, которой держался во все свое царствование. Но не довольствуясь приготовлением любимой дочери к мудрому управлению государством после смерти матери, монарх, одушевленный заботами об общественном благе и о прочности своей реформы, не оставлял без внимания и случайностей, для него ненавистных»12

Как заметил Павленко, объяснение этой «проницательности» Бассевича, его умения «наблюдать за событиями, ускользнувшими от современников;», а попросту говоря, выдумывать несуществовавшие факты, как в случае с приглашением к смертному одру Анны Петровны, кроется в цели, месте и времени составления его воспоминаний. Они написаны в год смерти Елизаветы Петровны, преемником которой на русском троне должен был стать Петр Федорович, сын Анны Петровны и герцога голштин-ского. Однако Елизавета Петровна была готова лишить Петра Федоровича права наследования, так как все хорошо знали о его симпатиях к Фридриху II, воевавшему с Россией. В этих условиях голштинский двор был очень заинтересован в формировании в Европе выгодного мнения о родителях наследника. Бумаги Бассевича в этом смысле приобретали важное политическое значение. Через Вольтера «намерения» Петра I в отношении Анны постарались сделать общеизвестными13. В 1775 г. они были изданы и А. Ф, Бюшингом»4.

В бумагах Бассевича Анна Петровна выступает на исторической сцене как естественный продолжатель великих замыслов и дел Петра I. Бассевич прекрасно знал, что в соответствии с уставом о престолонаследии Петр I должен был назвать своего преемника, В извлечениях сказано о первых словах завещания Петра I, прочитанных уже после того, как он потерял окончательно сознание. В контексте всего рассказа о последних часах императора читатель тонко и неназойливо подводился к мысли о том, что «отдать все» Петр I намеревался Анне Петровне.

Любопытна трансформация этого известия в изложении русского историка И. И. Голикова. По его рассказу, император, когда перо выпало из его руки, «напрягши остальные силы свои, произнес сие слово: после не знали, что сие слово значило, освободиться ли он желал от беспокойства нашедших к нему в комнату во множестве людей, или о следующем времени по смерти своей, однако, слово сие почтя все приказом, вышли вон»15. Домысел Голикова представлял собой, несмотря на деликатные оговорки, скорректированное последующими событиями (избрание Екатерины I) вполне логичное развитие свидетельства Бассевича: Анна Петровна должна была стать, согласно воле Петра I, русской императрицей после Екатерины I.

Сам Бассевич, принимавшей участие в составлении брачного контракта, естественно, знал, что Анна Петровна вместе со своим потомством была лишена Петром I права наследовать русский трон. Из этого Павленко заключает, что весь рассказ о кончине Петра I принадлежит не Бассевичу, а кому-то из голштинцев, который либо не знал об этом контракте, либо сознательно проигнорировал его, преднамеренно вводя Вольтера «в заблуждение, чтобы тот подкрепил в общественном мнении Европы "законные" права Голштейн-Готторпской династии на русский престол в годы, когда династия Романовых по мужской линии иссякла»16. В одной из последующих глав мы увидим, что для обоснования прав этой династии были изобретены еще две фальшивки в форме завещаний. Это говорит о том, что в разбираемую сейчас подделку эпизод с Анной Петровной и незаконченной фразой Петра был введен совершенно сознательно, а не по незнанию брачного контракта и мог принадлежать даже самому Бассевичу.

На примере разобранной подделки мы сталкиваемся со случаем, когда не сам фальсифицированный источник, а лишь легенда о нем рождает мифический исторический факт. Доказать, достоверен или недостоверен такой факт, как правило, необычайно трудно, порой вообще невозможно. Он нередко концептуально необычайно привлекателен, в данном случае – благодаря недоговоренности, художественно выразителен и потому легко внедряется в историческое сознание. Со временем «отрываясь» от породивших его реальных исторических обстоятельств, такой «факт» становится едва ли не хрестоматийным. Апокриф «Отдайте все…» пережил столетия. Если в первые десятилетия своего бытования он имел немалый политический смысл, ради которого и был создан, то в более позднее время приобрел и художественно-трагедийное звучание. Знаменательно, что даже в XIX в. этот апокриф оставался принадлежностью официальной историографии, оказавшись выгодным и Александру I, и Николаю I, и их преемникам, поскольку все они так или иначе связывали себя с голштинской династией, тем самым освящая свое правление фальсифицированной интерпретацией несуществовавшего завета Петра I.

Рассказанный в этой главе эпизод говорит о том, что вымысел может быть красив и одновременно политически значим, что обеспечивает ему долгую жизнь. Но и это не спасает его от разоблачения.

Глава четвертая

«ВИД ИСТИНЫ ИМЕЕТ»

«Дедушка! – девицы

Раз мне говорили, –

Нет ли небылицы

Иль старинной были?»

А. Дельвиг. Песня

Хорошо известно, что личность и преобразовательская деятельность Петра I, его внешняя политика, военные кампании стали предметом пристального изучения уже при жизни императора. На протяжении всего XVIII в. интерес к фигуре Петра I, к истории России в период его правления не ослабевал, а во второй половине столетия даже усилился. Именно в это время появляются фундаментальные публикации переписки Петра I, исследования о нем И. И. Голикова, П. Н. Крекшина, многих других отечественных и зарубежных ученых. В ряду этих публикаций и исследований книга современника Петра I, немецкого ученого, ставшего членом Санкт-Петербургской академии наук, Я. Я. Штелина заняла далеко не последнее место. В течение многих лет Штелин старательно записывал устные свидетельства современников и сподвижников Петра I, собирал письменные документы по истории его царствования. Все это составило солидный том, который в 1775 г. был издан в Лейпциге на немецком языке1, а затем в 1786 г. дважды переиздавался в России2.

Среди многочисленных (более 100) «сказаний» книги Штелина обращало на себя внимание письмо Петра I 1711 г. в Сенат из военного лагеря на реке Прут, где русские войска оказались окруженными турками и были на грани поражения. Публикуя это письмо, Штелин следующим образом изложил обстоятельства, при которых оно было написано и отправлено в Сенат: «Коль скоро сей неустрашимый ирой увидел, что уже находится в самой крайней и неизбежной опасности, и почитал себя погибшим со всем своим войском, то, сев в палатке своей с бодрым духом, написал письмо, запечатал оное, велел позвать одного из вернейших офицеров и спрашивал его, может ли он действительно сам на себя надеяться. Что пройдет сквозь турецкую армию, дабы отвезти в Петербург оное письмо? Офицер, которому все дороги и проходы в тамошней стране были известны, донес государю, что действительно может в том на него положиться, что он счастливо в Петербург доедет. Поверив такому обнадеживанию, вручил ему царь своеручное письмо с надписью: в Правительствующий Сенат в Санкт-Петербурге; поцеловал его и ничего более не сказал, кроме сих слов: ступай с богом!

Портрет академика Я. Штелина.

Офицер в девятый день по своем отъезде благополучно прибыл в Петербург и письмо подал в полное собрание Сената. Но в какое удивление приведены были собравшиеся сенаторы, когда, запершись, распечатали царское письмо и нашли оное следующего содержания»3.

Согласно публикации Штелина, текст письма гласил: «Сим извешаю вас, что я со всем своим войском без вины или погрешности со стороны нашей, но единственно только по полученным ложным известиям, в четыре краты сильнейшею турецкою силою так окружен, что все пути к получению провианта пресечены, и что я без особливыя божия помощи ничего иного предвидеть не могу, кроме совершенного поражения, или что я впаду в турецкий плен; если случится сие последнее, то вы не должны меня почитать своим царем и государем и ничего не исполнять, что мною, хотя бы то по собственноручному повелению от вас было требуемо, покаместь я сам не явлюся между вами в лице своем, но если я погибну и вы верные известия получите о моей смерти, то выберите между собою достойнейшего мне в наследники» Далее указывалось: «Подлинник сего письма находился в Кабинете Петра Великого при императорском дворе в Санкт-Петербурге между множеством других собственноручных писем сего монарха, от высочайше приставленного к сему Кабинету начальника князя Михаила Михайловича Щербатова было показываемо многим знатным особам»4.

Письмо Петра I к Сенату представлялось ценнейшим историческим источником. Во-первых, оно характеризовало положение русских войск в прутском лагере как отчаянное, даже безнадежное. Петр I предстает в нем человеком, едва ли не смирившимся с тем, что он либо погибнет, либо попадет в плен, но и в такой ситуации думающим о судьбе государства. Во-вторых, и это, пожалуй, главное, царь в случае своей смерти предлагает «выбрать» из числа сенаторов престолопреемника. Не говоря уже о том, что письмо Петра I давало Сенату право выбора царя, то есть временно закрепляло за Сенатом высшую власть, оно поражало решением Петра I уже в 1711 г. отстранить от престола законного наследника – сына Алексея Петровича. Иначе говоря, письмо содержало принципиальной важности сведения о внутриполитической расстановке сил в России в 1711 г. Не случайно на это обстоятельство в первую очередь обращал внимание читателей сам Штелин, когда предисловие к письму Петра I начал словами: «Все сие столь известно, сколь горесть и соболезнование, каковы он (Петр I, – В. К.) имел о сыне своем Алексее Петровиче, который ему во всех его благих намерениях сопротивлялся и коего он принужден был привесть к признанию пред всем светом неспособности своей к царствованию и от оного открещися Таким-то образом побуждаем едино токмо любовию к общему благу, исключил он из наследства к престолу родного своего сына»5.

Авторитет Штелина долгое время служил гарантией достоверности получившего название в литературе «Прутского письма» Петра I. Как абсолютно достоверный источник «Прутское письмо» использовал, например, Голиков, исправив, правда, в своей публикации численное превосходство турецких войск над русскими из четырехкратного на семикратное в соответствии со своими подсчетами6. В 1830 г. в «Полном собрании законов Российской империи» письмо было вновь напечатано, но уже с датой (10 июля 1711 г.) и рядом разночтений (обращение в начале письма – «Господа Сенат!», «семь крат» вместо «четырех крат» и др.). Правда, письмо помещено в подстрочном примечании и с оговоркой: «В тексте и под особым номером указ сей потому не помещается, что подлинного в рукописях императора Петра I не отыскано»7. В эти же годы «Прутское письмо» Петра I привлекло внимание А С. Пушкина. Видимо, именно он первым высказал сомнение в его подлинности. «Штелин уверяет, – писал Пушкин, – что славное письмо в Сенат хранится в Кабинете его величества при Императорском дворе. Но, к сожалению, анекдот, кажется, выдуман и чуть ли не им самим. По крайней мере письмо не отыскано»8. Историк М. П. Погодин позже сообщил, что Пушкин вскоре окончательно уверился в подлоге «Прутского письма». По его свидетельству, Пушкин с горечью говорил ему, что нашел доказательство этого. Погодин «до такой степени был уверен Пушкиным, что даже на лекции не смел говорить о происшествии под Прутом без оговорки»9.

Таким образом, первые сомнения в подлинности письма основывались на том, что отсутствует (и до сих пор) его оригинал. Со временем письмо получило более всестороннюю оценку ученых. Мнения их разошлись: одни (Н. Г. Устрялов, П. К. Щебальский, Ф. Витберг и др.) отвергли его в качестве достоверного и подлинного источника, другие (С. М. Соловьев, Е. А. Беляев, Г. 3. Елисеев и др.) видели в нем заслуживающий полного доверия документ. В дореволюционной историографии эти противоположные мнения наиболее отчетливо нашли отражение в полемике Вит-берга с Беляевым.

Специальная статья Витберга и сегодня представляет наиболее завершенную работу, доказывающую фальсифицированный характер «Прутского письма». Эти доказательства исходили из анализа обстоятельств написания и отправки Петром I письма в Сенат и его содержания.

Витберг развил аргументацию Устрялова. Во-первых, считал он, письмо не могло быть адресовано Сенату в Санкт-Петербург, поскольку Сенат со времени его утверждения (февраль 1711 г.) и до апреля 1712 г. находился в Москве. Во-вторых, невозможно было в то время с берегов Прута за девять дней доехать до Москвы или Санкт-Петербурга. В-третьих, скептические соображения вызывает рассказ Штелина о «вернейших офицерах», из числа которых был выбран посыльный в Москву. Если это был русский, то как ему могли быть известны «все дороги и проходы» в незнакомой стране; если же это был местный житель, то каким образом он стал настолько «верным», что Петр доверил ему столь важный документ. Иначе говоря, Витберг вслед за Устряловым полностью опроверг рассказ Штелина об обстоятельствах и времени написания «Прутского письма».

Касаясь же содержания письма, Витберг, как и Устрялов, находит в нем целый ряд сомнительных данных. Прежде всего, Петру I не было смысла оправдываться перед Сенатом за положение, в котором оказалась русская армия на берегах Прута («без вины и погрешности нашей»). Далее, сравнивая «Прутское письмо» с письмом, действительно отправленным Петром 115 июля того же года, Витберг обнаружил ряд противоречий. Фраза письма-рескрипта Петра I от 15 июля («хотя я николи б хотел к вам писать о такой материи (то есть о встрече с турецким войском. – В.К.)» говорит, что прежде царь не уведомлял Сенат о создавшейся незадолго до этого ситуации. Письмо от 10 июля изображает положение русских войск отчаянным. Письмо же от 15 июля противоречит этому: «Господь бог, – пишет в нем Петр I, – так наших людей ободрил, что хотя неприятели выше 100 000 числом превосходили, но, однако ж, всегда отбиты были». Как и Устрялов, Витберг обратил внимание на отсутствие данных, позволяющих утверждать, что Петр I уже в 1711 г. не питал никаких иллюзий относительно царевича Алексея. Наоборот, в брачном соглашении Алексея Петровича с принцессой Шарлоттой Вольфенбюттельской (1711 г.) сказано, что их брак направлен и на «пользу, [к] утверждению и наследству российской монархии», то есть Петр I еще признавал Алексея своим наследником. Сам царевич, которому, конечно же, должно было стать известно это письмо, не говорит ни слова об этом документе после своего побега и во время следствия над ним. Между тем письмо могло бы являться в его руках сильным доказательством нелюбви к нему отца (Алексей же начало недовольства Петра I им относит ко времени после своей женитьбы). Царь, продолжает Витберг, не мог в письме написать членам Сената «выберите между собою достойнейшего мне в наследники», ибо ближайшие сподвижники Петра I (А. Д, Меншиков, Г. И. Головкин, П. М. Апраксин), которые, казалось бы, и должны были в этой ситуации претендовать на трон, не являлись членами Сената10.

Обратил внимание Витберг и на язык письма, который, по его мнению, не мог принадлежать Петру I, – это язык Штелина, сообщившего читателям о попавшем в его руки документе. Не согласен Витберг и с трактовкой письма Штелина. В его представлении письмо свидетельствует о «малодушии» царя, «невыдержанности его характера» в критический момент. «Необходимо допустить, – писал в другой статье Витберг, – что во времена Штелина и Щербатова ходило по рукам какое-то письмо, выдаваемое за письмо Петра, но оно было без признаков достоверности и подлинности, то есть было кем-то и с какою-то целью сочинено»11.

Аргументацию Витберга попытался опровергнуть Беляев. Он предложил разграничить «историю письма и вопрос о его достоверности». В первом случае Беляев по существу согласился с выводами Устрялова и Витберга. История письма, пишет он, возможно, недостоверна и даже полностью искажена. Но это искажение «нисколько не решает вопроса подлинности или подложности его».

Беляев считает, что «Прутское письмо» представляет собой «не приказания, а полномочия, на известный случай данные Сенату» (в случае гибели или пленения царя) – Петр I письмом своим «предоставлял своей дружине промыслить о себе». Противоречия «Прутского письма» Петра I и его же послания Сенату от 15 июля Беляев объясняет просто: когда беда прошла, царю не было никакого смысла в письме от 15 июля вспоминать о предшествующем послании, дававшем «случайное право» в решении вопроса о престолонаследии. Оба письма «примиряет» инструкция царя П. П. Шафирову, содержавшая условия, на которых Петр I был готов заключить мир с турками. «Рассыпаются в прах»(по словам Беляева, и доказательства Устрялова – Витберга об отношении Петра I к Алексею Петровичу. Последнему за границей было выгодно говорить, что недовольство им Петра I началось после его брака, поскольку Шарлотта Вольфенбюттельская была родственницей Карла VI. Не было у царевича нужды говорить об этом письме и во время следствия: ясно, что он знал о нем не от отца, а от какого-то другого лица, которое ему пришлось бы в таком случае выдать12.

Аргументации Витберга и Беляева с тех пор стали основой двух противоположных точек зрения на «Прутское письмо» Авторам, в той или иной степени касавшимся трагического эпизода Прутского похода русских войск, оставалось выбирать, к какой точке зрения присоединиться. Правда, еще в 1859 г. Г. 3. Грыцко в рецензии на статью Устрялова занял компромиссную позицию По его мнению, «трудно считать рассказ Штелина выдуманным, по крайней мере самим Штелиным Такие вымыслы, как анекдот Штелина, если только он вымышлен, нельзя считать ложью Это скорее удачно созданные народною фантазией поэтические образы, которые характеризуют иногда историческую личность метче и наглядней для всех, чем многие томы ученых сочинений» Признавая, таким образом, мифологический характер «Прутского письма», Грыцко тем не менее высказал критические соображения в адрес Устрялова и Витберга Посланный офицер, пишет он, мог очень спешить, используя для доставки письма самые отчаянные средства. Петр I, не видя достойного преемника в сыне, спешил женить его, чтобы получить наследника. Выражение «между собою достойнейшего» Грыцко трактует расширительно, включая сюда не только членов Сената, но все дворянское сословие. Трудно представить, продолжал он, чтобы в книге, посвященной императрице, да еще при жизни Щербатова Штелин столь легкомысленно мог бы сослаться на источник получения «Прутского письма». Наконец, отмечает он, если «Прутское письмо» – это выдумка Штелина, то неясно появление его второй редакции в «Полном собрании законов Российской империи»13.

Вопрос в подлинности «Прутского письма» заново был рассмотрен уже в советское время историком Е. П. Подъяпольской. Точку зрения Витберга она сочла «бездоказательной», а анализ «Прутского письма», проведенный Беляевым, «блестящим». Подъяпольская, разделяя точку зрения Беляева, попыталась аргументировать ее новыми доказательствами. По мнению Подъяпольской, язык письма близок краткостью, выразительностью к языку Петра I. Книга Штелина, продолжает она, вышла при жиз-ни Щеабатова, который не опроверг ссылки на него автора и «тем самым подтвердил свою причастность к анекдоту о "Прутском письме"» Сам Щербатов не мог придумать этого письма, по-скольку он знал обстановку на Пруте лишь из рассказов своего отца участника Прутского похода, а «сочинить» такое письмо, судя по его литературному опыту, он не был способен. Подъ-япольская не видит в «Прутском письме» каких-либо противоречий с исторической ситуацией 1711 г Так, например, в письме говорится, что русская армия была окружена в четыре раза превосходящими неприятельскими силами. Первая реляция о Прутском сражении (25 – 28 июля 1711 г.) сообщала, что турки превосходили русских в пять раз В 1720 г в «Истории Свейской войны» было сказано, что турки превосходили русских «в семь крат». «Эта цифра, – замечает Подъяпольская, – нередко проникала в позднейшие издания "Прутского письма", по-видимому, как редакционная фантастическая поправка. Если бы письмо было сфальсифицировано в последние годы царствования Петра I или позже, в его текст неизбежно попала бы цифра "в семь крат"». Вслед за Беляевым Подъяпольская соглашается с тем, что необходимо различать рассказ о письме, который явно вымышлен, и текст письма. Штелин придумал этот рассказ, придал литературное обрамление оригинальному тексту письма, полученному от Щербатова14.

Готовя к публикации «Прутское письмо» в очередном томе «Писем и бумаг Петра Великого», Подъяпольская вновь вернулась к вопросу о его подлинности. Прежде всего, по ее мнению, к этому документу не следует предъявлять излишних требований с точки зрения языка и слога, поскольку перед нами всего-навсего перевод (с недошедшего русского оригинала) на немецкий и французский Далее Подъяпольская провела тщательный и всесторонний анализ содержания письма, сопоставила его с исторической ситуацией июля 1711 г. Она обратила внимание на то, что фраза письма о «полученных ложных известиях» находит подтверждение в «Поденной записке» Петра I и в одном из списков «Истории Свейской войны», где говорилось о лживости рапорта генерала Януса от 7 июля о переправе неприятеля через Прут и изобилии провианта в Валахии Находит подтверждение и сообщение Петра I о четырехкратном превосходстве турецких войск над русскими: в позднейшей реляции царя указывалось, что турок было 119 665 (не считая 70 000 крымских татар), а русских 38 246 Выражение письма «все пути к получению провианта пресечены» подтверждается свидетельством «Поденной записки» Петра I («провианта в той разоренной Волощской земле, почитай, ничего не сыскано») и одним из списков «Истории Свейской войны» («Во всем сем марше от Прута.. хлеба у наших ничего не было.,, иные полки от Днестра ни единова сухаря не имели, но питались скотом, который господарь волоской Кантемир присылал»). Следующему известию «Прутского письма» («иного предвидеть не могу, кроме совершенного поражения») Подъяпольская находит аналогию в «Поденной записке», где сказано. «…пришло до того: или выиграть или умереть». Фраза письма «Или что я впаду в турецкой плен…», по ее мнению, подтверждается письмом царя от 11 июля к Шафирову, отправлявшемуся на переговоры к туркам («И ежели подлинно будут говорить о миру, то стафь с ними на фее, чего похотят, кроме шклафства (то есть плена, рабства. – В. К.)»15.

Наконец, касаясь главного сюжета письма – передачи права выбора царя Сенату из числа его членов, – Подъяпольская полагает, что это не противоречит тем полномочиям, которые Петр I возложил на Сенат, отправляясь в поход. В указе Петра 1 от 2 марта 1711 г. предписывалось всякому сенатским распоряжениям быть «послушен так, как нам самому». Сравнив проект брачного договора Алексея Петровича, составленный в Вене, с окончательным текстом, принятым в Яворе, Подъяпольская обратила внимание, что в последнем Петр I исключил слово «государствование», уменьшив тем самым шансы своего сына и его супруги на наследование престола.

Как и Беляев, Подъяпольская согласилась с критикой рассказа о составлении и отправке «Прутского письма», хотя, по ее мнению, это «не решает вопроса о подложности или подлинности» документа. Не беспокоит автора и отсутствие подлинника письма – она повторила здесь соображение Соловьева, который полагал, что Петр I мог позже его уничтожить.

В заключение Подъяпольская признает, что у Штелина или Щербатова могли быть побудительные причины к изготовлению подделки. Но «обоим, особенно Штелину, не под силу было сочинить письмо, полностью соответствующее исторической обстановке, а князь Щербатов вряд ли позволил бы себе подлог царского письма»16.

Однако точка зрения Подъяпольской не только не встретила поддержки, но и вызвала серьезные возражения. С. А. Фрейгина, например, сочла неубедительными доводы Подъяпольской против авторства «Прутского письма» Щербатова, который «мог придать литературное оформление рассказу, услышанному им за столом у князя И. Ю. Трубецкого»17. Легендой, созданной самим Штелиным, считает этот документ и Н. И. Павленко18.

Читателю, вероятно, уже пора отдохнуть от сложных, даже запутанных аргументов сторонников и противников подлинности «Прутского письма» Петра I. Для автора же настало время подвести некоторые итоги бытования этого документа в общественном сознании на протяжении более двухсот лет и высказать свои соображения, в соответствии с которыми он включил рассказ о «Прутском письме» в книгу о подделках.

Прежде всего отметим, что, несмотря на разногласия, имеется общая точка зрения на рассказ Штелина об обстоятельствах создания и отправления «Прутского письма». Исследователи единодушны в том, что он – плод литературной фантазии Штелина. Оригинал письма, как свидетельствовал Штелин, ссылаясь на лова Щербатова, сохранился в Кабинете Петра I. Так как он не обнаружен, авторитет Щербатова является единственным аргументом в пользу подлинности «Прутского письма» Петра I и у Беляева, и у Подъяпольской, тем более что сам Штелин упоминает о том, как Щербатов «за несколько лет пред сим (то есть 1785 г.) выпросил у меня на короткое время для прочтения французский перевод (его книги. – В. К.) и оной недели через две возвратил мне со своим советом и желанием, чтоб я оной напечатал»19.

Однако со Щербатовым дело обстоит не столь просто. Во-первых, Штелин не пишет, что он яолучял копию письма непосредственно от него, говорит лишь, что письмо тем «было показываемо многим знатным особам». Во-вторых, сам Щербатов позже относительно этого документа писал: «Не утверждаю я напечатанного его письма в анекдотах, которое по крайней мере вид истины имеет»20. Иначе говоря, Щербатов, видевший, по словам Штелина, «Прутское письмо» в подлиннике и даже показывавший его другим, на самом деле имел в руках не оригинал, а по меньшей мере копию. Штелин же не имел и таковой, приведя текст явно по рассказу неизвестного нам лица. В пользу этого говорит следующий факт.

В книге Штелина много «анекдотов» приведено по устным воспоминаниям. Как показал Павленко, часть их неточны, а некоторые и вовсе выдуманы21. Правда, Штелин указывал, что он видел «знатное количество» всевозможных документов, относящихся к истории царствования Петра I, в архивах Шереметевых, Чернышевых, Апраксиных, даже имел копии 354 писем Петра I к Апраксину. Но в своей книге Штелин практически не дает ссылок на письменные источники и публикует «по спискам» только проект документа об учреждении Санкт-Петербургской академии наук, письмо Петра I (ранее нигде не публиковавшееся) к Апраксину о победе под Полтавой и «Сказание о зачатии и о рождении Петра Великого» 17 Н. Крекшина. Весьма показательно, что эти опубликованные документы чисто полиграфически отличаются от рассказов Штелина – здесь иной шрифт, иное расположение текста и т. д Прутское же письмо опубликовано в обычной манере «сказаний» – с литературным вступлением, текстом письма, заключенным в кавычки (как и в тех случаях, когда Штелин издавал воспоминания), политическими и нравственными сентенциями. Иначе говоря, перед нами – даже не текст письма, приведенный по копии, а в лучшем случае зафиксированный Штели-ным рассказ – «сказание» или «анекдот», бытовавший в русском обществе XVIII в. и известный Щербатову. Если к этому добавить придуманную Штелиным легенду о создании письма, если учесть, что «анекдот» явно получен им даже не от Щербатова, который сам не решался утверждать о его подлинности, если принять во внимание, что Штелин должен был его перевести на немецкий и французский языки, становится очевидным, что проблема подлинности, точности идей «Прутского письма» Петра I остается открытой.

Не выдерживают критики аргументы сторонников подлинности и достоверности «Прутского письма». В самом деле, строго говоря, можно допустить существование этого документа, который из-за деликатности своего содержания затем был уничтожен, например по распоряжению того же Петра I Но такой документ не имеет никакого отношения к «анекдоту» Штелина, который неизбежно отражал всего лишь слухи, домыслы о «Прутском письме». Любопытно, что содержание письма, как показала Подъяпольская, находит много параллелей в документах начала XVIII в. Для Подъяпольской это служило доказательством достоверности письма. Но это не говорит о его подлинности: достоверным может быть любой подложный документ, когда он написан на подлинных и достоверных источниках. Именно так и следует смотреть на «Прутское письмо» В его основе – хорошо известные в XVIII в. материалы, которые могли быть использованы при изготовлении фальшивки.

В этой связи чрезвычайно важным оказалось остававшееся неизвестным исследователям до 1982 г. письмо А. А. Нартова, сына царского механика А. К. Нартова, к Штелину. Ввиду его прямой связи с «Прутским письмом» приведем полностью текст этого документа.

«По изустным преданиям от находившихся при Петре Великом приближенных, в том числе был собственный его механик А. Нартов, который тоже сказывал, повествуется: якобы государь, положа твердое намерение с армию своею при Пруте храбро пробиться сквозь многочисленное войско турецкое, будучи оным со всех сторон окружен, и опасаясь несчастного приключения, накануне такого предприятия в предосторожность написал в Сенат своеручный указ, изъявляющий горячейшую любовь его к отечеству своему и беспримерный великий дух, превышающий его выше смертных, какого примера ни в древних, ни в новых деяниях не находится и который доказывает, что он государство свое любил паче, нежели самого себя.

Сие повеление якобы состояло в том, чтоб в случае несчастного плена его не почитали бы уже его с того часа государем своим, но избрали бы на место его главою своею достойнейшего; и по присылаемым из плена подписанным рукою его указам не только никакого исполнения его не чинили, да и оным бы не верили.

Из сего доказывается, что Петр Великий лучше желал великое несчастие претерпеть сам один, нежели что-либо уступить от отечества своего неприятелю, и общую пользу предпочитал самому себе

О сем слушал я неоднократно от отца моего А. Нартова, при Петре Великом неотлучно 22 года бывшего, которого сей монарх любил. То же слышал я к от г-на сенатора князя Михаила Михайловича Щербатова, которому вверена архива Петра Великого для разбора.

Но послан ли был такой указ и существует ли он где в хранилищах, того сказать не могу, а надлежит осведомиться о сем лучше у князя Щербатова»22

Текстологическое сопоставление «анекдота» Штелина и письма Нартова убеждает: последнее являлось источником для первого. «Анекдот» Штелина озаглавлен: «Петра Великого удивительная любовь к своему государству и отечеству». Но это – не что иное, как легкая перефразировка слов Нартова, писавшего о «горячейшей любви» царя к «отечеству своему». По Штелину, Петр I «пекся…больше об отечестве, нежели о себе самом», фраза, повторяющая слова Нартова, который писал, что указ с берегов Прута «доказывает, что он (царь. – В. К.) государство свое любил паче, нежели самого себя». В письме Нартова встречаем: «…в случае несчастного плена его не почитали бы уже его с того часа государем своим, но избрали бы на место его главою своею достойнейшего; и по присылаемым из плена подписанным рукою его указам не только никакого исполнения его не чинили, да и оным бы не верили». «Прутское письмо» сообщает: «Если случится сие последнее (плен. – В. К.), то вы не должны меня почитать своим царем и государем и ничего не исполнять, что мною хотя бы то по собственноручному повелению от вас было требуемо, покаместь я сам не явлюся между вами в лице своем, но если я погибну и вы верные известия получите о моей смерти, то выберите между собою достойнейшего мне в наследники» (в последнем случае при общем совпадении Штелин поправил известие Нартова, согласно которому преемника Петра I надлежало избирать при живом царе, но одновременно ввел другую несуразность, не указав, кому принадлежит управление государством во время плена Петра I).

К. В. Малиновский, опубликовавший письмо Нартова, полагал, что оно подтверждает подлинность «Прутского письма». Однако Павленко убедительно показал, что дело обстоит как раз наоборот. Он обратил внимание на то, как сам Нартов в своем письме относится к сообщаемым им сведениям. Он трактует их Как «изустные предания», дважды употребляет слово «якобы» о Распоряжениях Петра I с берегов Прута, наконец, заявляет, что не знает, «послан ли был такой указ и существует ли он где в хранилищах». Из письма Нартова ясно и почему появилась фамилия Щербатова в первом издании «анекдотов» Штелина (из последующих она была изъята): согласно Павленко, «свидетельство Щербатова котировалось неизмеримо выше свидетельства А. А. Нартова», который сам «навел» Штелина в своем письме на этого известного историка и публициста, действительно разбиравшего архив «Кабинета Петра Великого»23.

«Анекдот» о «Прутском письме», опубликованный Штелиным, по меньшей мере следует рассматривать как домысел о, возможно, реально существовавшем документе, отправленном Петром I Сенату. Оформление этого домысла в «анекдот» отразило определенную политическую конъюнктуру. Престолонаследие – один из самых злободневных на протяжении всего XVIII в. вопросов русской внутриполитической жизни, восходивший к конфликту Петра I с Алексеем Петровичем. Если отвлечься от деталей «Прутского письма», главное в нем – принцип престолонаследия, создание прецедента, по которому наследник трона избирается Сенатом из его членов. Сенат провозглашается действительно «правительствующим», решающим важнейший вопрос внутриполитической жизни. «Анекдот» не противоречил той практике престолонаследия, которая имела место в России ко времени его публикации. Сенат, Синод и генералитет избрали Екатерину I. Анна Иоанновна в 1730 г. была избрана на престол Верховным тайным советом, сама Екатерина II была возведена на престол группой гвардейских офицеров. Поэтому не случайно «Прутское письмо» с его принципами престолонаследия прошло через цензуру 80-х гг. XVIII столетия. Замечательно, что, присягая Екатерине II, подданные обещали свою верность не только ей, но и Павлу Петровичу как законному (выделено нами. – В. К.) наследнику престола, который должен был стать императором по достижении совершеннолетия. 20 сентября 1772 г. ему исполнилось 18 лет, но этот день не был никак отмечен. Павел Петрович оставался в полной зависимости от матери. Все это заставляет нас думать, что оформление слухов о «Прутском письме» в «анекдот» произошло в 70-х гг. Его публикация, представляя собой своего рода попытку идеологического обоснования возможности отказа от принципа «первородства» при наследовании русского трона, психологической атаки на Павла Петровича, встретила негласную благосклонную поддержку Екатерины II.

Подводя итоги рассмотрения «Прутского письма» Петра I, скажем, что фальсификация исторического источника подчас в силу именно своей примитивности может поставить исследователей в тупик. Простота небылицы – гарантия ее долгой жизни.

Глава пятая

ВСКЛЕПАВШАЯ НА СЕБЯ ИМЯ»

Кто чем воюет, от того и сам часто пропадает.

Кто безрассудно ищет невозможного, тот тратит и то, что имеет, и находит беду.

Ф. Эмин Нравоучительные басни

21 февраля 1775 г. русская эскадра, стоявшая на рейде Ливорно, торжественно встречала молодую и богато одетую женщину, которая после завтрака у английского консула пожелала познакомиться с русскими кораблями. Под звуки музыки, царский салют, крики «ура» она была поднята в специальном кресле на флагманский корабль «Три иерарха». В каюте адмирала Грейга сопровождавшие и встречавшие гостью лица подняли за ее здоровье наполненные вином кубки. Счастливым взглядом женщина смотрела на присутствующих, выделяя среди них статную фигуру графа Алексея Григорьевича Орлова, героя Чесменской битвы, главнокомандующего русским флотом в Ливорно. Совсем недавно он предложил ей руку и сердце и поклялся возвести ее на русский престол.

Начались маневры русской эскадры. Увлеченно наблюдая за движением кораблей, гостья не заметила исчезновения Орлова и Грейга. Внезапно перед ней появился гвардейский капитан и сообщил, что по именному повелению царствующей в России императрицы Екатерины II она арестована. Женщина лишилась чувств. Придя в себя через некоторое время, гостья увидела, что она заперта в каюте, охраняемой часовым1.

В последующие дни события развивались стремительно и неожиданно. Под всеми парусами корабль «Три иерарха» поспешил в Россию. В мае он прибыл в Кронштадт, пленница была заключена в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, князь А. Д. Голицын, назначенный по распоряжению Екатерины II руководителем специальной следственной комиссии, приступил к ее допросам2.

Так Алексей Орлов старательно и не без блестящей актерской игры выполнил деликатное поручение Екатерины II, положившее конец политической интриге, которая в течение нескольких лет разворачивалась в ряде государств Западной Европы.

Орудием интриги выступила красивая, образованная женщина, окруженная многочисленными поклонниками. Впервые на политической сцене она появилась в Париже после первого раздела Польши под именем госпожи Тремуйль, а спустя некоторое время присвоила себе странный титул «принцессы Володомирской». Более чем за три года похождений в Европе она неизменно оставляла после себя долги, скандальные любовные истории и ореол таинственности. В декабре 1773 г. впервые пронесся слух, что под именем «принцессы Володомирской» скрывается прямая наследница русского престола – дочь покойной императрицы Елизаветы Петровны от ее законного, но тайного брака с фельдмаршалом графом А. К. Разумовским, получившая при крещении имя Елизаветы3. В мае 1774 г. «Елизавета» объявляется в Венеции, требуя к себе внимания как к законной наследнице русского трона, в июне на корабле она отправляется в Константинополь, но из-за непогоды вынуждена задержаться в Рагузе. Здесь у нее окончательно созревает авантюрный план. «Постараюсь, – писала она одному из своих корреспондентов, – овладеть флотом, находящимся в Ливорно; это не очень далеко отсюда. Мне необходимо объявить, кто я, ибо уже постарались распустить слух о моей смерти… Я издам манифесты, распространю их по Европе, а Порта открыто объявит их во всеобщее сведение. Друзья мои уже в Константинополе, они работают, что нужно»4.

Но молодая авантюристка просчиталась Граф Орлов, которому она предложила перейти на свою сторону, тотчас сообщил об этом Екатерине II, и та немедленно распорядилась «поймать всклепавшую на себя имя во что бы то ни стало». Граф притворился влюбленным и предложил самозванке брачный союз, а вместе с ним и помощь в получении короны Российской империи. И любвеобильная и честолюбивая «принцесса Володомир-ская» поверила в искренность заверений своего нового поклонника. Дальнейшее читателю уже известно.

Мы сознательно сократили рассказ о скандальных похождениях претендентки на русский трон, именовавшей себя Елизаветой II. В конце концов о судьбе этой женщины, по странным причудам истории известной как княжна Тараканова, писалось не раз5. Поэтому, оставляя в стороне многие детективные сюжеты и загадочные обстоятельства, связанные с делом лжекняжны Таракановой, сосредоточимся на сюжетах, относящихся к теме нашей книги.

Еще разрабатывая план ареста самозванки, Орлов и Екатерина II были, помимо прочего, озабочены захватом находившихся у нее бумаг. Интерес к ним с их стороны объяснялся не только надеждой найти конфиденциальные документы, раскрывающие подлинную историю замыслов авантюристки. В одном из писем к Орлову «принцесса Володомирская» сообщала, что она является обладательницей копий с завещаний Петра I, Екатерины I и Елизаветы Петровны, оригиналы которых, по ее словам, находятся в «надежных руках». При всей самоуверенности Екатерины II это известие насторожило ее: сообщение о завещаниях могло иметь реальное основание – многие считали, что русский оригинальный текст завещания Екатерины I (если он вообще был) исчез6.

Портрет Григория Орлова и его письмо Екатерине II из Пизы 30 января 1775 г.

В августе 1774 г. самозванка прямо заявила Орлову и своему окружению, что для обоснования прав на российский престол она собирается обнародовать в европейских газетах названные документы, в особенности завещание Елизаветы Петровны. Находясь в Рагузе, «принцесса Володомирская» следующим образом объясняла свое право на русский престол: «Я родилась в 1753 г. и до девятилетнего возраста жила при матери. Когда она скончалась, правление Русскою империей принял племянник ее, принц Голштейн-Готторпский и, согласно завещанию моей матери, был провозглашен императором под именем Петра III. Я должна была лишь по достижении совершеннолетия вступить на престол и надеть русскую корону, которую надел Петр, не имея на то права. Но через полгода по смерти моей матери жена императора Екатерина низложила своего мужа, объявила себя императрицей и короновалась в Москве мне принадлежащею, древнею короной царей московских и всея России…»7

Бумаги «принцессы Володомирской» в конце концов оказались в руках Екатерины II: Орлов вовремя отправил верных людей в Пизу, где они хранились, и документы попали в Петербург даже раньше, чем самозванка была доставлена в Россию.

Екатерина II теперь могла полностью удовлетворить свое любопытство: в ее распоряжении оказалась не только переписка «принцессы Володомирской», но и копии не раз упоминавшихся ею завещаний.

«Завещание» Петра I в копии имело шесть пунктов. Первым император назначал наследника престола – Екатерину. Другие пункты содержали следующие распоряжения. Преемником Екатерины I должен был стать великий князь Петр Алексеевич, сын царевича Алексея Петровича, а также его потомство. Своим дочерям покойный император завещал «удовлетвориться областями, зависимыми от округа Эзель, Эстляндией и Лифляндией», а также доходом от рижской таможни. Внуку Петр I предлагал жениться на принцессе из Любекского дома. В случае его смерти без законного наследника императорская корона должна была перейти к Анне Петровне, жене герцога Голштинского, и к ее детям, исключая тех, кто волею обстоятельств окажется на шведском престоле. В случае отсутствия наследников у Анны Петровны империя «по разделу» передавалась Елизавете Петровне и ее потомкам8.

Завещание Екатерины I представляло собой извлечение из действительно существовавшего завещания императрицы, зачитанного после ее смерти перед членами Верховного тайного совета, Синода, Сената и генералитета 7 мая 1726 г. В нем отменялся петровский указ о праве царствующего государя назначать себе преемика и устанавливался порядок престолонаследия: Петр Алексеевич, затем, в случае отсутствия у него детей, – Анна Петровна со своим потомством, затем Елизавета Петровна и т. д.9 В бумагах «принцессы Володомирской» текст этого завещания со-гровождался пояснениями и заключительной фразой о том, что «будущее покажет законную цель и право, определяющие тех лиц, которые могли и должны научиться думать о тех, кто совсем этого не могут»10.

Наиболее пространным и замечательным оказалось «завещание» Елизаветы Петровны. В нем императрица указывала, что ее дочь, Елизавета, «наследует мне и управляет Россиею так же самодержавно, как я…», а после нее – ее потомки по мужской и женской линиям. В случае отсутствия таковых право наследования трона переходило к потомкам Петра, герцога Голштинского, то есть будущего Петра III. Он же, согласно «завещанию», объявлялся регентом Елизаветы II «с тою же властью, с какою я управляла» и с титулом императора до своей смерти, если согласие на использование этого титула даст Елизавета II. Будущий муж Елизаветы II получал титул императора только после смерти герцога Голштинского"

Далее «завещание» содержало развернутый план государственного переустройства, который должна была осуществить Елизавета П. Прежде всего предполагалось восстановить Верховный совет с его «прежними правилами». На него возлагалась обязанность рассмотрения раз в три года отчетов всех «присутственных мест» (военных и гражданских). В этом совете дела должны решаться «по большинству голосов» его членов, но с обязательным утверждением императрицей. Ей «одной предоставляется право отменять или изменять законы». Она же еженедельно устраивает публичные приемы. На них принимаются все обращения, просьбы, жалобы, решаемые исключительно самой Елизаветой II. Верховный совет назначает уполномоченных, «которые будут через каждые три года обозревать отдаленные провинции и вникать в местное положение дел духовных, гражданских и военных, в состояние таможен, рудников и других принадлежностей короны».

Состоянию управления в «отдаленных провинциях» были посвящены еще два специальных пункта завещания. Их губернаторы обязывались «от времени до времени представлять отчеты по своему правлению в высшие учреждения» государства. Кроме того, в «Азиатской России» предлагалось создать «особые учреждения для споспешествования торговле и земледелию и завести колонии, при непременном условии совершенной терпимости всех религий. Сенатом будут назначены особые чиновники для наблюдения в колониях за каждою народностию. Поселены будут Разного рода ремесленники, которые будут работать на императрицу и находиться под непосредственной ее защитой» Одновременно наследнице трона рекомендовалось не назначать на «важные государственные должности» иностранцев и лиц, не принадлежащих к православной вере

«Завещание» содержало и ряд указаний социального и культурного характера Елизавета II должна была перевести на казенное содержание все церкви и духовенство, организовать ежегодные переписи населения, «приобретать, променивать, покупать всякого рода имущества, какие ей заблагорассудится, лишь бы это было полезно и приятно народу», учредить военную и гражданскую академии для обучения, начиная с девяти лет, сыновей чиновников Ей же вменялось в обязанность создать особые заведения для подкидышей, сиротские дома для незаконнорожденных, организовать в каждом городе под надзором местного духовенства казенные народные училища

Необычным оказался специальный пункт «завещания», регламентирующий порядок рассмотрения и реализации изобретений и открытий «Если кто сделает какое-либо открытие, – говорилось в нем, – клонящееся к общей пользе или к славе императрицы, тот о своем открытии секретно представляет министрам и, шесть недель спустя, в канцелярию департамента, заведывающего тою частию, через три месяца после того дело поступает на решение императрицы в публичной аудиенции, а потом в продолжении девяти дней объявляется всенародно с барабанным боем» и с последующим вознаграждением автора

Несколько пунктов «завещания» были посвящены международным делам «Завещаю, – писала императрица, – чтобы русский народ всегда находился в дружбе со своими соседями Это возвысит богатство народа, а бесполезные войны ведут лишь к уменьшению народонаселения» Заодно предполагалось направить во все страны мира посланников, меняя их раз в три года

Принципиально важными оказались два последних пункта «завещания» Ими Елизавете II предоставлялось право подтверждать или отменять любые войны, международные договоры, законы, уставы, вообще «уничтожать и отменять все сделанное до вступления ее на престол»

В заключение Елизавета Петровна заклинала, чтобы «вся русская нация от первого до последнего человека исполнила сию нашу последнюю волю и чтобы все, в случае надобности, поддержали и защищали Елизавету, мою единственную дочь и единственную наследницу Российской империи»12

Таким образом, перед Екатериной II и будущими историками ее царствования оказалось три последовательно связанных друг с другом документа Все они были объединены общей концепцией порядка престолонаследия, заключительным аккордом в которой становилась воля Елизаветы Петровны передать русский престол своей законной дочери от тайного брака с Разумовским Иначе говоря, «завещания» утверждали линию прямых потомков Петра I в порядке наследования русского трона и, с одной стороны показывали незаконность передачи императорской короны Екатерине II, а с другой – пресекали претензии на русский престол потомков брата Петра I – Ивана Алексеевича (некоторые из них в результате дворцовых интриг сумели побывать на троне после смерти Петра I и до воцарения Елизаветы Петровны)

Письмо «принцессы Володомирской» из Рагузы 24 августа 1774 г. (подписано «Елизавета»).

Екатерине II незадолго до этого с большим трудом удалось подавить восстание Е И Пугачева, который объявил себя сыном Петра II – Петром III Теперь появилась еще одна претендентка на императорский титул – опять прямой потомок по линии Петра I Будь «завещания» подлинными, они бы внесли известную ясность в запутанный вопрос о престолонаследии, и все права Екатерины II теряли какую-либо законность

Однако подлог был явным. Сын герцога Голштинского Петр Федорович (Петр III) являлся по матери родным внуком Петра I, и его воцарение после смерти Елизаветы Петровны не вызывало сомнений с точки зрения и происхождения, и воли покойной императрицы, и завещания Екатерины I Правда, по «Завещанию» Петра I, фигурировавшему в бумагах самозванки, Петр III не мог стать императором, ибо по бабке он был двоюродным внуком Карла XII и поэтому являлся наследником шведского престола до «Завещания» Петра I не существовало. Так две подделки, встретившись, разоблачали друг друга.

«Завещаниям» Петра I и Елизаветы Петровны, обнаруженным в бумагах «принцессы Володомирской», была суждена недолгая жизнь Оказавшись в ее следственном деле, они были исключены из общественного оборота вплоть до 1867 г., когда публицист В Н Панин впервые опубликовал их вместе с другими материалами следственного дела Из него стали известны все похождения загадочной авантюристки и ее печальный конец в Петропавловской крепости 4 декабря 1775 г. С тех пор эти подложные завещания в исторической и художественной литературе фигурируют лишь как дополнение, некий литературный фон в рассказе о бурной жизни и авантюрных планах таинственной женщины XVIII столетия.

Тем не менее повествование о подделках, оказавшихся в руках «принцессы Володомирской», было бы неполным, если бы мы не остановились на обстоятельствах, связанных с возникновением «завещаний» и их политической ролью, выходившей за рамки чисто династического вопроса, что волновало Екатерину II.

Отчаянно защищая свою жизнь во время следствия, самозванка, касаясь «завещаний», в одном из писем императрице показала, что из-за опасения интриг «сожгла все присланные ко мне подлинные бумаги, сняв с важнейших копии»13. Эти копии, продолжала подследственная, она «списала, чтобы со временем переслать их к графу Орлову, с тем, чтобы он представил их императрице». Иначе говоря, «принцесса Володомирская» как бы подтверждала подлинность «завещаний», но одновременно успокаивала Екатерину II: оригиналы она самолично сожгла, копии же не только не собиралась использовать против соперницы, но сама торопилась доставить их ей.

Трон Елизаветы Петровны и заметки Екатерины II о «последних мыслях» Елизаветы Петровны о престолонаследии после ее смерти.

На следствии самозванка вскоре была вынуждена сделать еще одно признание. Когда Голицын показал ей «завещания», она сообщила: «Это те самые документы, что были присланы ко мне при анонимном письме из Венеции 8 июля 1774 г.» В дальнейших своих показаниях «принцесса Володомирская» упорно говорила, что автор «завещаний» ей неизвестен. «Если бы меня не подвергли аресту в Ливорно, – говорила она, – мне, при многочисленных моих связях, давно бы удалось узнать, кто сочинил все эти духовные завещания, манифесты и другие присланные ко мне при анонимном письме бумаги»14. Несмотря на грубый нажим, самое большее, что решалась сообщать следствию арестантка, это то, что в авторстве она подозревает то Версальский кабинет, то турецкий Диван, то лиц из России.

Сокрытие авторства для самозванки означало доказательство ее невиновности. На следствии она представляла себя человеком, случайно оказавшимся орудием интриги неизвестных людей. По ее словам, только ознакомившись с присланными при анонимном письме «завещаниями», она, до этого ничего не зная о своем происхождении, поверила в то, что могла быть действительно дочерью Елизаветы Петровны, но, понимая, сколь это опасно для нее лично и неприятно Екатерине II, предпочитала молчать.

И все же следствию в конце концов удалось вырвать у нее важнейшее признание, проливающее свет на то, кто был в действительности главной пружиной интриги. «Принцесса Володомирская» рассказала о своей встрече с главой польской эмиграции во Франции Карлом Радзивиллом. Она сообщила: он «намекнул, что я могу быть весьма полезною для Польши, так как ему от сопровождающих его французских офицеров положительно известно, что я законная дочь покойной русской императрицы Елизаветы Петровны, имею неотъемлемое право на русскую корону, и если достигну престола, то в награждение за содействие, которое при этом случае окажут мне поляки, должна буду возвратить Польше Белоруссию и заставить Пруссию и Австрию восстановить Польшу в пределах 1772 г.»15 Встреча произошла в начале 1774 г., и с тех пор направляющая рука Радзивилла неизменно сопровождала самозванку. Постепенно легенда усложнялась: сначала появилась «принцесса Володомирская», затем она превратилась в дочь Елизаветы Петровны, наконец, было объявлено, что ее родной брат по отцу – Разумовский – под именем Пугачева поднял восстание для возведения законной претендентки на русский престол.

Политическая интрига, задуманная Радзивиллом, требовала и документального обоснования. Так появились «завещания» Петра I и Елизаветы Петровны, обосновавшие законность притязаний самозванки. Сейчас невозможно определить их автора; скорее всего, это был плод коллективного творчества польской эми-грации выступавшей за восстановление разделенной Польши, но возможно, что в какой-то степени к составлению «завещаний» мог быть причастен и Голштинский двор, и кто-то в России, заинтересованный в возведении на русский трон представителей этой династии. Именно им могла принадлежать идея составления «Завещания» Петра I. В уже упоминавшихся ранее извлечениях из записок Бассевича помимо известия о фразе «Отдайте все…» имелось и еще одно любопытное показание. Рассказывая о совещании, на котором решился вопрос о провозглашении Екатерины I императрицей, Бассевич или его неизвестный интерпретатор писал: «Князь Меншиков открыл совещание, обратившись с вопросом к кабинет-секретарю Макарову, не сделал ли покойный император какого-нибудь письменного распоряжения и не приказывал ли обнародовать его? Макаров отвечал, что незадолго до последнего своего путешествия в Москву государь уничтожил завещание, сделанное им за несколько лет перед тем, и что после того несколько раз говорил о намерении своем составить другое, но не приводил этого в исполнение, удерживаемый размышлением…»16 Не исключено, что именно это свидетельство и подтолкнуло фальсификаторов на изготовление «Завещания» Петра I, в котором русский престол наследовала голштинская династия.

Княжна Тараканова. С картины художника К. Д. Флавицкого.

Фрагмент подлинного завещания Екатерины I (с подписями, удостоверяющими его подлинность).

Извлечения из подлинного завещания Екатерины II призваны были соединить две фальшивки, придать им вид большей достоверности и, несомненно, выполнили эту задачу. И все же главная роль в этом комплексе документов отводилась «Завещанию» Елизаветы Петровны. Оно не только подтверждало обоснованность притязаний самозванки на основе законной линии престолонаследия. По существу «Завещание» представляло собой манифест государственных преобразований в России, рассчитанный на понимание в стране, где бушевало восстание Пугачева и постоянно плелись дворцовые интриги. Эта программа в целом носила довольно сумбурный характер и в основном исходила из мероприятий, уже осуществленных или задуманных покойной императрицей Елизаветой Петровной. Вместе с тем в ней был ряд пунктов, отвечавших политическим планам авторов фальсификаций. Речь идет о восстановлении «прежнего», то есть установленного еще Екатериной I, значения Верховного тайного совета, и умалении роли Сената, а самое главное – о передаче Елизавете II права ликвидации всех принятых ранее законов, международных соглашений и т. д. Разумеется, что в последнем случае имелась в Виду ликвидация соглашений относительно Польши и других стран.

Если «Завещание» Петра I и часть «Завещания» Елизаветы Петровны обосновывали претензии самозванки на русский пре-стол, то основная часть «Завещания» Елизаветы Петровны фактически развязывала ей руки в политических действиях, что было очень выгодно фальсификаторам: заявив о проведении в Жизнь ряда мероприятий непринципиального характера (исключая вопрос о новой роли Верховного тайного совета), они оставляли за будущей императрицей Елизаветой II возможность самых разнообразных политических маневров.

Арест самозванки и ее заключение помешали достижению целей, которые ставили «принцесса Володомирская» и окружавшие ее лица. Фальсифицированные завещания так и не смогли выполнить свои политические задачи, сыграв лишь зловещую роль в судьбе «принцессы Володомирской». Случается, что фальсификатора исторического источника или его пропагандиста судят по законам его Времени. Суд же науки, несомненно, всегда гуманнее, хотя нередко истина торжествует и много позже, чем хотелось бы.

Глава шестая

«ЛЮБИМЫЙ ПРОЕКТ ПЕТРА ВЕЛИКОГО»,

ИЛИ РАЗОБЛАЧЕННЫЕ ПРЕДСКАЗАНИЯ ПРОШЛОГО

У собаки, например, хотя хвост отрубишь, однако не сделаешь ее конем.

Ф. Эмин. Нравоучительные басни

Читатель, вероятно, уже приходит к выводу, что подделки завещаний русских самодержцев в XVIII в. – некий символ эпохи. Надеемся, что после всего рассказанного выше он не проявит неудовольствия и при чтении этой главы, в которой речь пойдет опять-таки о завещании, на этот раз третьем, Петра I. Готовясь к рассказу о третьем завещании Петра I, автор чувствовал определенную неуверенность. С одной стороны, это наиболее знаменитая и скандальная фальсификация русского исторического источника, пройти мимо которой было бы просто невозможно. С другой – фальшивка, ставшая плодом, как говорится, нерусского умоделия, имеет столь богатую историю бытования, столь огромную литературу, что простой рассказ только об этом достоин специальной книги, а не главы в нашем исследовании. Поэтому здесь мы ограничимся в значительной степени изложением фактов и выводов уже известных.

В декабре 1812 г., когда русская армия, перейдя границу, развернула наступление на Кенигсберг – Данциг, Полоцк и Варшаву, в Париже увидела свет книга французского историка Лезюра «О возрастании русского могущества с самого начала его до XIX столетия»1. Книга, написанная по заказу французского правительства и адресованная европейскому читателю, была призвана оправдать планы Наполеона и породить страх перед русским солдатом, победоносно шедшим по землям западноевропейских стран. Она вызвала интерес современников и уже почти 180 лет находится в сфере внимания из-за своей тенденциозной пропагандистской направленности. Среди прочих рассуждений автора внимание читателей привлекает одно сенсационное сообщение: «Уверяют, что в домашнем архиве русских императоров хранятся секретные записки, писанные собственноручно Петром I, где откровенно изложены планы этого государя, которые он поручает вниманию своих преемников и которым многие из них действительно следовали с твердостью, можно сказать, религиозной»2

Далее Лезюром была изложена, как он пишет, «сущность» этих планов. Согласно им, Петр I советовал своим преемникам неуклонно преследовать в своей внутренней и внешней политике ряд целей: «Ничем не пренебрегать для освоения русским народом европейских форм и обычаев», для чего приглашать «различных людей, особенно ученых»; «поддерживать государство в состоянии непрерывной войны для того, чтобы закалить солдата в бою и не давать народу отдыха, удерживая его во всегдашней готовности к выступлению по первому знаку»; расширять пределы империи к северу вдоль Балтийского моря и к югу вдоль Черного моря. Ради этого наследникам предлагалось поддерживать Вражду к Швеции в Англии, Дании и Бранденбургу, всячески заинтересовывать Австро-Венгрию в изгнании турок из Европы. Император завещал «покорить» Польшу, предварительно всеми мерами способствуя в ней «безначалию» и раздробленности Далее Петр I намечал пути достижения еще одной цели – создания мощного русского флота. Для этого, по его мнению, необходимо всячески поддерживать хорошие торговые отношения с Англией, даже позволить ей «пользоваться некоторого рода монополией внутри страны», что могло открыть хорошие возможности для беспрепятственного усвоения опыта английского кораблестроения и мореплавания. Императором ставилась задача овладения торговлей с Индией. Тот, у кого она будет в руках, завещал Петр I, «станет и истинным властителем Европы».

В «секретных записках» Петра I русским правителям рекомендовалось также «вмешиваться, не взирая ни на что, силою или хитростью в распри Европы и особенно Германии», для чего использовать всевозможные средства по ослаблению Австрии и формированию враждебного отношения к ней со стороны европейских государств, в супруги русским великим князьям брать исключительно германских принцесс, усиливая тем самым русское влияние в этом государстве. Кроме того, русский император настойчиво советовал использовать для этого религиозное влияние «на иезунитов или схизматиков» Венгрии, Турции, южной части Польши3.

В двух заключительных пунктах своих рекомендаций Петр I, согласно Лезюру, писал: «Тогда каждая минута будет дорога. Необходимо в тайне подготовить все средства для нанесения сильного удара, действовать обдуманно, предусмотрительно и быстро, чтобы не дать Европе времени прийти в себя. Надлежит начинать чрезвычайно осмотрительно, с отдельного предложения сперва Версальскому двору, потом Венскому, относительно раздела ими между собой власти над всем миром, давая им в то же время заметить, что это предложение не может казаться им подозрительным, ибо Россия на деле уже повелительница всего Востока и, кроме этого титула, больше ничего не выигрывает. Без всякого сомнения, этот проект не преминет увлечь их и вызовет между ними войну насмерть, которая вскоре сделается всеобщей, вследствие обширных связей и отношений этих двух соперничающих дворов естественно враждебных друг другу, а равно вследствие того участия, которое по необходимости примут в этой распре все другие европейские дворы.

Среди этого всеобщего ожесточения к России будут обращаться за помощью то та, то другая из воюющих держав и после долгого колебания – дабы они успели обессилить друг друга – и собравшись с силами, она для виду должна будет, наконец, высказаться за Австрийский дом. Пока ее линейные войска будут двигаться к Рейну, она, вслед за тем, вышлет свои несметные азиатские орды. И лишь только последние углубятся в Германию, как из Азовского моря и Архангельского порта выйдут с такими же ордами два значительных флота, под прикрытием вооруженных флотов – черноморского и балтийского. Они внезапно появятся в Средиземном море и океане для высадки этих свирепых, кочевых и жадных до добычи народов…, которые наводнят Италию, Испанию и Францию; одну часть их жителей истребят, другую уведут в неволю для заселения сибирских пустынь и отнимут у остальных всякую возможность к свержению ига. Все эти диверсии дадут тогда полный простор регулярной армии действовать со всею силою, в полнейшей уверенности в победе и в покорении остальной Европы»4.

Как видим, в книге Лезюра помещен не документ как таковой, а его изложение. Какое-то время это изложение, очевидно, оставалось достоянием сравнительно узкого круга лиц. Во всяком случае, нам ничего не известно о первых откликах на публикацию Лезюра вплоть до 30-х гг. XIX в. Однако события 1830 г. в Польше, Адрианопольский, Ункиар-Искелесский договоры вновь вызывают к жизни разговоры о завещании или о мемуарах Петра I. Так, в четвертом томе «Философской и политической истории России» (1830 г.), изданной Эссно и Шеншо в Париже5, прямо сообщалось (вновь без ссылок на источник), что в некоей библиотеке русских царей имеются секретные мемуары Петра I, в которых содержится план покорения Европы и всего мира. Здесь же в сокращении приводится текст, опубликованный Лезюром. Четыре года спустя о плане Петра I упомянул Мохнацкий, утверждая, что им предусматривалось покорить Турцию, предварительно завоевав Польшу6.

Новый этап в судьбе «завоевательного плана» Петра I начался с 1836 г., когда в Париже увидели свет «Записки кавалера д'Эона, напечатанные в первый раз по его бумагам, сообщенным его родственниками, и по достоверным документам, хранящимся в Архиве иностранных дел», подготовленные к печати Ф. Гайярде7. Среди прочих материалов в этой книге Гайярде поместил текст «плана европейского господства», прямо назвав его завещание» Петра I. По словам издателя, «в 1757 г. кавалер д'Эон привез [в Париж] драгоценный документ, открытый им, благодаря его тесной, безграничной дружбе [с императрицей] и бесконтрольным изысканиям в самых секретнейших царских архивах. Документ этот, о котором с тех пор заговорил весь свет, существование которого было известно, но который никто не мог достать ила списать, был тайно вручен д'Эоном вместе со специально написанным им сочинением о России [французскому] министру иностранных дел аббату Берни и королю Людовику XV. Это, по словам д'Эона, буквально верная копия с завещания, оставленного Петром Великим его потомкам и преемникам на троне»8.

Для Гайярде обнаруженный документ оказался политической сенсацией. «Завещание», пишет он, «вместо того, чтобы стареть и терять значение, наоборот, приобретает все большее значение» Действительно, в условиях, когда русский царизм «примерял» на себя мундир жандарма Европы, документ, вышедший якобы из-под пера Петра I, должен был служить красноречивым историческим подтверждением давних и тайных замыслов российской монархии в отношении своих соседей. «Завещание» в это время развенчивало имперские амбиции правительства Николая I.

Текст публикации Гайярде существенно отличался от сообщения Лезюра. Он содержал ряд элементов, позволяющих говорить о нем уже как о собственно документе: в начале помещено вступление, представляющее текст именно как завещание («Во имя святой и нераздельной Троицы, мы, Петр, император и самодержец всея России и проч., всем нашим потомкам и преемникам на престоле и правительству русской нации…»); имеется концовка («Так можно и должно будет покорить Европу»). В публикации Гайярде по сравнению с изложением Лезюра иной порядок статей, имеются и смысловые разночтения, что фактически говорит о другой редакции «Завещания». Так, например, существенно расширен пункт о целях русских монархов в отношении Польши: здесь рекомендовалось «вводить туда русские войска и временно оставлять их там… Если же соседние государства станут создавать затруднения, то их успокаивать временным раздроблением страны, до тех пор, пока можно будет отобрать назад то, что было им дано»9. Более определенным оказался пункт о политике в отношении Англии: «Преимущественно добиваться союза с Англией в видах торговли, ибо это именно та держава, которая для своего флота наиболее нуждается в нас и которая может быть наиболее полезною для нашего флота. Обменивать наш лес и другие произведения на ее золото и установить между ее и нашими торговцами и моряками постоянные сношения, которые приучат нас к торговле и мореплаванию»10. Существенно изменен пункт, касающийся Индии. Здесь Петр I, полагая, что обладатель не только Индии, но и Турции «будет обладателем мира», советует «возбуждать постоянные войны то против турок, то против персов…, про-никнуть до Персидского залива, восстановить, если возможно, древнюю торговлю Леванта через Сирию и достигнуть Индии, как мирового складочного пункта. По овладении ею можно обойтись и без английского золота»11.

В иной редакции дан пункт о политике России по отношению Австрия.' Петр 1 рекомендует постепенно установить протектонад ней с целью «подготовки полного ее порабощения в будущем», предварительно использовав австрийский дом для изгнания турок из Константинополя. Отличия имеются и в двух последних пунктах «Завещания» Петра I".

Публикация Гайярде не оставляла у читателей сомнения относительно политической важности обнаруженного им документа. Об этом красноречиво говорил заголовок, предпосланный им «Завещанию»: «Копия плана европейского господства, оставленного Петром Великим своим преемникам на русском троне и хранящегося в архивах Петергофского дворца, близ СПб». Книга Гайярде, выдержавшая на протяжении нескольких десятилетий не одно издание, несмотря на существенные изменения, непременно содержала текст «Завещания».

В 1839 г. этот текст был переиздан с рядом поправок польским историком Л. Ходзко в его книге «Польша историческая, литературная, монументальная и иллюстрированная»13. Здесь «Завещание» квалифицировалось уже как «политическое», а также однозначно указывалось без каких-либо доказательств, что оно было в черновом виде составлено в 1709 г., после Полтавской битвы, а в 1724 г. окончательно отредактировано. Почему появились эти даты, становится ясно из комментария Ходзко. Карл Великий, Карл V, Наполеон, пишет он, мечтали о мировом господстве, но их желание «умерло вместе с ними, они не сказали своим преемникам: желайте того, чего желал я, завершите дело, начатое мной. Те думали, что мировое господство может быть завоевано в течение жизни одного человека. Петр же… глядел вперед на века, и, составив свое политическое завещание в начале царствования, он двадцать лет трудился над осуществлением своей программы завоевания мира (курсив наш. – В. А.)»14.

Таким образом, книга Ходзко впервые связала планы «Завещания» с реальной внешнеполитической деятельностью Петра I. Сыграв решающую роль в популяризации в европейских странах Идеи о завоевательных намерениях русских монархов, она только в 1839 – 1847 гг. выдержала шесть изданий. Ходзко предупреждал европейские народы о росте угрозы со стороны России, призывая их никогда не забывать о «Завещании» Петра I. Российская монархия с ее завоевательными планами прямо противопоставлялась им европейскому революционному процессу. «Через 50 лет, – писал он, – Европа будет республиканской или казацкой». Ход-iK0 призывал создать священную лигу революционных сил против самодержавной России и восстановить Польщу в ее древних границах как «средство» от «казацкой Европы».

В 1841 г. к «новому крестовому походу против русских варваров» призвал французский историк Ф. Кольсон. Он писал: «в начале XVIII в. Петр I, остановив взгляд на карте мира, воскликнул: "Бог создал только Россию", и тогда он задумал те грандиозные планы, которые оформил потом в завещании»15. Кольсон, как и Ходзко, обращается к общественному мнению Европы и, используя «Завещание», требует восстановления Польши, вплоть д0 включения в ее состав всех украинских и белорусских земель. В его интерпретации «Завещание» становится программой завоевания Россией уже едва ли не половины мира, включая Бирму. Даже столицу империи «Завещание», по Кольсону, намечало перенести в Константинополь.

В 1849 г. сокращенный текст «Завещания» (по публикации Гайярде) был использован в книге венгерского посла во Франции Л. Телеки «Русская интервенция». Как и в книге Кольсона, здесь вновь фигурируют «русские варвары», угрожающие, в строгом соответствии с предначертаниями Петра I, европейской цивилизации. Ссылаясь на отраженные в «Завещании» замыслы относительно Австрии, автор призывал к укреплению этого государства, могущего стать, по его мнению, реальной силой, способной предотвратить угрозу Европе со стороны России16.

В середине 50-х гг. в связи с Крымской войной вновь усилился интерес к «Завещанию». Только в 1854 г. оно публикуется в сокращенном варианте в книге анонимного автора «Der Russisch – Turkische Streit und der Widerstand Europas gegen die Russische Po-litik», в одной из французских газет и в книге А. Равержи «История России и ее завоеваний со времен царствования Петра Великого до наших дней»17. Через год в книге французского военного историка Корреара «Восточный вопрос» «Завещание» было помещено в качестве иллюстрации к карте расширения пределов Российской империи со времен Петра I до середины XIX в. (по публикации Ходзко). В отличие от Ходзко, Корреар, также не приводя никаких доказательств, отнес составление «Завещания» к 1710 г. По его мнению, оно было переработано после Ништадтского мира, в 1722 г., и затем окончательно отредактировано А. И. Остерманом уже после смерти Петра I в 1730 г.18

В 1857 г в книге французского историка А. Баллейдье «История императора Николая I» в приложении под заголовком «Составленный Петром Великим план увеличения своей империи» была опубликована третья, сокращенная и восходящая к тексту Лезюра редакция «Завещания», опять без указания источника заимствования19.

Популярность «Завещания» за рубежом контрастировала с абсолютным молчанием о нем отечественных ученых, конец которому был положен рижским городским библиотекарем Г. Беркхольцем. В 1859 г. в Риге на немецком языке им были выпущены сначала статьи, а затем брошюра (перепечатанные в немецких газетах), где впервые заявлено о фальсифицированном характере «Завешания». Обращая внимание читателей на то, что книга Лезюра, объявившая о конфиденциальном документе, оставленном Петром I, написана по заказу французского правительства, Беркльи попытался раскрыть и политическую подоплеку составления «Завещания». По его мнению, оно было изготовлено для оправдания завоевательных планов Наполеона «каким-то дипломатом»20.

В I860 г. в связи с польскими событиями «завещание» вновь публикуется по тексту Гайярде в анонимной книге «Завещание Петра Великого, или План европейского господства, оставленный им своим потомкам и преемникам на русском троне». В последующие годы споры вокруг «Завещания» резко расширяются. Как о явном подлоге о нем бегло упомянул русский историк Г. Куник21. Французский же историк Шницлер, вновь опубликовав текст, прямо заявил, что хотя, возможно, «Завещание» и является «чистейшей выдумкой, но оно прекрасно служит целям антирусских выступлений»22. В ряде других печатных публикаций начала 60-х гг. петровский «план» завоевания Европы использовался для обоснования выступления против России коалиции европейских государств. Защитникам подлинности «Завещания» в 1863 г. вновь ответил Беркхольц (на французском языке) В этой работе, в отличие от первых, он называет возможного автора «Завещания». Им, по мнению Беркхольца, мог быть сам Наполеон I. Тем самым Беркхольц дискредитировал племянника знаменитого французского императора – Наполеона III, вынашивавшего планы войны с Россией для поддержки восстаний в украинских и белорусских губерниях. По заключению Беркхольца, бесконечные перепечатки «Завещания» и статьи в поддержку его подлинности выгодны тем, кто мечтает о расчленении России, и в частности выходе из ее состава Польши23

Беркхольц в своей работе неосторожно заметил, что во Франции уже мало кто верит в подлинность обсуждаемого документа. Ответ последовал незамедлительно: в 1863 г. увидело свет второе издание книги Гайярде с публикацией «Завещания»24.

Начиная с 70-х гг. в связи с освободительными войнами славянских народов «Завещание» снова выходит на сцену. В книге аббата М. Гома «Завещание Петра Великого, или Ключ к будущему» оно приводится по тексту Гайярде, а затем для подтверждения призыва к объединению всех католиков в крестовом походе против России Гом дает картину «исполнения» петровского плана, причем в нем фигурируют уже «коварные замыслы» России и против Японии25. В это же время активизируются и выступления Русских ученых с дискредитацией подделки. В. Р. Зотов в статье 0 д'Эоне назвал «Завещание» «мнимым» и «нелепым», заметив, что оно стало известно в Европе еще в эпоху Семилетней войны из архива Министерства иностранных дел Франции26. В 1875 г. впервые появляется изложение «Завещания» на русском языке с критическим анализом этого документа (Е. П. Карновича), в основном построенным на аргументации Беркхольца. Вместе с тем автор статьи, в отличие от Беркхольца, полагает, что к составлению «Завещания» оказался причастен не Наполеон, а д'Эон27. «Диким мифом» и «басней» назвали «завоевательный план» Петра I К. Н. Бестужев-Рюмин и О. Ф. Миллер28.

В 1877 г. в России увидело свет первое большое исследование, специально посвященное доказательству подложности «Завещания», написанное С. Н. Шубинским29. Долгие годы работа Шубинского оставалась единственным подробным исследованием об этом документе. Здесь помещено как лезюровское «изложение» «Завещания», так и текст, опубликованный Гайярде. Вслед за Карновичем Шубинский считает автором «Завещания» д'Эона. По его мнению, этот французский авантюрист, вращавшийся при дворе Елизаветы Петровны, мог слышать какие-то разговоры о планах Петра I и, чтобы выслужиться перед Людовиком XV, облек их в форму завещания с включением сюда своих домыслов и фантазий. В этой связи Шубинский впервые обратил внимание на сходство «Завещания» с инструкцией, данной французской миссии, куда входил и д'Эон, в 1755 г. при ее отправлении в Россию. В ней поручалось тайно собирать сведения о стране пребывания, настоящих и будущих планах России в отношении Польши, Турции, Швеции. По мнению Шубинского, «Завещание» было ответом на эту инструкцию, однако в связи с тем, что личность д'Эона у французского правительства не вызывала доверия, оно проигнорировало представленный д'Эоном документ, сдав его в архив, где на него натолкнулись Лезюр и Гайярде.

Вновь «Завещание» начинает активно муссироваться накануне и в годы первой мировой войны. В 1912 г. в связи с событиями на Балканах оно публикуется в одной из французских газет в качестве иллюстрации давних намерений России относительно этого региона и Персии30. Спустя три года «Завещание» публикуется иранскими газетами. Фактически это была четвертая редакция документа, в котором особый акцент сделан на расширение южных и юго-восточных рубежей Российской империи. В этих публикациях рекомендации Петра I своим наследникам облечены в цветистую литературную форму. «Мы, – пишет, например, Петр I, – нашли государство сперва источником разума, я же при помощи водолаза мыслей довел корабль до предназначенной цели, до берегов назначения и знаю, что мои наследники путем энергичных мероприятий приступят к увеличению этого государства и сделают из него обширный океан…»31

Империя, указывает Петр I, «может считаться великой только тогда, когда столицей ее будет Константинополь – ключ к сокровищам Азии и Европы». Чтобы захватить этот город, русский император советует сеять вражду между Персией и Турцией, используя разногласия между шиитами и суннитами, помогая усиленно влиянию мусульманского духовенства на светские дела. «По этим двум причинам скоро исчезнет из Азии имя ислама, а российские правители распространят здесь культуру христианства». Одновременно император призывает своих наследников быть бдительными в отношении православного духовенства внутри своей страны32.

Далее указывалось, что как только «ланцет русского господства» перережет Грузию и Кавказский край – «артерию Персии» – последняя станет для России «послушным верблюдом», после чего останется лишь погасить «пламень горящей Турции». Для покорения же Индии император советует своим преемникам завоевать предварительно Хиву и Бухару. Он же в духе «сокращения» Лезюра и текста Гайярде вновь повторяет свои замыслы относительно Англии, Австрии, Франции и т. д. Наряду с этим в «Завещании» появляется новый пункт – о политике по отношению к Греции: «Поддерживать дружественные отношения, чтобы в военное время она оказывала нам помощь».

«Тогда, – сказано в конце "Завещания", – нетрудно будет завладеть оставшимися государствами, не встретив никакого препятствия, и стать диктатором всей Европы. После этого довершится завоевание всех других государств и вы сделаетесь правителями всего мира»33.

Публикацию в иранских газетах можно считать последней накануне длительного угасания интереса к «Завещанию», если не считать статью об этом документе, опубликованную в газете «Русское слово» с разоблачением фальшивки34.

Однако накануне и в самом начале Великой Отечественной войны «захватнические планы» Петра вновь начинают муссироваться, теперь уже в фашистской прессе. К дню так называемого Берлинского конгресса (25 ноября 1941 г.) «Завещание» как образец притязаний «московских варваров» на мировое господство было опубликовано в гитлеровских газетах. Советская печать была вынуждена ответить на это статьей историка Н. Яковлева, который показал политическую подоплеку составления фальшивки, связав ее с именем д'Эона35. Спустя четыре года «Завещанию» была посвящена специальная статья Е. Н. Даниловой, до сих пор являющаяся самой фундаментальной работой об этом документе. В ней дана наиболее полная библиография публикаций и исследований этого памятника, показана трансформация текста в зависимости от внешнеполитической конъюнктуры, новыми данными подтверждены подложность и авторство д'Эона36.

В настоящее время фальсификация рассматривается преимущественно как курьез, сыгравший, однако, негативную политическую роль в формировании в Европе «образа врага» – России.

В учебных пособиях для студентов исторических факультетов, в популярных статьях «Завещание» представляется как классический образец фальсификации исторического источника, выполненный достаточно грубо, но в течение многих лет не терявший от этого своей политической злободневности.

На этом можно было бы и закончить рассказ о «Завещании» Петра I, однако в соответствии с задачами данной книги нак представляется целесообразным продолжить его, учитывая интересные обстоятельства возникновения этого документа, да и саму историю его бытования.

Касаясь последнего, следует отметить ряд важных с точки зрения истории фальсификации письменных источников явлений. И первое сообщение в печати об этом документе, и затем его многочисленные публикации или известия о нем оказались синхронными очередному обострению ситуации в Европе. Как актуальный политический документ, его неизменно использовали за рубежом для доказательства исконной агрессивности русского государства, правители которого с железной последовательностью, несмотря на отдельные неудачи, претворяли в жизнь план европейского и даже мирового господства, начертанный их великим предшественником. В такой интерпретации «Завещания» оказались едва ли не в равной степени заинтересованы как реакционные силы, так и прогрессивная европейская общественность, стремившаяся, например, во имя восстановления независимости Польши любыми средствами скомпрометировать русский царизм. В соответствии с политическими целями трансформировался и текст «Завещания»: в нем подчеркивались «зловредные козни» России то относительно Швеции, Австрии, то в отношении Польши, то Индии, Ирана и т. д. По существу за период около 180 лет возникло четыре вполне самостоятельных текста «Завещания», которые в значительной степени лишь формально связаны друг с другом.

Уже отсутствие оригинала «Завещания», неопределенность указаний первых публикаторов на место его хранения, обстоятельства получения с него копии, явная трансформация текстов документа в зависимости от общеевропейской международной ситуации давали основание для сомнений в его подлинности. Однако в принципиальном плане все это еще не может служить доказательством поддельности «Завещания»: мы знаем немало случаев, когда подлинные документы имели аналогичную судьбу. При этом следует иметь в виду, что при рассмотрении вопроса о подлинности «Завещания» не может быть использован в качестве сколько-нибудь решающего аргумента его язык и стиль. Перед нами – переводы (причем в ряде случаев едва ли не двойные). Поэтому и выражения типа «азиатские орды», «водолаз мыслей», «ланцет русского господства», «схизматики» и прочие, совершенно немыслимые в устах Петра I, можно было бы отнести на счет вольного творчества переводчиков оригинала или издателей «Завещания». Не могут рассматриваться в качестве решающих аргументов фальсификации «Завещания» и общие соображения о том, что нам неизвестны факты о каких-либо геополитических замыслах Петра I.

Как справедливо заметила Данилова, главным основанием раскрытия фальсификации должен стать анализ содержания. Она же привела и целую систему аргументов, убедительно показывающих, что Петр I не мог быть автором документа с таким содержанием. Во-первых, Петр I своими реальными действиями продемонстрировал, что он никогда не имел столь «коварных замыслов» в отношении Швеции. Его главной политической задачей являлось возвращение исконно русских земель, захваченных Швецией. Во-вторых, Петр I не использовал внутреннюю борьбу в Польше даже для воссоединения украинских и белорусских земель, поддерживая законного, по его мнению, короля Польши Августа II. В-третьих, чистейшей авантюрой выглядят «планы» Петра I относительно Индии и Константинополя. В этой же связи странной выглядит и заинтересованность Петра I «левантской торговлей». В-четвертых, не вписывается в реальную политическую ситуацию XVIII в. рекомендация Петра I об участии Австрии в решении вопроса об изгнании турок из Европы – задачи, всегда являвшейся актуальной для большинства европейских государства. В-пятых, и без участия России Версальский и Венский дворы бесконечно враждовали друг с другом.

На фоне реальных целей внешней политики Петра I странным выглядит в «Завещании» умолчание русского императора о делах, особо волновавших его: политике в отношении Голландии, Китая, присоединения побережья Каспийского моря.

Иначе говоря, перед нами – документ, который представляет внешнеполитические интересы Петра I в противоречии с его действительными планами и действиями, невольно обнажая внешнеполитические цели, в достижении которых была заинтересована какая-то другая сторона.

Какая же это сторона? В «Завещании», как уже отмечалось, указывалось на несвойственную русской внешней политике заинтересованность в «левантской торговле». Торговля в Леванте – исконная сфера интересов Франции. В меморандуме по случаю войны России с Турцией, представленном Брольи-Фавье Людовику XV в 1772 г., не раз высказывалось опасение, что русские намерения в отношении Черного моря могут нанести сильный Удар французским интересам в Леванте". Следовательно, следы «Завещания!!, опять-таки ведут нас во Францию.

При каких обстоятельствах и в связи с чем возникла в этой стране фальшивка? Прежде чем отвечать на этот вопрос, скажем, что сама легенда о неких глобальных внешнеполитических замыслах России возникла еще при Петре I. В 1716 г. в Лондоне, а через год во Франции была опубликована книга анонимного автора, посвященная Петру I. В ней неоднократно упоминалось 0 «хорошо задуманных и точно выполняемых» внешнеполитических планах русского императора, составленных с проницательностью и осторожностью, достойными изумления38. В 1760 г. д'Эон, возвратившийся в Париж из России, привез Людовику XV загадочные «инструктивные» записки о России, а также ее «планы на будущее»39. Спустя двенадцать лет в уже упоминавшемся секретном меморандуме Брольи-Фавье вновь всплывают «проекты Петра Великого», которые он вынужден был оставить на Время из-за Прутского мира, но о которых ни Петр I, ни его преемники ни на минуту не забывали.

Во время Семилетней войны слухи о «Завещании» Петра I обретают уже устойчивый характер легенды, в создании которой принимали активное участие Людовик XV и французское правительство, видя в этом одно из средств создания барьера на пути проникновения России в Европу. О «коварных планах» Петра I в отношении европейских государств и их последовательной реализации его преемниками в той или иной степени говорится в книгах Лафортеля (1779 г.), в анонимных книгах (1789 и 1807 гг – последняя приписывается служащему французского министерства иностранных дел Андрэ-Арбелю)40

В 1797 г. польский эмигрант граф Сокольницкий сообщил французской Директории о «Завещании» Петра I, пытаясь таким образом убедить Францию начать войну с Россией для восстановления Польши в ее древних границах. Этот текст не получил широкого общественного звучания – лишь в 70-х гг. ХГХ в. он был обнаружен в прусском государственном, а затем в одном из австрийских архивов (сюда они попали в связи с процессом о тайных польских обществах в Австрии)41.

Таким образом, слухи о «Завещании» Петра I, приобретя устойчивый характер легенды, и подготовили условия для его документального оформления сначала в книге Лезюра, а затем в работе Гайярде. Сама идея, а также целый ряд положений «Завещания» стали плодом коллективного авторства.

Впрочем, в литературе уже давно сложилось аргументированное мнение о том, что к письменной фиксации «Завещания» оказался прямо причастен д'Эон. Долгое время исследователям, да и некоторым современникам, он представлялся человеком с сомнительной репутацией. Сегодня же ясно, что д'Эон – человек не без способностей, автор многочисленных работ, в том числе и по русской истории. Он выполнял ряд строго конфиденциальных поручений Людовика XV, в качестве члена французской дипломатической миссии находился в России с 1755 по 1760 г. Как уже упоминалось выше, д'Эон привез с собой из России заметки о планах ее правителей на будущее. Что это были за заметки, сейчас сказать невозможно. Ряд исследователей полагают, что это были ответы Д'Эона на вопросы инструкции, данной при направлении французской миссии в Россию в 1755 г. Среди прочего этой ин-струкиией предписывалось собирать сведения об отношении России к войне и миру, ее намерениях относительно Польши, Швеции и Турции, Франции, Австрии, Англии и пр.42 Любопытно, что инструкции ни словом не упоминается о «плане» Петра I относительно Европы, зато в другой, аналогичной инструкции, составленной в 1760 г. герцогом Шуазелем французскому послу в России де Бретейлю, об этом «тщательно скрываемом» русскими «плане» уже говорится вполне определенно. В ответном письме де Бретейля было недвусмысленно заявлено, что «сведения д'Эона о России могут сделаться исключительно полезными для дел короля»43- Наконец, и сам д'Эон, по словам Лафортеля, выражал сожаление по поводу того, что его «записки» о тайных намерениях России, привезенные во Францию в 1757 г., проигнорировало французское правительство44.

Из всего сказанного выше Можно сделать несколько выводов. Во-первых, бесспорно, что д'Эон записал свои соображения о внешней политике России, которые затем оказались в руках французского правительства. Во-вторых, можно спорить о форме этих соображений, это могла быть просто записка, но не исключено, что д'Эон оформил их в виде завещания, чтобы придать большую убедительность своим мыслям. Важно, что именно это ныне неизвестное сочинение д'Эона легло в основу ряда последующих редакций «Завещания» Петра I. Очевидно, что документ, составленный д'Эоном, представлял собой результат его размышлений об истории международных отношений в Европе и внешней политике России с элементами прогноза такой политики. Не лишенная оригинальности идея облечь их в форму завещания, принадлежавшая либо самому д'Эону, либо гем, кто впоследствии получил возможность ознакомиться с его заметками, сразу же усилила политический вес этого документа: обычный конъюнктурный обзор-прогноз развития политической ситуации в Европе превратился в строго конфиденциальный геостратегический план, выполнение которого должно было сделать Россию едва ли не властительницей мира.

С точки зрения истории фальсификаций письменных исторических источников «Завещание» Петра I представляет интерес в плане его бытования. Оно формировало в общественном мнении «образ врага» – России. При этом совершенно очевидно, что этот образ как бы раздваивался. Монархическая Европа должна была поразиться коварством русской монархии, которая во имя достижения мирового господства разработала далеко идущие планы. Для прогрессивной общественности Европы «Завещание» представлялось очередным доказательством имперских устремлений России.

Глава седьмая

«МОНУМЕНТ ТАЙНОЙ ДИПЛОМАЦИИ РОССИЙСКОЙ»

Мы добрых граждан позабавим

И у позорного столба

Кишкой последнего попа

Последнего царя удавим.

С. Морешаль. Стихотворное переложение концовки «Завещания» Ж Мелье (перевод на русский язык приписывался А. С. Пушкину)

Французские читатели вышедшей в 1802 г. в Париже анонимной книги «История России, сокращенная до изложения только важных фактов» должны были поразиться не столько самому сочинению неизвестного автора, сколько приложенному к нему пространному документу. Он назывался «Добрые и последние наставления Екатерины II Павлу 1-му, найденные между бумагами императрицы российской после ее смерти». В предисловии издателя книги сообщалось, что «один русский литератор, находящийся в службе при дворе Петербургском, Доставил нам копию императорского манускрипта, добытого им с великим трудом». «Люди слабые» не советовали ему публиковать этот документ во французском переводе, однако его важность, политическая значимость побудили издателя решиться сделать достоянием гласности тайные советы русской императрицы своему наследнику1.

Иначе говоря, в приложении к книге «История России» речь шла ни больше ни меньше как о «Завещании» Екатерины II, копия которого загадочными путями, через некоего русского литератора, оказалась в Париже. Из самого содержания «Завещания» можно было понять, что оно написано в 1796 г. Об этом говорили два факта. Во-первых, в документе упоминался как живущий преемник прусского короля Фридриха II Фридрих-Вильгельм, находившийся на троне в 1786 – 1797 гг. Во-вторых, автор, говоря о современных политических событиях, указывал, что они происходили на седьмом году Французской революции, то есть в 1796 г Публикация «Завещания» завершалась словами издателя: «Окончание отсутствует», а также двумя его текстуальными примечаниями. Одно из них относилось к словам «Завещания», в которых Екатерина II сравнивала себя с Мессалиной – женой императора Клавдия (I в.), известной своим распутством. «На сейме в полном собрании, – комментировал издатель, – представитель польский Немцевич дерзнул означить Екатерину II под именем Мессалины Северной. Она жаловалась в одном объявлении 18 мая 1792 г.». Второе примечание издатель сделал к тому месту «Завещания», где автор сравнивал себя с пчелой: «Ежели ваш девиз есть пчела, то вы имеете ужасное улье (Письмо Вольтера к императрице Екатерине II)», – комментировал издатель, обнаруживая свое знакомство с кельтским (1784 – 1787 гг.) изданием переписки Екатерины II с Вольтером2.

«Завещание» по стилю и форме не походило на государственный акт. Это скорее торжественное повествовательное сочинение без четкой структуры, с нередким повторением одних и тех же мыслей. «Мой достойнейший, почтеннейший и любезнейший сын обращалась к Павлу I Екатерина П. – Я оставляю вам наследие самое пространнейшее в Европе, как и самое блистательное… Я царствовала, могу сказать, со славою и справедливостью и уношу с собою в могилу достойное убеждение, что я доставила моим подданным ту степень счастья и свободы, к которым они были способны и которых им нельзя было во зло употребить для своей и моей пагубы»3. Сравнивая Петра I с основателем Рима Ромулом, в себе Екатерина II без ложной скромности видит русского Нуму (римский законодатель). «Петр I положил истинные основания Российской империи, Екатерина II соорудила и украсила его, Павел I призван, чтоб его утвердить», – заключает Екатерина обращение к сыну.

Свою задачу она видит в том, чтобы дать советы Павлу Петровичу как мать, как русская императрица, но главным образом «как современница революции политической отдаленной, могущей нас настичь, ежели не остановить гигантские шаги, уже совершенные в продолжение семи лет». Искусство царствовать, сетует императрица, становится трудней, европейским монархам все чаще грозят потрясения от «народных бурь». В этих условиях она считает долгом передать наследнику весь опыт своего многолетнего царствования.

К «главнейшему» завету наследнику Екатерина II относит введение строжайшей цензуры на все, что поступает в Россию из-за границы. В империю, советует она Павлу I, должно допускаться только то, что «кажется… полезным…, блюдите, чтобы ни единая книга, ни единая газета, даже карикатура не входили в Россию без вашего позволения». Только царь должен определять степень просвещения народа, который вообще не должен быть «излишне Учен» или научен слишком рано4.

Правитель, пишет далее Екатерина II, обязан стремиться овладеть общественным мнением, управлять им, содержать «на своем Коште», подчинить его религии, «чтобы мысль всегда находилась Между цензорами и попами». Необходимо страшиться любопытства народа, скрывать от него европейские «возмущения», а в случае, если этого не получается, рисовать их самыми отвратительными красками.

В империи должны царствовать общественные и семейные добродетели. «Не надобно, – пишет Екатерина II, – чтобы народ думал: ничто не может быть труднее в управлении, когда он требует отчета в делах. Пусть он работает и молчит!»5

Перо мыслителя, утверждает императрица, может принести трону больше вреда, чем пушки. Она советует Павлу I: «Отдалите в Сибирь первого писателя, захотевшего выказать себя государственным человеком. Покровительствуйте поэтам, трагикам, романистам, даже историкам времен прошедших. Уважайте геометров, натуралистов, но сошлите всех мечтателей, всех производителей платонических республик…»6

Род человеческий, философствует она, «заслуживает бедствия его времен». Кто бы мог подумать, пишет Екатерина II, чтобы «эта французская нация, столь остроумная, дошла до такой степени тупости и самоотвержения, что преклонила голову под иго, обагренное кровью и грязью, в тысячу разов тяжелее носимого ею в продолжение стольких веков». В этой связи Екатерина II заклинает сына «налететь» на Францию, выждав, когда она «совершит все преступления, когда сделается предметом ненависти, впадет в анархию»7.

Размышляя над судьбами Карла I и Людовика XVI, императрица полагает, что роковую роль сыграла их нерешительность. «Не допускайте никого владеть собою», – советует она Павлу I и рекомендует написать в своем кабинете: «Горе царям слабым».

Нужно обладать искусством устрашать толпу, продолжает Екатерина II, быть прагматиком в политике. К счастью для правителей, все мыслители умеют лишь «искусно начертывать прекрасную теорию политическую, но благодаря благому провидению, жаждущему спокойствия мира, они дети в практике». Толпа неминуемо освобождается от их «обольщений» и приносит правителям головы мыслителей.

Возвращаясь к своему завету Павлу I вовремя напасть на Францию, Екатерина II пишет: «Нехорошо оставлять надолго в бездействии народ и армию, напротив того, держите их в беспрестанной готовности».

Императрицу заботит авторитет царской власти: «Надобно, наконец, чтобы русские видели в вас существо не только ниже Бога, но превыше всех смертных: без этой магии престола… вы ничего не произведете великого».

Предметом любви монарха должно быть войско. «Народ ничего, солдат – все!» – восклицает императрица. Царь – отец армии, но «предохраните навсегда ваше пространное государство от этих вооруженных конфедераций, доведших Польшу в бессилие управлять самой собою и составлять сословие государственное в Европе». В этой же связи она рекомендует действовать «не менее строго и благоразумно» против «другого рода конфедераций, не вооуженных, называемых клубом в Англии, и которые под именем общества или собраний политических привлекли на Францию сей поток злодейств и бедствий»8.

Имератор не должен допускать, чтобы народ высказывал свое шение о нем. «Итак, закройте ваши порты всем военным и коммерческим кораблям, приходящим из страны, худо управляемой…, бросьте в глубину погреба или в море всех тех, которые возносят дерзновенный взор на ваше управление и осмелились бы [нарушить] это единство действий, силы и власти, доселе составляющее величие России».

Справедливость должна стать «первой драгоценностью» в царской короне. Она – в предупреждении или немедленном наказании зла, в стремлении всеми средствами ликвидировать нищету.

«Наблюдайте за духовенством, – советует Екатерина II, – это другое сословие, менее опасное, нежели клубы, но движимое только честолюбием».

Она обращает внимание на финансы государства, рекомендуя «поставить их в уважение», но не скупиться в мелочах, даже прибегать к роскоши, которая является «матерью коммерции и промышленности»: «Находясь в конце Европы, без роскоши мы слыли бы варварами».

Екатерина II осуждает Елизавету Петровну за отмену смертной казни по уголовным и политическим преступлениям. Смертная казнь, уверяет она, предотвращает другие преступления, еще долго придется «управлять народами с железным прутом»9.

«Завещание» содержало и еще ряд нравоучительных сентенций. «Граждане, – писала императрица, – должны все делать для государства и отечества, но отечество и государь не обязаны им ничем… Благо общее прежде всего и превыше всего». «Не допускайте, – предупреждает она Павла I, – чтобы какое-либо чувство патриотическое или другое предписывало вам законы». Среди маленьких тайн «искусства царствовать» она называет умение использовать слабости и тщеславие людей. «И после искусства хорошо употреблять людей, – убеждает Екатерина II наследника, – не менее нужно и то, чтобы уметь раздавать милости и награды. Сими мелкими подробностями, которыми я никогда не пренебрегаю, привязываешь к себе людей»10.

Таким образом, в 1802 г. французским читателям был предложен оригинальный конфиденциальный документ русской императрицы, содержавший ее размышления о французской истории последних десятилетий, решительно осуждавший французскую революцию и советовавший преемнику на троне в нужный момент разгромить республику. Одновременно «Завещание» содержало откровенный, хотя и явно недостаточно систематизированный свод рекомендаций по управлению Российской империей.

Он поражал своим цинизмом или, как отметил в предисловии издатель, макиавеллиевским духом в искусстве управлять государством.

Книга, в которой было впервые напечатано «Завещание», BlN димо, пользовалась успехом во Франции. Об этом свидетельствует ее переиздание в 1807 г., причем с указанием на то, что ее написал автор многотомного сочинения, вышедшего в свет в 1799 г. под названием «Путешествие Пифагора». Это был известный поэт, писатель, драматург и публицист, участник бабувистского «Заговора равных», активный пропагандист идей утопического коммунизма Сильвен Марешаль.

Имя его было знакомо русскому читателю начала XIX в. Отрывки из его произведений не раз публиковались в России в первое десятилетие века. В 1804 – 1810 гг. на русском языке вышли шесть томов «Путешествия Пифагора», представлявшие собой текст первых пяти томов французского оригинала. Цензура жестоко обошлась с переводом, но, даже несмотря на это, издание, обличавшее деспотизмом, рабство крестьян, церковное мракобесие, было необычно для того времени 11.

По цензурным соображениям было невозможно ожидать появления в России перевода того сочинения Марешаля, с которого мы начали наш рассказ. И все же неведомыми для нас путями французский текст книги Марешаля «История России, сокращенная до изложения только важных фактов» попал в Россию. Разумеется, у русских читателей в первую очередь интерес должно было вызвать помещенное здесь «Завещание» Екатерины II. Знакомство с «Завещанием», как представляется нам, обнаружил уже Н. М. Карамзин. В его знаменитом историко-публицистическом трактате, написанном в 1810 – 1811 гг. и переданном Александру 1, – «Записке о древней и новой России» – мы находим не только сходство ряда мыслей с «Завещанием» (например, о необходимости «питать дух ратный в Империи», о роли церкви в самодержавном государстве, о Екатерине II как «второй образователь-нице новой России» и т. д.), но и едва ли не полные текстуальные совпадения. «Умейте обходиться с людьми!» – советует, например, Карамзин Александру I вслед за «Завещанием», подчеркивая этот совет. «Люди в главных свойствах не изменились, – пишет он далее, – соедините с каким-нибудь знаком понятие о превосходной добродетели, т. е. награждайте им людей единственно превосходных, и вы увидите, что все будут желать оного, несмотря на его ничтожную денежную цену!» «Сие искусство избирать людей и обходиться с ними есть первое для Государя Российского; без сего искусства тщетно будете искать народного блага в новых органических уставах»12 Конечно, для Карамзина, ратовавшего за развитие в России просвещения, были неприемлемы многие идей «Завещания», в том числе требование жесткой цензуры. Но его возможные заимствования носили глубокий символически смысл: напомнив в «Записке» о намерении Александра I царствовать «по сердцу» Екатерины II, Карамзин остроумно обращал внимание императора на ряд «заветов» его бабки.

Но если о связи карамзинской «Записки» с «Завещанием» Екатерины II мы вправе говорить предположительно, то бесспорным фактом является знакомство с этим документом в первые два десятилетия XIX в. русского «вольтерьянца в рясе» – историка, библиографа, краеведа митрополита Евгения Болховитинова. Именно среди его бумаг обнаружен список русского перевода Завещания», изготовленный до 1825 г. К первой же четверти XIX в. относится еще один перевод, оказавшийся у библиографа г Н. Геннади и восходящий к ныне неизвестному списку. Третий дошедший до нас список французского оригинала в XIX в. хранился в секретном отделе Военно-ученого архива13. В конце XIX в. с него известным историком Н. К. Шильдером была снята копия. Шильдер намечал использовать попавший в его руки документ в своей книге «Император Павел Первый. Историко-биографкче-ский очерк». Однако в этой книге, вышедшей в 1901 г., упоминания о «Завещании» нет – цензура воспрепятствовала этому.

Таким образом, «Завещание» Екатерины II в России на протяжении всего XIX в. оставалось принадлежностью рукописной традиции – его политическое звучание смущало царскую цензуру. Лишь однажды (в 1868 г.) известие об этом документе и даже отрывки из него (по списку Евгения Болховитинова, текст которого был скорректирован и с французским оригиналом) появились в статье профессора Киевской духовной академии Ф. А. Терновского14.

Использование Терновским в своей статье, посвященной русскому вольнодумству при Екатерине II, «Завещания» не было случайно. По его мнению, Екатерина II, зараженная идеями просветительства, под воздействием Французской революции смогла избавиться от них ко благу русского общества и предприняла ряд мер карательного характера, способствовавших оздоровлению общественной жизни России. В политике Екатерины II Тернов-ский увидел образец для обуздания современных освободительных идей. Обеспокоенный каракозовским выстрелом, уже в самом начале своей работы Терновский писал: «Не так давно в Русской литературе и в русском обществе господствовали занесенные с запада социалистические и материалистические идеи, По отношению к существующему порядку вещей враждебные и отрицательные. 4 апреля 1866 г. ясно показало всему русскому миру разрушительность модных идей и обозначало собою поворот в мнении русского правительства и общества и вполне закон-ную реакцию против нигилизма. Как ни молодо русское общего, Но не в первый раз оно переживает подобный кризис. Во второй половине прошлого столетия, в царствование Екатерины II. также господствовала на Руси модная отрицательная философия и также господство ее кончилось, когда ход событий доказал ее разрушительность. Не безынтересно будет в настоящее время. припомнить эту эпоху из недавнего минувшего, имеющую такое близкое сходство с настоящим»15.

«Завещание» Екатерины II для Терновского в этих условиях оказалось важной находкой. В нем он увидел актуальный программный документ для борьбы с расширявшимся революционным движением в России. Вот почему «заветы» Екатерины II автор впервые смог провести через цензуру, старательно пригладив ряд из них, исключив те, которые каким-либо образом могли скомпрометировать императрицу.

Политические соображения предопределили и отношение Терновского к опубликованному им документу. «Мы, – писал он, – не верим подлинности этого завещания, во-первых, потоку что Екатерина II, как известно, скончалась скоропостижно, тогда как надеялась прожить еще по крайней мере лет 20, следовательно, могла рассчитывать сама выполнить те меры, которые излагаются в завещании. 2) Известно, что отношения между императрицею Екатериною и ее сыном Павлом Петровичем были очень натянуты и дурны… Екатерина знала это, и могла ли она ожидать, что Павел Петрович, осуждавший ее внешнюю и внутреннюю политику при жизни, сделается внимателен к ее наставлениям после ее смерти. 3) Известно также, что императрица думала отстранить от наследства престола Павла Петровича и передать скипетр непосредственно внуку своему Александру Павловичу. Могла ли она, имея это в виду, адресовать свои посмертные наставления Павлу Петровичу?»16 Заявив о фальсифицированном характере «Завещания», Терновский в заключении своей работы тем не менее высоко оценил его общее значение; «Вообще, о нем можно сказать словами итальянской пословицы: если оно не подлинно, \то] по крайней мере хорошо выдумано-»17.

В общественном сознании России 60-х гг. XIX в. отношение Терновского к «Завещанию» Екатерины II не вызвало сколько-нибудь серьезных возражений. Для части русского общества второй половины XIX в. сохраняла актуальность вся совокупность идей «науки царствовать», отраженная в «Завещании». Об этом свидетельствует тот факт, что статья Терновского с небольшими сокращениями была вскоре перепечатана публицистом В. И. Ас-коченским в его журнале «Домашняя беседа»18.

Однако «Завещание», несмотря на признание его важности для понимания общественных движений на рубеже XVIII – XIX вв, все же долгие годы оставалось вне детального изучения. Лишь в 1959 г. о нем вновь напомнил историк литературы Г. П. Макого-ненко в монографии о Н. И. Новикове. По мнению Макогоненко, «трудно утверждать достоверность этого документа; спорной может быть сама форма завещания, сама идея обращения с наставлениями к Павлу». Но, подчеркнул он, следует признать, что описанные в нем «обстоятельства точно воспроизводят картину царствования Екатерины, высказанные мысли и убеждения почти дословно совпадают с тем кругом идей, о которых нам известно из ее писем, записок, показаний близких к ней людей…». Приведя затем ряд выдержек из «Завещания», Макогоненко заключил, что содержавшиеся в них идеи отражают опыт борьбы Екатерины II с передовыми деятелями русского просвещения19.

Книга Макогоненко сыграла свою роль в оживлении интереса «Завещанию» Екатерины II. Оно начало жить как документ общественно-политической мысли конца XVIII – начала XIX в. О «Завещании», например, беседуют герои исторической повести Н. И. Рыленкова «На старой Смоленской дороге», его использовали другие писатели и ученые, не вдаваясь, впрочем, подробно в обстоятельства создания и бытования этого документа.

Наконец, «Завещание» стало предметом тщательного и всестороннего рассмотрения в специально посвященной ему книге литературоведа Г. А. Лихоткина. Впервые полностью опубликовав текст французского оригинала и русский перевод начала XIX в., Лихоткин провел большую работу по доказательству его подложности, установлению автора фальшивки и определению мотивов, которыми он руководствовался при ее изготовлении.

Выводы Лихоткина настолько убедительны и интересны, что мы позволим себе лишь кратко изложить их, дополняя по возможности своими соображениями и отчасти новым фактическим материалом.

Прежде всего Лихоткин установил автора «Завещания» Екатерины II. По его мнению, императрица не могла составить такой документ. Во-первых, в «Завещании» ни слова не говорится о престолонаследии, что чрезвычайно волновало Екатерину II. Во-вторых, она не могла обращаться с завещанием к Павлу Петровичу, которого в последние годы своего царствования не желала видеть своим преемником. В-третьих, было бы странным слышать из уст самой императрицы ее сравнение с распутной Мессалиной.

Если исходить из предисловия к первой публикации «Завещания» и иметь в виду, что Екатерина II не являлась его автором, рассуждает далее Лихоткин, можно было бы считать, что автор документа – русский. Однако, справедливо пишет Лихоткин, против этого говорят по меньшей мере три обстоятельства. «Завещание» рисует идиллическую картину взаимоотношений Екатерины II и Павла Петровича, тогда как в России было хорошо известно об их неприязни друг к другу. Далее, из уст русского автора «Завещания» странно звучит совет беспощадно бороться с клубами и обществами, не получившими в России в конце XVIII в. столь бурного развития, как, например, в предреволюционной и Революционной Франции. Наконец, автор «Завещания» в основ-ном пишет о событиях и личностях западноевропейской истории, Упоминая лишь одного А. В. Суворова, да в словах: «Отдалите в

Сибирь первого писателя, захотевшего выказать себя государственным человеком» – можно видеть намек на А. Н. Радищева20

Итак, Лихоткин убедительно показал, что «Завещание» не являлось произведением Екатерины II и не могло принадлежать перу русского человека. Иначе говоря, перед нами – очередная фальшивка зарубежного происхождения. Кто и почему решился на ее изготовление?

Лихоткин и на эти вопросы дает аргументированные ответы. Вслед за французским биографом Марешаля, М. Домманже, он считает автором «Завещания» Марешаля. В Пользу этой точки зрения Лихоткин приводит несколько соображений. Он обратил внимание на то, что «История России», где в качестве приложения было помещено «Завещание», доведена до 1789 г. – года начала Французской революции. Между тем общая концепция русской истории у Марешаля исходила из главной идеи: история России является «суммой преступлений» ее правителей. Точно так же автор пишет и об эпохе царствования Екатерины II, которую, по его мнению, можно разделить «на две части: частные преступления и публичные злодеяния». «Завещание» являлось историко-публицистическим продолжением «Истории России». Оно, пишет Лихоткин, рисует образ «идеального во всех отношениях деспота, в совершенстве постигшего сложную и тонкую науку угнетения», для которого хороши все средства в достижении неограниченного самовластия, который прошел школу просветительства и понял, насколько оно опасно для самодержавия21. Этот образ резко контрастировал с тем образом русской самодержицы, который стал известен Европе после издания в 1784 – 1878 гг. ее переписки с Вольтером.

Собственно говоря, «Завещание» написано на основе и как бы в противовес этой переписке. Уже сам стиль «Завещания» – эпистолярный – подражал доверительному тону писем Екатерины II к Вольтеру. Но если в переписке императрицы с Вольтером перед читателем представал идеальный монарх, стремящийся действовать по правилам «просвещенного абсолютизма», то со страниц «Завещания» вырисовывался его подлинный облик правителя макиавеллиевского типа, использующий ложь, жестокость, вероломство. «Этот контраст, – подчеркивает Лихоткин, – между Екатериной из переписки с Вольтером и Екатериной наедине с собой был метким и точным ударом по теории просвещенного абсолютизма, уроком, учившим людей не доверять самым гуманным, самым щедрым заверениям правителей облагодетельствовать человечество»22.

Итак, разоблачая макиавеллизм Екатерины II, «Завещание» компрометировало и теорию «просвещенного абсолютизма». В контексте общеевропейских событий начала XIX в. оно призывало к консолидации революционных сил Франции – - ведь в нем Екатерина II заклинала своего преемника на троне покончить с революционной страной, как только обнаружится слабость республиканской власти. Одновременно «Завещание» предупрежда-ло об опасности набиравшей силу власти Наполеона для истинных идеалов революции.

Подделка Марешаля была обращена прежде всего к европей-кому читателю. Свергая с пьедестала Екатерину II, она развенчивала иллюзии веры в просвещенного монарха у идеологов французской революции. Не случайно в «Завещании» Екатерина II с нескрываемым цинизмом говорит о своих связях с Вольтером и Дидро которые придали блеск ее царствованию.

Марешаль, создавая «Завещание», не шел на сделку с собственными убеждениями. Его мистификация – не прямое публицистическое изобличение, не попытка эзоповым языком или с помощью сатирической зарисовки достигнуть надлежащего эффекта, а совершенно оригинальный способ «саморазоблачения персонажа». Сделано это было с большим мастерством, тем более что за плечами автора уже был немалый опыт всевозможных мистификаций. Еще в 1784 г. он издал свою «Книгу, спасшуюся от потопа, или Вновь открытые псалмы», в которой в форме религиозных текстов изложил демократические убеждения, выразил протест против религиозного засилья, частной собственности, монархии. Примечательно, что, публикуя «(Завещание», Марешаль не слишком старался убедить читателя в его подлинности, использовав всего два средства прикрытия подделки: легенду о получении списка от неизвестного русского литератора и маргиналий «Окончание отсутствует», намекающий на то, что из-за скоропостижной смерти Екатерина II не успела завершить свои наставления сыну. Марешаль оставил как бы и намеки на свое авторство: в тексте «Истории России» он написал, что «Завещание» «не чуждо данному сочинению», а также сообщал об известной ему переписке Екатерины II с Вольтером.

Подделка Марешаля, полемически заостренная против просветителей, встретила живой отклик в русском обществе. Разумеется, русскому читателю XIX в. нелегко было разобраться в истинных целях фальсификации, а тех, кто догадывался о них, «Завещание» привлекало по разным соображениям. Высказанные в «Завещании» мысли не могли не вызвать возмущения у одних и желания своевременно, как, например, Терновский, пропагандировать их – у других. Политически острое сочинение Марешаля полностью издать долгое время никто не решался. Сегодня оно Для нас – один из документов эпохи Французской революции, плод размышлений ее видного идеолога.

Глава восьмая

МОСКОВСКИЙ ПАЛЕОТАФ А. И. БАРДИН

Свиток истлевший с трудом развернули.

Напрасны усилья: в старом свитке прочли книгу, известную всем…

А. Дельвиг. Эпиграммы

У каждого свои причуды

И свой аршин с своим коньком…

П. А. Вяземский Очерки Москвы

О московском мещанине Антоне Ивановиче Бардине (умер в 1841 г.) нам известно до обидного мало. Судя по уважительным, хотя и немногочисленным отзывам современников, человеком Бардин был незаурядным, знатоком рукописного и книжного наследия, старинных вещей, икон, в течение многих лет вместе с сыном промышляя их перепродажей. Благодаря этому он стал хорошо знаком московским собирателям и любителям древностей – в его антикварной лавке, например, археографы К. Ф. Калайдович и П. М. Строев приобретали не раз ценные рукописи и редкие книги1. Калайдович, готовя в 1882 г. статью «О книгопродавцах духовных книг и гражданских», намеревался посвятить ему специальный раздел как торговцу светскими книгами2. И вместе с тем современники, собираясь посетить в очередной раз этого торговца антиквариатом, неизменно предупреждали друг друга: необходимо остерегаться, здесь может быть подделка Бардина.

По свидетельству хорошо знавшего Бардина историка М. П. Погодина, немало приобретшего через него ценных материалов, Бардин был «мастер подписываться под древние почерки»3. Этот своеобразный дар Бардин использовал для фабрикации подделок письменных источников, поставив дело их изготовления на широкую ногу. В настоящее время известно не менее 25 подделок Бардина в различных хранилищах нашей страны4 – надо полагать, что это еще далеко не все, что вышло из-под его пера. Трудно сказать, с какого времени Бардин увлекся изготовлением фальшивок. Известны две его подделки с экслибрисами архангельской библиотеки князей Голицыных, что дает основание отнести их изготовление к первому десятилетию XIX в., когда рукописи этой библиотеки еще не были приобретены графом Ф. А. Толстым. Несомненно же, что «расцвет» творчества Бардина приходится на время после 1812 г.

Миниатюра А. И. Бардина (возможно, с элементами автопортрета) в одной из подделанных им рукописей и его запись «руническими буквами» на одном из подложных списков «Слова о полку Игореве».

Если до этого его подделки оставались незаметными, то после 1812 г. некоторые из них приобрели скандальную известность. Случилось это из-за неосторожности и увлеченности самого фальсификатора. Зная о гибели в огне московского пожара 1812 г. рукописно-книжной коллекции графа А. И. Мусина-Пушкина, в которой хранилось и «Слово о полку Игореве», он решил своеобразно «восполнить» утрату древнерусской поэмы, изготовив два ее пергаменных списка. Сохранилось несколько противоречивых свидетельств о последующих событиях, суть которых приблизительно можно восстановить следующим образом. В мае 1815 г. к одному из участников подготовки первого издания «Слова», директору Московского архива Коллегии иностранных дел А. Ф. Малиновскому, пришел московский мещанин Петр Архипов и предложил купить харатейный список поэмы, переписанный в 1375 г. Леонтием Зябловым. По словам Архипова, рукопись была выменяна «иностранцем Шимельфейном на разные вещицы в Калужской губернии у зажиточной помещицы, которая запретила ему объявлять о имени ее». Серьезный знаток рукописного материала, каким был Малиновский, искренне поверил в подлинность списка и немедленно заплатил за него 170 руб. Воодушевленный приобретением, он тотчас приступил к подготовке издания текста памятника, предварительно написав для публикации в журнале «Известие об открытии другого древнейшего списка "Слова о полку Игореве"». В нем сообщалось об обстоятельствах находки, давалось подробное описание самой рукописи. По словам Малиновского, после гибели мусин-пушкинского списка поэмы «не оставалось уже никакого убедительного доказательства для сумнящихся в подлинности сего сочинения» и лишь вновь открытый «древний свиток» наконец-то закроет рот скептикам. «Почерк букв, – утверждал Малиновский, – настоящий уставной», а в заключение он сообщал: «Сия редкая по древности и по виду своему рукопись будет издана вновь мною с исправлениями в переложении оной на употребляемое ныне наречие, ибо и в первом ее издании я имел честь участвовать с его сиятельством графом Алексеем Ивановичем Пушкиным и покойным действительным статским советником Николаем Николаевичем Бантыш-Каменским. А по исполнении сей приятной пред учеными россиянами моей обязанности останется сей свиток навсегда в библиотеке Московской государственной Коллегии иностранных дел архива»5.

Однако ни текст «Известия», ни текст «зябловского списка» «Слова» не появились в печати. Слухи о находке проникли в московские научные круги, встретив откровенно скептическое отношение. С недоверием к открытию отнесся брат известного коллекционера графа Н. П. Румянцева – С. П. Румянцев. По словам Калайдовича, последний имел «сильное предубеждение» относительно этого и многих других современных ему открытий в области древней письменности6. Решительно как о подлоге, даже не видя рукописи, о «зябловском списке» «Слова» высказался Н. М. Карамзин, назвав его «любопытным»7. По запросу Н. П. Румянцева описание рукописи со снимком ее первых 16 строк было направлено на экспертизу известному петербургскому палеографу А. И. Ермолаеву. В июле 1816 г. мнение Ермолаева стало известно и Малиновскому. Секретарь Румянцева И. Нестерович сообщал ему: «Быв свидетелем невыгодного отзыва г-на Ермолаева о найденном древнем списке Песни о полку Игореве, будто список сей подделан, приятнейшим для себя почел долгом сообщить о сем вашему превосходительству»8.

Однако до окончательного разочарования было еще далеко. Между июнем и ноябрем 1815 г. о находке нового списка поэмы стало известно Строеву, который сообщил о нем, как о подлинном, в своей журнальной статье «Нечто о мифологии славян российских и в особенности о богине Золотой бабе», вышедшей затем отдельной книгой9. По меньшей мере еще год Строев не сомневался в подлинности «свитка» и даже с недоумением писал Калайдовичу, что Карамзин, «не знаю, по каким причинам, почитает его подложным»10.

Вероятно, Малиновский все-таки решился бы на публикацию «Известия» и «зябловского списка» «Слова», а слухи о находке еще долго бы продолжали будоражить воображение современников, если бы все не разрешилось само собой, почти анекдотическим образом.

Воодушевленный тем, что удалось провести такого знатока и одного из участников первого издания «Слова», как Малиновский, Бардин изготовил еще один пергаментный список поэмы, в виде книги. С дерзкой смелостью он уже сам предложил свое изделие владельцу подлинной рукописи поэмы – Мусину-Пушкину. И граф также поверил фальшивке! Последующие события оказались достойны знаменитой заключительной сцены в гоголевском «Ревизоре». В восторге Мусин-Пушкин приехал в Общество истории и древностей российских при Московском университете и торжественно сообщил о приобретенной им «драгоценности». «Все удивляются, радуются, один Алексей Федорович [Малиновский] показывает сомнение. "Что же вы?" – "Да ведь и я, граф, купил список подобный…" – "У кого?" – "У Бардина", При сличении списки оказались одной работы»11.

Итак, две подделки, встретившись, разоблачили друг друга. «Шутка» московского библиофила обошлась двум его землякам-Коллекционерам в круглую сумму, заодно нанеся серьезный удар по их научному авторитету. Зато Бардин с тех пор приобрел не только дурную славу фальсификатора, но одновременно и уважение за умение писать под древний почерк. Впрочем, в оправдание Малиновского и Мусина-Пушкина все же хотелось бы сказать, что подобная «шутка» с ними могла произойти только в той пронизанной духом первооткрывательства, сенсационных находок древностей атмосфере, которая была характерна для первых десятилетий XIX в. Эти находки прямо или косвенно касались и «Слова». Почти одновременно с появлением бардинских подделок становятся известны и «Задонщина», и «Сказание о Мамаевом побоище», и знаменитая приписка на Псковском Апостоле 1307 г. с фразой, сходной с одним из мест поэмы. И казалось, что вот-вот будет действительно найден еще один или даже несколько списков «Слова». Азарт поиска и создал тот фон, на котором оказалось возможно обмануть двух участников подготовки первого издания поэмы.

Начало одного из списков «Слова о полку Игореве», изготовленного А. И. Бардиным.

А бардинские списки «Слова» и после их разоблачения продолжали свою жизнь. «Пергаменный свиток», приобретенный Малиновским, начал странствия по букинистам и собирателям (возможно даже, что одно время он хранился у наследников Мусина-Пушкина), пока в конце концов не оказался в государственном хранилище в качестве курьеза'2. Правда, несколько лет назад советскую печать облетело сенсационное сообщение о том, что Малиновский имел второй, подлинный список поэмы, который и предлагалось искать энтузиастам". Об авторитетном заключении специалиста на это сообщение14 авторы сенсации благоразумно предпочли промолчать.

Неясной сегодня представляется судьба списка, приобретенного Мусиным-Пушкиным Возможно, что это – одно из ныне известных бардинских изделий, рукопись «Слова», хранящаяся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки. Ее судьба, не менее любопытная, еще раз убеждает нас в том, что подделки Бардина находили спрос, становились своего рода раритетами, украшавшими коллекции, владельцы которых либо не сомневались в их подложности, либо, наоборот, были уверены в том, что в их распоряжении – необычайные редкости.

Список «Слова», о котором идет речь, в конце 30-х гг. XIX в. оказался в коллекции крупного петербургского собирателя П. Я. Актова15 Как попал он к нему, сказать трудно. Может быть, он был непосредственно приобретен у Бардина, а возможно, как считает историк М. Н. Сперанский, это и есть список Мусина-Пушкина Важно не столько это, сколько то, что Актов, не сомневаясь в его подлинности (даже зная, что его список – не единственный имеющийся у коллекционеров), включил рукопись в каталог своей библиотеки, где она описана следующим образом-«Слово о полку Игореве, на славяно-русском языке, писано уставом в 2 столбца, с золочеными заглавными буквами и знаками препинания, в 4 д[олю] листа, на 55 страницах. Эта рукопись имеет свойства и вид старинного почерка и представляется древнее известных ныне списков, отличаясь от них даже некоторыми особенностями. Сначала помещена в кругу надпись руническими литерами» (в другом экземпляре каталога это описание дополнено: «Эта рукопись может служить живым подтверждением мнения некоторых скептиков, почитающих эту древнейшую русскую поэму новейшею сербскою»)16 Немудрено поэтому, что слухи о рукописи многие годы волновали коллекционеров. Так, например, брат Актова, костромской краевед М. Я. Дивов, сообщил в 1837 г. историку И. М. Снегиреву об этой «примечательной», по его словам, рукописи". После распродажи коллекции Актова рукопись также оказалась на антикварно-книжном рынке и от Вс. ф. Миллера поступила в 70-х гг. в Румянцевский музей.

Неизвестны первые владельцы еще двух пергаменных списков поэмы, изготовленных Бардиным, один из которых (в виде свитка) в 50-х гг. прошлого века хранился в собрании известного коллекционера А С. Уварова, другой (в виде книги) в настоящее время находится в библиотеке Академии наук18.

Принадлежностью антикварно-книжного рынка стали и другие подделки Бардина. Это прежде всего пять пергаменных списков Русской правды: владелец одного из них неизвестен; второй в XIX в принадлежал писателю А Ф Вельтману, затем коллекционеру А И. Хлудову; третий находился в коллекции купца И. И. Царского, от него перешел к Строеву, а от того – к Погодину, четвертый в начале XIX в. был собственностью некоего В. М Изергина; пятый принадлежал все тому же Царскому, а затем оказался в библиотеке графа Уварова19.

Начало одного из списков «Русской Правды», изготовленного А. И, Бардиным.

Титульный лист списка «Повести о новгородском посаднике Щкле», изготовленного А. И. Бардиным.

Фрагмент текста изготовленного А И. Бардиным списка «Повести о новгородском посаднике Щиле»

Миниатюра А. И. Бардина в одной из подделанных им рукописей.

Миниатюра А. И. Бардина в одной из подделанных им рукописей.

В среде коллекционеров пользовались спросом такие изделия Бардина, как Устав князя Ярослава о мостовых (был в библиотеке Голицыных, затем попал в коллекцию П. Ф. Карабанова), Устав о торговых пошлинах 1571 г. (находился в коллекции Н. Ф. Романченко), «Поучение» Владимира Мономаха (владельцы неизвестны), отрывок Никоновской летописи (последним владельцем в XIX в. был Хлудов), Сказание об основании Печерской церкви (хранилось у Царского, затем Строева и Погодина), Сказание о Борисе и Глебе (находилось в библиотеке Голицыных, затем перешло в собрание Карабанова), Повесть об иконе Николая Зарайского (в 80-х гг. XIX в. находилась в коллекции зарайского купца А. И. Локтева), Житие Иосифа (хранилось в собрании Погодина), Послание Александра Македонского славянам (оказалось в собраний графа Уварова), Синоодик. в неделю правоэславную (вла-дельцы неизвестны), «Правила» митрополита Иоанна (приобретены графом Толстым), Каноны на Рождество Христово (владельцы неизвестны), Сказание о Данииле Пророке (владельцы неизвестны), Житие Александра Невского (приобретено графом Толстым)20

Названные и другие рукописи уже в XIX в в основном были известны как подделки Бардина Ряду из них посвящены специальные исследования, разоблачающие фальсификации на основе палеографического и кодикологического анализа Это облегчает нашу задачу при характеристике типологии бардинских подделок, что является, пожалуй, наиболее интересным в его «творчестве»

Прежде всего отметим, что все подделки, за некоторым исключением, связаны с памятниками исторического содержания, как правило, уникальными, представляющими большую ценность для науки Более того, фальсификатор не сочинял тексты ранее неизвестных памятников Он изготовлял списки реально существовавших исторических источников, ставших известными в конце XVIII – начале XIX в В основе подделок лежат либо издания таких источников (первое издание «Слова о полку Игореве», издания Русской Правды 1792 или 1799 гг, Синодального списка того же памятника 1815 г, первое издание «Поучения» Владимира Мономаха в 1793 г, первое издание Никоновской летописи и т д), либо их подлинные списки Иначе говоря, Бардин не придумывал содержание своих подделок – явление достаточно редкое в истории фальсификаций Более того, он не фальсифицировал и тексты оригиналов, как правило, передавая не только их содержание, но и правописание Малиновский в свое время сравнил приобретенную им рукопись «Слова» с первым изданием поэмы и установил между ними 140 разночтений, подавляющая часть которых являлась следствием описок, небрежностей фальсификатора и лишь незначительное число, возможно, отразило его попытки осмыслить по-своему текст поэмы («Славою» вместо «славию», «Клим» вместо «кликом», «жита» вместо «живота» и т д)21 Вероятно, не обладая достаточной фантазией либо проявляя известную осторожность, Бардин отталкивался от подлинных известных текстов источников, допуская по отношению к ним несколько видов фальсификаций

Во-первых, он подделывал внешние признаки древних рукописей Значительная часть его подделок изготовлена в виде кодексов, в кожаных переплетах, на пергамене как новой выделки (состаренном им сознательно), так и старинном, с предварительно смытым текстом (палимпсесте) У него была, очевидно, своеобразная «мастерская» изготовления, старения или смывания пергамена Свои подделки Бардин изготовлял и в виде свитков (пергаменных) В единственном случае – при изготовлении Торгового устава 1571 г – Бардин использовал чистую бумагу XVII в Внешними признаками он стремился «удревнить» свои изделия

Этому же служили и разработанные им типы почерков – подустав, полуустав и даже под скоропись. Бардин подражал в основном почеркам рукописей XIII – XIV вв. Он употреблял также вязь, Для выделения заголовков текстов или названий рукописей использовал киноварь, золото, рисовал всевозможные заставки и Миниатюры, то есть создавал «лицевые» рукописи.

Сравнительная таблица начертаний букв в подделанных А. И. Бардиным рукописях. Таблица составлена М. Н. Сперанским.

Во-вторых, понимая, что внешний вид подделки не всегда может убедить покупателя-коллекционера в ее древности и подлинности, Бардин снабжал свои изделия послесловиями. Они содержали, как правило, указания на имя писца и время переписки рукописей.

Иначе говоря, не вмешиваясь в подлинный текст источника, Бардин фальсифицировал его списки. Именно здесь он отступал от роли «копииста», переступал зыбкую черту, отделяющую стилизатора такого рода от фальсификатора. Так, список «Слова о полку Игореве», проданный Малиновскому, сопровождался послесловием с точной датой и именем писца*: «Написася при благоверном и великом князе Дмитрии Константиновиче. Слово о походе полку Игорева Игоря Святославля внука Ольгова калугером убогим Леонтием Зябловым в богоспасаемом граде Суздали в лето от сотворения мира шесть тысящь осмь сот осемьдесят тре-тиаго»22. Другой список «Слова», хранившийся у Актова, Бардин снабдил «рунической» записью, лишь недавно расшифрованной: «Найдена бысть книга сиа. Преписав с тыия Слово о полку Иго-реве Игоря Святославлиа внука Олгова в лето 7326 (1818. – В. К.) генваря дня 22». Третий список поэмы дополнен в начале записью о рождении князя Игоря Святославича, его военных походах и смерти23. Изготовленный Бардиным список Сказания о Борисе и Глебе содержит послесловие с датой – 1389 г.; «Правила» митрополита Иоанна – глаголическую запись об изготовлении рукописи и т. д. В одном случае Бардин с помощью фальсифицированной записи рискнул удревнить подлинную рукопись XVII в.24

[* Здесь и далее в книге подобные записи приводятся в упрощенной транс крипции.]

Для ряда подделок Бардина характерно прямое указание на их автора. Так, в одной рукописи Русской Правды в послесловии он сообщил, что она списана в «богоспасаемом граде Москве» «москвитянином Антоном Ивановым Бардиным» в феврале 1816 г.

Фальсификатор, видимо, был не лишен чувства юмора и позволял себе посмеиваться над незадачливыми покупателями его изделий. В поддельной рукописи Жития Александра Невского, в послесловии, оканчивающемся тайнописью, читаем: «Начата бысть писанием книга сия житие великого князя благоверного Александра Невского в лето 7318 (1809. – В. К.) месяца декабря 18 дня, совершена же того же лета марта 10 дня в царствующем граде Москве москвитяном Антоном Ивановым Бардиным…»25

Кажется, последнее обстоятельство проясняет то, почему, несмотря на известность Бардина как фальсификатора, его изделия приобретались не только людьми, плохо разбиравшимися в древних источниках, но и понимавшими в них толк. По существу, Бардин в какой-то момент своей «деятельности» перешел на легальное изготовление «под древность» списков различных источников. Известно, например, что по заказу купца Царского он изготовил пергаменный список Русской Правды с подлинной рукописи, принадлежавшей Мусину-Пушкину26. Бардин стремился (и, очевидно, нередко по просьбе заказчиков) к тому, чтобы снабдить свои изделия всеми теми аксессуарами древности и подлинности, которые могли бы поднять их значение, а заодно и польстить честолюбию богатых коллекционеров. Легальность такого рода изделий Бардина дает нам основание поставить его как бы между фальсификатором и художником, даже «копиистом» редких памятников. Его деятельность в этом смысле можно рассматривать не только как эпизод в истории отечественных фальсификаций, но в еще большей степени – как примечательное явление в истории отечественного коллекционирования. Сам Бардин из освоенного им ремесла сделал доходный промысел. В его деятельности мы обнаруживаем элементы некоего «кодекса правил подделыцика», в основе которого лежал принцип: ничего не выдумывать, а только подражать внешним признакам подлинных источников и рукописей, «удревнять» изготовленные списки фальсифицированными записями.

Бардин именно подражал признакам древности. Несмотря на то, что через его руки прошло много подлинного рукописного материала, несмотря на несомненные художественные способности и умение писать «под древность», несмотря на многочисленные и прочные связи с действительными знатоками древностей, благодаря которым он был в курсе новейших открытий (достаточно в этой связи указать, что Бардин фабриковал подделки с разных списков, представлявших разные редакции памятников письменности), его изделия не были свободны от промахов. В свое время они были подробно перечислены и проанализированы М. Н. Сперанским. Их можно распределить на три группы. Первая группа касается почерка подделок. Их почерк – это внешнее механическое подражание отдельным особенностям подлинных древних памятников, без знания изменений во времени типов почерков. Поэтому в уставном бардинском почерке можно встретить скорописные начертания, и наоборот. Избегая вообще сокращений в своих изделиях, Бардин распространял это и на слова, обычно писавшиеся в подлинных рукописях с сокращениями или под титлами («бог», «господь», «человек», «отец» и т. д.). В то же время он неожиданно вводил сокращения, чуждые подлинным памятникам письменности («влкого», «хрбрый», «чдтвцъ», «двькы» и т. д.). Бардин рисовал фантастические, не встречающиеся в подлинных рукописях инициалы. В своем письме он злоупотреблял начертаниями йотованного большого юса, не признавая юса малого, последовательно писал «и» десятеричное перед гласной, а не в конце строки при недостатке места для «и», как в подлинных рукописях, придавал «и» десятеричному современное начертание – с одной, а не с двумя точками, ставил знак переноса, несвойственный древним памятникам письменности, и т. д.27

Вторая группа промахов Бардина относится к внешним признакам рукописей. В древних рукописях существует устойчивая зависимость между форматом и числом листов в тетрадях, которые их составляют (например, рукописям в четвертую долю листа соответствует 8 или 16 листов в тетради). Бардин же составлял свои рукописи в четверку из тетрадей, насчитывающих 4 листа. Те же самые рукописи, за редчайшим исключением, в древности не писались в два столбца, что характерно для изделий Бардина. Не знала русская письменность и формы пергаменных свитков, к которым часто прибегал Бардин в своих подделках28.

Третья группа промахов Бардина касается грамматики его изделий – здесь можно встретить многочисленные, невозможные для подлинных текстов описки, ошибки в правописании.

После всего сказанного становится понятной роль и личности Бардина, и его подделок в истории отечественных фальсификаций. «Проделки» Бардина выглядят как мастерски для того времени выполненные шутки, без притязаний на подлинность текстов. Его «творчество» было своеобразной реакцией на тот поток открытий подлинных памятников письменности, которыми оказалось богато начало XIX в. Одновременно это был деловой ответ энергичного и знающего торговца-антиквария на сложившуюся на книжном рынке, благодаря развитию частного коллекционирования, конъюнктуру. Пожалуй, как никто из отечественных фальсификаторов исторических источников, Бардин преуспел в своем деле, превратив его в доходный, даже уважаемый коллегами промысел. И кто знает, может быть, мы еще встретимся не с одной подделкой, вышедшей из-под пера этого человека. Желающий быть обманутым да будет обманут, скажем мы в заключение.

Глава девятая

«ВОЗБУДИТЬ ВЕЛИЧАЙШИЕ ОЖИДАНИЯ»

– Пресвятая Богородица, почто рыбка не ловится?

– Либо невод худ, либо нет ее тут.

Русская народная пословица

Подделке, о которой пойдет речь в этой главе, была суждена долгая и славная жизнь. На это, может быть, даже не рассчитывал ее автор, когда в тишине своего рабочего кабинета, охваченный достаточно прозаическими целями (о них мы узнаем позже) и осененный неожиданной идеей, торопливо набрасывал ее первый вариант.

Речь идет о так называемой «Записке анонима» или «Рукописи профессора Дабелова». Полторы-две страницы текста этой рукописи вот уже более 160 лет вызывает ожесточенные споры, поддерживает так свойственные людям романтические надежды ни больше ни меньше как на находку библиотеки Ивана Грозного. Рукопись содержит краткую опись древнегреческих и латинских книг, якобы находившихся в этой библиотеке в XVI в., увиденных и даже частично переведенных неизвестным дерптским пастором во время его пребывания в России.

Для большей ясности оговоримся сразу: мы отнюдь не склонны сомневаться в существовании библиотеки Ивана Грозного. На это бесспорно указывает ряд сохранившихся источников, тщательно проанализированных в отечественной и зарубежной литературе'. Назовем лишь некоторые из них. Это свидетельство Максима Грека о книгах библиотеки московского царя, увиденных им после приезда в Россию, а также указание в ливонской хронике Ф. Ниенштадта. Последнее особенно важно. Под 1565 г. Ниенштадт, со слов побывавших в России при Иване Грозном дерптского пастора И. Веттермана и дипломата Шреффера, сообщил, что царь показал Веттерману библиотеку и попросил его перевести находящиеся в ней сокровища.

Надежда на открытие всегда поддерживает поиск, интуиция ему помогает, но только знания направляют его по верному пути. Вот почему в историческом поиске важно, чтобы он опирался на истинные знания. Не являются в этом отношении исключением и поиски библиотеки Ивана Грозного, поиски, в которых «Записке анонима» отводилась (и отводится иногда до сих пор) чрезвычайно важная роль.

Портрет Ивана Грозного.

Первое известие о «Записке анонима» принадлежит профессору римского и германского права Дерптского университета X. X. Дабелову (1768 – 1830). До прибытия в 1818 г. в Дерптский университет и во время преподавания в нем Дабелов снискал известность своими историко-правовыми исследованиями. В 1806 – 1807 гг. он работал в библиотеках и архивах Италии и Франции, в 1813 г. – Гейдельберга и Геттингена. Это позволило ему собрать богатый материал, обобщенный в ряде книг: «Очерки по истории Римского государства и его права» (1818), «Историко-догматические очерки древнегерманского частного права» (1819), «Древнеримское право» (1822) и др.

В 1822 г. в статье «О юридическом факультете в Дерпте» Дабелов опубликовал выдержку из названного им «Указателя неизвестного лица» – список рукописей юридического содержания, некогда находившихся в библиотеке русского царя. По словам Дабелова, после приезда в Дерпт, в процессе архивных разысканий среди неопубликованных бумаг им и был обнаружен этот список2.

Сообщение Дабелова вызвало живой интерес в зарубежных научных кругах. Находка была высоко оценена в ряде откликов. Но наряду с этим зазвучали и скептические голоса. Так, в одном из журналов, выходивших в Галле, неизвестный автор высказал удивление по поводу находки Дабелова и его доверия к содержанию обнаруженной «Записки анонима»3.

Сообщение Дабелова, вероятно, так и затерялось бы на многие годы, если бы им не заинтересовался молодой ученый ф В. Клоссиус (1795 – 1838 г.), изучавший право в Тюбингенском университете и снискавший к этому времени авторитет в ученых кругах своим открытием (в Амброзианской библиотеке в Милане) и изданием новых отрывков из «Юридического кодекса» византийского императора Феодосия. В 1824 г. Клоссиус прибыл в Дерпт и в апреле того же года стал ординарным профессором кафедры уголовного судопроизводства, истории, права и юридической словесности. Здесь он и познакомился с Дабеловым и его находкой.

Уже в ноябре 1824 г в письме к одному из своих коллег, опубликованном в 1825 г., Клоссиус сообщал, что «существует рукописный каталог библиотеки князя Ивана Васильевича Великого, супруга принцессы Софьи, племянницы последнего греческого императора Этот князь купил много рукописей на Востоке». В письме к другому знакомому, Бюхеру, от 6 мая 1826 г. Клоссиус вновь указал на этот «каталог», а затем упомянул о нем и в своей актовой речи в 1829 г.4

Удивительно, но сообщения Дабелова и Клоссиуса либо остались неизвестными русским ученым, либо не заинтересовали их. О «Рукописи профессора Дабелова» заговорили во весь голос лишь после того, как Клоссиус в 1834 г., незадолго до своей смерти, опубликовал большую статью «Библиотека великого князя Василия (IV) Иоанновича и царя Иоанна (IV) Васильевича»5 Здесь впервые были сообщены и проанализированы все известия об этом хранилище, а также полностью опубликованы «Записка анонима» и подробный рассказ о ее находке.

По словам Клоссиуса, Дабелов в Дерпте занимался поиском материалов по истории лифляндского права и «получал с разных сторон документы, которые сообщались ему частию от разных посторонних лиц». В 1826 г. Клоссиус узнает от Дабелова, что среди этих бумаг находились четыре «связки или тетради», обозначенные им как «Collectania Pernaviensia». Одна из них, под N 4, «была писана не одною рукою, а разными почерками, на бумаге разных форматов, большего и меньшего, и, по-видимому, состояла из документов, которые были сшиты вместе без всякого порядка» Среди этих документов, относящихся к истории Дерпта и Пярну, «находилось на 1,5 или 2 листах (чего он не мог вспомнить с точностью) известие одного дерптского пастора, который имел в своих руках рукописи московского царя». Оно, свидетельствовал Клоссиус со слов Дабелова, «было написано на простонародном немецком наречии… мелкими буквами и чрезвычайно нечетко, желтыми некрасивыми чернилами и на бумаге, также совсем пожелтелой»6.

Клоссиус привел текст сообщения дерптского пастора, переданный ему Дабеловым:

«Сколько у царя рукописей с Востока.

Таковых было всего до 800, которые частию он купил, частию получил в дар

Большая часть суть греческие, но также много и латинских.

Из латинских видены мною:

Ливиевы истории, которые я должен был перевести. Цицеронова книга de republica и 8 книг Historiarum. Светониевы истории о царях, также мною переведенные. Тацитовы истории.

Ульпиана, Папиниана, Павла и т. д. Книга Римских законов. Юстиновы истории.

Кодекс конституций импер[атора] Феодосия. Вергилия Энеида и Ith. Calvi orationes et poem.

Юстинианов кодекс конституций и кодекс новелл. Сии манускрипты писаны на тонком пергамине и имеют золотые переплеты.

Мне сказывал также царь, что они достались ему от самого императора и что он желает иметь перевод оных, чего, однако, я не был в состоянии сделать.

Саллюст[ия] Югурт[инская] война и сатиры Сира. Цезаря комментарий] de bello Gallico и Кодра Epithalam. Греческие рукописи, которые я видел, были: Полибиевы истории. Аристофановы комедии.

Basilica и Novelloe Constitutiones, каждая рукопись также в переплете.

Пиндаровы стихотворения. Гелиотропов Gynothaet Гефестионовы Geographica

Феодора, Афанасия, Lamoreti и других толкования новелл. Юстин[иановы] зак[оны] аграр[ные]. Zamolei Mathematica. Стефанов перевод пандектов. греч (и) и… Hydr

… пиловы Истории. Кедр?…Char и эпиграммы Baphias Hexapod и Evr».

Иван Грозный показывает сокровища английскому послу Горсею.

С картины художника А. Д. Литовченко.

Далее Клоссиус писал, что по приезде в Дерпт в 1824 г. его первым желанием было отыскать оригинал «Рукописи профессора Дабелова», «ибо я предполагал вместе с г. профессором Дабеловым, что оный находится в архиве перновского городского совета». Однако поиски оказались тщетными, даже старые архивисты не могли припомнить указанной связки. Не значилась она и ни в одной из описей. Похожая по характеру документов тетрадь рыла, правда, в 1820 г. передана Дабелову городовым фискалом Пярну Э. Франтценом. «Так как и г. Франтцен, – продолжал Клоссиус, – не помнил, чтоб он сообщал профессору Дабелову что-нибудь, кроме этого одного тома, и осведомления мои в других местах остались без всякого успеха, то я принужден был вовсе отказаться от надежды увидеть собственными глазами этот достопримечательный документ»7.

Заключая свою публикацию, Клоссиус писал: «Вот список творений, который во всяком случае, если даже и отнесен мною к неточности и незнанию автора, должен возбудить величайшие ожидания. Бакмейстер сомневается вообще во всем повествовании Ниенштадта, но ему было неизвестно, что сей последний приводит в свидетели самого Веттермана и что существование библиотеки подтверждается известиями жизнеописателей Максима Грека, а теперь и открытием, которое сделал профессор Дабелов»8.

Таким образом, в 1834 г. научная общественность впервые получила возможность познакомиться с обширным перечнем книг библиотеки московского царя. Перечень производил сильнейшее впечатление. В самом деле, в нем содержалась ценнейшая информация: «Рукопись профессора Дабелова» сообщала о способе комплектования библиотеки московского царя (за счет дарений и покупки); становилось известно общее число рукописей – до 800 (греческих и латинских); приводился перечень тех из них, которые наиболее заинтересовали дерптского пастора, причем назывались авторы и произведения, не только известные ученому миру («История» Тита Ливия, «Жизнь цезарей» Светония, «История» Тацита, «Энеида» Вергилия, «Югуртинская война» Саллю-стия, «История» Полибия, «Комедии» Аристофана, «Песни» Пин-дара), но и малоизвестные, а то и вовсе неизвестные («О республике» и 8 книг «Истории» Цицерона, «Оратории и поэмы» Кальвин, «Сатиры» драматурга Сира, «Корпус» Ульпиана, Папиана и Павла, «Gynothaet» Гелиотропа и др.). «Записка анонима» сообщала, что неизвестный дерптский пастор «должен был» и перевел, по всей видимости, на русский язык «Историю» Ливия, «Жизнь цезарей» Светония и целый ряд произведений других латинских авторов.

Публикация Клоссиуса была воспринята как исключительно добросовестное и тщательное исследование. Это была первая, наиболее полная работа о библиотеке Ивана Грозного и его отца. В общем контексте положительного отношения к выводам Клоссиуса воспринималось и его известие о «Записке анонима». Она рассматривалась как достоверное свидетельство о рукописных богатствах, сохранявшихся в России на протяжении многих веков. В качестве бесспорного источника «Записка» была использована в работах С. П. Шевырева9, И. Н. Жданова10, В. С. Иконникова11 и других исследователей. Постепенно неясные обстоятельства открытия и утраты «Рукописи профессора Дабелова», неопределенность ее содержания отходили на задний план, и сама она стала рассматриваться как органическое продолжение известия «Хроники» Ниенштадта о пасторе Веттермане. Так, например, Шевырев прямо утверждал, что «Грозный показал Веттерману свою библиотеку, который составил ей каталог, найденный Дабеловым»12.

В сферу серьезного научного внимания «Рукопись профессора Дабелова» вновь попала в начале 90-х гг. XIX в. В 1891 г. в Россию прибыл профессор Страсбургского университета Э. Тремер, объявивший о своем намерении осуществить поиски в московских хранилищах и в кремлевских дворцовых подвалах старинной царской библиотеки. Планы Тремера вызвали живой интерес в русских ученых кругах. Здесь не место рассказывать о том, какую оживленную полемику породили соображения Тремера относительно возникновения и сохранности царской библиотеки13. Важно подчеркнуть, что Тремер и его сторонники полностью принимали «Записку анонима» как подлинный и достоверный исторический источник, тогда как их критики высказали целый ряд серьезных возражений.

Едва ли не первым с сомнениями относительно «Рукописи профессора Дабелова» выступил историк Н. П. Лихачев. 19 марта 1893 г. он сделал доклад в Обществе любителей древней письменности о библиотеке московских царей. Коснувшись в нем «Записки анонима», он констатировал «странную забывчивость профессора Дабелова, открывшего известие о списке рукописей царской библиотеки», и, как сказано в информации о докладе, «счел возможным игнорировать этот список до нахождения дабеловской связки»14.

В книге, вышедшей спустя год после прочтения доклада, Лихачев более подробно остановился на «Рукописи профессора Дабелова». Отметив неясность обстоятельств открытия и исчезновения ее оригинала, Лихачев особо подчеркнул другие факты, заставляющие, по его мнению, сомневаться в подлинности и достоверности этого источника. Прежде всего, ряд известий о сочинениях и авторах, имевшихся, согласно «Рукописи профессора Дабелова», в библиотеке московских царей, удивительно совпадает с тем, что стало известно об этих сочинениях и авторах в зарубежной научной литературе в 1822 – 1826 гг. Это дает основание подозревать, что такие публикации могли послужить одним из источников «Записки анонима». Далее у Лихачева вызвало недоумение и то обстоятельство, что Дабелов, тщательно скопировав перечень книг библиотеки, вплоть до указания многоточием непрочитанных слов и даже отдельных букв оригинала, в то же время не потрудился переписать начало рассказа неизвестного дерптского пастора. Более того, подчеркнул Лихачев, Дабелов не записал, а впоследствии «забыл» имя пастора, составившего каталог библиотеки, утверждая лишь, что им был не Веттерман. «Самая забывчивость Дабелова относительно имени пастора, – заключал Лихачев, – с скептической точки зрения объясняется осторожностью человека, знакомого с тщательностью, с какой немцы разрабатывают свою историю: у немцев и пасторы XVI столетия могли оказаться на счету»15.

Лихачев, таким образом, не только привел ряд соображений, доказывающих фальсифицированный характер «Записки анонима», но и, по существу, связал фальсификацию с именем профессора Дабелова.

Знаменательно, что историк С. А. Белокуров, книга которого о библиотеке Ивана Грозного оспаривала многие выводы работы

Лихачева относительно «Рукописи профессора Дабелова», занял аналогичную позицию, подкрепив ее рядом новых аргументов.

Отметив, что данные языка источника не позволяют его датировать хотя бы приблизительно, Белокуров также обратил внимание на то, что из «Записки анонима» не ясно, о библиотеке какого московского царя в ней идет речь. «Записка» написана таким образом, что упоминаемый в ней царь может быть отнесен не только к XVI, но даже к XVIII в. Далее Белокуров констатировал несомненную связь данных «Рукописи профессора Дабелова» с показаниями пастора Веттермана в «Хронике» Ниенштадта, подчеркнув, что нет оснований считать анонимом Веттермана, ибо автор «Записки» демонстрирует в ней широкую эрудицию. «Весьма сомнительно», считает Белокуров, чтобы Иван Грозный пожелал иметь переводы классиков античности. «Весьма странно» также, что не сохранился ни один из сделанных дерптским пастором переводов, о них нет даже никаких упоминаний в известных источниках. Наконец, отметил Белокуров, «вселяет недоверие к рассказу» анонима сам перечень книг – только очень редких или известных по упоминаниям, хотя в царской библиотеке, судя по рассказу анонима, их было множество. По мнению Белокурова, фальсификатор «Рукописи профессора Дабелова» положил в ее основу известие Веттермана, впервые опубликованное в XVIII в. в труде историка И. Г. Арндта, а значит, изготовление подделки можно отнести к середине XVIII в., когда вышел в свет труд Арндта. Касаясь автора фальсификации, Белокуров склонялся к тому, чтобы считать им Дабелова, не отрицая, впрочем, что и Дабелов мог быть введен в заблуждение неизвестным лицом16.

По предложению Белокурова в 1895 г. прибалтийские ученые обратились через газету с просьбой помочь в поисках оригинала «Рукописи профессора Дабелова». Поиски оказались тщетными17.

В рецензии на труд Белокурова его точку зрения на «Записку анонима» поддержали Д. А. Корсаков и М. Г. Соколов, прямо назвавшие ее фальсификацией18.

С выводами Белокурова и Лихачева, однако, решительно не согласился такой авторитетный ученый, как А. И. Соболевский. В рецензии на книгу Белокурова он заметил, что у современных исследователей нет оснований подозревать Дабелова, ибо в этом случае остаются неизвестными мотивы подделки. «Если, может быть, и было в его интересах сказать что-нибудь неизвестное о Corpus'e Ульпиана, Папиана и Павла, – писал он, – то какую цену могло иметь для его славы простое указание на нахождение этого Corpus'а в московской библиотеке давних времен?»19 По мнению Соболевского, необходимо самое пристальное внимание к свидетельству анонима, который, конечно, «много налгал», но «был в Москве (судя по всему, во второй половине XVI в.) и…имел какие-то сведения о богатой ценными и редкими книгами царской библиотеке»20.

После скептических соображений Лихачева и Белокурова рецензия Соболевского вновь открывала надежды на достоверность и подлинность «Рукописи профессора Дабелова». Однако преодолеть зародившиеся сомнения было уже нелегко. Не случайно Иконников, первоначально полностью принимавший «Записку анонима», после книг Лихачева и Белокурова признал, что документ, опубликованный Клоссиусом, «по обстоятельствам его открытия и исчезновения… действительно возбуждает большие сомнения и требует более основательного подтверждения»21.

Жаркие споры «Рукопись профессора Дабелова» вызвала на X Археологическом съезде в Риге в 1896 г. В прениях до докладу Белокурова профессор Р. Гаусманн достаточно осторожно выразил свое отношение к этому документу. С одной стороны, он «признавал известие Дабелова очень сомнительным», но с другой – подчеркивал важность того, что «Клоссиус относится к нему с полным доверием»22. На иную позицию встал Ю. А. Кула-ковский, отметивший, что в «Записке анонима» названы произведения, «или совершенно исчезнувшие для нас, или сохранившиеся в ничтожных фрагментах, а такое сочинение, как Historiarum Цицерона, даже никогда не существовало»23.

Осторожно выразил свое отношение к «Рукописи профессора Дабелова» Н. Н. Зарубин, ограничившись краткой историографической справкой и замечанием, что «Записку анонима» «как по обстоятельствам ее открытия, так и по сообщаемым ею сведениям считают не внушающей доверия, и ряд исследователей ее достоверность отрицает»24. Немногословны в своих заключениях и многие из позднейших исследователей. Так, М. Н. Тихомиров в работе о библиотеке Ивана Грозного ничего вообще не говорит о «Рукописи профессора Дабелова»25, А. А. Зимин ограничился замечанием, что находка оригинала этого источника существенно помогла бы «разгадать тайну библиотеки Ивана Грозного»26.

Правда, продолжают звучать и голоса сторонников подлинности этого источника. Книговед М. И. Слуховской полагал, что «Записка анонима» «наиболее заманчивый, хотя и "ненадежный", то есть подлинный, но не во всем достоверный, источник о библиотеке московских царей»27. Много внимания анализу и розыску «Рукописи профессора Дабелова» посвятил археолог и писатель И. Я. Стеллецкий. Вот как передает он рассказ Клоссиуса о находке и утрате «Записки анонима». Дабелову, пишет Стеллецкий, «посчастливилось найти в архивной связке, выписанной из пер-новского архива, черновую, неоконченную Веттермановскую опись библиотеки Ивана Грозного…, по использовании (он. – 3. К.) вернул [ее] в Пернов. Затем, под нажимом профессора Клоссиуса, Дабелов потребовал ее обратно для доследования, но уже не получил»28. Более того, по сообщению Стеллецкого, сам он, готовясь в 1913 г. к XV Археологическому съезду в Новгороде, нашел эту связку «в Пернове и лично просмотрел всю опись»!29

Как источник, абсолютно не подверженный каким-либо сомнениям, «Записку анонима» использовал в своих книгах писатель Р. Т. Пересветов30. Немало усилий на ее поиск и изучение потратил и писатель В. Н. Осокин, опубликовавший в свое время в газетах и журналах целый ряд очерков о библиотеке Ивана Грозного. По его словам, покойный Стеллецкий, говоря ему о своей находке в 1913 г. оригинала «Рукописи профессора Дабелова», убеждал: «Поезжайте в Пярну…, быть может, там все-таки уцелел список Дабелова. Я старый и больной и не могу туда поехать»31.

Осокин в конце концов внял настойчивому пожеланию Стеллецкого. Побывав в Пярну и Тарту, он заявил, что ему удалось обнаружить «следы» «Записки анонима»: свидетельство о заметке в пярнской газете о состоявшейся в городе в 30-х гг. выставке «древних пярнуских актов, а среди них и считавшийся потерянным список библиотеки Ивана Грозного». По словам Осокина, его добрый знакомый тартуский краевед Пент Нурмекунд взял на себя нелегкий труд просмотреть в поисках этой заметки весь комплект газеты за 1930 – 1934 гг. Увы, положительных результатов мы пока не имеем.

Да и как им быть, если сам Осокин спустя несколько лет после столь обнадеживающего сообщения уже ни слова не говорил о разысканиях Нурмекунда. Как им быть, если в писательском воображении Осокина, как и Стеллецкого, даже пересказ статьи Клоссиуса о находке и утрате «Рукописи профессора Дабелова» весьма далек от оригинала. Послушаем, однако, Осокина, а заодно сравним его рассказ с приведенным выше рассказам Дабелова.

«Все началось с того, что в 1822 г. на имя профессора Дерпт-ского университета Христиана Дабелова пришел пакет, отправленный из небольшого приморского городка тогдашней Эстляндской губернии Пернова. Дабелова это не удивило. По его просьбе – а был он к тому времени уважаемым ученым-юриспрудентом – из разных городских архивов то и дело присылали ему для публикации в специальных изданиях старинные документы… Однако, вскрыв пакет, на этот раз Дабелов не мог не удивиться… пунктуальный Дабелов тщательно снял копию, отправил письмо обратно и, верный своей привычке публиковать каждый важный документ, напечатал о нем сообщение в одном из рижских изданий». И далее: «Мы, конечно, не можем документально точно восстановить происходившую между ними (Дабеловым и Клосси-усом. – В. К.) беседу, но из дальнейшего хода дела выясняется, что Клоссиус спросил Дабелова, имеется ли у него подлинная рукопись, и огорчился, узнав, что он отправил ее назад… Успокоившись, Клоссиус подумал, что, собственно говоря, эта странная потеря не так уж велика: важна в конце концов не бумага, а сама библиотека»32.

Итак, «пунктуальный» Дабелов и «успокоившийся» Клоссиус должны исключить какие-либо сомнения и у критически настроенного современного читателя – в конце концов, говорит Осокин, «Записка анонима» – это всего-навсего «бумажка». Была она или нет – не имеет значения, важно, что она могла быть в романтическом воображении Дабелова, Клоссиуса, Осокина. Правда, остается непонятным, зачем нужно было стремиться в Пярну, выполняя завещание умирающего Стеллецкого? Что же касается выводов Лихачева, Белокурова, осторожной позиции других исследователей, то о них просто можно умолчать: не стоит тратить бумагу на их сколько-нибудь критический разбор, если Осокину и так все ясно.

Легенда оказалась живучей. Будоража воображение пылких и увлекающихся людей, она обрастала новыми подробностями. Совсем недавно, например, А. Иванов писал: «По неполному списку, дошедшему до наших дней, в книжном собрании царя находилось около 800 рукописей на греческом и латыни, древнееврейском и арабском языках… А какая ценность сочинения авторов, побывавших на нашей прародине – земле древних славян и скифов – и описавших ее!»33

На этом мы могли бы закончить обзор литературы, посвященной «Записке анонима», если бы к ней не обратился серьезный и авторитетный исследователь А. А. Амосов.

Рассуждения Амосова представляют наиболее завершенный, продуманный свод аргументов, призванных подтвердить достоверность и подлинность «Рукописи профессора Дабелова». Поэтому мы остановимся на них подробнее.

Прежде всего Амосов пытается определить характер «Рукописи профессора Дабелова». По его мнению, «форма построения» этого источника говорит о том, что это «нечто вроде памятной записки (в другом месте – «деловое письмо». – В. К.), адресованной неизвестным пастором какому-то лицу, запросившему его о книгах царя Ивана»34. В таком утверждении имеется по меньшей мере две натяжки. Во-первых, как подметил еще Белокуров, нет ясности, о библиотеке какого московского царя идет речь в «Записке анонима». Во-вторых, она не содержит абсолютно никаких данных, свидетельствующих, что памятная записка или письмо адресовано одним неизвестным другому, да к тому же по просьбе последнего. С равным основанием ее можно назвать и личной памятной запиской, и выпиской из какого-то сочинения.

Далее Амосов предполагает, что оригинал дабеловской копии был черновиком, иначе «вряд ли возможно объяснить то, что зачастую названия произведений обозначены лишь начальными буквами первого слова»35. Однако объяснения этому также могут быть самые разные. Достаточно представить себе, что переписчик «Записки анонима» копировал оригинал в спешке, не всегда разбирал его, в том числе из-за дефектов. Наконец, это могло быть просто-напросто ловким приемом фальсификатора (о чем свидетельствуют уже известные нам подделки).

Пытаясь объяснить поразительную осведомленность неизвестного дерптского пастора о книжном собрании московского царя, Амосов пишет, что тот, как человек с богословским образованием, «не только мог, но и обязан был свободно ориентироваться в книжности. Беглого просмотра хорошо сохранившихся рукописей (что оговорено в сообщении анонима) было вполне достаточно для определения (хотя бы на основании предисловий и выходных записей) автора и названия памятника»36. Здесь что ни слово, то домысел. В самом деле, пастор обнаруживает великолепные знания не только сочинений отцов церкви, что вполне естественно, но и классической литературы античности, а также проявляет особый интерес к материалам юридического содержания. Каким был просмотр, беглым или внимательным (вспомним, что пастор перевел ряд книг), – нам неизвестно. Амосов, сам много сделавший для собирания и описания памятников, не мог не понимать, что значит пересмотреть если не 800, то хотя бы и пару сотен рукописей и тем более идентифицировать их. Воистину пастор должен был быть фантастически работоспособным человеком, уникальным энциклопедистом, да и полиглотом тоже.

По мнению Амосова, «Записка анонима» делится отчетливо на две части: перечень того, что царь желал видеть переведенным, и остальное. Отмечая, что в первой части в основном находятся исторические и законодательные памятники, Амосов связывает интерес к ним русского царя с начавшейся на рубеже 70-х гг. XVI в. работой по созданию летописи, известной под названием Лицевого свода. Но если исходить из такой логики, то можно приурочить контакт анонима с русским царем и к 1497 г., и к 1550 г., и даже к 1649 г., когда велись работы над Судебником 1497 г., Судебником 1550 г. и Соборным Уложением 1649 г. Впрочем, дело даже не в этом. Если о жанре «Рукописи профессора Дабелова» еще можно спорить, то ее структура бесспорна: первая часть – перечень латинских рукописей, а вторая – греческих. И эта структура, как увидим, была не случайна – именно в ней просматривается один из признаков подлога.

Касаясь обстоятельств открытия и утраты «Записки анонима», а также сомнений в ее подлинности, Амосов пытается доказать, что все связанное с этим легко объясняется другими аналогичными случаями: находкой и гибелью в конце XVIII – начале XIX в. ряда действительно древних памятников, типологией действительных подделок и их мотивами и т. д Однако все приведенные им примеры не отражают какой-либо закономерности, в которую можно «вписать» «Рукопись профессора Дабелова», и не служат подтверждением ни подлинности, ни поддельности ее.

Наконец, говоря о самом Дабелове, Амосов старается убедить читателя в том, что у него не обнаруживается ни явных мотивов фальсификации, ни необходимых знаний для изготовления подделки. Относительно мотивов фальсификации мы поговорим позже, что же касается эрудиции профессора Дабелова, нельзя не признать странным, что Амосов, приписывающий обширные познания неизвестному пастору, отрицает их у Дабелова – автора целой серии книг, специально посвященных истории права, и к тому же человека с европейским университетским образованием.

Анализ содержания «Записки анонима» Амосовым не дал никаких новых доказательств ее подлинности. Остались неопровергнутыми и все те соображения, которые были высказаны Лихачевым и Белокуровым об обстоятельствах появления и исчезновения «Записки анонима». Однако справедливости ради нужно отметить, что в статьях и комментариях Амосова к изданию книги Зарубина о библиотеке Ивана Грозного не утверждается подлинность «Рукописи профессора Дабелова» и даже констатируется, что уверенность Осокина в существовании этого документа и его полной достоверности пока не подкреплена должным анализом всех источников.

Сомнения в подлинности «Рукописи профессора Дабелова» и до сих пор являются чрезвычайно важными. Мы не будем их повторять здесь, приведем лишь в развитие и дополнение ряд новых соображений.

Прежде всего укажем на противоречие в словах Дабелова, переданных Клоссиусом. По показанию Клоссиуса, Дабелов получал материалы для своих ученых «штудий» как из официальных хранилищ, так и от «посторонних лиц», то есть из частных собраний. Между всеми этими бумагами им и была обнаружена связка, обозначенная самим Дабеловым номером 4. То есть происхождение «Рукописи профессора Дабелова» совершенно не ясно: попала ли она к нему из официального хранилища или из архива (коллекции) частного лица. Поэтому представляется непонятным решительное намерение Дабелова и Клоссиуса разыскивать оригинал «Записки анонима» в официальных хранилищах. Объяснить это можно только одним – стремлением связать происхождение документа именно с официальным хранилищем, оттенив тем самым один из формальных признаков его подлинности.

В сообщении Клоссиуса имеются и хронологические неувязки. Он определенно указывает, что по приезде в Дерпт в 1824 г. его первым желанием было найти оригинал «Записки анонима». Однако далее следует, что, с одной стороны, сам Дабелов уже в 1820 г. разыскивал его, а с другой стороны – их совместные поиски относятся к 1826 г.; именно этим годом Клоссиус датировал описание рукописи, сделанное для него Дабеловым, а следовательно, он не мог проводить разыскания раньше – бессмысленно Искать то, о чем не имеешь представления. Мы не беремся объяснить эти несоответствия, отметим лишь, что сами по себе они Довольно странны.

Обратим внимание и на ряд других моментов. В первом известии о «Записке анонима», приведенном Дабеловым, говорится только о рукописях юридического содержания из библиотеки московского царя. Документ, опубликованный Клоссиусом, содержит перечень не только юридических, но и исторических и литературных сочинений античности, порождая естественные подозрения в доработке, дополнении «Записки анонима» после 1822 г. Ряд включенных в нее сочинений соответствуют тому, что стало о них известно в 1822 г. или позже. Так, в «Рукописи профессора Дабелова» упоминаются «Светониевы истории о царях» и сказано об их переводе немецким пастором. Примечательно, что еще хронист П. Иовий в своей книге о Московском царстве, изданной в 1600 г., сообщил, что русским известен перевод некой «Истории римских императоров». Это было использовано Н. М. Карамзиным в 7-м томе «Истории государства Российского»: «Мы имели в переводах сочинения св. Амвросия, Августина, Иеронима, Григория, Историю римских императоров (вероятно, Светонову), Марка Антония и Клеопатры…»37

Далее «Рукопись профессора Дабелова» упоминает «Цицеро-нову книгу de republica и 8 книг Historiarum». Если о «Historiarum» ничего не известно и поныне, то о «de repubjica» первое известие появилось в 1822 г., когда были опубликованы найденные фрагменты этого сочинения, а в 1823 г. появился их французский перевод. Более того, в 1824 г. в «Лейпцигской литературной газете» со ссылкой на записки о России Л. Мюллера (Меллера), изданные в 1585, 1586 и 1606 гг., сообщалось, что Волынский дворянин Войнуский имел у себя это сочинение. Год спустя известие об этом было опубликовано в России П. И. Кетшеном. «Мы не теряем надежды, – писал он, – чтобы случай, а особливо усердие почтенных соревнователей истинного просвещения не открыли нам рукописи, коея погибель можно бы почесть существенною потерею для классической литературы, а утайку – литературным преступлением»38.

Приведенные факты обращают на себя внимание примечательным совпадением появившихся в 20-х гг. XIX в. известий о ряде произведений античности с данными «Рукописи профессора Дабелова».

Но для окончательного решения вопроса о фальсификации этого источника попробуем выяснить, что было известно о библиотеке московских государей к тому времени, когда «Записка анонима» попала в поле зрения ученых.

Еще в 1776 г. библиотекарь Императорской Академии наук И. Бакмейстер, приводя рассказ Арндта о том, как Иван Грозный показывал Веттерману свою библиотеку, отметил, что этот рассказ недостоверен39. В 1780 г. профессор Московского университета X. Ф. Маттеи также выразил сомнение на этот счет, хотя и заметил: «Если и истинно то, что передают о библиотеке, то нужно думать, что в ней были греческие и латинские печатные книги»40.

В начале XIX в. наиболее полный, хотя и специально не систематизированный свод известий о библиотеке был помещен в «Истории» Карамзина, ее первых девяти томах, вышедших в 1818-1821 гг.

Уже в пятом томе своего труда, говоря о состоянии страны «от нашествия татар до Иоанна III», историограф коснулся Синодальной (Патриаршей) библиотеки, полагая, что в основе ее «была митрополитская, заведенная во время господства ханского над Россией и богатая не только церковными рукописями, но и древнейшими творениями греческой словесности»41. В следующем томе Карамзин пространно рассказал о женитьбе Ивана III на Софье Палеолог и отметил, что после этого «многие греки» «обогатили спасенными от турецкого варварства книгами московские церковные библиотеки»42.

Седьмой том «Истории» содержал еще более любопытные, ранее вовсе неизвестные сведения из обнаруженной Карамзиным в библиотеке Троице-Сергиевой лавры «Рукописной повести, или Сказания о Максиме иноке Святогорце Ватопедские обители». Василий III, писал, основываясь на этом сказании, Карамзин, «в самые первые дни своего правления, осматривая богатства, оставленные ему родителями, увидел множество греческих духовных книг, собранных отчасти древними великими князьями, отчасти привезенных в Москву Софиею и лежавших в пыли без всякого употребления. Он хотел иметь человека, который мог бы рассмотреть оные и лучшие перевести на язык славянский: не нашли в Москве и послали в Константинополь…»43 Рассказав, далее, о приезде Максима Грека, Карамзин продолжал: «Увидев нашу библиотеку, изумленный Максим сказал в восторге: "Государь, вся Греция не имеет ныне такого богатства, ни Италия, где латинский фанатизм обратил в пепел многие творения наших богословов, спасенные моими единоземцами от варваров Магомето-вых"»44.

Наконец, в девятом томе «Истории» читатели познакомились с рассказом дерптского пастора Веттермана из «Хроники» Ниенштадта, изложенным Карамзиным по изданным в середине XVIII в. сочинениям Гадебуша и Арндта. «Царь, – писал Карамзин, – отменно уважал сего добродетельного мужа (Веттермана. – В. К.) и велел ему разобрать свою библиотеку, в коей Веттерман нашел множество редких книг, привезенных некогда из Рима, вероятно, царевною Софиею»45. Заметим, что Карамзин достаточно точно передал рассказы Гадебуша и Арндта по «Хронике» Ниенштадта. Гадебуш писал о Веттермане как о бывшем на отличном счету у русского царя, а Арндт добавил, что Веттерман должен был «привести в порядок превосходную царскую библиотеку, которая некогда пришла из Рима и, наверное, более ста лет лежала спрятанной за тремя сводами»46.

Попытаемся теперь сопоставить данные «Рукописи профессоpa Дабелова», свидетельства Ниенштадта – Веттермана по Арндту, интерпретацию их у Карамзина и оригинальный текст из «Хроники» Нхеншгадта, которая была издана полностью только в 1834 и 1839 гг. Сразу же заметим, что «Записка анонима» далеко отстоит от оригинального рассказа Ниенштадта. Последний, например, сообщил, что Веттерман видел в библиотеке Ивана Грозного не только греческие и латинские, но и еврейские рукописи, полученные из Константинополя (в других списках – из Рима) и хранившиеся не менее ста лет замурованными. Именно из их числа Веттерману было предложено перевести «какую-нибудь». Намного ближе сообщение «Рукописи профессора Дабелова» к интерпретации свидетельства Ниенштадта у Арндта, сочинение которого, как мы отмечали, было использовано Карамзиным. «Записка анонима» совпадает с пересказом Карамзина и еще в одном существенном обстоятельстве: в ней, как и у Карамзина, нет никакого намека на то, что библиотека московских царей в течение столетия была замурована.

Однако важнее в данном случае не совпадения «Рукописи профессора Дабелова» с рассказом Карамзина, а расхождения, говорящие, что именно «История» лежала перед глазами автора «Записки анонима», который свое сочинение как бы противопоставил повествованию Карамзина.

В чем это выразилось? Карамзин уверял читателей, что собирание древних рукописей имело в России давние традиции. Причем, по Карамзину, эти традиции касались исключительно греческих рукописей. Их привозили греки, собирали великие князья. В «Записке анонима» все наоборот: всего лишь некий «царь» отчасти купил, отчасти получил в дар сочинения античных авторов. Знаменательно, что какое-то количество латинских рукописей «царю» досталось от императора Священной Римской империи. Противопоставление усиливается еще больше фигурой переводчика. Карамзин рассказал о том, как Василий III, желая перевести греческие сочинения, пригласил в Россию православного инока Максима Грека. В «Рукописи профессора Дабелова» говорится, что по просьбе «царя» неизвестный пастор перевел или должен был перевести латинские книги.

Итак, нетрудно заметить, в чем суть противопоставления. В «Записке анонима» автор старательно стремится подчеркнуть интерес некоего русского царя к латинской книжной традиции. Это коснулось даже такой малозаметной, но символической детали: Карамзин сообщал, что Максим Грек увидел в библиотеке Василия III греческие рукописи в пыли, а аноним отметил, что латинские книги находились в прекрасном состоянии и имели даже золотые переплеты.

Тонкая и неназойливая полемическая позиция анонима по отношению к рассказу Карамзина основывалась не только на тексте «Истории». Примечаниями к этому тексту была навеяна и сама загадочная фигура переводчика в «Рукописи профессора Да-белова». В примечаниях Карамзина к 8-му тому «Истории» был помещен документ, в котором говорилось о предложении Ивана Грозного саксонцу Шлитту привезти из Германии в Москву художников, аптекарей и «людей, искусных в древних и в новых языках, даже феологов» и упоминалось со ссылкой на сочинения Шлитта и Гадебуша о том, что первый привез-таки в Россию четырех «феологов», то есть переводчиков47. В одном из примечаний, продолжая эту тему, Карамзин привел текст письма Шлитта к Карлу V от имени Ивана Грозного. Среди прочего в нем говорилось: «Желая соединения вер, мы хотели иметь ученых богословов немецких, чтобы они узнали наш закон, а мы ваш латинский»48.

Итак, становится ясно, почему в «рукописи профессора Дабе-лова» нет никаких данных о переводчике, а сам Дабелов говорил Клоссиусу, что им был пастор, имя которого он запамятовал. фальсификатор находился перед выбором: либо связать каким-то образом «Записку анонима» с пастором Веттерманом, либо превратить «Рукопись профессора Дабелова» в сочинение неизвестного лица, имея в виду, что читатель мог подразумевать под ним одного из четырех «феологов», прибывших при Иване Грозном в Россию.

Однако и в том и в другом случае факт биографии неизвестного переводчика неизбежно оказывался связанным с событиями второй половины XVI в. Но как раз именно этого не хотел фальсификатор, поскольку «про себя» он не мог игнорировать сведения, приведенные Карамзиным о Максиме Греке и библиотеке Василия III. Поэтому для соединения разновременных исторических фактов фальсификатор нашел остроумный выход: он сделал «Записку анонима» как бы вневременной. Мы уже обращали внимание на то, что из документа невозможно понять, о библиотеке какого русского «царя» идет в нем речь. С точки зрения фальсификатора, упоминание именно «царя», а не, скажем, «великого князя» (что сразу же указывало бы на создание «Записки анонима» до венчания на царство Ивана Грозного) полностью соответствовало историческим реалиям XV – XVI вв. Здесь он также опирался на Карамзина, который писал, что еще Иван Ш «в сношениях с иностранцами принимал имя царя»49.

На наш взгляд, фальсификатор пользовался еще одним источником при фабрикации подлога. Еще в XVIII в. в Европе стало известно сочинение Веспасиано да Бистиччи «Жизнеописания замечательных людей XV века». Среди прочих здесь было помещено и жизнеописание герцога Урбинского Федерико. Веспасиано да Бистиччи, рассказывая о жизни своего героя, писал, что тот не только хорошо владел ремеслом воина, но и знал латинскую, греческую литературу, теологические сочинения. Желая приобрести светское образование, Федерико «прочел и часто перечитывал поэтов и исторические сочинения Ливия, Саллюстия, Квинта Курция, Юстина, комментарии Цезаря, которые без конца восхвалял; прочитал все сорок восемь жизнеописаний Плутарха в разных переводах; Эмилия Прода, Корнелия Тацита, Светония «Жизнь двенадцати цезарей…». Безмерно почитая латинских и греческих авторов, как духовных, так и светских, он замыслил то, что тысячу лет не замышлял ни один из государей, а именно: устроить библиотеку… В этом деле он пошел по тому пути, по какому должен идти всякий, кто желает собрать достойную и ярославленную библиотеку: он начал с латинских поэтов, а также с комментариев к ним, если были таковые; потом собрал всех ораторов, все их произведения, все сочинения Туллия и латинских авторов, все наилучшие грамматики, так что не осталось ни одного латинского писателя, которого бы он не заказал для своей библиотеки. Затем он собрал все истории, какие можно найти из латинских авторов, и из греческих тоже, переведенных на латинский язык. Что касается моральной и естественной философии, как латинской, так и переведенной на латынь с греческого, то не было ни одного автора, которого бы герцог не приобрел для своей библиотеки. У него были все произведения отцов церкви на латинском языке. И какие сочинения! Какие книги! Какое исполнение! Особенность же этой библиотеки, равной которой мне нигде не приходилось встречать, в том, что все писатели, как духовные, так и светские, все сочинения, как оригинальные, так и переведенные, представлены в ней целиком, до последней страницы»50.

Нетрудно заметить параллели в «Записке анонима» и рассказе Веспасиано да Бистиччи. Герцог Урбинский, воин-библиофил, оказался как бы прообразом некоего могущественного московского царя – собирателя древних греческих и латинских авторов.

Итак, из всего сказанного мы можем сделать теперь уже безусловный вывод о фальсифицированном характере «Записки анонима», написанной на основе «Истории» Карамзина. «Записка анонима» подчеркивала прокатолические симпатии некоего московского царя и в этом отношении не только развивала соответствующий рассказ Карамзина, но и полемизировала с той его частью, которая указывала на интерес русского общества к греческой духовной культуре.

Кто же мог быть автором этой фальсификации? Ответ на этот вопрос напрашивается сам собой: Дабелов. И дело здесь не только в том, что фальсификатор решил поспорить с Карамзиным, изобретя для этого столь оригинальную форму. Им руководили и более прозаические интересы.

Уже ко времени появления «Записки анонима» в зарубежных ученых кругах сложилось твердое убеждение о наличии в хранилищах России ценнейших древних рукописей на греческом и латинском языках. Оно сформировалось прежде всего благодаря трудам профессора Маттеи. Саксонец по происхождению, он в 1772 – 1784 гг. и в 1804 – 1811 гг. жил в России, активно занимаясь изучением греческих и латинских рукописей, хранившихся в Синодальной библиотеке. Его классическое многотомное описание греческих рукописей этой библиотеки не потеряло своего научного значения до сих пор. Вышедшее в свет в 1776 – 1895 гг. в Лейпциге, оно породило среди европейских ученых серьезные надежды на возможность открытия в библиотеках и архивах России классических раритетов. Здесь упоминались произведения Галена, Гесиода, Плутарха, Пиндара, Софокла, Страбона. Эти надежды разделял и Дабелов. Напомним, что 19 октября 1819 г. он обратился к попечителю Дерптского университета с предложением издать на казенный счет «Guris eivilis» и через два года получил на это субсидии от министра духовных дел и народного просвещения. Но Дабелова опередили с аналогичной публикацией в Германии, и поэтому 26 ноября 1822 г. он официально попросил прекратить субсидировать его издание. Отметим совпадение во времени появления «Записки анонима» и выхода публикации в Германии, на которую Дабелов написал разгромную рецензию, отмечая ее неполноту. Судя по первому известию о «Записке анонима», в ней перечислялись только рукописи исключительно юридического содержания. Иначе говоря, Дабелов подчеркивал, чем могла бы обогатиться вышедшая в Германии книга в случае, если бы ее издатели обратились в русские хранилища. «Записка анонима» как бы подтвердила это.

Немало значила «Рукопись профессора Дабелова» и для Клос-сиуса. Воодушевленный своими архивными находками в Италии, он после приезда в Дерпт обратил внимание на русские хранилища. В 1824 г. Клоссиус установил связь с организатором и главой русских археографов графом Н. П. Румянцевым, рисуя ему заманчивый план «сделать путешествие по всей России и первым плодом оного издать полное описание состояния всех в России библиотек и хранящихся в них сокровищ, подобно тому, как поступил Блуме в отношении к библиотекам итальянским»51. В руках Клоссиуса «Рукопись профессора Дабелова» становится чрезвычайно важным документом, призванным заинтриговать уже русское правительство возможностью уникальных находок. В 1825 г. Клоссиус добился своей цели – «высочайшего дозволения» на осмотр русских хранилищ52.

Знал ли Клоссиус, что в его руках находится фальшивый источник? Думается, что знал, а возможно, даже и приложил руку к его «пополнению» новыми данными. Иначе трудно объяснить тот факт, что в 1825 г. Клоссиус «Записку анонима» прямо назвал описью библиотеки великого князя Ивана III. Откуда такая уверенность, если из «Рукописи профессора Дабелова» невозможно понять, с каким царем имел дело дерптский пастор? Можно, конечно, предположить, что Клоссиуса ввел в заблуждение профессор Дабелов. Но тогда совершенно невозможно объяснить, почему Клоссиус в своей статье 1834 г., где подробно сообщено о «Записке анонима», полностью обошел вопрос о том, к какому времени следует отнести свидетельство анонима. В контексте названия этой статьи («Библиотека великого князя Василия (IV) Иоанновича и царя Иоанна (IV) Васильевича») «Записка анонима» опять же представлена как вневременной документ, равно относящийся к царствованию и Василия III, и Ивана Грозного. Видимо, осознавая это, Клоссиус осторожно заметил (обнаруживая прекрасное знание всех фактов об этих библиотеках по «Истории» Карамзина): историограф безосновательно полагает, что «библиотека князя Василия собрана отчасти древними великими князьями, отчасти привезена в Москву великой княгиней Софиею из Рима; сие последнее происхождение приписывается Карамзиным также библиотеке царя Иоанна IV, вовсе не упоминая, впрочем, о связи ее с библиотекою его родителя»".

«Рукопись профессора Дабелова», безусловно, одна из наиболее мастерски выполненных фальсификаций. Ее автор не пошел по пути выдумывания новых фактов или механической «склейки» кусков, частей текстов подлинных источников. «Записка анонима» составлена по ассоциативному принципу. Отталкиваясь от действительных исторических фактов (предложение Ивана Грозного пастору Веттерману перевести какую-нибудь книгу его библиотеки, приглашение через Шлитта четырех немецких «феологов», свидетельство Максима Грека о великокняжеской библиотеке и т. д.), автор фальсификации создал документ, в котором читатель вроде бы находил факты, действительно имевшие место в прошлом. Но все содержание «Записки анонима» оказалось как бы покрытым дымкой неопределенности. В значительной степени именно это обстоятельство и обеспечило ей длительную, более чем стошестидесятилетнюю жизнь как одного из источников сведений о таинственной библиотеке московских царей. Подделка описи библиотеки московских правителей еще раз подтверждает: в науке нет таких целей, которых можно было бы достичь обманом, даже если он основан на искренней вере и горячем энтузиазме.

Глава десятая

СУДЕБНЫЕ ПРЕНИЯ ПО ДЕЛУ ЦАРЯ БОРИСА

– Пусть присяжные решают, виновен он или нет, – произнес Король в двадцатый раз за этот день.

– Нет! – сказала Королева. – Пусть выносят приговор! А виновен он или нет – потом разберемся!

Льюис Кэрролл Алиса в Стране чудес

И загремели за его дела Благословенья и – проклятья!…

К. Рылеев. «Борис Годунов»

В 1825 г. на страницах журнала «Северный архив» под названием «Записки о делах Московских, веденные с 1598 года Гримовским и представленные Сигизмунду III, королю польскому» были опубликованы тексты двух донесений секретаря польского посольства в России Голята Гримовского с записями речей боярина В. Г. Годунова и окольничего А. П. Кле-шнева, произнесенных ими в доме патриарха во время избрания на царство Б. Ф. Годунова1. В сноске к публикации редактор журнала Ф. В. Булгарин сообщал читателям: «Сия статья найдена в Варшаве одним русским путешественником и переведена им с латинского языка. Мы обязаны почтенному А. М. Спиридову (один из сыновей сенатора и генеалога М. Г. Спиридова – Андрей, Алексей или Александр. – В. К.) за сообщение оной в наш журнал, но, не видав подлинника, не ручаемся в достоверности исторической»1.

Первое донесение содержало пересказ речи В. Г. Годунова. Почти шесть недель, говорил он, прошло со времени смерти царя Федора Ивановича. Сегодня наступил день решительного выбора нового царя. От того, кто станет им, зависит судьба государства. Вас, обращался В. Г. Годунов к присутствующим, ожидает проклятие потомства, если «вручите благоденствие граждан беспокойному честолюбцу, свирепому тирану, замышляющему возвыситься подобно богам древнего идолопоклонства единственно для того, дабы попирать ногами законы и человечество»3.

Весь пафос своей речи В. Г. Годунов обращает на обличение Бориса. Он прослеживает жизненный путь претендента на царский престол. «Счастье» Бориса началось при Иване Грозном, благодаря родственным связям с царским домом, недостатку здоровья и благодушию наследника Грозного – царя Федора. Как, спрашивает оратор, его родственник смог пробиться сквозь «ряд особ, сияние престола окружавших, последнею волею Грозного определенных к тому, дабы направлять» царя Федора Ивановича, и стать фактическим главой огромного государства? И отвечает, что только с помощью беспощадного уничтожения всех, кто стоял на его пути к царскому престолу.

Сначала, продолжал В. Г. Годунов, Борис «поколебал» доверенность к опекунам, советникам Федора Ивановича, затем выдумал опасности, «могущие произойти от единодушия трех мужей», наконец, использовал свой «обширный ум». Результатом этого стали удаление от государственных дел князей И. ф. Мстиславского, И. П. Шуйского, боярина Н. Р. Романова-Юрьева и приближение к царю сонма проходимцев Пятнадцать лет «свирепствовало сие адское чадо» – Борис как ближайший советник царя. Подозрения, клевета, доносы, выдуманные им несправедливые законы поселили «порчу» в народных нравах – «показались неслыханные пороки, открылись черные преступления, появились новые роды злодейств».

Боярин приводит конкретные примеры злодеяний, совершенных Борисом, Претендент на царский престол воспользовался доверчивым характером князя Б. Я. Вельского, спровоцировал его в 1584 г. на бунт, а затем обвинил в «домогательстве» царской власти. Он убедил Федора Ивановича отправить вдовствующую царицу в Углич, объясняя, что это предупредит бунты, подобные выступлению Вельского Борис «обнадежил» своим расположением вдову ливонского короля Магнуса Марию Владимировну, жившую в Пильтене, и, воспользовавшись ее возвращением в Россию, вынудил ее постричься в монахини, а затем убил ее дочь, возможную претендентку на царский престол

Каждое государственное преступление Бориса Годунова, заключал его обвинитель, служило ему ступенькой для восхождения к трону. Любая попытка пресечь злодеяния немедленно жестоко каралось. Так, например, случилось в 1585 г., когда «первейшие чиновники», поддержанные жителями Москвы, решили отравить Бориса, но были разоблачены и обвинены в оскорблении царя. Последствия оказались для них печальными' Ивана Мстиславского заключили в монастырь, князей Воротынских сослали, а Иван Шуйский был вынужден мириться с Борисом, расплатившись «головами своих доброжелателей»

После этого антигодуновская оппозиция решила действовать иначе. Ссылаясь на бесплодие царицы Ирины, сестры Годунова, она обратилась к Федору Ивановичу с просьбой расторгнуть брак. Тем самым появилась возможность порвать родственную связь Бориса с престолом. Для него это был один из самых опасных моментов. Но хитрость царского шурина оказалась сильнее замысла честных москвичей Годунов сумел убедить митрополита высказаться против развода, ссылаясь на то, что имеется законный наследник царской власти – царевич Дмитрий. Федор Иванович согласился с мнением митрополита.

Портрет Бориса Годунова.

Тогда митрополит Дионисий и архиепископ Крутицкий Вар-лаам прямо обратились к царю с просьбой об ограничении власти его шурина. Однако и на этот раз Борис убедил царя в том, что оба иерарха – льстецы и лицемеры, опасные проповедники, нарушители порядка. Смелые пастыри после этого были заключены в монастыри.

С тех пор власть Годунова укрепилась еще больше. От царской она отличалась «только именем, но в неимении сего единого, ему казалось недоставало всего, и, обладая всем, он думал, что не имеет ничего». Путь к трону ему преграждал царевич Дмитрий, и Борис решил его убить. Предварительно злодей распустил слух о жестокости наследника, чтобы сделать царевича ненавистным в глазах народа. «Время обнаружило ехидну, – говорит В. Г. Годунов, – обстоятельства открыли завесу, под коею таилось черное сердце. Собственное признание мучимых совестью убийц, жестокое наказание жителей Углича, с жаром свидетельствовавших об истине исследуемого преступления, принужденное пострижение матери царевича и заточение братьев ее не дозволяют ни мало сомневаться о имени чудовища, обагрившегося невинною кровью… наследника российского престола»4.

Не признает оратор и патриотизма Бориса Годунова, обвиняя его в том, что он, мечтая стать польским королем, был готов «превратить царство Московское в область Польского».

После того как В. Г. Годунов закончил свое выступление, пишет Гримовский во втором донесении, «в то самое время, когда всеобщее негодование, живо на лицах сынов отечества изобразившееся, и громогласный ропот, грозными выражениями изъявляемый, явно обнаруживали чувствования присутствующих москвитян», взял слово «в защиту своего покровителя окольничий А. П. Клешнев».

Слава, начал он, не нуждается в защите от клеветы. Но невозможно и молчать, когда всенародно поносится благодетель государства, возможно, для сведения личных, родственных счетов. Нет ничего необычного в том, что карьера Бориса Годунова началась при Иване Грозном. «Природа, – говорит Клешнев, – украсила юного Бориса душевными и телесными качествами; необычайное, с детских почти лет обнаружившееся в нем устранение от забав, свойственных юношеству, остроумие, расторопность и осмотрительность его при дворе удостоены были внимания Грозного и вкупе справедливейшего из царей»5. Годунов затем стал другом Федора Ивановича, а дружба требует доверенности.

Результаты такого союза справедливого монарха и умного, деятельного советника не заставили себя ждать. «Благодеяния полились от престола на достойнейших, и действительное правосудие не зрело еще до него пред собою столь благоговейного поклонника, истина – подобного ему поборника, ревность – ревностнейшего защитника»6.

Клешнев требует более веских доказательств обвинений, предъявленных кандидату на российский престол. Иначе можно обвинить всякого человека в каком угодно преступлении, «потому единственно, что есть, были и будут являться между людьми преступники и злодеи» В частности, такими доказательствами не подтверждено обвинение Бориса Годунова в убийстве царевича Дмитрия. Среди нас, говорит оратор, находится В. И. Шуйский, руководивший следствием в Угличе. Зачем Борису Годунову нужно было проливать кровь, когда реальная власть была в его руках. Нет ничего странного в том, что царевич был отправлен в Углич, являвшийся его уделом. Если бы Борис Годунов сейчас находился среди нас, заключал Клешнев, он мог бы только с горечью признать, что все его усилия в обеспечении «славы России», благоденствия народа встречают теперь лишь неблагодарность, злобную зависть и клевету.

Пересказав речь Клешнева, Гримовский сообщал, что она произвела сильное впечатление на присутствующих, которые под ее воздействием и высказались за избрание царем Бориса Годунова.

Публикация в «Северном архиве» (далее мы условно будем называть ее П-1) положила начало большому числу изданий и многолетнему обсуждению в печати «донесений» Гримовского. Второй раз этот источник был издан братом декабриста А. О. Кор-ниловича М. О. Корниловичем в 1834 г. под тем же названием7 (далее – П-2). Здесь сообщалось, что подлинник «с латинского перевода получен мною от бывшего казанского вице-губернатора, а ныне председателя новгородской гражданской палаты… С. К. Целова»8. П-2 существенно отличалась от П-1. Помимо отличий стилистического, синтаксического и грамматического характера, которые можно объяснить различиями в переводе, имелись и более важные разночтения.

Прежде всего, в П-2 появились два риторических выражения в речи В. Г. Годунова («Живые судьбы толикого множества мыслящих тварей», «Размыслите!») и обращение Гримовского в его втором донесении Сигизмунду III («Ваше величество! Спешу удовлетворить ожиданию Вашему!»). В П-2 было включено также отсутствующее в П-1 рассуждение об «ошибках Владимира», разделившего Русь на уделы: «Ошибки царя, – говорил В. Г. Годунов, – дорого стоят народу; посему-то потребны были века для уврачевания оных»9. Далее, в П-2 оказалось исключенным риторическое восклицание В. Г. Годунова: «Теперь спрашивается: где станет искать обиженное человечество справедливости, прямодушия, чистосердечия, когда сильные бесчестят звание свое насильственным ниспровержением коренных законов общежития?»10. Имеется ряд разночтений смыслового порядка Приведем несколько примеров существенных расхождений.

П-1

Борис Годунов «привлек» на свою сторону войско.

«Не говорю уже о земледельцах; не понимаю лишь, почему некоторые знаменитые люди столь чувствительны к славе происхождения и к блеску имени своего.»"

«…Итак, скажем чистосердечно: если злодеи могут быть награждены, то Борис Годунов достоин награды»"

П-2

Борис Годунов «подкупил» войско

«Не говорю уже о земледельцах, с недавнего времени придавленных железною рукою самовластия к земле, ими возделываемой…»12

«Итак, скажем чистосердечно: если злодеи могут быть награждаемы, то Борис Годунов достоин быть венчанным злодеем»14.

Третий раз «донесения» Гримовского появились на страницах журнала «Сын Отечества» в 1847 г. с примечаниями известного писателя К. П. Масальского под названием «Донесения секретаря посольства Голята Гримовского польскому королю Сигизмун-ду III о делах Московских с 1598 года и об избрании Бориса Федоровича Годунова, на престол Перевод с латинского»15 (далее – П-3). В предисловии редактор журнала писал: «Любопытный исторический материал, который не был известен Карамзину, но этот материал послужит подтверждением повествования нашего знаменитого историографа в X и XI томе его "Истории"»16. В послесловии к публикации содержалось обещание поместить разбор этого источника и говорилось: «Притом полагать можно, что Голят Гримовский, передавая письменно изустные речи, изложил их на латинском языке собственным своим слогом, с некоторыми реторскими прикрасами и изменениями»17.

Текст П-3 также отличается от П-2 и П-1 стилистикой перевода и содержанием. В целом П-3 повторяла П-1 и одновременно была как бы сокращением П-2.

Четвертый (и последний) раз «донесения» опубликовал О. М. Бодянский в 1858 г. под названием «Дипломатическое донесение Сигизмунду III, королю польскому о делах Московских Перевод с латинского»18 (далее – П-4).

П-4 существенно отличалась от всех предшествующих публикаций. Если П-1, П-2, П-3 можно считать краткой редакцией «донесения», то П-4 – редакция пространная. Здесь имелись многочисленные чтения, отсутствовавшие в предыдущих изданиях. Так, в речи В. Г. Годунова по П-4 читаем: «Царь есть первый гражданин в государстве»19; «В самом деле, что иное оставалось делать, когда у всякого было не более свободы, как сколько доставало сил к защищению оной? Борис Федорович был сильнее всех, и притеснение было естественным следствием его владычества»20. В. Г. Годунов в своей речи еще больше, чем в предшествующих публикациях, блистает знанием греческой и древнеримской мифологии и истории. Если, согласно первым трем публикациям, Борис Годунов творил произвол «подобно Андрею Шуйскому», то в П-4 – «подобно Сеяну» Если в первых публикациях Борис Годунов, как Ярополк (убивший своего брата Олега), плакал над трупом царевича Дмитрия, то, по «донесению» в П-4, В. Г. Годунов вместо этого восклицал: «И Цезарь плакал над головою Пом-пеевою». Здесь же В. Г. Годунов, рассуждая о тиранстве, говорит: «Калигулу не потому назвали тираном, что он в младенчестве своем убивал мух, но потому, что будучи уже властителем, поступал с людьми как с мухами»21.

В П-4 В. Г. Годунов высказал еще два любопытных соображения: «Коварство умеет подрядиться и под жертвенники; весы правосудия и кинжал, светильник веры и скипетр в вероломных руках его считаются одинаковыми орудиями, споспешествующими к произведению в действо предполагаемых намерений»22; говоря о причастности Бориса Годунова к убийству царевича Дмитрия, оратор продолжал: «Ссылаясь в этом на общее мнение, заменяющее своею важностию недостаточные в подобных случаях признаки достоверности; глас народный есть глас божий, сей громкий глас столь сильно поразил уже настоящего преступника, что он заботился уже об отводе оного. Не дорожа святостию законов касательно безопасности государства, он подкупил крымского хана Казигирея сделать нападение на столицу, чтобы русских заставить более заниматься угрожающею опасностию, нежели его преступлениями. Чего он хотел, то и сделалось: обратили внимание туда, откуда поднималась буря, сделали над нею несколько опытов: умысел открылся, исчез обольщающий призрак, обман стал очевиден, узнали лжеца и снова занялись прежним. Пытки и мучения не переменили образа мысли: они только свидетельствовали о слабости правосудия и стыде тирана»23.

Но П-4 существенно отличалась от остальных не только изложением речей В. Г. Годунова и Клешнева. Если в первых публикациях сопроводительные письма подписаны Г. Гримовским, то в П-4 автором донесений выступает польский дипломат Л. Сапега. Более того, написаны они на следующий день после избрания Годунова на царство, вследствие «тайного наставления, недавно из Варшавы нами полученного», тогда как П-1, П-2, П-3 составлены Гримовским на третий день после избрания Бориса Годунова, в соответствии с «данным мне наставлением». Иначе говоря, перед нами вроде бы два разных официальных документа, близкие по содержанию, поскольку рассказывают об одном и том же событии, но написанные разными авторами.

Необходимо отметить, что все публикации «донесений» Гримовского – Сапеги в качестве элемента археографического оформления содержали обширные исторические примечания. В П-1 таких примечаний «переводчика» дано 19, в П-2 – 12, в П-3 – 3, в П-4 – 14. Подавляющая часть примечаний П-2, П-3, П-4 восходит к примечаниям П-1, представляя собой либо их сокращенный вариант (например, без ссылок на источники), либо даже дословное повторение. Вместе с тем имеются и случаи отличия. Так, в П-3 помещены дополнительные примечания, отсутствующие в других публикациях: родословная Годуновых и рассказ о гонениях Бориса Годунова на митрополита Дионисия, взятые из «Истории» Карамзина. Ряд примечаний в П-4 носят более пространный в сравнении с примечаниями в остальных публикациях характер. Таковы примечания о намерении Годунова присоединить Россию к Польше, о смерти Н. Качалова и Д. Битяговского.

Интересно содержание примечаний, которые в П-1 носят наиболее продуманный, систематический характер: они никогда не противоречат в фактическом отношении речам Годунова и Плетнева, а, наоборот, подтверждают все сказанное ими (примечания о Гримовском как секретаре польского посольства, Мстиславских, Шуйских, Романове как советниках царя Федора Ивановича, опалах Вельского, Воротынского и т. д.); подавляющая часть примечаний содержит ссылки на источники: «Летопись о многих мятежах», «Ядро российской истории» Манкиева, так называемую «Подробную летопись», изданную Львовым, Никоновскую летопись, родословные и разрядные книги. Примечания тем самым придавали речам Годунова и Клешнева большую убедительность, достоверность.

Еще за три года до первой публикации «донесений» в «Северном архиве» они стали известны в кругах московских ученых. 13 ноября 1822 г. К. Ф. Калайдович, активно занимавшийся собиранием источников для богатейшей рукописной коллекции графа Н. П. Румянцева, сообщал ему: «На днях я имел удовольствие слышать чтение любопытнейших бумаг. Это донесения секретаря польского посольства Гримовского королю своему, веденные в продолжение 30 лет, относительно исторического и политического состояния России. Оригинальные, на латинском языке записки, принадлежат профессору Московского университета Василевскому, который приобрел оные в Польском Ярослав-це. В первой бумаге, которую читал г. профессор в доме его превосходительства Алексея Федоровича (Малиновского. – В. К.), содержатся две речи: Григория Васильевича Годунова против избираемого царем Бориса и другая – дьяка Клементия (так. – В. К), говоренная в его защиту. Обе исполнены силою чувств и выражений, но первая несравненно превосходнее.

В ней видно тонкое знание сердца человеческого и ясно изображены ухищрения правителя к достижению престола. Григорий Васильевич, обвиняя его в убийстве царевича Дмитрия, разрешает историческое сомнение в отношении сего важного происшествия»24.

Сообщение известного ученого живо заинтересовало Румянцева (его предок, боярин А. А. Матвеев, был одним из позднейших обличителей Бориса Годунова). Со свойственными ему в ученых предприятиях увлеченностью и решительностью граф 28 ноября 1822 г. просил Малиновского: «Описание, каковое мне сделал Константин Федорович Калайдович, рукописи, которую имеет в своих руках профессор г. Василевский, заставляет меня очень желать, чтобы ее перевод и издание с примечаниями не замедлились»25. В ответ на это 11 декабря 1822 г. Малиновский писал: «Издание рукописи, находящейся в руках профессора Василевского, не может вскорости последовать, ибо, как я примечаю, он поджидает появления в свет десятого тома "Истории" Карамзина, чтоб воспользоваться его сведениями для пояснения сего любопытного отрывка»26. Одновременно Малиновский поставил в известность о «донесениях» и Карамзина, который в это время приступил к работе над 10-м томом своей «Истории», посвященным Борису Годунову, и энергично разыскивал через Малиновского новые источники для своего повествования. 11 декабря 1822 г., получив от Малиновского информацию о наличии в Москве донесений Гримовского, он писал ему: «Выдуманные речи Григория Васильевича Годунова и Клешнина не прельщают моего воображения: пусть издает их г. профессор. У нас избрание Борисово описано весьма подробно в государственных бумагах»27.

Скептическое отношение Карамзина к «донесениям» Гримовского было поддержано и П. М. Строевым, который после их первой публикации выступил с критической статьей. По мнению ученого, «донесения» представляют собой «апокрифическое произведение», где отчетливо просматриваются «признаки подлога». Читателям не сообщено, «где, как и кем сыскана рукопись». Непонятно… каким образом автор «донесений» в течение нескольких дней смог написать и перевести на латинский язык такие большие речи, тогда не было «тахиграфов» (то есть стенографов), русские бояре не знали правил риторики. Допустим, размышляет Строев, Годунов приготовил речь свою заранее и Гримовский смог достать ее список, но как смог он записать речь Клешнева, произнесенную экспромтом? В «донесениях» имеется существенная ошибка: А. П. Клешнин назван Клешневым. Строев также замечает явно сфальсифицированный «слог» сопроводительного письма Гримовского к королю – его непохожесть на тогдашний и даже начала XIX в. язык дипломатических депеш. Явно «несообразен с духом времени» и язык речей Годунова и Клешнина. «Кроме того, что риторическая правильность в обеих речах, – пишет ученый, – не сходна ни с каким другим памятником того времени, Клешнин, например, опровергает ученым образом речь Годунова как оратор парламента», употребляя к тому же, вопреки всем известным письменным памятникам конца XVI – начала XVII в., слова и выражения, немыслимые для тогдашней речи русских, ибо те «не имели даже понятий, которые находим в мнимых речах Годунова и Клешнина»28. Откуда, например, в конце XVI в. могло появиться слово «мещанин», какое латинское слово соответствует русскому прилагательному «богатырский» и т. д. Все фактическое содержание речей Годунова и Клешнина полностью соответствует тому, что говорится в известных летописях, здесь нет ни одного какого-либо неизвестного исторического факта. «Из сего, – делает вывод историк, – видно, что речи составлены в новейшее время, в сходственность летописцев»29.

Заключая свой разбор, Строев замечает, что русский путешественник, может быть, действительно где-то нашел «донесения» Гримовского. «Но в наш век, – пишет он, – трудно заставить просвещенных знатоков истории верить выдумкам, ничем не подтверждаемым, не зарученным ученою критикою. По крайней мере, мы вправе почитать записки Гримовского подложными, пока подлинность их не докажется ясными и несомнительными палеографическими и историко-критическими доказательствами»30.

Строевский разбор «донесений» Гримовского представлял собой классический источниковедческий анализ, основанный на логических правилах критики памятников. Не случайно редактор «Северного архива», которого историк еще в начале своей статьи прямо обвинил в неразборчивости публикаций, ничего не смог ему противопоставить и был вынужден промолчать. Но как показали дальнейшие события, оптимизм Строева относительно недолговечной жизни подделки оказался преждевременным.

Вновь в печати сомнения в достоверности «донесений» Гримовского высказал в 1834 г. А. А. Краевский. В рецензии на П-2 он заметил, что речи Годунова и Клешнина, очевидно, являются выдумкой Гримовского, который в угоду Сигизмунду III, врагу Москвы, описал претендента на русский престол самыми черными красками. По мнению Краевского, Гримовский, придумав речи, вложил в них «такие мысли, такие соображения, такие цветы латинской риторики, которые не только тогда, но и спустя, может быть, сто лет после того, никому на Руси не могли прийти в голову. Притом же беспрестанные упреки в цареубийстве, в кознях, коварстве, тайных злодеяниях Бориса едва ли могли быть произносимы тогда столь гласно»31. Обратил внимание Краевский и на разительное отличие ораторского мастерства Годунова и Клешнина. Если речь первого очень эмоциональна и производит сильное впечатление, то второго – кратка и бесцветна. Трудно представить себе, чтобы присутствующие, выслушав ее, согласились с мнением Клешнина, как сообщал Гримовский.

Таким образом, Краевский, не отрицая подлинности «донесений», полагал, что они недостоверны, придуманы одним из очевидцев избрания Бориса Годунова на царство. Именно поэтому он заключал: «донесения» интересны тем, что наряду с другими свидетельствами конца XVI – начала XVII в. (М. Бэра, П. Петрея и т. д.) показывают существование в то время разных мнений о Борисе – «одни хотели в нем видеть изверга, другие видели мудрого благодетеля России»32.

Иначе были оценены «донесения» Гримовского – Сапеги в отечественной печати после их четвертой публикации. В рецензии «Библиографических записок» неизвестный автор подверг сомнению их подлинность. По его мнению, речи Годунова и Клеш-нина должны быть отнесены «к области риторических вымыслов; такие ораторские ошибки были не в характере нашего общественного устройства и не в духе образования, какое получали русские люди той эпохи»33. Кроме того, отмечал рецензент, в «донесениях» имеется ряд исторических несообразностей. Во-первых, следует учесть, что Сапега в 1598 г. не был в Москве, он приезжал сюда в качестве посла в 1584 г. и в 1600 г. Что же касается Гримовского, то о нем ничего не известно. По всей видимости, это – неудачное переложение фамилии секретаря польского посольства 1600 г. Е. Пельгржимовского. Он действительно оставил собственные записки, опубликованные в Гродно в 1848 г., но в них нет ничего похожего на рассматриваемые «донесения».

В заметке Н. В. Сушкова также отмечалось, что «донесения» по своей форме представляют «совершенное подражание классическим речам древних». Обращаясь к П-4, подписанным Сапегой, Сушков допускал возможность его авторства. Но, писал он, как осмелился Гримовский на следующий день отправить аналогичное донесение от своего имени, наконец, как объяснить «одинаковость выражений в двух русских переводах» разных донесений, хотя и повествующих об одном событии? Вопросы, поставленные Сушковым, подразумевали единственный ответ: «донесения» являются фальсификацией позднейшего времени34.

Бодянский, по существу, признал справедливость замечаний Сушкова и фальсифицированный характер «донесений». Однако, подчеркнул Бодянский, от этого «донесения» не утрачивают своего исторического значения. Необходимо выяснить, какие побуждения руководили автором фальсификации, почему он высказал именно в такой форме и именно такие мысли о Годунове. «Решение такого вопроса, – продолжал Бодянский, – может повести к некоторым плодотворным соображениям об отношении Польши к нам вообще, духа польского народа, в особенности высшего сословия, духовенства и пишущего люда. Тогда цель этого сочинения не трудно будет открыть. Еще больше: я даже того мнения, что оно никогда не было писано по-латыни и едва ли даже по-польски кем бы то ни было, Сапегой ли, секретарем Ли его Голятом Гримовским… С этой точки зрения и "Дипломатическое донесение" может быть историческим материалом, что и имелось мною при печатании его»35.

Несмотря на то, что вслед за Бодянским в 1893 г. С. Л. Пташицкий назвал «донесения» «позорнейшей подделкой»36, в том же году известия об этом документе попали в Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. «Все, что делалось в Москве, – сказано здесь, – по кончине царя Федора Ивановича Гримовский доносил своему королю; между прочим, он доставил ему в латинском переводе весьма любопытную речь, которую говорил будто бы Григорий Васильевич Годунов в Государственной думе против избрания на царство своего родственника Бориса Федоровича Годунова, и речь окольничего Клешина (Клешнина. – В К.), произнесенную тогда же в защиту Годунова, его покровителя»".

После публикации в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона «донесения» Гримовского – Сапеги на много десятилетий исчезли из сферы внимания исследователей. Тем более неожиданной и даже сенсационной по трактовке этой подделки можно считать статью И. И. Полосина, опубликованную в 1926 г.38

Охарактеризовав основные работы о «донесениях», Полосин заключил: «Подлог настолько очевиден, что доказательства его излишни». Однако автор продолжил более углубленный анализ подделки, начатый еще Строевым, и пришел к ряду новых выводов. Прежде всего он высказал мысль об отдельном существовании речей В. Г. Годунова и Клешнина. Так, во введении автор обещает представить королю лишь одну речь. В пользу этого говорят и несколько других фактов. Самостоятельность бытования речи Годунова подтверждается случайно сохранившейся в П-2 концовкой – «с латинского», отсутствующей в конце речи Клешнина. Об этом же свидетельствует «двойственность» отношения самого Гримовского к Борису Годунову: сначала он восхищается речью В. Г. Годунова, а затем склонен признать справедливость выступления Клешнина. Составитель или «редактор» «донесений», считает Полосин, не заметил еще одного противоречия. Во введении изобличитель Бориса Годунова именуется Василием Григорьевичем Годуновым, о существовании которого ничего не известно. Во второй же части «донесений» Клешнин спорит с Григорием Васильевичем Годуновым, который, согласно ряду источников, был отравлен своим знаменитым родственником. Иначе говоря, заключил Полосин, речи Годунова и Клешнина написаны разными лицами, возможно, в разное время и, безусловно, с разными целями.

Говоря об этих целях, Полосин обращает внимание на то, что в речи Годунова, в основном построенной на «Новом летописце», имеются существенные дополнения, связанные с гонениями Бориса Годунова на В. В. Голицына. По мнению Полосина, читателям 20-х гг. XIX ь было не трудно догадаться, что в речи Годунова подразумевается не современник Бориса князь В. В Голицын, а князь Александр Николаевич Голицын, отстраненный 15 мая 1824 г. от поста министра народного просвещения и духовных дел в результате многолетней интриги против него графа А. А. Аракчеева. В связи с этим Полосин замечает, что в речи Василия-Григория Годунова очень редко Борис Годунов упоминается по имени; его изобличитель, как правило, пользуется эпитетами «злодей», «змей». Но именно так в придворных антиаракчеевских кругах называли Аракчеева.

Иначе говоря, согласно Полосину, автор речи Годунова, подчеркивая исторические параллели событий конца XVI и начала XIX в., стремился в образе Бориса Годунова нарисовать зловещий портрет временщика Аракчеева. Так, по его мнению, читатели первых десятилетий XIX в. не могли не вспомнить военные поселения, когда Василий-Григорий Годунов восклицал, что в руках Бориса Годунова «вся действительность правительства, дворянства и распоряжение воинства». Картина гонений Бориса Годунова на знатных бояр, нарисованная его критиком, неизбежно должна была напомнить разгром «партии знатных господ»: отстранение от реальной власти в 20-х гг. XIX в. П. М. Волконского, В. П. Кочубея и их сторонников в результате интриги Аракчеева и продвижение его ставленников – И. И. Дибича, Б. Б. Кампен-гаузена, Д. П. Татищева, Е. Ф. Канкрина и др. «Мотив гонения на знатность происхождения, и в частности на князя Голицына, мотив приближения к престолу «злодея», окруженного «толпою бродяг», – пишет Полосин, – протягивает нити от речи Григория Годунова к группе придворной антиаракчеевской по своему настроению знати, именно голицынского круга»39. Пользуясь историческими параллелями XVI в., автор (или авторы), по мнению Полосина, создал памфлет на Аракчеева, «примитивный по своим литературным достоинствам, но выразительный по настроению».

Увидев в «донесениях» и тему протеста, восходящую к декабристским настроениям, Полосин определил их и как памятник декабристской публицистики.

Судьба этого памфлета, по Полосину, могла выглядеть следующим образом. Булгарин, к которому попала фальсификация, прекрасно понял ее направленность. Решившись напечатать подделку в «Северном архиве», он сделал это только для того, чтобы «ответным ударом прочнее закрепить свою политическую репутацию преданного "сына отечества"». Ему, считает Полосин, и принадлежит авторство речи Клешнина.

В этой речи Полосин видит два главных мотива. Первый – политический: утверждение об обязанности каждого гражданина почитать «мудрых правителей». Второй – исторический: стремление в споре с современной историографией (прежде всего с «Историей» Карамзина) реабилитировать Бориса Годунова как исторического деятеля. Булгарин «заставил Клешнина полемизировать со своими собственными историко-литературными противниками и, таким образом, навел исследователя на свой след»40. Апология политической системы Аракчеева и деятельности Бориса Годунова как советника царя Федора, а затем российского самодержца – таковы, по мнению Полосина, мотивы речи Клешнина.

Останавливаясь на времени создания «донесений», Полосин определяет его следующим образом. Речь Василия-Григория Годунова составлена между 15 мая 1824 г. (днем отставки Голицына) и началом ноября 1825 г. (публикацией в «Северном архиве»). Если же замечание Василия-Григория Годунова об «обители», в которую заключил себя Борис накануне избрания его царем, связать с отъездом Аракчеева в свое имение в Грузино в связи с убийством его любовницы Настасьи Мининой, то написание речи Годунова отодвигается ко времени после 10 сентября 1825 г. Речь Клешнина соответственно была создана между 10 сентября – началом ноября 1825 г.

Статья Полосина подводила итог столетней истории подделки. В ней был убедительно показан процесс составления «донесений» Гримовского разными авторами, памфлетный характер документа. Вместе с тем ряд выводов Полосина оказался плодом его увлеченности собственной концепцией. Впрочем, определенную роль сыграла не только увлеченность автора. Вспомним, что свою статью Полосин опубликовал в 1926 г., когда исторические параллели могли быть связаны уже с иным историческим деятелем. Для мыслящих людей этого времени карьеры Годунова и Аракчеева приобрели уже зловещий смысл в связи с фигурой И. В. Сталина – вольно или невольно Полосин своей статьей указывал на новые исторические параллели, не менее злободневные, чем в начале XIX в.

Очевидно, трактовка Полосиным «донесений» как вышедшего из голицынского окружения памфлета на Аракчеева и булгаринского ответа на него и сегодня нам представлялась бы вполне убедительной, по-своему интересной и важной с точки зрения общественно-политической борьбы в начале XIX в. и в 20-х гг. XX в., если бы не необходимость внесения в нее некоторых коррективов.

В рассуждениях Полосина одно из центральных мест занимает определение времени создания «донесений». К сожалению, оно оказалось не просто неточным, но и неверным по существу. Выше мы привели оставшиеся неизвестными Полосину факты бытования и речи Василия-Григория Годунова, и речи Клешнина уже в ноябре 1822 г. Следовательно, отпадает предположение и о связи речи Годунова с отставкой Голицына, и об авторстве ответной речи, что ставит под сомнение и саму трактовку «донесений» Полосиным.

Это заставляет нас вновь обратиться к их рассмотрению. Отметим, что все публикации воспроизводили перевод не оригинала «донесений», а списков, находившихся в разных руках: П-1 найден в Варшаве неизвестным русским путешественником; П-2 получен Корниловичем от бывшего новгородского губернатора Целова; П-4 достался Бодянскому от неизвестного лица. Неясно только происхождение П-3. Само по себе это ни в коей мере не может считаться признаком подложности «донесений». Однако бросается в глаза, что все публикации в своей основе восходят к первой и имеют отчетливые черты переработки – дополнения или сокращения П-1. Так, например, появившаяся в П-2 вставка о «земледельцах», которые «с недавнего времени» придавлены «железною рукою самовластия к земле», своим источником имела 10-й том «Истории государства Российского» Карамзина. В нем упомянут не дошедший до нас указ 1592 или 1593 г. об отмене свободного перехода крестьян и указ 1597 г., в котором назывался указ 1592 – 1593 гг. По мнению Карамзина, тогда, в 1592 или 1593 гг., был запрещен переход крестьян41. Особенно решительно текст П-1 был переделан в П-4. Автор П-4 показывает гораздо большую осведомленность в событиях русской истории конца XVI в., черпая ее из «Истории» Карамзина или, возможно, из труда С. М. Соловьева. О его эрудиции в области греческой, римской истории и мифологии мы уже говорили выше. Он широко оперирует такими понятиями, как «мнение народное», «орудие» (машина) и т. д

Иначе говоря, мы должны признать, что по крайней мере со времени публикации «донесений» в 1825 г. в печатной, а возможно, и в рукописной традиции они неоднократно перерабатывались, что в наибольшей степени отразилось на П-4. Следовательно, для решения вопроса о подлинности «донесений» мы должны прежде всего обратиться к П-1 как списку, наиболее близкому к неизвестному нам оригиналу.

Даже его беглое чтение обнаруживает наличие многочисленных неологизмов, невозможных как для русского, так и польского оратора или писателя XVI – XVII вв. Среди них – «потух патриотизм в Греции», «правление», «опыты», «колосс», «отечество», «словарь», «общественное делопроизводство», «боги древнего идолопоклонства», «мстительный демон», «слезы крокодиловы», «волшебный фонарь» и т. д., которые лишь условно можно отнести на счет попыток переводчика конца XVIII – начала XIX в. модернизировать имевшийся перед ним древний латинский текст записей устных речей Годунова и Клешнина. Однако и эта условность тотчас исчезает, если мы вспомним, что именно эти и другие неологизмы являются своеобразными «опорами» в рассуждениях Годунова и Клешнина. Без них «донесения» потеряли бы не только свою содержательную специфику, но и пафос, публицистичность.

П-1, как и последующие публикации, содержит ряд экскурсов в область древнегреческой и древнеримской истории с весьма широкими и несвойственными XVI или XVII в. историческими обобщениями. «Величие Греции и Рима с тех пор поколебалось, – рассуждал, например, Годунов, – как стали уклоняться от строгого наблюдения сей истины (быть гражданином. – В. К.) и истолковали ее наоборот. Гибельны были следствия сего заблуждения. Вскоре выгоды частные взяли перевес над выгодами общественными; восклицания корысти заглушили голос любви к Отечеству; повреждение нравов не препятствовало порыву страстей; число продажных душ увеличилось; потух патриотизм в Греции; в Риме не видно стало ничего римского… Наконец, преступления и пороки, терпимость злодеяния и бесчеловечия приблизили минуту разрушения сих колоссов, которая и теперь еще изумляет нас»42.

Не отстает в эрудиции от Годунова и Клешнин. Человеку недалекому, говорит он, «непонятно, каким образом колосс Родосский может стать одною ногою посреди океана, а другою ступить на берег, но так шествуют к величию мужи, назначенные промыслом располагать судьбою народов»43. Объясняя отсутствие Бориса Годунова при своем избрании, он упоминает «одного славного римлянина» (очевидно, Сципиона Африканского. – В. К.), который в ответ на несправедливые обвинения уничтожил документы, подтверждающие его невиновность44.

Строго говоря, эти и другие рассуждения людей конца XVI в. могли быть результатом свободного перевода позднейшего времени, наконец, даже плодом немыслимой для XVI в. образованности секретаря польского посольства, расцветившего простые речи русских сановников. Поэтому мы должны признать их лишь второстепенными признаками недостоверности «донесений», имея в виду, однако, что они составляют весьма значительную часть речей Годунова и Клешнина.

Поэтому посмотрим на фактическую сторону «донесений». Здесь речь идет о Земском соборе, состоявшемся 17 февраля 1598 г. Упоминаемые в «донесениях» боярин Василий-Григорий Годунов и окольничий Андрей Петрович Клешнев (Клешнин) – реальные исторические лица. Клешнин был одним из ближайших к Борису Годунову людей, входил в состав следственной комиссии по делу о смерти царевича Дмитрия, в ряде источников обвинялся в причастности к его убийству. Он вполне мог выступить на соборе в защиту Бориса Годунова. Что же касается Годунова, то здесь дело обстоит сложнее. Василий Григорьевич Годунов – лицо сравнительно малоизвестное для XVI в. В «Летописи о многих мятежах», а вслед за ней и в «Ядре российской истории» А. И. Манкиева сказано, что он был отравлен Борисом Годуновым за противление его избранию на царство. Другими источниками это не подтверждается. Нет никаких подтверждений и факту, изложенному в П-1, о поддержке его выступления на соборе князьями Воротынскими. В «Новом летописце» и Никоновской летописи сообщается, что избранию Бориса Годунова противились князья Шуйские. Однако, пожалуй, самое главное заключается в том, что многочисленные источники, рассказывая о политической борьбе накануне собора, ни разу не упоминают о каких-либо выступлениях против Бориса Годунова на самом соборе.

Бросается в глаза и еще одна немаловажная деталь – чрезвычайная скудность рассказа в «донесениях» о пути Бориса Годунова к власти. По существу, в речах Годунова и Клешнина нет ничего, что не могло быть известно в конце XVIII – начале XIX в. образованному человеку из исторических сочинений и опубликованных источников о возвышении и царствовании Бориса Годунова. В главном – в вопросе о его причастности к смерти царевича Дмитрия – оба оратора, по существу, ограничились риторикой, не приведя ни одного нового факта, который бы не был известен на рубеже XVIII – XIX вв. Василий-Григорий Годунов, обвиняя Бориса в причастности к убийству Дмитрия, как указывалось выше, приводит следующие доказательства: признание «мучимых совестью убийц»; «жестокое наказание» жителей Углича, показывавших на убийство царевича; насильственное пострижение вдовствующей царицы, матери Дмитрия, и заточение ее братьев. В свою очередь, Клешнин, не только современник событий в Угличе, но и непосредственный участник их расследования, призывая «иметь надлежащее сведение о всех сопровождающих оное обстоятельствах», не смог привести ни одного фактического довода против обвинений Василия-Григория Годунова. Он даже не знает о существовании следственного дела об убийстве царевича, ограничиваясь следующими аргументами: нельзя верить слухам, порожденным праздностью или озлоблением против «правительствующих особ»; Борис Годунов обладал реальной властью, и ему не нужно было проливать кровь царевича; В. Шуйский может подтвердить непричастность Бориса Годунова к смерти Дмитрия, поскольку «дело сие исследовал со всяким подобающим благоразумием и рассудительностью». Видимо, именно поэтому соответствующее реальным источникам указание на противодействие избранию Бориса Годунова со стороны Шуйских в «донесениях» изменено на сопротивление со стороны Воротынских.

Таким образом, дипломатические «донесения» Гримовского не содержат ни одного факта о событиях русской истории конца XVI в., который не был бы известен в начале XIX в. Они обращают на себя внимание другим: пространными рассуждениями о «должности» царя, власти самодержца и ее пределах, его государственных и личных качествах, критериях оценки его деятельности, «народном благе» и т. д. Содержащиеся в речах Василия-Григория Годунова и Клешнина идеи на этот счет, используемая ими терминология изобличают в авторе (авторах) «донесений» человека, хорошо знакомого с идеологией «просвещенного абсолютизма».

Он решительный сторонник сохранения «коренных законов общежития», прежде всего в той их части, которая связана с «неотъемлемостью собственности» и «личной безопасностью». Далее, по его мнению, в благоустроенном обществе каждый человек обязан быть гражданином, то есть любить Отечество, «общественные выгоды» ставить выше личных, быть нетерпимым к злодеяниям. Горе тому государству, восклицает автор словами Василия-Григория Годунова, в котором нет таких граждан: «Надлежит ожидать страшного переворота, дабы все стало паки на своем месте»45.

В речах Годунова и Клешнина при всей противоположности оценок Бориса Годунова, по существу, речь идет об одном: каким должен быть «идеальный монарх». Важнейшие черты такого монарха – кристальная честность, доброта, умение вести государственные дела с учетом мнений своих мудрых советников, постоянная забота о «благе подданных», щедрое вознаграждение последних, учет «мнения народного», энергичные и постоянные занятия делами безопасности государства.

Прежде чем остановиться на времени, авторе и, самое главное, мотивах, которыми он руководствовался при создании своей фальсификации, отметим ряд обстоятельств.

Согласно «донесениям» Гримовского, в конце XVI в. в палате патриарха перед участниками собора проходило свободное «словопрение» двух светских государственных деятелей по чрезвычайно важному для судеб государства вопросу – о кандидатуре на русский трон.

Два действующих лица «донесений» по всем правилам ораторского искусства убеждают присутствующих как бы проголосовать за или против Бориса Годунова. Земский собор 1598 г. в «донесениях» выглядит своеобразным парламентом. В этом нельзя не видеть стремления автора фальсификации подчеркнуть наличие демократических традиций в русской истории, что могло бы свидетельствовать о демократических взглядах самого автора. Однако ход и результаты заседания Земского собора в его интерпретации выглядят двусмысленно. В самом деле, присутствующие на соборе явно поступают эмоционально, под воздействием сиюминутных настроений: сначала, выслушав речь Василия-Григория Годунова, они изображают «всеобщее негодование» против Бориса Годунова, а затем, послушав Клешнина, тотчас меняют свое мнение на противоположное. Иначе говоря, автор как бы подчеркивает нестабильность «мнения народного», стихийность решения такого важного вопроса, как избрание на царство. Не было не только единодушия в этом деле, как бы говорит он, но и достаточной продуманности, взвешенности в окончательном решении. Автор подделки не склонен идеализировать демократические традиции в русской истории. Он как бы заставляет читателей «донесений» поразмышлять над тем, что стоило России свободное избрание на царство Бориса Годунова.

По существу, в «донесениях» предложены и два подхода к оценкам исторических деятелей. Если для Василия-Григория Годунова характерно оперирование нравственными категориями, то его оппонент склонен выступать с позиций гражданского и уголовного права как адвокат Бориса Годунова. В этом просматривается не только «двойное» авторство, но и своеобразный литературный прием, ответ на дискутировавшийся в первой четверти XIX в. в исторической литературе вопрос о применимости нравственных и правовых критериев при рассмотрении действий исторически значимых людей прошлого46.

Переписка членов Румянцевского кружка содержит важные детали о включении «донесений» в общественный оборот. Во-первых, уже в ноябре 1822 г. «донесения» стали известны в Москве, то есть известна дата, позже которой они не могли быть созданы. Во-вторых, появление «донесений», по крайней мере в Москве, связано с профессором политического и народного права Московского университета Д. Е. Василевским. Сын священника Калужской губернии, он родился в 1781 г., в 1805 г. по рекомендации Сперанского был направлен на учебу в Педагогический институт в Петербурге, который окончил з 1809 г. со степенью магистра философии. В 1819 г., уже будучи доктором философии, по рекомендации министра народного просвещения и духовных дел князя Голицына Василевский был отправлен на три года в Германию и Францию и по возвращении в 1822 г. стал профессором Московского университета.

Остаются неясными два вопроса. Первый: действительно ли Василевский обладал, как пишет Калайдович, оригиналом записок Гримовского – ведь в 40-х гг., как отмечалось выше, они хранились в библиотеке В. Пусловского? Вопрос второй: Калайдович говорит о том, что речь в защиту Бориса Годунова говорил дьяк Клементий, тогда как и в «донесениях» Гримовского, и в письме Карамзина к Малиновскому упоминается окольничий Клешнин. Была ли здесь ошибка Калайдовича (хотя в это поверить трудно), или же перед нами прямое указание на доработку «донесений» Гримовского? В настоящее время ответить на эти вопросы невозможно.

«Донесения» Гримовского, и прежде всего речь Василия-Григория Годунова, произвели сильное впечатление на читателей в России. Вплоть до выхода X – XI томов. «Истории государства Российского» Карамзина русская общественная мысль не знала столь яркого публицистического, выполненного по всем правилам ораторского искусства изобличения Бориса Годунова. «Донесения» стали известны общественности до выхода этих томов, развивая, как нам кажется, те двойственные оценки Бориса Годунова, которые были даны Карамзиным в его ранней работе «Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице», опубликованной на страницах «Вестника Европы» в 1803 г.

В «Исторических воспоминаниях» Карамзин своеобразно попытался рассказать читателям о Годунове. С одной стороны, он высоко оценил государственную деятельность Бориса Годунова до и после его избрания на русский престол. С другой – он не отрицает властолюбия Годунова, даже говорит о его жестокости. Вместе с тем будущий историограф поместил в этой статье любопытный пассаж. Размышляя над могилой Годунова, он писал: «Кто не остановится тут подумать о чудных действиях властолюбия, которое делает людей великими благодетелями и великими преступниками? Естьли бы Годунов не убийством очистил себе путь к престолу, то история назвала бы его славным государем; и царские его заслуги столь важны, что русскому патриоту хотелось бы сомневаться в сем злодеянии: так больно ему гнушаться памятью человека, который имел редкий ум, мужественно противоборствовал государственным бедствиям и страстно хотел заслужить любовь народа! Но что принято, утверждено общим мнением, то делается некоторого рода святынею; и робкий историк, боясь заслужить имя дерзкого, без критики повторяет летописи. Таким образом история делается иногда эхом злословия… Мысль горестная! Холодный пепел мертвых не имеет заступника, кроме нашей совести: все безмолвствует вокруг древнего гроба! Глубокая тишина его прерывается только благословениями или проклятиями идущих мимо и читающих гробовую надпись. Что есть ли мы клевещем на сей пепел; естьли несправедливо терзаем память человека, веря ложным мнениям, принятым в летопись бессмыслием или враждою?…Но я пишу теперь не историю; следственно, не имею нужды решить дела и, признавая Годунова убийцею святого Димитрия, удивляюсь небесному правосудию, которое наказало сие злодейство столь ужасным и даже чудесным образом»47.

Нетрудно заметить, что «донесения» в речах Василия-Григория Годунова и Клешнина, по существу, иллюстрировали эти противоречивые размышления Карамзина о принципах оценки деятелей прошлого. Более того, в «донесениях» мы обнаруживаем заимствования из статьи Карамзина. Именно здесь упоминались «приятная наружность» Годунова, его «мудрая деятельность, благоразумная политика в рассуждении иностранных держав, правосудие внутри государства, ласковое обхождение с боярами и щедрость к народу», которыми он «заслужил общее уважение и любовь». Именно здесь Карамзин заметил, что почти все преступления Бориса Годунова – «мнимые», которые кажутся ему «нелепостями, достойными грубых невежд, которые хотели злословием льстить царствующей фамилии Романовых». Все эти оценки мы легко находим в речи Клешнина.

С другой стороны, и в речи Клешнина обнаруживаются параллели со статьей Карамзина, который также говорит о «хитрости», «страстном властолюбии» Бориса Годунова, «слабости» царя Федора, которая открыла Борису «дальнейшие виды властолюбия», его «беспокойной подозрительности в рассуждении некоторых знатных фамилий», «терпимости к шпионству» и т. д.

В речи Василия-Григория Годунова есть и почти прямое заимствование из статьи Карамзина:

Карамзин48

Будучи только 17-м членом Тайного Совета (он состоял из 31 человека), он сделался единственною его душою: одних удалил, других преклонил на свою сторону и властвовал в России.

«Донесения»49

Управляя всеми государственными делами сам, ничего себе не приписывал; все относил к царскому Тайному совету, из тридцати одной особы состоящему, на коем долженствовали быть рассматриваемы всякие учреждения, касательно внутреннего благоустройства. Но мужи, долженствовавшие заседать в сем совете, означали одно лишь отвлеченное число, из коего делал он полезное для себя извлечение; занимая 17-е место на бумаге, представлял на самом деле лицо первого государственного человека.

Если верно наше предположение об использовании анонимным фальсификатором статьи Карамзина, нетрудно определить крайнюю раннюю дату создания «донесений». Статья Карамзина увидела свет на страницах «Вестника Европы» в 1803 г. Второй раз она была опубликована в 9-м томе «Сочинений Карамзина», вышедшем в Москве в 1820 г. Таким образом, 1803 – 1822 гг. – наиболее вероятное время написания «донесений».

Чем было продиктовано их создание? Нам кажется, одну из побудительных причин указал сам автор в сопроводительном письме к переводу речи Василия-Григория Годунова. «В самом деле, – писал он, – что может сравняться с удовольствием видеть в наши времена человека, не допускающего на престол злодеяние, противополагающего величие души желанию многочисленной толпы искателей, жаждущих чести быть при дворе нового властителя первейшими из рабов?»50 Итак, симпатии автора явно на стороне Василия-Григория Годунова, а не Клешнина, которого в этом же письме он прямо называет «тайным сообщником дум Бориса Годунова». Василий-Григорий Годунов в речи как бы развивает главную мысль сопроводительного письма Гримовского. «О россияне! – восклицает он. – До чего мы дожили. Между нами есть уже люди, которые привыкли взирать сухими очами на трогающее изображение плачущей невинности, не дорожат царской кровью, издеваются над гонимою добродетелью, играют святостью законов, забавляются злополучием сограждан своих»31. Иначе говоря, автор скорбит о падении нравов в русском обществе, считая главным виновником этого Бориса Годунова. Он как бы призывает читателей подумать над тем, во что обернулось это падение в последующие годы: польско-шведская интервенция, крестьянские волнения, династический кризис, реальная угроза потери национальной независимости. Могло ли каким-то образом проецироваться представление о падении нравов в конце XVI столетия на начало XIX в.? Чтобы ответить на этот вопрос, вспомним «Записку о древней и новой России». Характеризуя нравы начала XIX в., Карамзин, например, писал в ней: «Ждут доносов, улики… Доносят плуты – честные терпят и молчат, ибо любят покой… Указывают пальцем на грабителей и дают им чины, ленты в ожидании, чтоб кто на них подал жалобу…»52

Уникальность, неповторимость фальсификации «донесений» Гримовского в первой четверти XIX в. определялись тем, что они затронули целый клубок общественно значимых событий и явлений русской жизни этого времени. Фигура Бориса Годунова, история его царствования – один из ключевых вопросов отечественной общественной мысли, связанный с представлениями об исторических судьбах, настоящем и будущем России. Автор фальсификации, возможно руководствуясь каким-то одним мотивом при изготовлении подделки, вольно или невольно затронул более широкий круг проблем. Здесь легко просматриваются попытки вымышленным историческим документом откликнуться на придворную борьбу начала XIX в., нарисовать образ «идеального монарха» в соответствии с идеологией просвещенного абсолютизма, ответить на дискутировавшийся в историографии вопрос о критериях оценки исторических деятелей. Подделка оказалась удивительно сложным для прочтения ее «задних мыслей» документом. Из-за многоплановости «донесений» – по задумке ли автора, в силу ли причин объективного характера – подделка и сегодня не может считаться объясненной до конца. Ее жанр и форма оказались на редкость пластичны, открывая возможность обновления содержания в соответствии с политически злободневными проблемами времени ее очередного появления перед читателями. Да, искра таланта не чужда фальсификаторам исторических источников.

Глава одиннадцатая

ХЛЕСТАКОВ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ «АРХЕОЛОГИИ», ИЛИ ТРИ ЖИЗНИ А. И. СУЛАКАДЗЕВА

Ты у него увидишь груды

Старинных лат, мечей, посуды…

Тут шлемы старые, гребенки,

Два телескопа,

Горшки для каши и солонки

Времен потопа.

Р. Берне

Есть умы столь лживые, что даже истина, высказанная ими, становится ложью.

П. Я. Чаадаев Отрывки и афоризмы

Александр Иванович Сулакадзев – наиболее известный отечественный фальсификатор исторических источников, «творчеству» которого посвящен не один десяток специальных работ1. К этому необходимо добавить, что он наиболее масштабный фабрикант подделок. По меньшей мере три обстоятельства дают нам основания для такого заключения: непостижимая дерзость в изготовлении и пропаганде фальшивок, размах и «жанровое» или видовое разнообразие изделий, вышедших из-под его пера.

В случае с Сулакадзевым исследователь фальсификаций неизбежно вынужден не только обратить внимание на мотивы, технику изготовления подделок, но и попытаться пристально всмотреться в личность их автора, по-своему неординарную, которой были присущи погоня за знаниями, бессистемная любознательность, романтическое фантазерство и в то же время дилетантизм, стремление выдавать желаемое за действительное, решение проблем не столько с помощью знаний, сколько самоуверенным напором и остроумными выдумками.

Если верить автобиографическим записям Сулакадзева, он был потомком грузинского князя Г. М. Сулакидзе. Его отец, уже обрусевший грузин И. Г. Сулакадзев (1741 – 1821), воспитывался в одной из гимназий при Московском университете, занимал ряд канцелярских должностей, а с 1782 г. (до увольнения в 1808 г. в чине титулярного советника) служил рязанским губернским архитектором и, как не без гордости сообщал Сулакадзев, «весь город перестроил и даже в уездах многое»2. В 1771 г. И. Г. Сулакадзев Женился на дочери рязанского полицмейстера С. М. Боголепова – Е. С. Боголеповой. В том же 1771 г. у молодых супругов в их небольшом сельце Пехлепе Ряжской округи Рязанской губернии и родился сын – А. И. Сулакадзев.

У Сулакадзева, видимо, были хорошие возможности для самообразования (о том, где он учился, нам неизвестно). Его дед по матери вел, по свидетельству внука, «записки своей жизни, кои весьма драгоценны, о царствованиях и происшествиях»3. Эти «записки» до нас не дошли, но, как увидим ниже, они повлияли на творчество и интересы Сулакадзева. Любопытна и личность отца. Он имел значительную библиотеку рукописей и печатных книг, о чем свидетельствуют штампы на дошедших до нас книгах и рукописях: «Сулакадзев. 1771»4.

Рано овдовев, отец Сулакадзева в 1778 г. вновь женился на некоей Е. Д. Сахновской. Сам Сулакадзев какое-то время служил в гвардии, был женат на С. Щредер и с начала XIX в. обосновался в Петербурге, где и умер в 1832 г.

От отца и деда Сулакадзев унаследовал неуемную жажду познания и интерес к различным областям науки. Вслед за дедом он, например, занялся сбором сведений о «воздушных полетах» в России и других странах. Продолжая увлечения отца, Сулакадзев активно пополнял библиотеку печатными книгами и рукописями. В течение многих лет он кропотливо и систематически вел дневник, а затем «Летописец» наиболее интересных современных происшествий. Сохранившиеся фрагменты за 20-е гг. XIX в. позволяют говорить о них как о примечательных, во многом уникальных документах эпохи. Так, ознакомившись уже в 1826 г. с «Горем от ума» А. С. Грибоедова, он записал1 «Притом есть и колкости», а далее мстительно вспоминает: «Разные случаи неблагодарности, против меня разных званий людьми оказанные»5. Впрочем, здесь не много записей о личной жизни автора, зато содержатся тщательные, скрупулезные выписки из газет и журналов (русских и иностранных) о политических событиях в стране и мире, известия об открытиях в астрономии, химии, физике, мореплавании, воздухоплавании, сведения о ремеслах, театре, музыке, живописи, книгопечатании. Кажется, нет ни одной области знаний и искусств, которые бы не интересовали Сулакадзева.

Среди многочисленных увлечений Сулакадзева особо следует отметить его фанатический интерес к театральному искусству. Дневники Сулакадзева пестрят записями о новостях театральной жизни Москвы, Парижа, Берлина, Петербурга. Их автор и сам пробовал свое перо в драматургии. Известны три пьесы, написанные Сулакадзевым в 1804 – 1805 гг. Одна из них – «Чародей-жид», где в качестве действующих лиц фигурируют Астролог, Анфан Лев, волшебник Эллим, куманская старуха Сивилла и т. д. Герои другой пьесы – «Волшебная опера Карачун» – волхв Карачун, чародей Полкан, молодая славянская волшебница Лада, ее соперница Мода, Кикимора, варяжский рыцарь Преал и др. Герои обеих пьес действуют в мире колдовства и романтической любви. Третья пьеса Сулакадзева была написана им на тему русской истории. Это была драма «Московский воевода Иоанн»6.

Титульный лист рукописи Драмы А. И. Сулакадзева «Волшебная опера Карачун».

Специалистам в области истории театрального искусства еще предстоит, очевидно, профессионально оценить эти ранее неизвестные произведения Сулакадзева. Мы же заметим со своей стороны, что историческая драма Сулакадзева «Московский воевода Иоанн» является таковой лишь по названию. Ее герои живут и действуют все в том же мифическом мире, однако в пьесе легко просматриваются и бытовые реалии начала XIX в. Для нас же важно другое: склонность Сулакадзева к театральным эффектам явно связана с его другими увлечениями, в том числе и с фальсификациями исторических источников.

Пытался постичь Сулакадзев и сферу политики. Вот образец его размышлений по этому поводу, зафиксированных в дневнике за 1825 г. «И я вернейшим чту, что Россия овладеет Константинополем и всею европейскою частию (доколе можно) (далее неразборчиво. – В. К.) или восстановит правление независимое…, а потом, усилясь, овладеет всем возможным. Ее сила возрастает, и когда она остановит рост свой – тогда страсть укрепляться будет, но слабеть будет вера…»

Но вместе с тем уже из дневника и «Летописца» видно, что увлечения Сулакадзева неизменно несли на себе печать дилетантизма. Им руководило не столько желание разобраться в сути явлений и событий, сколько стремление к чему-то таинственному, загадочному, от чего он получал какое-то восторженное удовольствие. Тщательно записывая сведения об открытиях в самых различных областях естествознания, Сулакадзев тут же серьезно рассуждает о смысле увиденных им снов, хиромантии; он верит в колдовство, восхищается графом Калиостро. Сулакадзева можно видеть в кругу известных, просвещенных людей его времени, среди членов научных обществ, но в то же время один из современников вспоминает: «В Петербурге было одно, не очень благородное общество, члены которого, пользуясь общею, господствовавшею тогда склонностью к чудесному и таинственному, сами составляли под именем белой магии различные сочинения, выдумывали очистительные обряды, способы вызывать духов, писали аптекарские рецепты курений и т п. Одним из главных был тут некто Салакидзи, у которого бывали собрания, и в доме его в одной комнате висел на потолке большой крокодил»7

Итак, перед нами мистик и хиромант, сумевший достать для отправления магических действий даже такой экзотический для России начала XIX в. предмет, как чучело крокодила Это была одна жизнь Сулакадзева. Но не следует впадать в предубеждение относительно личности этого человека. Помимо занятий хиромантией и магией у Сулакадзева было много других интересов. Они составляли как бы еще две его жизни.

Титульный лист рукописи Драмы А. И. Сулакадзева «Московский воевода Иоанн».

И одна из них была в высшей степени благородной. Ка.к и отец, Сулакадзев был страстным коллекционером, или, как тогда нередко говорили, «археологом» – собирателем всевозможных древностей. Среди современников о коллекции Сулакадзева ходили самые невероятные слухи. По словам С. П. Жихарева, в марте 1807 г. Г. Р. Державин сообщил в кругу своих друзей, что у Сулакадзева «находится большое собрание русских древностей, между прочим, новгородские руны и костыль Иоанна Грозного»8. «Мне давно говорили, – возразил тогда археолог А. Н. Оленин Державину, – о Сулакадзеве, как о великом антикварии, и я, Признаюсь, по страсти к археологии не утерпел, чтобы не побывать у него. Что же, вы думаете, я нашел у этого человека? Целый угол наваленных черепков и битых бутылок, которые выдавал он за посуду татарских ханов, отысканную будто бы им в развалинах Сарая; обломок камня, на котором, по его мнению, отдыхал Дмитрий Донской после Куликовской битвы, престранную кипу старых бумаг из какого-нибудь уничтоженного богемского архива, называемого им новгородскими рунами; но главное сокровище Сулакадзева состояло в толстой уродливой палке, вроде дубинок, употребляемых кавказскими пастухами для защиты от волков, – эту палку выдавал он за костыль Иоанна Грозного…»9

В свидетельстве Жихарева можно усомниться, поскольку в нем чувствуется воздействие рассказа Вальтера Скотта «Антикварий», стремление найти «русского мистера Олдбока». («На огромном старомодном дубовом столе, – писал В. Скотт, – грудой лежали бумаги, пергамента, книги, всякие мелочи и безделушки, мало чем примечательные, кроме ржавчины и древности, о которой эта ржавчина свидетельствовала… Ловелу была показана увесистая дубинка с железным шипом на конце. Ее недавно нашли в поле, на земле Монкбарнаса, неподалеку от старинного кладбища. Дубинка была чрезвычайно похожа на те палки, которые берут с собой гайлэндские жнецы, когда раз в год спускаются с гор. Однако ввиду ее своеобразной формы мистер Олдбок был весьма склонен считать, что это – одна из тех палиц, которыми монахи снабжали своих крестьян вместо более смертоносного оружия»'0.)

Известны и более авторитетные высказывания о коллекции Сулакадзева. А. X. Востоков, которому Н. П. Румянцев в 1823 г. поручил осмотреть ее для возможного приобретения, в 1850 г. вспомнил, что «покойный Сулакадзев, которого я знал лично, имел страсть собирать древние рукописи и вместе с тем портить их своими приписками и подделками, чтоб придать им большую древность…»11 П. М. Строев в 1832 г. писал Н. Г. Устрялаву: «Еще при жизни покойника (Сулакадзева. – В. К.) я рассматривал книжные его сокровища, кои граф Толстой намеревался тогда купить. Не припомню там списка Курбского, но подделки и приправки, впрочем, весьма неискусные, на большей части рукописей и теперь еще мне памятны. Тогда не трудно было морочить»12.

Столь суровые, скептически-уничижительные опенки коллекции Сулакадзева тем не менее далеко не во всем оказались справедливыми. За годы своей жизни он сумел собрать действительно большую и ценную коллекцию печатных и рукописных материалов. Основу ее, как уже говорилось, составили библиотека и рукописное собрание деда и отца. В дальнейшем она пополнялась покупками, дарениями, а возможно, и изъятиями при подходящих случаях из церковных и государственных хранилищ и библиотек. Сулакадзев, например, получил в дар ряд книг и рукописей из библиотеки своего, как он пишет, «приятеля» – писателя, публициста, путешественника Ф. В. Каржавина, а затем, после смерти того, приобрел всю или большую часть его библиотеки13. Загадочным путем в его коллекцию попали уникальные документы – реестры рукописей, присланных в конце XVIII в. в Синод по указанию Екатерины II (до начала XIX в. они хранились в делопроизводстве Синода)14.

В настоящее время известна рукопись, числившаяся в коллекции под номером 4967, что говорит о минимуме письменных и печатных материалов собрания15. На одной из рукописей Сулакадзев записал, что у него «более 2 тысяч рукописей всякого рода, окромя писанных на баргаментах»16. Трудно проверить в настоящее время достоверность этих свидетельств: сохранившиеся каталоги библиотеки называют от 62 до 294 славянских и западноевропейских рукописей, в том числе до 12 пергаменных17. Сегодня известно местонахождение более 100 рукописей, принадлежавших Сулакадзеву. Их состояние заставляет с сомнением отнестись к приведенному выше сообщению Жихарева о небрежном отношении владельца к своим раритетам. Наоборот, Сулакадзев явно не жалел времени и средств на то, чтобы привести их в порядок. Он составлял сборники из разных рукописей, тщательно переплетал их, ставил своеобразный «экслибрис» («Ма[нускрипт] бу[мажный]») и обязательно номер по каталогу. Многие рукописи испещрены многочисленными библиографическими справками, всевозможными заметками владельца с оценкой их содержания, демонстрирующими несомненную его любознательность и широкую начитанность. Так, в одном из сборников, озаглавленном самим владельцем «Источником», он сделал характерные записи: «О вампирах-кровососах – умелое сочинение и любопытное», «Письмо китайского императора 1712 г. – любопытное», «Грозного Курбскому письмо 1564 единственно любопытное», «Стихи Масленнице 1746 глупо-забавные». Здесь же мы можем встретить его выписки о ведьмах, свод известий об истории изобретения пороха и оружия и т. д.19

Рукописно-книжное собрание Сулакадзева, к сожалению, постигла участь многих коллекций его времени: оно было распылено после смерти владельца, а значительная часть, по-видимому, вообще оказалась утраченной. Немалую роль в этом сыграл сам Сулакадзев, отпугнувший коллекционеров своими фальсификациями, а также убедивший жену, наследовавшую рукописи и книги, в их огромной ценности. В 1832 г., после смерти владельца, Устрялов с нескрываемым изумлением писал Строеву: «Я был у вдовы его с К. М. Бороздиным…, хочет, чтобы купили все ее книги, и притом за 25 тысяч рублей»'9. Непреклонность наследницы, видимо, сыграла свою печальную роль: и петербургские и московские коллекционеры, поначалу проявившие живой интерес к коллекции Сулакадзева, вскоре объявили вдове едва ли не бойкот. Наследнице не удалось продать полностью рукописи и книги. Часть их была приобретена известными петербургскими коллекционерами П. Я. Актовым и А. Н. Кастериным (последний распродавал их еще в 1847 г.)20. О печальной судьбе другой, по-видимому, большей части рукописей и книг в 1887 г. рассказал библиограф Я. Ф. Березин-Ширяев. В декабре 1870 г. на Апрак-сином дворе в Петербурге в книжной лавке он увидел «множество книг, лежавших в нескольких кулях и на полу. Почти все книги были в старинных кожаных переплетах, а многие из них даже в белой бараньей коже… На следующий день я узнал, что книги, виденные мною в лавке Шапкина, принадлежали известному библиофилу Сулакадзеву, они сохранялись несколько лет, сложенные в кулях где-то в сарае или на чердаке и куплены Шапкиным за дешевую цену. В числе этих книг было много брошюр и рукописей, которым Шапкин, вероятно, не придавал особой ценности, и продал их на вес в соседнюю бумажную лавку»21. По свидетельству Березина-Ширяева, в этой лавке ему удалось купить несколько рукописей, в том числе дневник Сулакадзева за 1822 – 1824 и 1828 гг., несколько латинских, французских рукописей, а у купца Шапкина – «все иностранные книги, которых было более ста томов, а также часть и русских», в том числе издания сочинений Раймонда Люли 1566 г., Генриха Корнелия Агриппы 1567 г. и др., ряд рукописей22. Как пишет Березин-Ширяев, незадолго до его покупок часть коллекции (по меньшей мере 70 номеров рукописей) приобрел профессор математики Н. П. Дуров (ширяевские и дуровские рукописи собрания Сулакадзева сохранились полностью).

В настоящее время «осколки» рукописного собрания Сулакадзева находятся более чем в двадцати пяти коллекциях, разбросанных в разных хранилищах страны и за рубежом. Среди спасенных материалов Сулакадзева много рукописей исторического содержания. Это «История о Казанском царстве» в списке XVII в., Хронографическая Палея XVI в., Сказание А. Палицына, Хронограф южно-русской редакции, отрывок Никоновской летописи в списке XVII в., сборники, списки переводов исторических сочинений Вебера («Переменившаяся Россия»), Вольтера («История

России при Петре I» – перевод с местами, исключенными в печатном издании цензурой), Страленберга, труды русских историков (А. И. Манкиева, М. В. Ломоносова и др.), сборник материалов XVIII в. о Е. И. Пугачеве. Из коллекции Сулакадзева сохранились публицистические сочинения С. Яворского, С. Полоцкого, В. Н. Татищева.

Известны рукописи коллекции литературного содержания: список «Горя от ума» Грибоедова, три сборника пародийных стихотворных произведений XVIII в., в том числе знаменитый «Сборник Ржевского», переводы «Потерянного рая» Мильтона, «Орлеанской девы» Вольтера, языковые словари.

Среди рукописей широко представлены мистические, масонские, каббалистические сочинения.

Сохранилось не менее десяти рукописных книг по домоводству, сельскому хозяйству, фортификации, навигации, геодезии, пиротехнике.

Наконец, известно несколько памятников церковно-славян-ской и русской письменности – уставы, евангелия, жития святых, патерики, молитвенники в списках XIII – XVI вв., в том числе пергаменные.

Собрание включало, если верить библиографическим запискам Сулакадзева на дошедших до нас рукописях, большую и ценную коллекцию печатных книг по истории, естественным наукам, литературе, запрещенные издания, едва ли не полную подборку «Санкт-Петербургских ведомостей», в том числе петровского времени (материалы из нее печатались Сулакадзевым в журналах начала XIX в.25).

И по объему, и по ценности рукописных и печатных материалов коллекция Сулакадзева в его время была одной из наиболее заметных в России. Даже несмотря на ее трагическую судьбу после смерти владельца, она могла бы принести ему истинную славу. Можно сказать, что если бы Сулакадзев не занимался фальсификацией исторических источников, его с благодарностью вспоминали бы сейчас как известного коллекционера, немало сделавшего для собирания и сохранения рукописно-книжных богатств.

Но Сулакадзев одновременно с увлечением коллекционированием выбрал и еще одно занятие – изготовление и «открытие» фальшивых, никогда не существовавших памятников письменности, безудержное, прямо-таки маниакальное «исправление» подлинных памятников, фабрикацию своеобразных реестров, описей, каталогов исторических материалов по отечественной и всемирной истории.

Корни этой «страсти» (или третьей жизни) Сулакадзева следует искать в общественной и научной атмосфере первых десятилетий XIX в. Начало века было ознаменовано замечательными открытиями в славянской и русской литературе и письменности: в 1800 г. вышло в свет первое издание «Слова о полку Игореве», спустя три года стал известен Сборник Кирши Данилова, еще через четыре-пять лет – Остромирово Евангелие. На страницах периодики появились сенсационные известия о книгах Анны Ярославны, «древлянских рукописях», писанных руническими буквами, славянском кодексе VIII в., обнаруженном в Италии, и т. д. Все эти подлинные и мнимые открытия будоражили умы современников Сулакадзева. Казалось, что прошлое отечества, все больше и больше отодвигаясь в глубь веков, начинает щедро приоткрывать свои тайны. Энтузиазм первооткрывательства неизвестных источников поддерживался оптимизмом, надеждой и даже уверенностью, что от взора исследователей скрыто еще немало памятников, способных перевернуть все исторические знания.

Несомненно, и Сулакадзев испытывал энтузиазм и оптимизм первооткрывателя. Его записи на сохранившихся рукописях коллекции говорят, что их владелец серьезно увлекался поисками заинтересовавших его памятников, проявляя при этом немало энергии и деловитости. Он с жадностью ловил каждый, в том числе и невероятный, слух о находках в области древней письменности. В дневнике за 1825 г. Сулакадзев, например, записал сенсационную, но далекую от действительности новость: «25 генваря слышал от Гр[игория] Ивановича] Лисенки, что в Москве в Сер-гиевом монастыре найден до 13 века на пергамине летописец Несторов, хотя не оригинал, но близкий к тому веку и весьма любопытный, найденный монахом в ризнице Троицкого Сергие-ва монастыря в забитом шкафике, и свитки найдены любопытные и номоканоны древние необыкновенно»24. А попавшие к нему реестры рукописей, присланные в конце XVIII в. по указу Екатерины II в Синод, он не случайно озаглавил «Где есть рукописи». В этих реестрах он увидел надежное справочное пособие по розыску древних памятников.

Но с неменьшим энтузиазмом Сулакадзев использовал свою энергию и для фальсификации исторических источников. Как фальсификатор Сулакадзев, судя по воспоминаниям Жихарева, становится известным в Петербурге около 1807 г., когда он сообщил Державину об имевшихся у него «новгородских рунах». Спустя три года тому же Державину, работавшему в это время над «Рассуждением о лирической поэзии», он предъявил выписки из якобы найденной им «Бояновой песни Славену», или «Гимна Бояну», а также известие о «Перуна и Велеса вещаниях», или «Произречениях новгородских жрецов». Отрывки из первого сочинения были даже опубликованы Державиным в 1812 г. в его собственном переводе25.

Еще до этой публикации Державин поделился известием о находках Сулакадзева с А. Н. Олениным и Евгением Болховитиновым. Оба тотчас выразили сомнение в их подлинности. «Вы ездили, – писал Оленин К. М. Бороздину и А. И. Ермолаеву, – по белу свету отыскивать разные материалы к российской палеографии и едва нашли остатки какого-нибудь XI-го, а может быть, I только и XII века. А мы здесь нашли человечка, который имеет свиток, написанный во времена дяди и тетки Олега и приписанный Владимиром первым, что доказывает существование с при-писью подьячих с самых отдаленных веков Российского царства… Если же вам этого мало, то у нас нашелся подлинник Бояновой песни…»26 Болховитинов же написал Державину: «Славянорунный свиток и провещания новгородских жрецов лучше снести на конец, в обозрение русских лириков. Весьма желательно, чтобы вы напечатали сполна весь сей гимн и все провещания жрецов.

Запись Ф. В. Каржавина в Соннике. Нач. XIX в.

Запись А. И. Сулакадзева в Соннике, продолжающая запись Ф. В. Каржавина.

Это для нас любопытнее китайской поэзии? Сулакадзев или не скоро, или совсем не решится издать их, ибо ему много будет противоречии ков. А вы как сторонний и как бы мимоходом познакомите нас с сего диковинкою, хотя древность ее и очень сомнительна. Особливо не надо вам уверять читателя о принадлежности ее к 1-му или V-му веку»27. В письме к одному из своих Приятелей в январе 1811 г. Болховитинов еще более решительно высказался на этот счет: «Сообщаю вам при сем петербургскую литературную новость. Тамошние палеофилы или древностелюбцы отыскали где-то целую песнь древнего славянорусского песнопевца Бояна, упоминаемого в Песни о полку йгореву, и еще оракулы древних новгородских жрецов. Все сии памятники писаны на пергаменте древними славяноруническими буквами задолго якобы до христианства»28. В 1812 г. Болховитинов сообщил присланную ему Державиным выписку из «Гимна Бояну» Н. М. Карамзину в разгар работы того над «Историей государства Российского». Заинтригованный открытием, Карамзин немедленно просил своего корреспондента объяснить: «Кто имеет оригинал, на пергаменте писаный, как сказано? Где найти и давно ли известно? Кто переводил?» – а заодно выражал желание получить «верную копию с Гимна Боянова, действительного или мнимого»29.

В 1816 г., готовя второе издание своего «Рассуждения», Державин просил писателя В. В. Капниста обратиться к Сулакадзеву и взять у него «окончание песни Бояновой Одину»: «Скажи ему от меня, что я его прошу убедительно еще ссудить меня списком с той песни и с ответов новогородских жрецов, ибо та песнь у меня между бумагами моими завалилась, что не могу найти; а ответов новогородских жрецов, хотя и обещал мне список, но еще от него их не получал, и мне все эти редкости хочется внесть в мое рассуждение для любопытства охотников, но не под моим именем, а под его, как и в книжках "Беседы" напечатано»30.

Многие годы текст «Гимна Бояну» полностью не был известен. Ю. М. Лотман нашел его список в архиве Державина в 60-х гг. нашего столетия. Свой оригинал Сулакадзев здесь описывает следующим образом: «Рукопись свитком на пергамине, писана вся красными чернилами, буквы рунические и самые древние греческие». Список разделен на два столбца: левый заполнен «руническими письменами», а правый содержит перевод «рунического» текста. Весьма показательна приписка Сулакадзева: ссылаясь на отсутствие «древних лексиконов», он сообщает читателю, что его перевод «может быть и неверен».

Воспользуемся примером, приведенным Лотманом, который дает возможность получить представление о «подлинном» тексте «Гимна Бояну» и его переводе.

Меня видоч косте зратаивъ

Ряду деля славенся стру

Оже мылъ мне изгоив

Ладиме не переч послухъ

Отличный самовидец сражений

Для ради престарелого Славека

И ты возлюбленный новопоселенец

Подлаживай, без противности слушателям31

Данный образец «рунического» текста красноречиво показывает, что в нагроможденных здесь псевдоанахронизмах, образованных от корней славянских слов, бесполезно искать какой-либо смысл. «Рунический» текст, по замыслу Сулакадзева, должен был подтвердить древность «Гимна Бояну» – чем темнее, непонятнее такой текст, чем больше в нем заумных слов, искусственных архаизмов («удычь», «кон уряд умыч кипня», «Очи вды кнен клу точи» и т. д.), тем более древним должен представляться источник. По словам Лотмана, древность памятника, в понимании Сулакадзева, состояла не просто в непонятности его текста для читателя нового времени, а в принципиальной непонятности.

Но если «рунический» текст, написанный к тому же изобретенными самим Сулакадзевым буквами, отразил достаточно примитивные представления фальсификатора о признаках древности славянских письменных памятников, то его перевод «Гимна Боя-ну» вызывает куда больший интерес. Как отметил Лотман, это «произведение, не имеющее сюжета, а состоящее из отдельных отрывочных изречений». С этим можно согласиться в том смысле, что в «Гимне Бонну» нет действия. Однако краткие изречения явно объединяет фигура древнерусского певца Бояна. «Гимн Бо-яну» представлен как чудом сохранившийся «остаток» «песнотво-рений» древнерусского поэта и певца. Не случайно фальсификатор озаглавил его: «Песнь, свидетельствующая Бояновы прославления престарелому Славену и младому Умилу, и злому Волхву врагу». В этой песне рассыпаны многочисленные исторические реалии «седой древности», как они представлялись Сулакадзеву. Здесь фигурируют князь Славен и его старшины, мужественные воины, прославившие в сражениях свои мечи еще до легендарного князя Кия, упоминаются некие «Сигеевы дела», Валаам (с ним мы еще не раз встретимся), который «злато хранит», и т. д.

И вместе с тем «Гимн Бояну» содержит еще один, пожалуй, основной пласт информации. Он раскрывает загадочную фигуру «песнотворца Бояна», к которой было приковано общественное внимание России начала XIX в. в связи с очень неясным и единственным упоминанием о нем в поэме «Слово о полку Игореве». Прежде всего в «Гимне Бояну» подробно представлено родословное древо певца. Оказывается, Боян – «Славенов потомок», внук певца Злогора, память о котором «волхвы истребили», сын Буса, «охранителя младого Волхва». Одновременно рассказано и о самом Бояне. Это – старый воин, очевидец многих сражений, едва не погибший от «дальних народов», человек, потерявший в битвах слух, не раз тонувший, а теперь воспевающий «Сигеевы дела».

Иначе говоря, «перевод» «Гимна Бояну», несмотря на свою бессюжетность, представлял известную цельность. Подделка вводила в общественный оборот образец творчества реально существовавшего, но малоизвестного и загадочного исторического лица, содержала вымышленные факты его биографии, рассказывала о событиях древней истории. Более того, «Гимн Бояну» знакомил еще с одним, даже более древним поэтом и певцом – Злогором. Несмотря на отсутствие в «Гимне Бояну» хронологии событий, очевидно, что повествование ведется о глубокой древности. Подделка пропагандировала идею высокого уровня развития славянского народа, к которому принадлежал Боян: в обществе, описанном здесь, существовали суды, славившиеся своей справедливостью, развитые денежные отношения (оплачивался даже труд стихотворца), были высокая письменная культура и «леснотворчество». На первый взгляд перед нами – пример бессознательной модернизации фальсификатором общественных отношений древности, а также плод «оссианического поветрия», охватившего Европу после известных подлогов Д. Макферсона. Однако дело вряд ли сводилось только к этому. Смутные представления Сулакадзева, почерпнутые им из книг, о «варварском» периоде в истории народов, почему-то не побудили его развивать тему жизни своих героев того времени, когда их согревали, как сказано мимоходом в «Гимне Бояну», только «звериные меха». Наоборот, в патриотическом воодушевлении он последовательно раскрывает тему славы, победоносных походов славян. Это вряд ли можно признать случайным – фальсификатор по-своему интерпретировал научные споры XVIII – начала XIX в. об уровне общественного и культурного развития славян. Своим изделием он явно преследовал цель пополнить доказательствами ту точку зрения, согласно которой славяне оказались едва ли не преемниками Древнего Рима, опережая по своему развитию все остальные народы Европы. В этом смысле Сулакадзев действовал по логике Д. Макферсона и В. Ганки, хотя, разумеется, и не столь умело.

Тем не менее «Гимн Бояну» первоначально произвел сильное впечатление на современников-непрофессионалов. Об этом можно судить и по переводу Державина, по тому, что подделка как вполне достоверный исторический источник использована в биографии Бояна, опубликованной в 1821 г. в «Сыне Отечества». «В сем гимне, – писал литератор Н. И. Греч, – довольно подробно сам Боян о себе рассказывает, что он потомок Славенов, что родился, воспитан и начал воспевать у Зимеголов, что отец его был Бус, воспитатель младого Волхва, что отец его отца был Злогор, древних повестей дольный певец, что сам Боян служил в войнах и неоднократно тонул в воде»32.

Впрочем, как мы могли убедиться выше, в научных кругах к «Гимну Бояна» сразу же сложилось недоверчивое и даже откровенно скептическое отношение, поддерживавшееся тем, что владелец так и не осмелился опубликовать полностью свою «драгоценность». Окончательный приговор этой подделке был произнесен Болховитиновым. Касаясь изобретения славянской письменности и отметив, что некоторые из западных ученых хотели оспорить первенство Кирилла и Мефодия в изобретении славянского алфавита, относя его возникновение даже к IV в., Болхови-тинов далее продолжал: «Некоторые и у нас хвалились также находкою якобы древних славено-русских рунических письмен разного рода, коими написан Боянов гимн и несколько провещаний новгородских языческих жрецов, будто бы пятого века. Руны сии очень похожи на испорченные славянские буквы, и потому некоторые заключали, якобы славяне еще до христианства имели кем-нибудь составленную особую свою рунную азбуку и что Константин и Мефодий уже из рун сих с прибавлением некоторых букв из греческого и иных азбук составили нашу славянскую!… Такими славено-русскими рунами напечатана первая мнимого Боянова гимна и один оракул жреца… Но и сие открытие никого не уверило»33.

Читатель, однако, ошибется, если подумает, что разоблачение фальсификации «Гимна Бояну» смутило Сулакадзева. Отнюдь нет, оно лишь подвигло его на более продуманные и осторожные действия, а главное – на поиск иных форм и видов подачи и изготовления подделок исторических источников. Более того, постелено он перешел на поточную фабрикацию подделок.

Одна из них всплыла лишь спустя много десятилетий после ее изготовления. В 1923 г. винницкий архиепископ Иоанн Теодорович во время объезда своей епархии в «глухом углу Подолии» приобрел пергаменную лицевую рукопись на 113 листах. Рукопись поразила архиепископа своей древностью: в ней имелись даты 999 г. и 1000 г. от Рождества Христова. Ее поля, свободные места были сплошь заполнены многочисленными приписками известных и ранее неизвестных исторических деятелей Руси X – XVII вв. В их числе фигурировали первый новгородский епископ («Иоаким от Корсуни»), первый российский митрополит Леон, патриарх Никон, в библиотеке которого в 1652 г. находилась рукопись, некие Оас, Урса, Гук, Володмай, чернец Наленда – «псковит» и т. д. Но, пожалуй, наиболее замечательны в обнаруженной рукописи две приписки. В первой говорилось, что настоящим молитвенником новгородский посадник Добрыня благословил великого князя Владимира («Благословлю Володимряю. Добрыня въ с[вя] темъ Хрещении Василию»). Вторая приписка представляла собой дарственную запись Владимира, согласно которой он возвращал молитвенник Добрыне для поминания его грешной души34.

Приписки свидетельствовали об обнаружении самой древней из известных до этого русских рукописей, восходящей к великокняжеской библиотеке, а затем бережно сохранявшейся православным духовенством вплоть до патриарха Никона, яосле которого она попала к некоему Михаилу Чечетке.

Иоанн Теодорович не стал делать секрета из своей находки. Она вызвала огромный интерес среди украинской интеллигенции. Спустя два года «молитвеннику» великого князя Владимира, как он стал с тех пор называться, был посвящен специальный доклад И. И. Огиенко на заседании научного товарищества имени Т. Г. Шевченко во Львове, на основе которого автор затем опубликовал специальную статью38.

Доклад и статья Огиенко вносили существенные поправки в слухи о сенсационном открытии. Знакомство с рукописью показало, что она включала действительно молитвенник, однако была новгородского происхождения и создана не ранее XIV в. Констатировав эти бесспорные обстоятельства, Огиенко тем не менее отнюдь не дезавуировал ее значения. Оставляя в стороне палеографический анализ наиболее важного в рукописи – приписок, он решительно заявил, что «молитвенник» представляет собой северорусскую копию подлинной рукописи 999 г. украинского происхождения, которая зафиксировала и все имевшиеся в оригинале X в. приписки.

Однако и столь хитроумная интерпретация, призванная хоть как-то поддержать значимость «молитвенника» как древнего памятника украинской письменности, не смогла спасти его от уничтожающего разоблачения. В 1928 г. разбору статьи Огиенко посвятил свою работу М. Н. Сперанский. Проведя детальный палеографический анализ приписок, Сперанский легко и убедительно показал, что и речи не может идти об их сколько-нибудь значительной исторической ценности. Напомнив, что рукопись «молитвенника» была известна еще в 1841 г. как происходящая из собрания Сулакадзева36, Сперанский логично связал фальсификацию ее приписок с этим лицом. Перед нами, писал Сперанский, «подлинная рукопись новгородского происхождения XIV в., но с поддельными приписками, сделанными позднее, притом по письму, подражающему с палеографической точки зрения неудачно письму древнему, – обычная манера Сулакадзева…»37

Ко времени развенчания фальшивки Сперанский имел все основания при атрибуции ее автора ссылаться на «обычную манеру Сулакадзева» в подделках письменных источников. И из литературы, и самому Сперанскому уже были хорошо известны несколько подобных изделий Сулакадзева, в которых подлинные рукописи «удревнялись» фальшивыми приписками.

Судьба таких рукописей оказалась во многом аналогичной судьбе «молитвенника» великого князя Владимира. Еще в 1881 г. князь П. П. Вяземский сослался в своей работе о монастырях на Ладожском и Кубенском озерах на пергаменный «вселетник» новгородского митрополита XI в. Иллариона как на вполне достоверный источник. В нем под 1050 г. говорилось: «Се лето принесоша съ Валаама Новуградъ Великий преподобныхъ Сергия и Германа у трети разъ»38.

Сперанский разыскал эту рукопись, представляющую собой церковный устав в списке XV в. Здесь, как и в «молитвеннике», на свободных местах киноварью более темного цвета, чем в подлинной рукописи, Сулакадзевым все в той же безыскусной манере письма «под древность» (примитивным уставом) сделан ряд приписок. Первая из них сообщала, что рукопись написана иноком Ларионом в память пребывания в Печерском монастыре в 1050 г.

Вторая приписка повествовала, со ссылкой на «древнее письмо», 0 путешествии апостола Андрея Первозванного в Киев, Смоленск, Новгород, Грузино, на Валаам.

Сперанский обнаружил еще две части этой рукописи, разделенной Сулакадзевым. В них также имелись фальсифицированные приписки. В одной части сообщалось, как можно понять из крайне туманного текста, о поминании в 1050 г. княгини Ирины Ярославны и «окрещенных костею» Ярополка и Олега. Вторая часть той же рукописи содержала запись о ее написании игуменом (очевидно, церкви Святого Михаила) Сильвестром при киевском князе Владимире Всеволодовиче с устава митрополита Иллариона, написанном Ранко Ухичем39.

В руках Сперанского побывало и еще несколько подлинных рукописей с приписками Сулакадзева, содержащими вымышленные факты прошлого. Одна из них представляла пергаменную рукопись XIII – XIV вв., в которой Сулакадзев сделал две приписки: 1367 г. «Зуты посадницы» и 1116 г. «Жарослава». Последний молился за ладожского посадника Павла и просил Бога помочь закончить строительство церкви Богородицы и печи в монастыре на острове Валааме не по образцу, имевшемуся на «Ярославле дворе», а «баннюю», как в Варяжске устроил игумен Антоний «по-печерному»40. Вторая – бумажная рукопись конца XVII в. – содержала приписку, где заверялось, что рукопись еще в XII в. принадлежала князю Игорю41. В третьей рукописи (на бумаге начала XVIII в.) в пространной записи, сделанной Сулакадзевым, говорилось, что написана она в 1280 г. инокиней, бывшей женой князя Ярослава Ярославича, в знак поминания его души. Здесь же сообщалось, что в этот год скончался митрополит всероссийский Кирилл, были «громи мнози», упоминались дети Ярослава – Святослав, Михаил и Ярослав42. В четвертой рукописи – Хронографе в списке XVI в. – Сулакадзев фальсифицировал запись о ее создании в 1424 г.43

Не обошел своим вниманием Сулакадзев и другие рукописи. Так, сборник XVIII в., содержащий материалы по экономическим вопросам, он назвал «Сокровище известных тайн и экономии земской и о должности пахотного человека», что в целом соответствовало содержанию, но не утерпел и отнес время его создания к 1600 г.44 Аналогичным образом Сулакадзев поступил и еще с одной рукописью XVIII в.45 Наконец, церковный устав в списке XIII – XIV вв. фальсификатор удревнил припиской на последнем листе – записью о его принадлежности великой (?) княгине Анне Ярославне, супруге французского короля Генриха I46.

Подлинных рукописей, фальсифицированных приписками Сулакадзева, сохранилось много, только их перечисление заняло бы не одну страницу. Но и приведенные нами примеры красноречиво говорят о мотивах, которыми руководствовался фальсификатор. В первую очередь – это стремление «состарить» рукописи, польстить самому себе как коллекционеру и продемонстрировать такие «раритеты», которые могли вызвать изумление и восхищение современников. Однако целый ряд фальсифицированных приписок содержат не только даты, но и любопытнейшие по своей значимости и уникальности исторические факты. Для чего же они были нужны петербургскому коллекционеру?

Заметим, что «деятельность» Сулакадзева надо рассматривать в общем контексте исторических поисков, которые вели ученые начала XIX в., причем по проблемам, носившим дискуссионный характер, будь то знаменитая журнальная полемика о «банном строении» или споры о существовании так называемого Реймского Евангелия Анны Ярославны. Как человек начитанный, Сулакадзев своими фальсификациями пытался вмешаться в такие споры и даже поставить в них точку «новыми» историческими данными.

Но дело не ограничивалось только этим. Сулакадзев выступил еще и на поприще «историописательства», создания исторических сочинений, в которых «раритеты» его собрания занимали важнейшее место.

В своем дневнике за 1825 г. Сулакадзев оставил любопытные заметки: «Мои мысли об истории России и о прочем». Пусть не погневается читатель на обширную выписку из этих «мыслей» – они по-своему любопытны и характеризуют круг увлечений и планы фальсификатора: «Сколько мне в жизни моей не случалось читать рукописей на пергамине и бумаге, шелковильной и хлопчатой и тряпичной разных веков и после об оных рецензии, критики, своды о них извлечений, но за всеми разысканиями в оных нахожу малое число тех мест, на кои бы можно было определительно положиться, а особливо в тех предметах, кои меня интересовали, но как видеть можно, многое пропало или не открыто еще, чему есть и примеры, ибо всякий историк открыл многое. Татищев сказал нам многие рукописи, Щербатов сообщил извлечения из римских библиотек выписки Альбертранди и прочих. Карамзин отыскал многие важные источники, Общество древностей печатает также многое любопытное и открывает оное в рисунках. Архив Коллегии иностранных дел, печатая грамоты и договоры на основании богатого дателя своего граф[а] Н. П. Румянцева, издал в лист ч[асти] I, II, III и сообщил любопытные акты многие. Издатель журнала П. П. Свиньин многое сообщил драгоценное. Северный архив А. Ф. (вместо Ф. В. – В. К.) Булгарина по возможности открывает полезное для истории, Вестник Европы также иногда помещает до истории касающееся, а равно и частные издатели многое открыли, а особливо преосвященный Евгений [Болховитинов].

Я извлекаю из всех источников о монетах русских, о оружиях, платьях (т. е. одежде), кушаньях (т. е. пище), названиях смесей оных при столах княжих и царских, увеселениях до христианства и по христианстве, суевериях, обрядах, жертвоприношении, поминовении тризненных, коммерции во всех ее видах в России, путешествиях во всех веках, а особливо до ХШ века. Песни древние Кирши Данилова я считаю все новыми XVII века, ибо в них весь стиль и действия не древние, даже имена являют смесь выдуманного с мнимыми названиями, схожими на старинные. У меня собраны многие прибавочные имена славянские, мужские и женские, и к оным нравственные или приуроченные, в сходство физиогномии, телосложения. И лице-изображения и даже уродливости, так давали имена, чему многие есть примеры в истории и летописях»47.

«Мысли» красноречиво характеризуют личность Сулакадзева. Перед нами, с одной стороны, человек, который, несомненно, хорошо осведомлен в делах современной ему исторической науки. С другой стороны, поражают апломб, самоуверенность его суждений и оценок. Особенно замечательно критическое рассуждение Сулакадзева о достоверности песен Сборника Кирши Данилова, по поводу которых в научной литературе его времени разгорались споры. Заслуживает внимания и свидетельство о творческих планах Сулакадзева. Оказывается, перед собой он поставил задачу создания свода известий о древнерусском быте, торговле, обрядах и т. д. В свете этого становятся понятными те многочисленные библиографические заметки, приписки, поправки фальсификатора, которыми испещрены принадлежавшие ему рукописи.

Сохранилось и несколько его исторических упражнений. Это уже упоминавшееся сочинение «О воздушном летании в России», а также «Хождения или путешествия россиян в разные страны света» (с упоминанием путешествий Бояна в I в. и Люмира в X в. и со ссылками на собственные подделки: «Боян. Повесть I века, ходил повсюду. Песнь его. На пергамине свитком. У Сулакадзева в библиотеке. 1823»; «Люмир. Певец X века в Вышеграде. О нем в песне Забоя и Славоя…»)48, «История изобретения пороха и оружия для оного», «О древней иконописи и живописи в России»49.

Красноречивым образчиком подобных произведений Сулакадзева стал и «Опыт древней и новой летописи Валаамского монастыря»50. Основу этого сочинения составил труд иеромонаха Мисаила «Историограф Валаамского монастыря, или Разыскание о его древности и показание настоящего его положения», имевшийся в коллекции Сулакадзева и послуживший источником некоторых его фальсификаций51. В «Опыте» наряду со ссылками на подлинные источники широко цитируются уже упоминавшиеся «Гимн Бояну», в котором обещается воспеть Невское (Ладожское) озеро, «вселетник» митрополита Иллариона с рассказом о перенесении в 1050 г. с Валаама в Новгород мощей преподобных Сергия и Германа и путешествии Андрея Первозванного на Валаам. В «Опыте» Сулакадзев впервые привел и выписки из «древо-славянских проречений на пергамине V века», где говорилось, что Андрей Первозванный «от Иерусалима прошел Голяд, косог, Роден, скеф и скиф и славян смежными лугами».

Иначе говоря, в работе Сулакадзева по истории Валаамского монастыря его прежние фальсификации стали играть уже роль не просто «раритетов», а исторических источников – важных «свидетельств» давней истории духовной обители Севера. Более того, автор «Опыта» использовал еще одну свою фальсификацию. Здесь он впервые сослался на принадлежащую ему рукопись «Оповеди». В ней, по его словам, рассказывается о возникновении Валаамского монастыря в X в. и о крещении тогда же преподобным Сергием некоего лица «во имя Куанта». Сулакадзев привел из «Оповеди» и рассказ о путешествии на Валаам Андрея Первозванного, который поставил здесь крест и «мужа камени содела».

«Оповеди», как и ряду других фальсификаций Сулакадзева, была суждена долгая жизнь, хотя у многих едва ли не сразу она вызвала и сомнения. Например, игумен Валаамского монастыря Дамаскин в 1850 г. писал Востокову: «Титулярный советник Александр Иванович Сулакадзев, трудившийся много лет над составлением истории Валаама, приводит в рукописи, хранящейся в нашем монастыре, следующее заимствованное им из рукописной "Оповеди":

Ондреи отерслима пребреде голиди

к соуги родени скефи скифи

и словени и рели соумиежни.

Бреде на емленее паки скофи

словенсти влики адлгу вланде.

Боури хринславе окроужи нево

и наваламо измъичли сюду и

союду иже и први хрсти пстави

камеиии моужа камеии с одела.

…Сколь вероятно это сказание и находится ли оно в печатном издании?»52

Ответ Востокова был категорическим: «Что касается приведенной вами в письме вашем выписки из сочинения Сулакадзева, то она не заслуживает никакого вероятия… эта так называемая им "Оповедь" есть такого же роду собственное его сочинение, исполненное небывалых слов, непонятных словосокращений, бессмыслицы, чтоб казалось древнее»".

После рассказанного в предшествующих главах, да и в этой, читатель уже не удивится, узнав, что «Оповедь» не исчезла как важное «свидетельство» древности Валаамского монастыря. В 1841 г. ее данные вошли в «Материалы для статистики Российской империи», в 1852 г. в книге «Остров Валаам и тамошний монастырь» она преподнесена как зафиксировавшая достоверное «местное предание» о существовании на острове уже в X в. иноческой обители, основанной преподобным Сергием, греком по происхождению, от которого принял крещение Герман, в язычестве называвшийся Мунгом54. В четырех первых изданиях «Описания Валаамского монастыря», начиная с 1864 г. и вплоть до 1904 г., когда вышло пятое издание, «Оповедь» использовалась как подлинный исторический источник. А не так давно ее опять попытались ввести в круг исторических свидетельств: «Журнал Московской Патриархии» со ссылкой на нее упомянул о пребывании в Карелии Андрея Первозванного55, советский историк В. Б. Вилинбахов сослался на это сочинение, как подтверждающее путешествие Андрея Первозванного на Валаам.

«Опыт» Сулакадзева, написанный им, очевидно, накануне прибытия в Валаамскую обитель в 1819 г. Александра I, пришелся по сердцу церковнослужителям, особенно Валаамского монастыря. Во-первых, в нем «документально» подтверждалась легенда о приходе на Русь Андрея Первозванного. Вокруг легенды бушевали страсти, причем ее опровержение рассматривалось подчас, говоря словами известного публициста и общественного деятеля начала XIX в. В. Н. Каразина, как «легкомысленные усмешки кощунов над религией». Во-вторых, сочинение Сулакадзева подтверждало древность Валаамского монастыря, его знатность и богатство в прошлом. С помощью фальсифицированных источников Сулакадзев доказывал в своем труде, что Валаам издревле был заселен не карелами и финнами, а славянами, создавшими здесь государство двенадцати князей по типу новгородского, имевшее связи даже с римским императором Каракаллой. «Опыт» имел вполне определенную идейную направленность. Он оказался несвободным и от примитивного угодничества. Об этом свидетельствует тот факт, что в выдуманном маршруте путешествия Андрея Первозванного Сулакадзев упомянул о местечке Дроути-но, трактуя его как «Грузино».

В селе Грузино находилось имение графа А. А. Аракчеева. Легендарное известие Степенной книги о путешествии Андрея Первозванного с упоминанием «Друзино» (оно было приведено еще в 1784 г. в книге Манкиева) с имением всесильного времен-шика попытался соединить не только Сулакадзев, но и Каразин. В 1816 г. он в письме к Аракчееву сообщал об этом «великой важности» известии, полагая, что оно дает «селу сему преимущество пред всеми селами и городами Российской империи». «Не говорю, – заключал Каразин, – чтобы оный (анекдот, как назвал автор письма известие Степенной книги. – В. К.) был для нас в нынешнее время столько же достоверен, как, например, события при Петре Великом и при Екатерине Второй, – историческая истина не бывает математическою. Довольно, что он весьма вероятен, что он не противоречит ни разуму, ни истории…, что его нельзя проходить молчанием или отвергать, яко очевидное изобретение»56. Как видим, льстя Аракчееву, Каразин все же счел необходимым как-то оговориться относительно достоверности этих данных. Сулакадзеву даже таких оговорок не требовалось – он смело использовал недостоверное известие Степенной книги в «Оповеди», превратив его в древнее сообщение.

«Аппетит приходит во время еды» – эта поговорка точно характеризует не только масштабы, но и характер подделок Сула-кадзева: «аппетит» будоражил его фантазию, подталкивая на новые фальсификации, подчас чрезвычайно оригинальные. В последние годы жизни Сулакадзев уже не мог удовлетвориться составлением отдельных подделок – его едва ли не болезненная страсть требовала ббльшего размаха. Так, в его воображении постепенно созревает замысел подделки целого корпуса источников – их коллекций.

Этот путь был подсказан Сулакадзеву самим развитием исторической науки. Именно в период расцвета его «творчества» в России появляются справочные пособия по рукописным и книжным собраниям. В 1825 г. издается и первое печатное описание частной коллекции рукописей, принадлежавших графу Ф. А. Толстому, а в последующие годы – продолжение этого описания57. Подготовленное известными археографами и библиографами того времени К. Ф. Калайдовичем и П. М. Строевым, оно было составлено по всем требованиям науки – здесь указывались важнейшие палеографические признаки рукописей и книг, время их создания, названия произведений и т. д.

Описание библиотеки Толстого, ряд других ценнейших печатных описаний стали для фальсификатора незаменимыми источниками всевозможных сведений.

Под их воздействием у Сулакадзева созрел замысел создания каталога или реестра, в котором можно было бы назвать рукописные и печатные редкости, неизвестные ни собирателям, ни ученым. Так возникло его сочинение под названием «Книгорек, то есть каталог древним книгам как письменным, так и печатным, из числа коих по суеверию многие были прокляты на соборах, а иные в копиях созжены, хотя бы оные одной истории касались; большая часть оных писаны на пергамине, иные на кожах, на буковых досках, берестяных листах, на холсте толстом, напитанном составом, и другие»58

Таким образом, «Книгорек» обещал перечень потрясающих по древности и уникальности содержания произведений, написанных на пергаменте, холсте, бересте и буковых досках (ниже мы увидим, как позднее трансформировались эти самые «буковые доски» в одну из подделок другого лица, принадлежащего другому времени) Фантастическая ценность таких памятников подчеркивалась и разделами «Книгорека»: «Книги непризнаваемые, коих ни читать, ни держать в домах не дозволено», «Книги, называемые еретические», «Книги отреченные» и т. д.

«Книгорек» упоминал ряд реально существовавших, но не известных в оригиналах или списках произведений отечественной и славянской письменности. Ученые мечтали разыскать их. О них Сулакадзев узнал из Стоглава, «Истории» Карамзина, книги Калайдовича «Иоанн, экзарх Болгарский» (1824 г.), впервые включавшей сочинения С. Медведева «Оглавление книг, кто их сложил» и «О книгах истинных и ложных»59. Кстати, именно последние и подтолкнули Сулакадзева на использование этой жанровой разновидности в своих подделках. Но фантазия фальсификатора оставила позади «Оглавление книг, кто их сложил» и «О книгах истинных и ложных».

При знакомстве с «Книгореком» читатель неизбежно должен был быть повергнут в состояние даже не столько восторга, сколько нервного потрясения. Здесь назывались:

«1) Синадик, или Синодик, на доске вырезанной, был в Нове городе в Софийском соборе, всех посадников и вклады их, предревней;

2) Даниил, игумен черниговский, книга Странница 1105 года;

3) Криница 9 века, Чердыня, Олеха вишерца, о переселениях старожилых людей и первой вере;

4) Жидовин, рукопись одиннадцатого века киевлянина Ради-поя о жидах-самарянах и других, кто от кого произошел;

5) Патриарси. Вся вырезана на буковых досках числом 45 и довольно мелко: Ягипа Гана смерда в Ладоге IX века о переселенцах варяжских и жрецах и писменах, в Моравию увезено;

6) Адам. Заключает: жития святых Новгородских] замученных] от идолопоклонник[ов]: холмоградскых XIII века в Сю-зиомках, сочине[ние] Деревской пятины купца Дымки;

7) Ексох. Рукопись VIII века о видениях и чудесах, есть с нее и копия у расколь[ников] волховских;

8) Исаино видение, рукоп[ись] 14 века, Плотинского конца тысячника Янкаря Оленича, множество чудес, видений Древнего и Нового Завета;

9) Лоб Адамль, X века, рукоп[ись] смерда Внездилища, о холмах новгородских, тризнах Злогора, Коляде вандаловой и округе Буривоя и Владимира, на коже белой;

10) Молниянник, 7 века Яна Окулы, о чудных сновидениях и наветы о доброй жизни;

11) Месяц окружится, псковита Лиха;

12) Коледник V века дунайца Яновца, писанный в Киеве о поклонениях Тройским горам, о гаданиях в печерах и Днепровских порогах русалами и кикимрами;

13) Волховник… рукопись VI века колота Путисила, жившего в Русе граде, в печере;

14) Путник IV века;

15) Поточник VIII века, Солцеслава;

16) О Китоврасе, басни и кошуны… на буковых досках вырезано и связаны кольцами железными числом 143 доски, 5 века на славеиском…»60

Мы привели лишь малую часть уникумов «Книгорека». Сочинив столь необычный документ, Сулакадзев, кажется, и сам поверил в его подлинность. Он включил в эту фальшивку и ряд своих более ранних изделий, а потом напротив этих «произведений» с гордостью отметил, что они есть в его собрании.

И все же «Книгорек» мы вправе рассматривать как промежуточный этап в «деятельности» Сулакадзева. Ее итогом стал «Каталог книг российских и частью иностранных, печатных и письменных, библиотеки Александра Сулакадзева». Он составлен, по всей видимости, в последние годы жизни фальсификатора и был рассчитан на то, чтобы привлечь внимание к его библиотеке с целью ее продажи, то есть преследовал чисто коммерческий интерес.

Существовало не менее двух редакций этого каталога. Список первой (пространной) редакции, ныне утраченный, содержал перечень свыше 1438 книг и рукописей61. Второй список, являющийся сокращенным вариантом первого, упоминал 290 рукописей и непосредственно перечислял 6262.

«Каталог» знаменовал «новый шаг» в освоении автором методик фальсификации источников. Он составлен с учетом многих принципов, разработанных учеными в первые десятилетия XIX в. при подготовке справочных пособий. «Драгоценности» библиотеки распределены в нем по двум разделам: «На пергамине книги и свитки» («Рукописи на пергамине») и «Рукописи в книгах на бумаге». Каждая рукопись имеет в нем свой порядковый номер, выделенное заглавие, указывается количество ее листов, материал, на котором она написана, сообщается об имеющихся приписках, даются библиографические и иные сведения о входящих в нее сочинениях и т. д. Показательно и внимание Сулакадзева к палеографическим признакам рукописей. Об одной рукописи он сообщает, что «паргамент тонкий и, как атлас, гладкий, какой с 10-го века редко попадается»; о другой пишет, что в ней «буквы в паргамент врезало»; в третьей отмечает – «паргамент и почерк дают мысль точно XI века»; в четвертой – «паргамент старый, и видно много лет была эта рукопись в употреблении»; в пятой – «письмо старинное без всяких правил и без расстановок»; в шестой – «в ней самый слог древнеславянский, церковный, всякого палеографа и археолога удовлетворить может» и т. д.63 В «Каталоге» фигурирует даже рукопись из числа тех, «которые были кидаемы в огонь в 642 году по повелению калифа Омара, из Александрийской библиотеки», и далее, не удержав свою фантазию, Сулакадзев отмечает, что на ней сохранились «признаки сжения сверху».

«Каталог» содержит перечень как действительно имевшихся в коллекции подлинных рукописей и произведений, в том числе с приписками Сулакадзева, так и полностью сфабрикованных им. Среди них – «Сборостар», «Родопись», «Ковчег русской правды», «Идоловид», уже известные нам «Гимн Бонну», «Перуна и Белеса вещания», «Молитвенник великого князя Владимира», «Вселет-ник» 1050 г., «Уставник», «Причник», «Канон» 1280 г. и др.

«Каталогу» не было суждено сыграть ту роль, на которую рассчитывал автор. Стремившийся поспевать за развитием научных исторических знаний, Сулакадзев все-таки к концу жизни отстал от них безнадежно. В начале 30-х гг. было уже невозможно столь примитивно дурачить не только специалистов – знатоков рукописной литературы, но и сколько-нибудь образованного читателя, знакомого хотя бы с «Историей государства Российского» Карамзина. «Каталог» так и остался памятником примитивной изобретательности его автора.

Сулакадзев, как мог убедиться читатель, – один из главных «героев» нашей книги. Именно поэтому интересно проследить за мотивами и приемами изготовления его подделок. Из сказанного выше видно, что фальсификатор страстно желал видеть в коллекции «раритеты». Под последними он прежде всего подразумевал древние рукописи, а также источники со свидетельствами об их принадлежности историческим лицам. Сулакадзев также выдумывал события, лица, факты, стремясь с их помощью разрешить дискутировавшиеся в науке вопросы, а то и откровенно польстить кому-либо, будь то церковнослужители Валаама, Державин или Аракчеев. Можно спорить относительно того, что преобладало в его мотивах: честолюбие, меркантильные интересы или болезненное убеждение в своих возможностях с помощью фальсификаций установить историческую истину. Скорее же всего «творчеством» Сулакадзева руководили все эти, а может быть, и иные, неизвестные нам соображения. Нельзя не признать зато целого ряда оригинальных моментов в его приемах фабрикации подделок. «Кни-гореком» и «Каталогом» он как бы связал серию своих фальсификаций в единое целое, от чего должно было создаться впечатление их большей достоверности. Безусловно, от подделки к подделке Сулакадзев совершенствовал отдельные элементы техники своего производства с учетом реальных достижений науки. Его первая большая подделка – «Гимн Бояну» – в качестве первоочередного признака древности содержала бессмысленное слогонагромождение. То же самое можно сказать и относительно других фальсификаций, например «Оповеди». Иначе говоря, какое-то время Сулакадзев не придавал решающего значения палеографическим приметам, отдавая предпочтение «непонятности» текста, что открывало больше возможностей для его вольной и фантастической интерпретации.

Но время шло, и действительные открытия в русской и славянской письменной старине, успехи исторической науки заставляли фальсификатора быть осторожнее. Евгений Болховитинов, например, дал блестящий палеографический анализ подлинного памятника – грамоты князя Мстислава новгородскому Юрьеву монастырю, создав, по существу, целый трактат – пособие по палеографии64. Палеографические снимки почерков рукописей, филигранен стали неотъемлемой частью научных публикаций Румянцевского кружка. В 1823 г. появляется первое отечественное пособие по филигранологии – труд вологодского купца Ивана Лаптева «Опыт в старинной русской дипломатике», вскоре издается ряд аналогичных пособий.

И Сулакадзев становится более изобретательным. Он все шире начинает прибегать к фальсифицированным припискам на недатированных рукописях, надеясь, что с помощью научных приемов анализа его «художества» не скоро обнаружатся. Он настолько уверовал в это, что без стеснения относит рукопись, например, XVIII в., написанную скорописью, к XII в., когда скорописи просто не существовало. Сами приписки Сулакадзев старается стилизовать под почерк подлинной рукописи, хотя делает это, как правило, в высшей степени неискусно. В этой связи необходимо упомянуть еще один его труд: «Буквозор самых древних, средних и последних времен… азбуки и письма» 65. В данном случае нельзя не отдать должного Сулакадзеву. В то время, когда ученые приступили к целенаправленному и систематическому сбору и публикации палеографического материала, он также решил не «отстать» от науки. Его замысел был не лишен остроумия: поняв, что неискусные подделки под древний почерк грозят возможным разоблачением, фальсификатор решил поставить изготовление своих фабрикации на «научную» основу. В «Буквозоре» старательно срисованы наиболее характерные начертания букв разных времен и систем алфавита. По сути дела, им была составлена своего рода палеографическая таблица реальных графем. С ее учетом Сулакадзев старался подражать почеркам разного времени и даже изобретал никогда не существовавшие системы письма, в том числе и «рунического».

О том, что фальсификатор в конце концов осознал важное значение палеографических примет и других данных в удостоверении «подлинности» изделий, красноречиво говорит, например, то, как постепенно им усложнялась характеристика «Гимна Войну». В описании, представленном Державину, фигурировал пергаментный свиток, исписанный красными чернилами «руническими» и греческими буквами. В «Книгореке» к произведению дается уже подробная аннотация и вводятся новые палеографические признаки: «Боянова песнь в стихах, выложенная им, на Словеновы ходы, на казни, на дары, на грады, на волхвовы обаяния и страхи, на Злогора, умлы и тризны, на баргаменте разное, малыми листами, сшитыми струною. Предревнее сочин[ение] от 1-го века, или 2-го века»66. В «Каталоге» «Гимн Бояну» расцвечен новыми подробностями и признаками достоверности: «Боянова песнь Славену – буквы греческие и рунические. Время написания не видно, смысл же показывает лица около 1 века по Р. X. или позднейших времен Одина. Отрывки оной с переводом были напечатаны Г. Р. Державиным под заглавием: "Чтение в Беседе Любителей Русского Слова", 1812 г., в книге 6-й, стр. 5 и 6. В "Записках" же императрицы Екатерины II на стр. 10, изд. 1801 г. изъяснено: "Славяне задолго до Рождества Христова письмо имели", а по сказаниям Нестеровым и иным видно, что они древние истории письменные имели. Равномерно в сочинении Зизания 1596 г. (в Вильне) – "Сказание, како состави св. Кирилл азбуку по языку словенску" на стр. 29 значится: "Прежде убо словяне суще погани (язычники) чертами читаху и гадаху". Драгоценный сей свиток любопытен и тем, что в нем изъясняются древние лица, объясняющие русскую историю, упоминаются места и проч.»67 Как видим, теперь Сулакадзев снабдил описание «Гимна Бояну» уже целым «ученым трактатом», в котором для удостоверения подлинности фальшивки фигурируют такие авторы, как Зизаний, Екатерина II и Державин.

На этом можно было бы и завершить наш рассказ о Сулака-дзеве, воздав ему должное за страсть к коллекционированию, осудив за фальсификации и подивившись странной, если не болезненной, увлеченности его этими делами. И все же рассказ будет неполным, если не остановиться на феномене, который можно назвать «синдромом Сулакадзева». Давняя народная мудрость гласит: «Единожды солгав, кто тебе поверит». Увы, в случае с Сулакадзевым эта мудрость подтверждается по меньшей мере трижды – именно столько нам известно случаев, когда Сулакадзеву легко и бездоказательно приписывали подделки, возможно, и польстившие бы его честолюбию, но… принадлежавшие другим авторам.

Среди многочисленных увлечений Сулакадзева особое место занимал интерес х воздухоплаванию и ею истории. Фрагменты дневника фальсификатора, дошедшие до нас, наполнены выписками из газет и журналов начала XIX в. о воздушных полетах в разных странах и в разные времена. Видимо, в какой-то момент Сулакадзев решил систематизировать накопленные им факты, создать если не специальный труд, то своеобразный справочник о всех известных ему полетах. Так возникла рукопись «О воздушном летании в России с 906 лета по Р. X.», присоединенная им к другому аналогичному по характеру сведений и форме труду – «Хождения или путешествия россиян в разные страны света»68.

К реализации своего замысла Сулакадзев подошел со свойственным ему размахом. К «воздушным летаниям» он отнес даже данные фольклорных записей Сборника Кирши Данилова, например о полете Змея Тугариновича. Старательно штудируя публикации древнерусских источников, он выписывал из них все, что хотя бы в малейшей степени имело отношение к полетам – будь то сказание, легендарные сюжеты или реальные факты, имевшие место в прошлом. В рукописи есть данные о попытках воздушных полетов в России в XVIII в., извлеченные Сулакадзевым из дел рязанской воеводской канцелярии, а также ссылки на записки его деда Боголепова.

Аккуратно написанная, с минимальным числом поправок, рукопись Сулакадзева производит впечатление вполне добросовестного свода таких свидетельств. Благодаря наличию ссылок на использованные при ее подготовке материалы можно легко проверить каждый приводимый Сулакадзевым факт о воздушных полетах в России. Исключение составляют лишь дела Рязанской воеводской канцелярии и ныне неизвестные записки Боголепова. Приведем несколько образцов таких записей Сулакадзева. «992 года Тугарин Змеевич вышиною 3-х сажен, умел палить огнем. У Сафат реки замочило Тугарину крылья бумажные (?!). Падает Тугарин со поднебеси. – Древние российские стихотворения, 1804 г.»; «1724 года в селе Пехлеце Рязанской провинции: приказчик Перемышлева фабрики Островков вздумал летать по воздуху. Сделал крылья из бычачьих пузырей, но не полетел… Из записок Боголепова»; «1745 года из Москвы шел какой-то Карачевец и делал змеи бумажные на шестинах, и прикрепил к петле. Под него сделал седалку и поднялся, но его стало кружить, и он упал, ушиб ногу и более не поднимался. Из записок Боголепова»69.

Эту работу Сулакадзева обнаружил в библиотеке известного коллекционера Березина-Ширяева историк воздухоплавания А. А. Родных. В 1901 г. он приобрел ее у наследников Березина-Ширяева и затем опубликовал в журнале «Россия»70. Публикация не привлекла особого внимания. Зато спустя девять лет, когда все тем же Родных труд Сулакадзева был опубликован вторично, теперь уже фототипически71, он получил более широкий резонанс: в том же году фотокопии отдельных страниц рукописи были выставлены в Мюнхенском музее истории науки и техники. В опубликованной рукописи сенсационным оказалось известие о том, что «1731 года в Рязане при воеводе подьячей нерехтец Крякут-ной фурвин сделал как мячь большой, надул дымом поганым и вонючим, от него зделал петлю, сел в нее, и нечистая сила подняла его выше березы, и после ударила его о колокольню, но он уцепился за веревку, чем звонят, и остался тако жив, его выгнали из города, он ушел в Москву и хотели закопать живого в землю, или сжечь. Из записок Боголепова». Особый интерес к этой записи вполне понятен: речь шла о первой отечественной попытке устройства воздушного шара и полете на нем, попытке, опередившей более чем на пятьдесят лет аналогичные опыты братьев Монгольфье. Именно так сулакадзевское известие и было интерпретировано в предисловии Родных, подчеркнувшего, что Россия имела славные страницы в истории воздухоплавания, опережала в этом деле другие страны, но к началу XX в. оказалась в числе отстающих из-за препятствий, чинимых энтузиастам воздушных полетов.

Правка неизвестного в рукописи А. И. Сулакадзева по истории воздушных полетов в России. Фотоснимок сделан в инфракрасных лучах.

Тетрадь Сулакадзева «О воздушном летании в России» стала использоваться как вполне авторитетное первое справочное пособие по истории отечественного воздухоплавания. Долгое время не вызывало никаких сомнений и приведенное здесь известие о полете Крякутного. Его имя вошло в одно из изданий Большой Советской Энциклопедии; в пору борьбы с «космополитизмом» он стал национальным героем, утвердившим отечественный приоритет в воздухоплавании. 225-летнему юбилею «полета» Крякутного была посвящена специальная почтовая марка, в Нерехте у памятника подьячему принимали в пионеры. В работе историка русской науки и техники Б. Н. Воробьева сообщение тетради Сулакадзева уже дополнялось новыми драматическими подробностями атеистической направленности. «Необходимо, – писал он, – разыскать… документ из истории русского воздухоплавания, хранившийся до 1935 – 1936 гг. в одной из церквей города Пронска (Рязанской области). В этой церкви хранилась особенная книга, относящаяся к XVIII в. По ней в известные дни провозглашалась "анафема" (проклятие) согрешившим чем-либо против религии. В данной книге в числе подлежавших анафеме значился и подьячий Крякутной, совершивший "греховную" попытку летать»72.

В сферу научного изучения тетрадь Сулакадзева с записью о Крякутном вновь попала в начале 50-х гг. нашего века, когда она поступила в Рукописный отдел Библиотеки Академии наук СССР. Тетрадь оказалась как нельзя кстати в связи с развернутой тогда работой над фундаментальным изданием сборника документов «Воздухоплавание и авиация в России до 1917 г.». При непосредственном знакомстве с рукописью составители сборника и сотрудники Библиотеки Академии наук обнаружили исправление в записи о Крякутном. Результаты фотоанализа показали, что первоначально здесь вместо «нерехтец» читалось «немец», вместо «Крякутной» – «кршеной» (то есть крещеный), вместо «фур-вин» – по всей видимости, фамилия крещеного немца – «Фурцель». Итак, первоначальная запись, оказывается, имела совсем иной смысл: некий крещеный немец, по имени Фурцель, поднялся в Рязани на воздушном шаре, наполненном дымом.

Марка, выпущенная в СССР в честь «полета» подьячего Крякутного.

Прочитанная заново подлинная запись, конечно, наносила болезненный удар по патриотизму составителей сборника «Воздухоплавание и авиация в России до 1917 т.». Приходилось выбирать: или в интересах науки прямо сказать, что не существовало подьячего Крякутного, или, как в свое время Родных, умолчать об имеющихся в рукописи исправлениях. Составители нашли иной и прямо-таки достойный восхищения выход: в примечании к публикации записи о Крякутном они невинно заметили, что в «записи за 1731 г., рассказывающей о подъеме рязанского воздухоплавателя (все так – и Фурцель, и Крякутной могут быть названы "рязанским воздухоплавателем". – В. К.), имеются некоторые исправления (и это так. – В. К.), затрудняющие прочтение части текста, относящейся к лицу, совершившему подъем (а это уже, мягко говоря, натяжка, граничащая с недобросовестностью. – В. К)»72.

Но уже спустя два года после выхода названного сборника появилась статья сотрудника Рукописного отдела Библиотеки

Академии наук, в которой все было поставлено на свое место74 Правда, легендарный Крякутный и после этого регулярно всплывал на свет божий в качестве реального исторического лица (например, в романе В. Пикуля), хотя эпизод с рукописью Сулакадзева стал классическим примером фальсификаций в лекциях и пособиях по палеографии

И все же на этом история с рукописью «О воздушном летании в России» не заканчивается В Ф Покровская, автор статьи о результатах фотоанализа, вполне определенно заявила, что исправления в рукописи были сделаны самим Сулакадзевым Однако такой вывод не подтвержден палеографическим анализом В данном случае сработал «синдром Сулакадзева»

Не может быть использован в качестве довода и аргумент о мотивах подделки Главная цель очевидна автор стремился доказать приоритет россиянина в полетах на воздушном шаре Однако в равной мере этим могли руководствоваться и Сулакадзев, и позднейшие владельцы его рукописи, например Родных

В предисловии мы упомянули о «Влесовой книге», или «Дощечках Изенбека» Примечательно, что автор первой статьи в нашей стране, разоблачившей эту фальшивку, – Л П Жуковская – заявила о ее принадлежности перу Сулакадзева75 В той или иной степени этой точки зрения придерживались долгое время и другие ученые, пока не стало ясно, что «Влесова книга» – изделие ее комментатора и издателя Ю. П. Миролюбова И в этом случае сыграл свою роль «синдром Сулакадзева» Пожалуй, единственное, что связывает «Дощечки Изенбека» с Сулакадзевым – это фальсифицированная запись в «Книгореке» о «буковых досках», которая и могла послужить толчком для подделки Миролюбова

Наконец, третий раз «синдром Сулакадзева» заявил о себе в статье историка Н Н Воронина о подделанном «Сказании о Руси и о вещем Олеге» Этой подделке посвящена специальная глава нашей книги, поэтому здесь мы лишь скажем, что Воронин, определяя авторство «Сказания», уверенно, но без каких-либо оснований связал его с именем Сулакадзева76 Таким оказался своеобразный авторитет этого фальсификатора, и сегодня невольно довлеющий над исследователями Случается, что и с помощью подлогов можно оставить о себе память в истории Кому что нравится – скажем мы в заключение

Глава двенадцатая

«ПОВЕДАЮ ВАМ СТРАШНЫЯ СИЯ ТАЙНЫ

И БУДУ ИЗМЕННИК И ПРЕДАТЕЛЬ ВСЕПРЕСВЕТЛОГО ДЕРЖАВЦА МОЕГО»

Где что важное услышишь, того никому не открывай, ниже самому искреннейшему твоему другу, ибо заподлинно знать не можешь, не похож ли он на трубу и не выйдет ли тотчас из его рта то, что ты ему на ухо сказал.

Таковый хотя после и всех уведомит о слышанном от тебя, однако он может выправиться, и вся беда на твой счет останется.

Ф. Энин. Нравоучительные басни

Не всякий, кто говорит ложь, повинен в обмане, если только он думает или верит в истинность того, что говорит… Можно без всякого обмана говорить неправду, если ты думаешь, что дело происходило так, как сказано, хотя бы это было совсем не так.

Августин Блаженный

В рукописных сборниках XIX в. можно встретить списки письма одного из родоначальников славного рода Румянцевых – Александра Ивановича Румянцева, отца выдающегося военачальника, деда знаменитого в истории отечественного просвещения мецената. Достигший со временем чина генерал-адъютанта, в молодости волею судеб он оказался непосредственно причастным к одной из самых трагических страниц царствования Петра I – так называемому делу царевича Алексея. Энергичный капитан, выполняя задание царя, вместе со своими сослуживцами сумел организовать возвращение в Россию из-за границы опального сына Петра и затем едва ли не до последних минут жизни царевича был свидетелем всех происшедших с ним злоключений. Упомянутое письмо А. И. Румянцева адресовано некоему Д. И. Титову из Санкт-Петербурга и датировано 27 июля 1718 г., то есть месяц спустя после смерти царевича.

Письмо Румянцева впервые увидело свет в герценовской «Полярной звезде» весной 1858 г. под заголовком «Убиение царевича Алексея Петровича – Письмо Александра Румянцева к Титову Дмитрию Ивановичу» и с примечанием о точном сохранении правописания «нам присланного списка». Как показал Н. Я. Эйдельман, в данном случае наиболее вероятным корреспондентом «Полярной звезды» был известный историк и публицист М. И. Семевский1. Ему же принадлежала публикация письма Румянцева в России год спустя (в майских и июньских номерах газеты «Иллюстрация»), которая, однако, была оборвана посередине, как объясняла редакция, «по причинам, от нас не зависящим»2.

Сейчас трудно сказать, что послужило основанием для прекращения публикации. Во всяком случае, весной того же 1859 г. письмо увидело свет в России полностью – в 6-м томе «Истории царствования Петра Великого» Н. Г. Устрялова3 (текст письма был предоставлен Устрялову Семевским).

По свидетельству Семевского и Устрялова, письмо Румянцева давно ходило «по рукам любителей отечественной истории». Действительно, Эйдельманом выявлено восемь списков этого документа, не считая копий с названных выше публикаций4. Интерес к этому письму был не случаен. Оно сообщало сенсационные подробности из истории царствования Петра I, относящиеся к смерти царевича Алексея.

Пространный текст письма начинается с изъявления Румянцевым чувства благодарности Титову за «всяческие блага», как отцу, «мне жизнь даровавшему»: «Вашими великими зельными трудами и старательствами, я и грамоте обучен, и на службу отдан, и ко двору его царского величества приписан, и ныне у всемилостивейшего государя доверенным человеком стал, и капитаном от гвардии рангом почтен, и еще на большее иметь надежду дерзаю»5. Из дальнейшего становится ясно, что письмо Румянцева – это его ответ на послание своего покровителя, в котором содержалась просьба рассказать об обстоятельствах смерти царевича Алексея. Как только я узнал, пишет Румянцев, «каких вестей требуете от меня, то страх и трепет объял мя, и на душу мою налегли тяжкие помышления», ибо рассказать об этом, считает автор, значило выдать тайну, доверенную ему Петром I. Однако, вспомнив о благодеяниях Титова, он «зело усумнился, какая измена жесточае будет: аще открою тайны царевы, либо аще скрою оные от вас, коего неизреченно уважаю, и тако лишуся доверия благотворца моего»6. В конце концов он решает рассказать о событиях, свидетелем и участником которых был.

Далее следует повествование о злоключениях Алексея Петровича в России. Когда царевич был привезен из Москвы и заключен в петербургском доме, Румянцеву случилось видеть печаль Петра I в связи со «своевольством» царевича. «Не ведяше бо государь, – пишет он, – кую меру с тем непокорным сыном содеяти, даровать ли ему волю, постричь ли в монашество, или в вечном заточении оставити?»7 Первое не исключало, что царевич вновь возьмется за старое; второе и третье казалось тяжким для родительского сердца, да к тому же не гарантировало, что приверженцы старины не смогут вновь использовать в своих целях Алексея Петровича.

Портрет Петра I.

Портрет царевича Алексея Петровича.

Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича. С картины художника Н. Н. Ге.

Колебания Петра I при решении судьбы сына продолжались до тех пор, пока «у некиих особ, к царевичу близких, найдены, сверх всякого чаяния, разные зашитые в платье письма, новый умысел на царя предвещающие». Разгневанный Петр I приказал перевести царевича из дома в Петропавловскую крепость под караул, лишить его всей прислуги, кроме постельничего, повара и гардеробщика, а «знатнейшим духовного, военного и статского чина персонам» прибыть в столицу для участия в суде над Алексеем.

К этому времени из Москвы прибыл обоз с вещами царевича, а с ним его любовница – «чухонская девка Евфросинья, кая при следствии не только из уст своих показала, но и многие бумаги выдала, писанные царевичем, как был в бегстве из отечества, а в тех бумагах были письма к изменникам российским: архиереям Крутицкому и Ростовскому, да к сенаторам некиим, в коих посланиях, извествуя о своем здоровье, царевич просит пособия словом и делом на случай, ежели бы с войском в Россию пришел он и о престоле отеческом помыслил»8. Все названные Евфросиньей лица были немедленно отданы под суд, а самой ей за искреннее признание даровали жизнь и поместили в монастырь. «А была та девка, – пишет Румянцев, – росту великого, собою дюжая, толстогубая, волосом рыжая, и все дивилися, как пришлось царевичу такую скаредную чухонку любить и так постоянно с нею в общении пребывать»9.

Тем временем царь повелел прибывшим на суд царевича, чтобы его «судили не яко царского сына, а яка подданного, и его бы буде нужно на испытание перед суд требовали». Здесь автор делает отступление и отмечает, что многие проходящие по делу царевича, включая Авраама Лопухина и протопопа Якова Игнатьева, были подвергнуты пыткам, признались в злоумышленных действиях и «достойно смертью казнены».

Расследовав дело, высшие церковные, гражданские и военные чины представили заключения о виновности царевича. Мнение было единогласно: царевич должен быть казнен, хотя в воле Петра I даровать ему жизнь.

Так как царевич в то время недомогал, к нему в крепость для объявления приговора поехали князь А. Д. Меншиков, граф Г. И. Головкин, П. А. Толстой и Румянцев. Услышав о приговоре, царевич пришел в сильное волнение, посланные уложили его в кровать и поспешили вернуться к Петру I. От него Румянцев, Толстой, И. Бутурлин, А. Ушаков получили тайный приказ ночью прибыть вновь во дворец.

Ночью они застали печального Петра I в обществе царицы и троицкого архимандрита Феодосия. Царь попросил у последнего благословения на указ, «зело тяжкий моему родительскому сердцу», прося у бога прощения за свое «окаянство». Получив благословение, Петр I заявил, что царевич «скрыл от нас большую часть преступлений и общеников имея в уме, да сии последние о другом разе ему в скверном умысле на престол наш пригодятся; мы праведно негодуя за таковое нарушение клятвы, над ним суд нарядили и тамо открыли многие и премногие злодеяния, о коих нам и в помышление придти не могло»10. Как человек и отец, продолжал царь, он скорбит об Алексее и его судьбе, но как справедливый государь, отвечающий только перед богом, больше не может терпеть измены. «Того ради, – сказал он, – слуги мои верные, спешно грядите убо к одру преступного Алексея и казните его смертию, яко же подобает казнити изменников государю и отечеству». Так как он не хочет публичной казнью подвергать поруганию царскую кровь, пусть конец жизни царевича свершится «тихо и неслышно, яко бы ему умерша от естества, предназначенного смертию»11.

Со смятенными душами прибыли в крепость посланцы Петра I. Ушаков приказал часовому, стоявшему в сенях, покинуть караул. Толстой, войдя в комнату, где спали слуги, немедленно отправил их на допрос. После этого вошли в палату, где спал царевич. Некоторое время исполнители воли Петра I колебались в решении – стоит ли будить Алексея. В конце концов сошлись на том, что он должен умереть с молитвой. Толстой разбудил царевича и сказал, что пришли к нему исполнить решение суда и «того ради молитвою и покаянием приготовиться к твоему исходу, ибо время жизни твоей уже близь есть к концу своему». Испуганный царевич поднял крик, в ответ на который Толстой, утешая его, заметил: «Государь, яко отец, простил тебе все прегрешения, и будет молиться о душе твоей, но яко государь-монарх он измен твоих и клятвы нарушения простить не мог»12. Далее Толстой посоветовал царевичу согласиться со своей участью, как подобает мужчине царской крови, и сотворить молитву. Царевич не слушал, плакал и проклинал отца. Тогда его поставили на колени и начали читать молитву. Алексей отчаянно сопротивлялся, и доверенные люди царя были вынуждены действовать более решительно. Они повалили царевича на спину, накрыли голову двумя подушками и держали их до тех пор, пока он не перестал биться.

Затем убийцы, уложив тело Алексея в кровать, покинули палату. Толстой и Бутурлин отправились на доклад к Петру I, Румянцев и Ушаков остались около крепости. Вскоре из дворца прибыла с запиской от Толстого некая Краммер, вместе с которой они приготовили тело царевича к погребению.

Около полудня 26 июня в Петербурге стало известно о смерти Алексея Петровича, причем, по словам Румянцева, говорили, что он «яко бы от кровеного пострела умер». На третий день тело с почестями было перенесено из крепости в Троицкий собор, а 30 июня помещено в присутствии большого числа народа и горько плакавших царя и царицы в склеп.

В заключение письма Румянцев просил передать через Титова его сыну «и моему вселюбезнейшему благодетелю Ивану Дмитриевичу» поклон и вновь заклинал своего корреспондента: «Вся сия от искренности моея поведав, паки молю, да тайно от вас пребудет и да не явлюся я изменник моего пресветлого доверителя, в чем неизменен пребываю, ибо не знав вас, того и под страхом смерти не написал бы»13.

По словам Устрялова, в его время многие верили в подлинность письма Румянцева. Сам же Устрялов полагал, что оно не могло быть написано Румянцевым, так как наполнено «грубейшими ошибками историческими». Таких ошибок и несообразностей он выделил семь. Из письма Румянцева следует, что его корреспондент был человеком значительным. На самом же деле имя Д. И. Титова мало известно во времена царствования Петра Г. Румянцев попал на службу не стараниями этого Титова, а в 1704 г. в числе 377 недорослей поступил в солдаты Преображенского полка. По письму выходит, что заключение царевича в крепость последовало после обнаружения писем близких ему людей, разоблачающих новые преступные замыслы. Но достоверно известно, что Алексей попал в крепость еще 14 июня, после объявления высшим сановникам о его преступных планах и проведенного розыска, причем в ходе его у близких царевича не было найдено никаких бумаг.

Любовница царевича Евфросинья прибыла в Петербург не из Москвы, а из Берлина и не после того как Алексей был заключен в крепость, а много раньше: во всяком случае 20 апреля она уже оказалась в заключении. В подлинниках двух писем Алексея к сенаторам и архиереям и их черновиках, ныне хорошо известных, нет ни слова о его намерении идти с войском в Россию, о чем прямо сказано в письме Румянцева. По письму, Евфросинья уже в июле была отдана в монастырь. Однако сохранились два документа от 10 сентября и 3 ноября 1718 г. о выдаче ей пожитков. Из них следует, что вплоть до начала ноября она еще не была монахиней. Более того, 5 июля Петр I приказал «девку Евфросинью отдать коменданту в дом и чтоб она жила у него, и куда похочет ехать, отпускал бы ее с своими людьми». Иначе говоря, любовнице Алексея вовсе не была уготована жизнь монахини. Не соответствует действительности и описание внешности Евфросиньи: достоверные и независимые источники свидетельствуют, что она была «малого роста». Отметил Устрялов и одну вопиющую хронологическую несообразность. Румянцев 27 июля пишет, что близкие царевичу люди – Лопухин и Игнатьев – уже казнены, тогда как их казнь состоялась только 8 декабря 1718 г.

Категорический вывод известного историка о фальсифицированном характере письма Румянцева встретил решительные возражения в либеральном лагере. С ответом Устрялову выступил прежде всего Семевский, для которого было важно поддержать авторитет заграничной публикации документа и одновременно дискредитировать официальный характер документальной базы и идей всего труда Устрялова. Касаясь же непосредственно самого письма, Семевский замечал: «Нельзя же отвергать его так легко, мимоходом, как это делает г. Устрялов. За письмо гойорит многое: этот современный колорит, эта живость красок при описании самых мелких подробностей, эта необыкновенная выдержанность рассказа, тон – именно такой, каким должен был говорить верный денщик Петра Алексеевича… Кому бы вздумалось, для кого и для чего составлять частное письмо с таким старанием, с таким знанием и таким искусством, что почти каждый факт, каждое слово, если иногда не соглашаются с официальными историческими известиями, то всегда согласны с характером Петра, с характером окружающих его лиц?»14 По мнению Семевского, все обнаруженные Устряловым неточности связаны с работой переписчиков. Касаясь же адресата письма – Титова, Семевский заметил, что, возможно, им был совсем другой человек. «П. Н. Петров, близко знающий отечественную историю и занимающийся ею в связи со своей специальностью – историей гравирования в России, – писал он, – сообщил нам, что на одном довольно старинном списке письма Румянцева он видел надпись: Татищеву»15.

Не согласился с точкой зрения Устрялова в рецензии на книгу и П. П. Пекарский16. Его аргументация в целом совпадала с рассуждениями Семевского. По мнению Пекарского, если бы письмо было поддельным, то его автор постарался бы как раз избежать всех тех неточностей, которые в нем имеются. Сообщив, что документ появился в Петербурге «лет пять тому назад», Пекарский далее продолжал: «Пишуший эти строки списал несколько лет тому назад копию письма с копии, принадлежавшей покойному профессору Д. И. Мейеру, который сказывал притом, что она сообщена ему одним знакомым, бывшим в отпуску в деревне и списавшим для себя копию с этого письма у одного из соседей – потомков Титова»17.

Легко понять деятелей либерально-демократического лагеря в их желании отстоять подлинность письма Румянцева, в котором они увидели документальное разоблачение одной из страниц тайной истории российского самодержавия. И тем не менее они, ограничившись общими рассуждениями, не смогли опровергнуть наблюдения Устрялова.

В этих наблюдениях вне внимания Устрялова остался лишь один, но чрезвычайно любопытный факт. Семевский и Пекарский напомнили о давней (1844 г.) статье князя В. С. Кавкасидзе-ва, посвященной истории царствования Петра I. Среди 14 использованных здесь источников приводилось письмо Румянцева к некоему Ивану Дмитриевичу, его «милостивцу и благодетелю». В нем был помещен подробный рассказ о деле царевича с начала февраля до марта 1718 г. (встреча Алексея Петровича с отцом, его отречение от трона, начало следствия), содержалось обещание рассказать о последующих событиях. «А как тое случится, – пишет здесь Румянцев, – к вам я паки в Рязань отпишу, когда к тому такая же благоприятная оказия будет. Драгому родителю вашему мое нижайшее поклонение отдайте, а об Михайлушке своем не жалейте на меня: его сам светлейший к ученью назначил, паче же радуйтеся, ибо его величество ученых много любит и каждодневно говорить нам изволит: "учитеся, братцы, ибо ученье свет, а неученье тьма есть"»18.

Критики Устрялова совершенно обоснованно указали на связь письма о смерти царевича Алексея с письмом, опубликованным Кавкасидзевым. В первом Румянцев обращается к Дмитрию Ивановичу Титову, передавая привет его сыну, Ивану Дмитриевичу. Во втором письме корреспондентом выступает Иван Дмитриевич, а «нижайшее поклонение» адресовано его родителю. Здесь же упоминается и самый младший представитель той же семьи, отданный в учение, – Михаил Иванович.

Иначе говоря, в публикации Кавкасидзева содержалось формально косвенное, но серьезное подтверждение подлинности письма Румянцева о смерти царевича. В пользу этого говорило и его указание на источник получения своих документов – из «бумаг моего покойного соседа». В 1791 г. тот в имении Вишенки получил от престарелого фельдмаршала П. А. Румянцева-Задунайского тетрадь исторических документов с поручением как можно быстрее их переписать. За ночь поручение было выполнено, причем сосед Кавкасидзева сумел изготовить копию этих документов и для себя. Кавкасидзев заверял читателей, что именно эта копия и находилась в его распоряжении, и далее привел имевшееся в ней письмо-лосвяшение некоего Андрея Гри…, в котором говорилось о том, как тот, разбирая архив Александра Румянцева, «обрел некоторую рукопись, относящуюся к царствованию Петра Великого», включая материалы «руки» А. И. Румянцева, сшил их в одну рукопись и преподнес фельдмаршалу.

Опираясь на это свидетельство, Пекарский, например, обоснованно заключал: «Если предположить, что второе письмо (о смерти царевича, – В. К.) подложно, то надобно заподозрить и первое, сообщенное князем Кавкасидзевым, который говорит, каким путем досталось оно не только ему, но и прежнему владетелю копии».

Казалось бы, после этого вопрос о подлинности письма Румянцева должен был быть окончательно разрешен. Тем не менее серьезные исследователи отказываются от использования данных, приведенных в этом документе, или, в лучшем случае, рассказывая о смерти Алексея Петровича, констатируют наличие румянцевской версии наряду с другими (скончался от болезни или пыток, от апоплексического удара, ему отрубили голову, умер «от растворения жил»).

«Письмо Румянцева» стало достоянием художественной литературы, популярных исторических очерков о царевиче, Румянцеве и Петре I, где нередко и до сих пор используется в качестве достоверного исторического источника.

Между тем Устрялов обнаружил далеко не все признаки подлога письма. Кроме того, он полностью обошел вопрос о времени, авторе и мотивах этой фальсификации, в результате чего вплоть до настоящего времени в отношении этого документа имеет место известная недоговоренность.

Продолжая рассуждения Устрялова, обратим внимание на оставшиеся не замеченными им моменты. «Письмо Румянцева» отчетливо делится на несколько вполне самостоятельных частей. Первая – обращение автора к своему адресату, описание его нелегкого душевного состояния в связи с решением раскрыть тайну смерти царевича. Вторая часть – рассказ о событиях, предшествовавших объявлению Алексею Петровичу приговора. Третья – объявление приговора царевичу и приведение его в исполнение. Четвертая – краткое описание погребения царевича. Наконец, пятая часть – это личные просьбы Румянцева к своему корреспонденту: сохранить тайну и передать поклон сыну Титова.

Из первой и пятой частей видно, что речь идет о строго конфиденциальном документе, составленном в ответ на не менее конфиденциальный письменный запрос. Уже это заставляет отнестись к «письму Румянцева» с осторожностью: спустя месяц после смерти царевича два его современника письменно обмениваются известиями об этом, причем один из них фактически выдает государственную тайну, что грозит не только его карьере, но и жизни. Трудно поверить, чтобы Румянцев рискнул на такой шаг, а любящий его покровитель спровоцировал его на это.

Важно и еще одно. Если третья часть письма оказалась полностью оригинальной, то этого нельзя сказать о второй и четвертой частях. Во второй легко обнаруживаются куски, не только по смыслу, но и текстологически восходящие к подлинным документам опубликованного по распоряжению Петра I в том же 1718 г. «Розыскного дела» о царевиче.

Приведем несколько примеров таких совпадений.

«РОЗЫСКНОЕ ДЕЛО»

Из приговора над царевичем 21 июня П18 г.

…Но однако ж по воле его то сим свое истинное мнение и осуждение объявляем с такою чистою и христианскою совестию, как уповаем не постыдни в том предстать пред страшным, праведным и нелицемерным судом всемогущего Бога, подвергая, впрочем, сей наш приговор и осуждение в самодержавную власть, волю и милосердное рассмотрение его царского величества всемилостивейшего нашего монарха19.

Из допроса царевича Алексея 19 июня 1718г.

Он же пополнил: прежде всего, как был у него, царевича, в Питербурхе духовник его Яков Игнатьев, и он-де, царевич, у него исповедывался и на той исповеди сказал ему Якову: «Я-де желаю отцу своему смерти», и он-де сказал: «Бог тебе простит», мы-де и все желаем ему смерти20.

«ПИСЬМО РУМЯНЦЕВА»

…Однако ж по воле его, сие мнение и осуждение объявляется с такою чистою и христианскою совестию как пред страшным праведным и нелицемерным судом всемогущего Бога, подвергая, впрочем, оный приговор и осуждение в самодержавную власть, волю и милосердное рассмотрение его царского величества всемилостивейшего монарха21.

…Авраам Лопухин и протопоп Яков Игнатьев, бывший царевича духовник, были водимы в застенок, весь умысел высказали и достойно смертью казнены, ибо последний, как ему царевич, исповедуясь, сказал: «Винюсь, отче, желаю смерти родителю моему», то он на сие отвещал: «И мы того желаем»22.

Чтобы не утомлять читателя дальнейшими сопоставлениями, отметим, что к материалам «Розыскного дела» восходит в «письме Румянцева» большая часть «рассуждения» духовных лиц, представляющая выписки из Библии о наказании сына, предавшего отца и мать (в письме этот текст несколько сокращен)23, ряд других мест.

Иначе говоря, автор письма был знаком с книгой, содержащей материалы «Розыскного дела». А это, бесспорно, одно из важнейших доказательств подложности письма. В противном случае получается, что в письме, написанном до выхода книги, содержатся выдержки из нее. Совершенно также непонятно, зачем Румянцев пересказывает содержание «Розыскного дела», вместо того чтобы просто отослать к нему своего корреспондента, сосредоточив внимание лишь на рассказе о вещах, не нашедших отражения в книге. Наконец, фантастически быстрым выглядит развитие событий, связанных с письмом: в течение всего лишь месяца Титов, находившийся вне Петербурга (в Рязани), узнает о смерти Алексея Петровича, обращается письменно к Румянцеву, а тот в ответ пишет пространный документ.

Таким образом, фальсифицированный характер «письма Румянцева» после всего сказанного становится очевидным. Намного сложнее обстоит дело с датировкой подделки, выявлением ее мотивов и автора.

Начнем с мотивов фальсификации. Они, на наш взгляд, скрываются в концепции письма. Первоначально создается впечатление о серьезном внутреннем противоречии событий, описываемых Румянцевым. В самом деле, с одной стороны, подробности убийства царевича по личному распоряжению Петра I заставляют содрогнуться и осудить сыноубийцу. Эти подробности развенчивали широко известную официальную версию о смерти Алексея Петровича от «жестокой болезни, пресекшей сына нашего Алексея живот», версию, которую царь распространял в многочисленных рескриптах24. Можно было бы думать, что автор фальсификации с ее помощью постарался разоблачить одно из злодеяний ненавистного ему Петра I. Но, с другой стороны, все содержание письма подводит читателя к оправданию поступка царя. В самом деле, сначала он вообще не думает о казни сына, затем, обнаружив новые доказательства его вины, собирает суд духовных и светских лиц, спрашивает их беспристрастное мнение, в душевных муках принимает решение, продиктованное заботой о судьбе государства, наконец, искренне скорбит на похоронах царевича. Приказ Петра I об убийстве сына в письме представлен как торжество высшей государственной справедливости. Иначе говоря, все симпатии автора фальсификации явно на стороне Петра Г.

Как же тогда объяснить мотивы подделки? На наш взгляд, в привычном смысле этого понятия их у автора фальсификации не было. Уверенный в том, что Алексей был убит по приказу царя, целиком одобряя поступок Петра I, фальсификатор попытался, исходя из этого, реконструировать ход событий, представить, как могла свершиться казнь над опальным царевичем. Воображение, знание многих деталей следствия и суда над Алексеем Петровичем помогли ему придумать сюжет с реальными историческими лицами. Фальсификатор руководствовался принципом: в истории не должно быть никаких тайн, сколь бы мрачными и страшными они ни были. Однако это своеобразное «бескорыстие» автора фальсификации на деле обернулось очередным, ничем не подтверждаемым историческим мифом, оказавшимся настолько живучим, что и теперь нельзя утверждать, что у него нет будущего.

Язык «письма Румянцева», безусловно, указывает на то, что оно могло быть создано уже в XVIII в., по меньшей мере после декабря 1718 г., когда были казнены упомянутые в письме как преданные смерти Лопухин и Игнатов. Однако нам не известны списки этого документа, относящиеся к XVIII в.25 Это обстоятельство может служить косвенным указанием на то, что письмо создано в первые десятилетия XIX в. Если же говорить об авторе подделки, то, на наш взгляд, наиболее вероятно, что им был Кавкасидзев. «Кавкасидзевский след» попытался детально разобрать Эйдельман. Анализируя другие опубликованные им документы, относящиеся к делу царевича Алексея, историк обнаружил в них поразительные расхождения с подлинными текстами, а также «монтировку» целого ряда источников на основании реально существовавших документов по делу царевича26. Манера «работы» Кавкасидзева здесь оказалась сходной с манерой изготовления «письма Румянцева». Правда, Эйдельман ограничился выводом о том, что Кавкасидзев мог это сделать, не исключая возможности обмана Кавкасидзева каким-то другим лицом. Это, на наш взгляд, никак не увязывается с нарисованным самим же Эйдельманом портретом этого человека как вполне профессионального исследователя, который не мог не проверить оказавшиеся в его руках документы хотя бы по их предшествующим публикациям.

Изготовив «письмо Румянцева», Кавкасидзев шел на сознательный обман, обман в высшей степени дерзкий и продиктованный его глубокой уверенностью в реальности описанных им событий. Слова Августина Блаженного, приведенные в качестве эпиграфа к этой главе, как нельзя лучше, по нашему мнению, раскрывают замысел фальсификатора и возможные мотивы его самооправдания. Но вера в придуманную истину ни на шаг не приближает к ней, равно как и искренняя ложь никогда не становится правдой.

Глава тринадцатая

«ДА ПОСТЫДЯТСЯ И ПОСРАМЯТСЯ ВСИ, ГЛАГОЛЮЩИЕ НА НЬ»

Я предпочитаю бичевать свою родину, предпочитаю огорчать ее, предпочитаю унижать ее, только бы ее не обманывать.

П. Я. Чаадаев. Отрывки и афоризмы

Эту главу мы начнем с небольшого рассказа о жизни и деятельности Ивана Петровича Сахарова (1807 – 1863 гг.), человека заметного и в русской истории первой половины XIX в., и в отечественной историографии этого времени. Врач по профессии, историк и этнограф по увлечению, он, обладая поразительной работоспособностью, едва ли не фанатичной приверженностью к истории Тульского края, уроженцем которого являлся, сделал немало для развития краеведения, изучения всевозможных древностей, становления русской этнографии и археологии. Начав свой путь в исторической науке с небольшой статьи в московском журнале «Галатея» о тульских достопримечательностях, Сахаров вскоре был признан в кругах столичной и московской интеллигенции как знаток прошлого и современного русского быта, стал вхож в дома известных московских и петербургских ученых, сделался активным членом Московского общества истории и древностей российских и других научных объединений России, возникших в 40 – 50-х гг.

Его энергии, научным замыслам и настойчивости в их последовательном осуществлении нельзя не позавидовать. После серии небольших статей и публикаций исторических источников Сахаров выступил с рядом крупных изданий. В 1836 – 1837 гг. из-под его пера выходят три тома «Сказаний русского народа о семейной жизни своих предков», в 1841 г. появляются подготовленные им к изданию «Русские народные сказки», через год – «Русские древние памятники». В последующие годы эти книги неоднократно переиздавались. Сахаров выступает с проектами собирания фольклора, древнерусских надписей, составления родословных, словарей писателей, ученых, общественных деятелей и пр., выпускает ряд новых книг1. На его труды появились многочисленные восторженные отклики, их замечает и благосклонно оценивает Николай I.

Избранная Сахаровым проблематика исследований – история и современное состояние народной культуры, быта, многочисленных проявлений народного духа – находилась на главном пути развития общественной мысли и отечественной историографии. Благодаря изысканиям Сахарова русская бытовая культура с суевериями, скоморошьим весельем, пословицами и поговорками, песнями и сказаниями становилась известной и доступной, общественно значимой. Его усилия в этих направлениях высоко ценились В. Г. Белинским, Н. Г. Чернышевским2, положительно характеризуются современными исследователями3.

К концу жизни Сахаров заслуженно мог гордиться сделанным. Но сегодня нам небезразлично и то, что научные изыскания Сахарова совпали едва ли не с пиком активного внедрения официальной идеологией в общественное сознание России известной уваровско-николаевской триады «православие, самодержавие, народность» как исконных устоев могущества и процветания российской государственности. Сахаров не просто не смог избежать в своей деятельности воздействия этой идеологии, но и оказался ее сторонником и пропагандистом. «Русская народность смело и торжественно провозглашается в России», – с радостью заявлял он, наблюдая за внутренней политикой Николая I. «Россия начала возвращаться к основным русским началам после двухсотлетнего испытания, после сознания своих сил, своих нужд», – констатировал Сахаров4.

В его рассуждениях звучали и националистические нотки. Русский народ в представлении Сахарова являлся едва ли не единственным в мире «историческим народом». Испытав на себе «переворот… для направления к революции», задуманной в России «французскими тварями» и «немецкими бродягами», он должен возвратиться к исконным патриархальным устоям и тем самым найти силы для выполнения своей исторической миссии.

И Сахаров старательно делал все, чтобы изучать и пропагандировать эти устои. «Ходя по селам и деревням, – писал он в своих воспоминаниях, – я вглядывался во все сословия, прислушивался к чудной русской речи, собирал предания давно забытой старины…»5 Ему казалось, что «ложное просвещение», наступавшее из Европы на страну с истинными добродетелями и грозившее «страшной бедой нашему отечеству», можно будет остановить возрождением национального народного духа на основе идей православия, самодержавия, народности.

Несмотря на огромную эрудицию и работоспособность, Сахаров остался историком-самоучкой. Факт этот тем не менее не может не породить чувства уважения к человеку, сумевшему и по уровню знаний, и по пониманию профессионального мастерства встать почти в один ряд с известными учеными того времени. Но Сахаров не смог в своем искреннем увлечении русской стариной, современным ему русским бытом остановиться у той черты, которая отделяет фантазию от истинного знания. К этому его подталкивали и своеобразно понимаемый патриотизм, и восторженно-умилительное преклонение перед разрушавшимися на его глазах патриархальными устоями.

Есть основания полагать, что Сахаров преступил эту черту не сразу и не без внутренних колебаний и опасений перед возможными скандальными разоблачениями. Первым шагом в этом направлении, видимо, следует считать поправки, которые он решил делать в издаваемых оригинальных записях русских народных песен. Поначалу Сахарову казалось, что нет никакого криминала в исправлении «ошибок» устного народного творчества, в том числе песен, с его точки зрения, обраставших за столетия всевозможными искажениями. Он видел свою задачу не только в том, чтобы издать эти песни, но и «очистить» их от имевшихся, на его взгляд, неточностей. Так, в песне об осаде Волока и Карамышеве он заменил «по смыслу» Волок на Псков, а Карамышева – на И. В. Шуйского. И попал впросак: оказалось, что народная песня точней отразила реалии прошлого, нежели ее издатель6.

Но если в случае с народными песнями поправки еще можно было бы как-то понять и объяснить стремлением добраться до их подлинных текстов, что не отрицается фольклористикой ни того времени, ни современной, то «операции», проделанные Сахаровым с русскими народными загадками, никак нельзя оправдать. Его публикация загадок7 долгое время рассматривалась как вполне достоверный источник, пока в 1905 г. ее не проанализировал Н. Н. Виноградов. И выяснилась убийственная для уже умершего издателя картина. Из 240 опубликованных загадок 160 после Сахарова не встречались в народной среде и являлись, по выражению Виноградова, «беспаспортными бродягами». О 53 из них мы скажем ниже. Остальные же 107 были сознательно искажены Сахаровым. Иногда, казалось бы, небольшие поправки приводили к печальным результатам. Так, например, существует с детства известная загадка о серпе: «Маленький, горбатенький, / Все поле обежал». Сахаров заменил «поле» на «пол», и получилась новая, не существовавшая в народном творчестве загадка с отгадкой «веник»8.

Однажды встав на этот путь, остановиться уже нелегко. Сахаров действовал все смелее в своих подделках, одновременно разрабатывая систему их «прикрытия». Разоблачить фальсификации памятников устного народного творчества гораздо сложнее, чем памятников письменности, но Сахаров решается и на подлог последних. В публикуемых подлинных текстах письменных исторических источников он делает ряд поправок, изменяя их по своему разумению. Можно полагать, что и здесь он руководствовался благородной задачей «очищения» памятников, как и в случае с загадками.

Однако характер, направленность таких «исправлений» говорят совсем о другом. Сахаров не просто фантазировал в таких случаях, как другие, он домысливал и по своему разумению редактировал оригинальные тексты источников. Например, ему принадлежит заслуга издания одного из первых сборников древнерусских путешествий9. Но с имевшимися в его распоряжении текстами издатель по крайней мере в двух случаях поступил, мягко говоря, очень свободно. В издании Хождения Стефана Новгородца появилась вставка о том, как путешественник встретил в Царьграде своих земляков-новгородцев, занимавшихся в Студийском монастыре переписыванием книг. Такого известия нет ни в одном сохранившемся до наших дней списке Хождения. Понятно, почему Сахаров решился на его сочинение: этим подчеркивался авторитет русских книжников в одном из центров христианства, каким был Царьград.

В этом же издании, в публикации «Хождения в Царьград дьякона Троице-Сергиева монастыря Ионы Маленького», Сахаров пошел еще на один подлог. Он изобрел концовку Хождения: о том, как паломник Иона возвратился в сентябре 1652 г. в Москву и «оттоле в обитель святого Сергия. Еще видех очима своима, то и написах на почитание верным. Аминь». Это придавало законченность не только всему произведению, но и создавало общее впечатление завершенности предприятия Ионы. И вновь фальсификатор оказался нерасчетлив в своем подлоге: из официальных документов видно, что Иона прибыл в Москву в ноябре 1652 г., а его дальнейшая судьба неизвестна10. С еще большей свободой делал Сахаров мелкие поправки, иногда удачные, в большинстве случаев не очень, а нередко и вовсе искажающие смысл памятников. Так, в том же «Хождении» Ионы Маленького он исправил «мски» на «лошаки», «рундуку» – на «руднику», правильные чтения «а где мрамором», «Иоавов», «пойдохом не-множе» – на неверные: «пол мраморян», «Иаков», «вздыхом немного» и т. д."

Ту же манеру домыслов, поправок можно обнаружить и в изданных Сахаровым памятниках русского былевого эпоса12. Например, вопреки показаниям подлинного народного эпоса са-харовская публикация непременно поселяет и хоронит русских богатырей Добрыню, Илью Муромца, Микулу Селяниновича в Киеве – очевидно, согласно представлениям издателя герои-богатыри обязательно должны были быть связаны с центром древнерусских святынь, в том числе религиозных. В противоречии с реалиями устного народного творчества памятники, опубликованные Сахаровым, включают части летописных записей, массу ласкательных слов, типа «добрыих», «сладкиих», «словечушко» и т. д.13, опять-таки исходя из его собственных представлений о том, какой должна быть «чистая» народная речь предков.

Поправляя тексты подлинных памятников, нередко дополняя их плодами собственного сочинительства, Сахаров не мог не думать о том, как скрыть подделки. И он сделал еще один шаг: начал выдумывать источники своих фальсифицированных публикаций – якобы неизвестные еще исследователям рукописи, находящиеся в его библиотеке или в библиотеках современников. Так, издавая «Хождение» Ионы Маленького, он сообщил, что оно извлечено из рукописи XVII в., хранящейся в его собственной библиотеке. И снова Сахаров попал в неудобное положение. Много лет спустя на эту публикацию обратил внимание С. Долгов. Он сравнил изданный Сахаровым текст с текстом «Хождения», опубликованным до Сахарова М. А. Коркуновым. В результате выяснилось, что сахаровский текст из «рукописи XVII в.» представляет собой почти буквальную перепечатку коркуновского. Явно торопясь, Сахаров не только воспроизвел знаки препинания, ошибки, опечатки издания Коркунова, но даже передал без изменений слова, напечатанные в коркуновском издании с переносом на следующую строку14.

В конце концов Сахаров изобрел и еще более «авторитетный» источник своих подделок. В пятой части «Песен русского народа», изданной спустя год после выхода в свет первой, он упомянул о некоей «Рукописи Вельского», содержавшей, по его словам, сказания и былины15. В 1841 г., публикуя «Русские народные сказки», часть которых была, якобы, позаимствована из этой рукописи, Сахаров сообщил о ней более подробные сведения: «Писана в поллист, скорописью, разными руками в XVIII веке. Впереди всего были почти все без разделения помещены былины, а после их сказки. Вельский, постоянный житель города Тулы, как сам сказывал мне, получил эту рукопись из дома Демидова и что один рассказ: о Алексее Божием человеке, внесен был им самим в рукопись по напеву слепца. Из этой рукописи Вельского все былины буквально перепечатаны, сказки же помещаю теперь. Всех сказок было: Добрыня Никитич, Василий Буслаевич, Илья Муромец, Акундин, о семи Семионах… Все эти сказки, удержавшие вполне наш чистый народный язык, были приняты мною за основание текста. По крайней мере, доселе не видел ничего лучшего ни сам я, ни кто-либо другой»16.

Разумеется, ни современникам Сахарова, ни последующим исследователям не известна никакая «Рукопись Вельского». Сахаров ее выдумал. На самом деле его публикации имела источником не эту мифическую рукопись, а Сборник Кирши Данилова, изданный в 1818 г. К. Ф. Калайдовичем по подлинной рукописи XVIII в., которая во времена Сахарова считалась утраченной. Былины из «Рукописи Вельского» оказались удивительно схожими с текстами из Сборника Кирши Данилова. Сахаров, следуя за публикацией Калайдовича, повторил даже пропуски этого издания, сделанные по цензурным соображениям, хотя и не упустил возможности «подправить» тексты. Примечательно, что «Рукопись Вельского» сохранила только сказки, ставшие известными ранее. Исключение составили сказка о гуслях и сказка об Акундине, на которой мы остановимся позже.

Из предисловия Калайдовича к изданному им памятнику русского былинного эпоса Сахаров знал, что к созданию или сохранению Сборника Кирши Данилова имел отношение А. Н. Демидов. Именно поэтому в легенде о «Рукописи Вельского» появилась фамилия этого заводчика. Тем самым Сахаров связывал свой подлог с лицом, причастным к реальному памятнику фольклорных записей XVIII в. Более того, не раз критически высказываясь об этих записях, Сахаров тем самым хотел поднять авторитет «Рукописи Вельского», а значит, и своих публикаций как более достоверных по сравнению со Сборником Кирши Данилова.

Задачам «прикрытия» фальсификаций служил и еще один прием. Публикации Сахарова снабжены многочисленными примерами, критическими обзорами предшествующих изданий памятников, правилами их публикации, обширными вступительными статьями. Он, например, сообщает читателям, что «порча сказок достигла до невероятной степени», обвиняя в этом почему-то немцев, указывает на необходимость искать авторитетные списки и записи устного народного творчества и т. д. Иначе говоря, Сахаров всячески старается продемонстрировать научный характер своего «творчества».

Увеличивая число подделок, Сахаров одновременно усложнял и их формы. От поправок подлинных текстов, от ссылок на мифические рукописи он перешел к изготовлению цельных фальсификаций самих исторических источников. Выше мы отмечали, что в изданном им сборнике русских народных загадок 53 представляли собой либо зафиксированные только им одним загадки на известные в фольклоре темы, либо загадки, оригинальные по разработке темы. Например:

У нашего Дениса

Сломалась ось,

И таратайка врозь

(с отгадкой: «вьют веревки»).

С размахом и азартом Сахаров на свой вкус и по своим понятиям сочинял загадки, используя при этом и подлинные образцы народного творчества. Зная, например, загадки, неприличные по смыслу, но с приличными отгадками, и наоборот, понимая сложности с их опубликованием, он шел на их модификацию. Скажем, в загадке «Сидит птица Салога, / Нету крыльев, ни хвоста. / Выше пояса не летает, / А по четверти куска глотает» (с неприличной отгадкой) – ему понравился своей выразительностью образ «птицы Салоги». В фальсификации он использовал этот образ, дополнив его частью общеизвестной загадки о глазе («Кругло, горбато, / Около космато, / Придет беда, – / Потечет вода») и собственной фантазией. В результате получилась новая загадка о глазе:

Сидит птица Салога,

Без крыльев, без хвоста;

И космата и горбата,

Куда ни взглянет,

Правду скажет17.

Целиком подделанным сочинением Сахарова стала и сказка об Акундине, якобы почерпнутая им все из той же «Рукописи Вельского» и впервые опубликованная в 1841 г. на страницах газеты «Северная почта»18. В ней речь идет о жителе Новгорода XII в. Акундине, которому надоели воинские походы, и он решил странствовать по России. Едва ли не в самом начале путешествия Акундин встречает загадочного Калечище. Тот поставил его на курган и показал области между Окой и Доном, происходящие там события. Анукдин рвется туда на подвиги, Калечище чудесно превращается в посадника, дядю Акундина, передает ему вооружение его отца, благословляет на подвиги и умирает.

Акундин видит – по Оке плывет Змей Тугарин, требуя дань от жителей города Ростиславдя. Во главе с юным князем Глебом Ольговичем жители пытаются дать отпор врагу, но Змей Тугарин начал «плескать» воду в Оке, и город стало затоплять. Акундин приходит на помощь и побеждает захватчика. Жители восторженно приветствуют его, просят остаться защищать их, но Акундин отправляется в Муром. Здесь он видит, что город окружили татары, захватившие красавицу Настасью Ивановну. Акундин разбивает татар, освобождает пленницу и… влюбляется в нее. Но отец Настасьи Ивановны, Неждан, выдает ее замуж за другого и прогоняет Акундина.

Герой стремится в Москву, но оказывается в Киеве, где ищет отраду в молитвах. Здесь он узнает предсказание о том, что еще найдет свою «утицу». И она – в лице Настасьи Ивановны, потерявшей всю свою семью, – появляется в Киеве. Акундин женился на ней, жил счастливо, состарился и умер.

Такова на первый взгляд незатейливая история об Акундине. На самом деле все оказывается сложней и любопытней. Публикуя сказку, Сахаров сообщил, что она взята им из «Рукописи Вельского», а также намекнул на иной источник сказки. В примечании он писал: «есть много сходного с нашею сказкою в олонецких народных преданиях. Любопытные могут видеть заметку об этом Акундине в примечаниях к стихотворению ф. Н. Глинки». Сахаров имел в виду стихотворение «Карелия», написанное Ф. Н. Глинкой в 1830 г. во время пребывания в Олонецкой губернии. В основу стихотворения было положено житие Лазаря Муромского, основавшего на Онежском озере обитель. В стихотворении рассказывалось о встрече и любви Марфы Ивановны Романовой, сосланной Борисом Годуновым в Толвуйский погост, с отшельником, пришедшим туда из Италии. Отшельник в странствиях пытался развеять свою печаль из-за несчастной любви. Одновременно являясь народу богатырем под именем Заонеги, он берег карельские пределы от врагов, победил Змея Тугарина и т. д.19

Стихотворение Глинки утверждает, что смысл жизни – в религиозном созерцании. Историческое повествование в поэтической форме о Марфе Ивановне Романовой, религиозно-дидактический рассказ о скитаниях отшельника, история его переживаний и духовных исканий развертываются на фоне великолепного фольклорно-этнографического описания природы, обычаев, быта заонежцев20. Разумеется, ни в каких примечаниях к этому стихотворению мы не найдем упоминания имени Акундина. Глинка указал лишь один источник своего сочинения – житие Лазаря Муромского. Но именно против этого жития и его поэтической интерпретации и была направлена фальсификация Сахарова: его патриотические чувства принципиально не могли примириться с фигурой народного героя, являющегося выходцем из другой страны, странствующего по всему свету и случайно оказавшегося в России. Сложные религиозно-дидактические и нравственные аллегории Глинки вызвали у Сахарова протест, в «Карелии» он увидел поползновение на истинно народную поэзию. Отталкиваясь от стихотворения Глинки, используя его сюжет, образы и даже отдельные эпизоды, Сахаров создал образ в его представлении истинно русского национального героя, путешествующего по своей стране и близко принимающего к сердцу ее беды. Отсылка же к стихотворению Глинки стала всего лишь намеком на то, как в сочинениях современных поэтов искажается подлинная старина. Сладостно-елейным описанием похождений своего героя Сахаров пропагандировал милые его душе и сердцу идеалы прошлого21.

В эпоху николаевской реакции подделки Сахарова не встретили сколько-нибудь серьезного отпора: сказались, видимо, и уровень изучения устного народного творчества, и та официальная поддержка, которую получили его публикации. Наоборот, в рецензиях на сахаровские труды долгое время преобладал восторженный тон. «Нельзя не иметь доверия, – писал, например, в 1841 г. анонимный рецензент "Песен русского народа", – к каждому стиху песен, сообщенных господином Сахаровым; везде слышится чисто народный склад, народное слово, народное выражение, и нигде не заметно ни малейшей подправки. Решительно, собрание песен господина Сахарова может быть названо у нас единственным и образцовым»22. Можно понять столь восторженный отзыв рецензента, призывающего автора: «Итак, в сторону критику, почтенный и трудолюбивый наш собиратель "Сказаний русского народа"! Давайте нам фактов, больше фактов, – и вы услышите громкое спасибо со всех сторон бесконечного царства русского»23.

Но с развитием фольклористики, исторической критики сахаровские подделки неминуемо должны были быть разоблачены. Первый ощутимый удар они получили от вышедшей в год смерти Сахарова работы П. А. Бессонова, где дан блестящий анализ «Сказаний русского народа» и «Русских народных сказок». Вынося окончательный приговор фальсификациям Сахарова, Бессонов, в частности, писал: «Вкус к народному творчеству воспитывается изучением его произведений; он гибнет от фальшивых подделок; он зреет зрелостью мужества, когда рядом с истинными произведениями народа сопоставляем мы для сличения подделки»24. Вскоре выяснились и сахаровские поправки памятников русской письменности. Однозначно высказались о подделках Сахарова А. Н. Пыпин, А. И. Соболевский и другие исследователи народного творчества25. В 1905 г. в результате блестящего анализа Виноградова пал «последний бастион» сахаровских подлогов – русские народные загадки. Сегодня творчество Сахарова – факт истории русской археографии и фольклористики, неразрывно связанный не только с изучением русской народной культуры, но и с историей подделок. Отдавая должное Сахарову за его действительный вклад в собирание, изучение, издание и пропаганду памятников народной культуры и быта, современные исследователи отмечают и фальсифицированный характер многих публикаций этого энтузиаста и труженика отечественного бытописания26.

Сахаровские подделки оказались в конечном итоге продуктом официальной идеологии эпохи их создания. Они отвечали официальному толкованию идеи народности прежде всего как одного из общественных устоев николаевской России. Идеализация старины, поиски в ней не существовавших образцов истинно народного характера, образа мыслей, обычаев были благодатной почвой для подделок Сахарова. Оружие знания вольно или невольно он направил против самого знания.

Глава четырнадцатая

«БАЯНКА» СИМБИРСКОГО МАКФЕРСОНА О РУСИ И ВЕЩЕМ ОЛЕГЕ

Все поверья, всё раздолье

Молодецкой старины –

Подъедает своеволье

Душегубки-новизны.

П. А. Вяземский. Памяти живописца Орловского

В 1846 г. в журнале «Иллюстрация», выходившем под редакцией известного писателя и драматурга Н. В. Кукольника, был помещен древнерусский текст любопытного памятника, озаглавленного: «Сказание о Руси и о вещем Олеге. Списано с харатейного листа ветхости его ради, а списано верно тожь. Сказание о том, как уставися прозвание Руси». В предисловии к публикации редакция сообщала: «Дмитрий Иванович Минаев в постоянных странствованиях своих собрал весьма много древних рукописей, доныне неизвестных нашим археологам. В том числе находится весьма важный памятник древности, объясняющий спорный и доныне плохо разрешаемый вопрос о происхождении названия Руси. Эта рукопись важна еще более по отношению к языку, который один уже ручается за ее подлинность С признательностью помещаем эту драгоценность в Иллюстрации для на-слажденш и упражнения любителей русской старины. Прибавим только, что, хотя сказание списано, как упомянуто в заглавии, с харатейного ветхого листа, однако ж и самой бумаге, на которой оно написано, будет лет сто двадцать, не менее. Ждем перевода»1. Перевод последовал спустя пять лет и был приписан известному в то время писателю Н. С. Курочкину. Вместе с оригинальным текстом сказания, набранным церковнославянским шрифтом (с выделенными киноварью заголовками), и двумя снимками почерка рукописи, в которой находился памятник, он был опубликован в журнале «Сын Отечества». Перевод сопровождался большим предисловием, послесловием и комментариями. Из предисловия мы узнаем, что публикация «Сказания» в «Иллюстрации» большинством читающей публики была принята почему-то холодно. «Но не для всех былина древности, – продолжал автор, – прошла незамеченною, многие дети России с жаром прочли поэтическую генеалогию своей матушки и помянули праотца ее Крепкомысла, этого дедушки русского ума, крепкого смыслом!»2

В публикации сообщались новые подробности о рукописи, содержавшей «Сказание». Оказывается, она была найдена поэтом Д. И. Минаевым в 1845 г. в Ярославле, по почерку и бумаге (филигрань фабрики Martin'a и шведский герб) принадлежала «ко времени Петра Великого». Перевод, опубликованный параллельно древнерусскому тексту «Сказания», выглядел следующим образом.

«Сказание о Руси. Списано с харатейного листа ветхости его ради, а списано верно тож. Сказание о том, как установилось прозвание Руси.

Былиной была эта сказка, в те веки начальные, в те годы усобные, в те лета бесплодные, а начало се таково.

Царствовал страх по городам старым и по градам новым, страх от меча и огня, и в облаках дивные являлись знамения. В те поры вставал с четырех концов (земли русской) плач и вопль бороздил без устали по-дунайские земли, то народ славянский побивал насол от Преруна. Весь Юг простонал человечьим голосом, кровию умывался он по утрам, кровию упивался по вечерам, и людские кожи шли на ремни и подпруги. Не вихорь тогда гнал белых кречетов через поле в поле, а славян гнали черные враны недруги с берегов Дунайских к Западу на реку, что дно прет волной быстрою. Невзгода тогда окликнула первую нашу вольницу. Не проторенными дорогами побежали тогда славяне, а лесами и болотами, и когда отстранились от лютой карны, по пути побивали и ланей безрогих, и рогатых буйволов, стреляли огневок лисиц и куниц черных, а след свой держали днем по солнцу и ветрам, ночью по звездам, и когда ватаги задние нагнали передние, то народ передний пошел беззаботно, зная, что сзади его по деревням шли все люди знакомые, дружные, и дошел так до озера Ильменя, где и остановился в перелеске, а задние ватаги там остановились, где повстречали прекрасные берега рек не отведанных, гор не копанных, лугов не кошенных, полей не паханных, распустили там стада свои и по густым кушам зазвенев секирами, загремели песнями, прежними, прадедовскими, какие певали во времена счастливые. "У сладкого яра три сторожимые мара, по Дунаю, по Дунаю, три сторожимые мара. Под первым маром, под первым усладным красная медь; то же – под другим маром, под другим медовым – золотая поклада; а под остальным маром, сладким, медовым, – любовные мены. Взягь бы нам у яра три сторожимых мара. Первый бы в владенье старым родичам. С другого бы клады – на наши посады, а остальной крутой мар на часть нашему брату на сытны мены. В ту бы мы годину, в ту бы поровщину задали бы детки на весь свет светлый праздник – в те бы времена мы заплясали в той зачурованной роще, около тех маров сладкого яра. Тогда то бы запели наши молодые детки, но далеко нам, детки, до морозного Просинца и стужей Коляды". Так веселясь (играя), славяне срубили себе вежи вышками, оградили город тыном и устлали собой землю (видимо) плодородную, но еще неизвестную, и зажили тихо, будто трава, с жившими тут же по соседству и древлянами, и зверянами, и друговичами, и кривичами.

В то урочье, где остановиласьразнота всякая славянская, прибыл к ним для наблюдения (обычаев) от чужих стран старик, хитрый знаниями, не сведущий в обрядах, почему не побоялся идти один к посторонним людям в глушь, и был не тронут. Встретил в поле у реки он житых старцев и добивался у них спросами и выводами: "А что за люди здесь это, и у какой реки? Как честить ваше сборище? Как по свету поведать об этом граде и окрестных селах и ближних пущах и об дальних горах?" Старшиною был (там) Крепкомысл, посмотрел на его брови черные, смежные, на его желтый лик, чуждым изожженный солнцем, и чтобы не про-мимоваться, отвечал то, что все знали, и никто бы не догадался, что ему это уже известно. Рось, сказал, ста поселилась здесь, город наш Скоростень, пригородки впереди, загородки позади, река самородная, пущи стояростовы, горы кругом угорские, мы же словаки (люди). Старик из мешка вынул свиток и записал в нем камышовой тростию Крепкомыслову речь. Поклонился старшинам долу и, не отведав хлеба и никакой пищи, пошел прямо, не разбирая дороги (по местам), где одни галки слетались для добычи. Долго мелькал между лузей красный опашень старца, а еще дольше помнили его старшины посадские и, тем опашнем пугая, угомоняли крик детский.

С той поры, когда уже погаснул последний месяц сорокового года, когда уже окрепнули славяне, и протрубили по окрестностям громкою славою, прошумели первыми боями в крепостях вражеских, побивая недругов уже не засохожником, а мечами обоюдоострыми, то пришли к ним из-за моря послы со всякими дарами и спросили у старшины того ж Крепкомысла, который уже имел снег на власах своих и сизую мглу в очах соколиных, и сказали: "Здесь город Коростень и с того ли конца пойдет Русь могучая?" Крепкомысл принял дары и, поклонясь тем послам, отвечал: "Здесь город Коростень, здесь и река Днепр, то видно от нее пойдет на Север и Русь, силой могучая".

С тех пор и прослыла земля наших славян Росью, то же Русью, да и слову сему конец, аминь и три креста».

«Переложение» древнерусского текста «сказания» нельзя не назвать смелым. Видимо, понимали это и издатели, присоединив к переводу обширные комментарии, в которых попытались обосновать свои толкования тех или иных мест памятника. Так, слово «яр» здесь производится от иллирического «весна», «мар» толкуется как «курган» (от слова «мор»). С этими двумя словами связывается происхождение слова «ярмарка» как «яр на марах», то есть весенний праздник на курганах. Выражение оригинала «Сказания» «по градом старым и по градом ладогам» объясняется как «по городам старым и молодым», связывается «ладогам» с «ладу», а последнее – с «ладить», «строить». Своеобразно в комментариях объяснен и ряд других слов и выражений «Сказания»: «рыня-ше» – бороздил, «засохожных» – сошник, набивавшийся на шест, «мены на полюбы» – продажа по любовной цене, «вече» – вещать и т. д.3

Любопытной оказалась в публикации и трактовка «Сказания». Издатель памятника не настаивал на его безусловной достоверности, задавая вопрос, что же он собой представляет: «Гипотеза ли, которою хотели объяснить себе наши праотцы происхождение России…, догадка ли, очень похожая на догадки и новейших ученых, но отличающаяся от последних тем ярким поэтическим блеском… или чуждое предание, одно из тысячи не долетевших до нас, заимствованное от другого народа…»4 Опытный глаз, продолжал он, заметит в «Сказании» «много русского», можно даже сказать, что оно пропитано «нашею, кровною» народностью. Памятник, по его мнению, отразил русские национальные черты характера – веселость, беззаботность в горе и радости, недоверие к незнакомцу-путешественнику – хитрому старцу, записавшему показание мудрого Крепкомысла.

Несмотря на призыв издателя откликнуться на его публикацию, нам неизвестны мнения первых читателей «Сказания». Можно сказать, что и впоследствии «Сказание» полностью игнорировалось учеными, так как мы не знаем ни одного его критического разбора. Молчание – это тоже оценка откровенной подделки, но так было до тех пор, пока «Сказание» не попало в руки ростовского краеведа – крестьянина села Угодич А. Я. Артынова.

Это была любопытная и по-своему интересная личность, во многом характерная для того типа исследователей-самоучек, которые, заболев однажды недугом познания прошлого, отдают своему увлечению немало сил и энергии, но так и не становятся профессионалами. Выросший в семье, явно интересовавшейся прошлым родного края, выучившись грамоте, Артынов с энтузиазмом занялся созданием очерков истории своей «малой родины» – Ростова и его окрестностей. Его краеведческие работы встретили поддержку столичных ученых. Первые статьи Артынова, опубликованные с их помощью, очевидно, утвердили его в своем призвании. По словам Н. Н. Воронина, посвятившего историческим сочинениям Артынова статью, его жизнь «ознаменовалась гигантским писательским трудом». В страсти писать и многократно переписывать свои же сочинения у Артынова, по словам Воронина, было «нечто маниакальное»5. В этом отношении он чем-то напоминает Сулакадзева.

Артынов по-своему стремился к историческим знаниям. Тысячи страниц вышли из-под его пера. Ослепший, он продолжал диктовать уже не раз переписывавшуюся «Летопись бытия временных лет Ростова Великого»6. Однако горячее и искреннее увлечение Артынова не было подкреплено профессиональным умением. Прошлое родного края он рисовал в духе лубочной псевдоистории. К тому же из-за «ростовского патриотизма» он не только вольно обращался с источниками, но и не останавливался перед весьма неискусной их подделкой. В этом он не видел ничего зазорного, простодушно заявляя, что задачей своих работ ставит «приноровление» к Ростову важных исторических событий.

Вот почему, собирая «предания» о Ростове, Артынов наряду с подлинными историческими источниками в своих трудах ссылается на некую летопись на бересте, обнаруживает едва ли не абсолютное доверие даже к сказам. Его сочинения – это нагромождения фантастических рассказов в сентиментально-романтическом духе, на основе все той же уваровско-николаевской триады. Наверное, если бы Артынов писал о слонах, он непременно так или иначе связал бы их с Ростовом.

Учитывая сказанное, становится понятным, почему «Сказание» попало в поле зрения Артынова. Он стал обладателем списке памятника, по расчетам Воронина, в апреле-мае 1869 г., когда принимал участие в работе I Русского археологического съезда.

В своих сочинениях Артынов не раз использовал «Сказание» в качестве достоверного источника. Правда, подавляющая часть их так и не увидела света, поэтому «Сказание» оставалось принадлежностью рукописной историографии. Лишь совсем недавно оно вновь было опубликовано Ворониным как образец подделки первой половины XIX в.

Итак, «Сказание» как достоверный и подлинный исторический источник было проигнорировано исторической наукой, если не брать во внимание интерес, проявленный к нему историком-самоучкой Артыновым. О признаках подлога, мотивах изготовления фальшивки, лице, рискнувшем пойти на ее изготовление, мы расскажем чуть ниже. Сейчас же попытаемся охарактеризовать само «Сказание».

Древний текст этого сочинения отчетливо делится на четыре части. Первая – рассказ о бегстве славян с берегов Дуная на восток (а не на запад, как сказано в «переложении») и к берегам озера Ильмень и их расселении там. Вторая часть – пересказ «болванной песни». Третья – рассказ о некоем (судя по описанию – греческом) путешественнике, посетившем Коростень, где жило славянское племя рось, и прибытии сюда несколько десятилетий спустя греческого посольства с дарами. Четвертая часть представляла собой записи о переписке «Сказания». Однако и по стилистике, и по фактическому материалу памятник распадается как бы на два больших рассказа. В первом – с былинным началом, многочисленными непонятными словами и выражениями – говорится о расселении славянских племен. Здесь всего лишь упоминается слово «Олег», которое издатель в «Сыне Отечества» переводит не как имя собственное, а как глагол «лечь», «осесть в перелеске». Во втором рассказе повествуется о Крепкомысле и происхождении названия Руси. Он более понятен, написан в летописной манере, хотя и с подробностями, не свойственными летописям.

В сложной компоновке «Сказания» разобраться нелегко. Определенную неясность вносят два обстоятельства: писцовые записи и расхождения между оригинальным древнерусским текстом и его переводом в «Сыне Отечества». «Сказание» как бы имеет два пласта. Первый – это собственно сказание о «вечем Олзе», записанное на «харатейном листе» и, видимо, так сокращенное позднейшими переписчиками, что в древнерусском тексте осталось лишь упоминание о некоем Олеге, исчезнувшее в переводе. Второй пласт – вставка в сказание о «вечем Олзе» рассказа о Крепкомысле, принадлежащая лицу, списывавшему с «харатейного листа». Надо думать, что это лицо и дало дополнительный заголовок всему произведению – «Сказание о том, како уставися прозвание Руси».

«Сказание» производит довольно сильное впечатление. Обе его части пронизаны фольклорными мотивами. Первая – едва ли не полностью построена на былинной, песенной ритмике, содержит фрагменты «болванной», то есть языческой, дохристианской песни славян. Вторая часть замечательна яркой, художественно выразительной зарисовкой «древан» человека с черными горящими глазами, соболиными бровями, хитрым лицом, непривычным для жителей Коростеня головным убором.

В «Сказании» оказалось много параллелей со «Словом о полку Игореве». Это было подмечено уже автором «переложения» памятника, который писал, что тогда, когда «неизвестный певец "Слова о полку Игореве", соловей старого времени», увлекал русские души, «другой Боян вдохновился им, и с его гуслей-самогудков раздались чудные звуки «Сказания»7. В «Сказании» оказалась масса слов и выражений, сходных со «Словом»: «рокы усобные»\ «див», «рыняше», «Хоре», «белых кречетав», «через поле в поле», «чръные врани», «дебри», «скика», «карны», «къмолых», «буйтуров», «чрлъна», «галицы», «помняше» и др.

Язык и характер повествования подчеркивали древность «Сказания». Это впечатление усиливалось заголовком, где упоминался «харатейный лист», и припиской писца, относящейся уже ко времени после принятия Русью христианства (на это указывало пожелание переписчика молиться о душах предков-язычников, слова «аминь и три креста»). Оно же подчеркивалось словарными параллелями со «Словом о полку Игореве», наличием множества темных мест («бияша на сол», «людские коши на па-поломы и подъяры пойде неве», «дне-превяной быстрею», «к себе не угоды скика првую Волынь нашу а безъопасие», «дотче озера Ильменя, где и Олег посем Изборце», «осътаныи рог сорокаваго» и др.).

Исторически значимым в глазах читателей должно было выглядеть и его содержание. Из него следовало, что в далекие времена некие недруги вытеснили славян с берегов Дуная к озеру Ильмень и «на ночь», то есть на Восток, к Днепру, где они построили города, занялись скотоводством и хлебопашеством. Позже начались между славянскими племенами распри. Во время их к Коростеню, где жило племя «рось», прибыл путешественник – грек, а впоследствии – целое греческое посольство, от которого и стало известно в мире о славянах – роси или руси. Ценность «Сказания» подчеркивалась и единственной в своем роде записью «болванной», или языческой, песни.

Мы уже констатировали, что наука полностью игнорировала «Сказание». Разумеется, главным аргументом в таком подходе выступало отсутствие той самой рукописи петровского времени, в которой, по словам Минаева, находился такст памятника. Подозрения в подлоге укрепляли и неясность, несмотря на выразительность, содержания и композиции источника. Однако мы попытаемся подойти к доказательству подложности «Сказания» с другой стороны, установив его возможного автора, а также мотивы, которыми он мог руководствоваться при изготовлении фальшивки.

Воронин считал автором Сулакадзева. По его мнению, Сула-кадзев, как отставной офицер, мог входить в круг военных, в котором вращался и Минаев. Последний и получил, а возможно и купил, у Сулакадзева его изделие. Однако предположение Воронина основано на чисто умозрительных соображениях, не имеющих под собой ни одного реального факта. В самом деле, «Сказание» явно написано рукой мастера, человека, свободно владеющего литературным пером и имеющего поэтический дар. Достаточно еще раз вспомнить описание «древан» человека или несомненно удачные поэтические образы, пусть навеянные «Словом о полку Игореве», вроде «повстречали красные берега рек не отведанных, гор не копанных, лугов не потравленных», «стоял на четырех концах вопль и плач и падал на землю» и т. д. Правда, в «Сказании» упоминается «опаведь» Крепкомысла, а именно под таким названием известна одна из фальшивок Сулакадзева. И все же «Сказание» решительно выпадает из круга его подделок: помимо несомненного литературного мастерства оно оставляет впечатление цельности, образности, чего не скажешь о «творчестве» Сулакадзева.

Приписывая Сулакадзеву авторство «Сказания», Воронин следовал известной логике. Поскольку он почему-то не знал о публикациях этого сочинения в «Иллюстрации» и «Сыне Отечества», фигура Минаева в истории бытования памятника ему показалась случайной.

Однако теперь мы можем твердо сказать, что это не так. В первых изданиях «Сказания» открытие его прямо связывалось с именем Минаева. Примечательно и другое. Публикации «Сказания» пришлись едва ли не на самую активную пору публицистического и поэтического творчества Минаева.

Отец известного поэта Д. Д. Минаева, Дмитрий Иванович Минаев, – фигура довольно заметная в литературной и общественной жизни России 40 – 50-х гг. XIX в. Как и его современник И. П. Сахаров, Д. И. Минаев был искренне увлечен народной культурой. Занимаясь поэтическим творчеством, Минаев много усилий тратил и на собирание и пропаганду фольклора. «Муза русских народных песен, – писал он, – была спутницей всей моей жизни: ребенком я изучал народную поэзию по инстинкту; в полном развитии изучал ее как науку. Имея случай ездить по всем углам нашего Отечества, где было можно, я без устали ходил по деревням, без утомления отыскивал часто не сказочника, что было бы в порядке вещей, а человека, у которого все сведения ограничивались только тем, что он знал или одно начало, или один конец старинной песни…»8

Как сложившийся поэт и знаток устного народного творчества Минаев выступил в 1846 г. с написанным им в Симбирске поэтическим переводом «Слова о полку Игореве»9. Несмотря на цветистость и риторику, существенные отступления от текста, подчас не гармонирующие ни с содержанием, ни с ритмикой поэмы, перевод Минаева вызвал широкий резонанс и споры, в которых принял участие В. Г. Белинский. Перевод продемонстрировал поэтическое мастерство автора, особенно в воспевании природы и передаче патриотического духа «Слова о полку Иго-реве».

Спустя год Минаев опубликовал пространное оригинальное поэтическое произведение, в котором легендарный Боян из «Слова о полку Игореве» выступил как автор песни о вещем Олеге10. Здесь традиционный для русской литературы сюжет о смерти Олега от укуса змеи дополнен описаниями походов князя, его сражений, заключения договора с греками и т. д. Наконец, в 1856 г. Минаев опубликовал еще одно крупное произведение11. В нем он выступил с обширным планом составления «истории русского народа из русских народных песен».

Идея народности была определяющей чертой всего творчества Минаева. Он скорбит об утрате многих элементов богатой национальной культуры, особенно поэтической, призывает современников искать, собирать, записывать остатки народной поэзии. «Сколько раз, – свидетельствовал Минаев, – случалось нам приезжать в какой-нибудь город, кликнуть тамошнего старожила – разносчика книг и на требование рукописей и сказаний услышать подобный ответ: "Был, дескать, у нас один грамотный старичок лет под семьдесят, и вот, как бы твоя милость поторопился приехать сюда годика три тому назад, так бы он насказал тебе короба полтора и сказок и былин – только слушай, а книг старых да рукописей у него столько было – хоть мост мости… да он теперь умер! А вот те былины да песни с перебавутками и со всякой всячиной шли к нему от прадеда, а прадед-то его, как покойный порассказывал, жил еще за царя Алексея Михайловича"»12.

И вместе с тем, проповедуя идею народности, Минаев был свободен от догматической нетерпимости и той воинствующей патриархальности, которые свойственны, например, Сахарову. Исчезновение патриархальной старины Минаев объяснял естественным процессом исторического развития русского народа. Не идеализируя этот процесс, он понимал его историческую неизбежность. Прямо споря с николаевско-уваровской триадой, Минаев писал в 1856 г.: «Мы воскрешаем почившую старь не для того, чтобы она была уставом для нового порядка вещей, но кладем ее как науку перед нашими соотечественниками, тем более интересную, что эту науку – историю складывали народные певцы – самовидцы десяти русских столетий»13. Эта же мысль легко читается и в поэтическом предисловии – «Дедушка Дон Иванович» – к его переводу «Слова о полку Игореве»:

Ворчит, бранит седое время

Все наше ветреное племя;

В его глазах видна гроза,

И мурманку свою плотнее

Старик надвинул на глаза:

Ему жить с нами холоднее,

И шуба черных соболей

Не греет высохших костей

Зато в нем желчь теперь бушует,

В пальто наш мир ему смешон,

И даже колокольный звон

Души, как прежде, не волнует!

Ему б все русский видеть дух:

Бояр осанистых в кафтанах;

Под душегрейками старух;

Да ряд красавиц в сарафанах!

Давно готов он воскресить

Всю нашу старину из праха

И школу юную с размаха

Тяжелой палицей разбить!

В вражде бессильной изнывая,

На русский свет старик глядит

И, зерна четок разбирая,

Угрюмо внукам говорит…14

Еще более определенно свои общественные позиции Минаев выразил в поэтическом предисловии к поэме «Слава о вещем Олеге». Здесь он констатирует: «Свершилось! Русь вниманье к Западу склонила» – и даже признает:

И Русь теперь в одежде новой

Стоит как Янус двухголовый15.

Но Минаев понимает, что процесс этот неизбежен: даже «устав от ассамблей», русский народ должен воспринимать все лучшее от других народов. Это не значило, по мысли Минаева, отказа и от национальности, и от старины. Поэтому свое поэтическое предисловие к поэме «Слава о вещем Олеге» он завершает словами:

Но будет время, он поймет

И свой язык, и свой народ!

Он наши посетит курганы

И берег Волги и Десны.

Мечтатель вспомнит, как в туманы

Садилось солнце старины.

Тогда отыщут наши сказки,

В них дух отцов заговорит;

Вглядятся в северные краски,

Полюбят русский колорит16

Минаев активно выступал за создание народно-поэтической истории России. Однако нельзя сказать, что в такой истории он видел только облеченный в поэтическую форму вымысел. Минаев высказывал интересные мысли об устном народном творчестве как источнике, сохранившем отголоски событий прошлого. «Басенное начало русской истории, – писал он, – для позднего лето-писателя бесценно уж тем, что оно дает критику отвеять наносный хлам от наследственного скарба и раскрыть причины, как и почему вымысел расцветил голый остов истины». «Одним словом, – продолжал Минаев, – где русские летописи положили густую тень и печать молчания, там народная поэзия прольет яркий свет, на котором должны резко обозначиться… характерные облики наших дедов и смиренные образы бабушек»17.

Минаев отмечает, что народная поэзия, отразившая исторические реалии, к сожалению, в основном оказалась утраченной. Он называет несколько причин этого. Во-первых, вплоть до Владимира Святого она существовала только в виде устного творчества. Во-вторых, свою роль сыграло принятие Русью христианства. «В русском народе собственно языческих песен не могло сохраниться, – пишет Минаев, – огонь православия испепелил все соблазнительные обряды идолослужения… и если некоторые предания проползли к очагам наших предков сквозь христианскую заставу, то не иначе как в сказаниях»18. В-третьих, после изобретения книгопечатания устное народное творчество начало вытесняться печатной книгой. Окончательно это произошло в «лучезарный век Петрам, когда книжный язык ушел от народного так далеко, что «если то и другое свести на очную ставку, мы увидим разительные крайности»19.

Вернемся, однако, к «Сказанию о Руси и о вещем Олеге». Прежде всего обращает на себя внимание совпадение многих слов и выражений «Сказания» с поэтическими произведениями самого Минаева. В его вольном переводе «Слова о полку Игореве» мы встречаем, например, немало слов, объяснение которых находит аналогию в переводе «Сказания», опубликованном в «Сыне Отечества» («жирня» – страда, «челки» – шапки, «карна» – кара, «жля» – жалость, «ладо» – молодой, «диди» – дети). Еще больше параллелей обнаруживается при сравнении древнерусского текста «Сказания» со «Славой о вещем Олеге». Здесь имеются и «пересол», и «сумежники», и «медвяные вина», и «вежи крепкие», и «черная мурманка». Образ кудесника едва ли не дословно совпадает с образом «древлян человек» текста «Сказания» и его перевода

Красный опах кудесника

Ближе, вот уже виднеется.

На нем шляпа нездешняя.

Ее крылья широкие

В пол закрыли лицо ему;

Борода только черная

По оплечью червонная

Рассыпалася прядями…20

Эти и другие совпадения говорят о единстве фразеологии, стиля «Сказания» и сочинений Минаева, что дает основание для разоблачения подделки и установления ее автора. Приложенный же Минаевым к «Славе о вещем Олеге» образец «переложения» его оригинального поэтического сочинения на «чисто словенский язык», который оказался совсем близким к «древнему» языку «Сказания», не оставляет сомнений в том, что сам Минаев сделал «переложение» «Сказания» на современный русский язык в «Иллюстрации», а заодно раскрывает и процесс изготовления подделки: сначала «Сказание» было написано Минаевым в виде «переложения», а затем это «переложение» было оформлено, то есть стилизовано, под «чисто словенский язык».

Что же побудило Минаева к фальсификации «Сказания»? Ответить на этот вопрос мы сможем, если попытаемся сопоставить содержание, структуру памятника с теми общими соображениями, которые были высказаны Минаевым о народном поэтическом творчестве. Такое «наложение» показывает, что «Сказание» можно рассматривать как попытку Минаева проиллюстрировать свои идеи о характере и истории народной поэзии. Прежде всего отметим, что содержание «Сказания» достаточно конкретно, хотя и не всегда понятно. В нем речь идет о дохристианском расселении славянских народов от Дуная на восток и север под давлением неких загадочных недругов. Былинное начало первой части произведения, в которое облечено описание расселения славян, как бы подтверждало мысль Минаева о том, что именно в народной поэзии содержатся факты прошлого, имеющие значение для исторической науки. Этой частью «Сказания» Минаев как бы дополнил то, что, по его словам, в летописях закрыто густой тенью и печатью молчания. В «Сказании» оказалась и «бол-ванная песнь» – она, по мысли Минаева, должна была являться одним из примеров того, как языческая поэзия «проползла» через христианские препоны к современному читателю.

Вторая часть «Сказания» – это уже будто бы чудом сохранившийся образец летописного отражения событий давнего прошлого в послехристианский период. Он несет еще на себе отпечаток мыслей и языка былинной древности, но уже пронизан элементами письменной книжности. Тем не менее «искаженный» записью памятник устной народной поэзии сохранил яркие образы путешественника-грека и особенно – осторожно-хитроватого Креп-комысла, черты которого, по мнению Минаева, характерны для соотечественников.

Для взглядов Минаева показательно и описание истории бытования «Сказания». Как можно понять из заголовка и послесловия писца, путь «Сказания» к читателю выглядел следующим образом: устное бытование «Сказания» – его запись на «харатейном листе» «со слов старого человека» неким писцом-христианином, освятившим эту запись тремя крестами, – рукопись петровского времени, оказавшаяся у Минаева. Как видим, перед нами иллюстрации тех трех рубежей «погребения» народной поэзии, о которых писал Минаев. Не случайно и упоминание рукописи петровского времени, когда, по Минаеву, устное народное творчество окончательно было подавлено книжностью. Тем самым одновременно усиливалась и значимость «Сказания» как неискаженного образца народной поэзии.

Подделка Минаева, несомненно, одна из наиболее ярких в истории фальсификаций исторических источников в России. Она замечательна и с точки зрения литературно-художественной, и исторической, и археографической. Нельзя не отдать должное автору в остроумии замысла, призванного проиллюстрировать его представления об истории устного народного творчества. Для придания «Сказанию» древности автор не без таланта использовал стилизацию под древнерусский язык, былинно-летописный стиль, почерк древних рукописей, изобрел записи писцов, снабдил публикацию многочисленными пространными комментариями, предисловием, где даны описание рукописи и характеристика вошедшего в ее состав памятника. Оригинальна и методика изготовления подделки: сначала она была написана в стихотворной форме современным языком, а затем «переведена» на «древний» (славянский) язык с многочисленными «темными» словами и выражениями, которые автор толковал в соответствии с собственным пониманием их смысла.

Фальсификация Минаева тесно соприкасается с область» литературно-художественного творчества. На этой грани, случалось, рождались образцы высокой поэзии – достаточно вспомнить историю с подделкой песен славян П. Мериме и их переводом Пушкина. Но Минаеву не хватило литературного, поэтического таланта, чтобы «оправдать» свое сочинение перед судом потомков. «Сказание», как уже отмечалось, осталось незамеченным большой наукой. Оно опоздало на несколько десятилетий, чтобы серьезно взволновать умы ученых. В этом сказалась общая судьба фальсификаций – иногда они опережают время, но чаще безнадежно отстают от него.

Глава пятнадцатая

«МЕМУАРЫ» СТАРИЦЫ МАРИИ ОДОЕВСКОЙ

Свершила я свое предназначенье;

Что мило мне, чем в свете я жила:

Детей, свободу и свое именье –

Все родине я в жертву принесла.

К. Ф Рылеев Марфа Посадница

В этой главе речь пойдет о подделке, которой было суждено появиться стремительно на небосклоне отечественной словесности и исторической науки, вызвать подлинное смятение не только у широкой публики, но и у специалистов, прожить короткую жизнь, оставив после себя скандальную память, а затем, спустя десятилетия, вновь возбудить воображение читателей, чтобы в конце концов оказаться окончательно разоблаченной.

В 1847 г в неофициальной части нескольких номеров «Новгородских губернских ведомостей» был опубликован древний текст, содержавший повествование старицы Марии, урожденной Одоевской, о своей жизни1. Русского читателя 40-х гг. XIX в. было уже трудно удивить мемуарами соотечественников, даже женщин, – стоит в этой связи вспомнить широко ходившие по рукам списки воспоминаний Екатерины II или княгини Е. Р. Дашковой. Но и у искушенного читателя при знакомстве с «Новгородскими губернскими ведомостями» неизбежно возникало душевное волнение – ведь в них шла речь о мемуарах женщины, жившей на рубеже XV – XVI вв., княжны Серафимы (в монашестве Марии) Михайловны Одоевской.

Из предисловия и примечаний к публикации Р. Иванова становилось известно, что текст мемуаров взят дословно из фрагмента пергаменной рукописи, ветхой настолько, что часть текста прочитать оказалось невозможно. По словам издателя, рукопись вместе с рядом других он получил через некоего Кисленского от его родственницы, монахини новгородского Духова монастыря. Публикация сопровождалась кратким описанием подлинника и палеографическим снимком почерка, которым он был написан. В предисловии указывалось, что княжна Одоевская – реальное историческое лицо: в 1545 г. она значилась игуменьей новгородского Михайловского Рождественского монастыря (в XIX в. – это уже церковь Рождества Богородицы на Молоткове). «Рукопись или дневник игуменьи Марии, – писал Иванов, – замечателен по самому рассказу, характеризующему дух времени, и, наконец, по тому, что он объясняет некоторые события истории Новгорода в начале XVI века, когда еще недавно падший город мечтал возвратить свой прежний быт».

Для дальнейшего рассказа есть смысл кратко изложить содержание мемуаров княжны Одоевской. Они начинаются воспоминаниями княжны о своем детстве, семье, пришедшей в Новгород из Торопца, и друзьях. Среди последних особенно любезным ее сердцу был некий Назарий, сирота, взятый отцом Серафимы на воспитание. В детстве Серафима была ему постоянным товарищем в играх. Но Назарий вырос и был отправлен в Ригу, где получил хорошее образование, даже знание языков, в том числе немецкого.

Спустя годы Назарий вернулся в Новгород. Здесь оценили его знания, сделав «дьяком» на вече. Он стал любимцем новгородского владыки, бояр и «житых людей». Увидев его, а затем перекинувшись с ним несколькими словами, Серафима поняла, что ее детская привязанность к Назарию переросла в любовь, которая оказалась взаимной.

Однако суровые нравы тогдашнего времени помешали соединиться двум любящим сердцам. Однажды отец Серафимы прогнал Назария из дому, а дочери велел готовиться к замужеству с душевнобольным десятилетним сыном новгородского тысяцкого Василия Максимовича – Дмитрием. Состоялось сватовство, во время которого появился разгневанный Назарий и пригрозил, что он скоро заявится в Новгород с войском.

Подготовка к свадьбе шла полным ходом, когда стало известно об отъезде Назария в Москву. Одновременно в Новгороде появились слухи о том, что великий князь Иван Васильевич «воспаляся гневом на свою родовую отчину Великий Новгород». Серафима только радовалась поначалу этим слухам, так как надеялась на расстройство ее замужества. На семейном совете было решено отправить молодую княжну к родственникам в Порхов. Здесь княжна узнала, что Назарий, находясь в Москве, предал Новгород: он рассказал великому князю о «великих изменах» новгородских бояр и владыки. Великий князь собрал в «Разрядной палате» совет, на котором решалось, как поступить с Новгородом. Говорили, что не надо обижать Новгород, нельзя верить ни Назарию, ни его товарищам – «Захару-дьяку» и «Николо-Бельскому игумену Сидору». Их велели привести на совет, и они показали, что в Новгороде многие не хотят веча, власти посадников, мечтают перейти под власть великого князя, сообщили об изменах, особенно владыки Феофила, посадника Короба, тысяцких Максимова и Федора Борецкого, брата жениха Серафимы. Великий князь обещал казнь Новгороду. Вскоре был взят в Москву некий Фома, закован в железа и посажен в поруб.

Узнав все это, Серафима горько плакала, переживая за судьбу новгородцев и сожалея об измене Назария.

Между тем слуги, побывавшие в Новгороде, привозили в Пор-хов все более угрожающие известия. Однажды они сообщили, что пришел из Москвы какой-то человек и в Новгороде случились «смерти»: убили брата некоей Юлии Яковлевны, зарезали какого-то Козьму, народ бросал друг друга с моста у св. Арсения, разорвал мантию игумена, с трудом унявшего бунт. Одни новгородцы угрожали Москве, другие поносили их неразумие и молились за здоровье великого князя Ивана Васильевича.

Тем временем из Москвы прибыл боярин с требованием уничтожить вече. Его угощали, пытались уговорить, но, несмотря на это, новгородцам было обещано разорение. Обеспокоенный отец Серафимы решил пойти на поклон к великому князю и послал в Москву с челобитной сына, отказавшись от предложения Федора Борецкого стать воеводой во главе новгородского войска.

Опасаясь московской силы, Серафима вместе с родственниками решила бежать из Порхова в Псков. Около 300 холопов, имевших боевой опыт, пожелали сразиться с уже обступившими город войсками великого князя. Однако с последними пришел некий воевода, и как только он крикнул, холопы упали на землю, не смея встать и ожидая своего конца. С москвичами оказался и Назарий, потребовавший показать княжну. Он объяснился ей в любви. Но Серафима обвинила его в злодеяниях и предательстве Новгорода, потребовав раскаяния. Назарий, пораженный гневом и смелостью княжны, обещал покаяться и ушел. Воспользовавшись суматохой, Серафима бежала во Псков, где увидела собравшуюся рать, которая по повелению великого князя направлялась к москвичам для похода на Новгород. В Пскове Серафима получила важные известия от оказавшегося там новгородского купца. Он сообщил о хорошем приеме великим князем ее брата. Иван III уже прибыл под Новгород, где ему ударил челом тысяцкий Василий Максимович. Последний сказал, что новгородцы задумали убить великого князя. Душой заговора оказался Федор Борецкий. Уже четыре недели Новгород находился в осаде, жители его на вече решали: сдаться или продолжить оборону. Но самое главное, купец сообщил о признании Назария в клевете на Новгород, после чего он стал злейшим врагом великого князя, приказавшего заковать его в кандалы и посадить в яму. Многие из окружения великого князя жалели Назария, ценя его ум, да и сам Иван Васильевич раньше прочил ему блестящую судьбу деятеля «лучше Гусева и Бородатого». Среди заступников Назария был даже старший сын великого князя Иван Иванович.

Рассказ купца поразил Серафиму, она тяжело заболела. Выздоровев через восемь недель, княжна узнала, что 13 января великий князь вошел в Новгород, жители города целовали ему крест, признав правдой рассказанное ранее Ивану Васильевичу Назарием, Захаром и Сидором. Услышав это, Серафима негодовала на слабость, легковерие народа, его малодушие и страх.

Подчинясь воле отца, Серафима возвратилась в Новгород и увидела, что там все тихо, как в могиле, люди ходят как тени, опасаясь говорить друг с другом. Однажды она увидела в доме Марка Степановича великого князя, который спросил у отца, сколько лет они живут в Новгороде (оказалось, лет пятнадцать или более).

Обстановка в Новгороде тяготила молодую княжну. Уступая ее просьбам, отец отдал Серафиму в Рождественский монастырь. Как-то ей приснился сон: с неба сбросили тело Назария. На следующий день в монастырь привезли мертвеца. В нем Серафима узнала Назария. Слуга сказал ей, что, когда великий князь приказал увезти Назария (очевидно, в Москву), того нашли мертвым. Серафима поклялась не покидать могилу своего суженого и стала готовиться к пострижению в монахини.

Далее, по словам издателя мемуаров, «после большого пропуска в тексте от ветхости следует монашеская жизнь, борьба со страстями и дьяволом, являвшимся ей в виде Назария, и, наконец, кратко о событиях 1500 года…». Мемуары продолжаются рассказом о попытках отца Серафимы, оказавшегося в милости у великого князя и получившего даже от него «отчину» в Шелон-ской пятине (принадлежала ранее Никольскому монастырю), вернуть дочь к мирской жизни, выдать ее замуж за тысяцкого и переехать в Москву.

Но у Серафимы к этому времени появилось новое увлечение, которому она отдавала все свободное время. Она начала списывать книги и летописец, благодаря бога и родителей за обучение ее грамоте, хотя многие из знакомых за глаза и в глаза поносили ее за это перед отцом.

Как-то в обитель Серафимы дошла весть, что в Москве есть один искусник Федор, из духовного звания. Он «писал» по дереву чернилами, переводил написанное на бумагу и называл все это печатным делом. Игуменья и другие считали Федора еретиком и требовали его сжечь. В народе возникла смута. Но великий князь любил книгопечатание, а Серафима страстно хотела видеть работу печатника Федора.

В заключительных страницах мемуаров сообщалось об аресте тысяцкого Максимова, грабеже имения владыки Феофила, его заточении в монастырь, отъезде в Москву отца княжны для участия в военных действиях против тверитян. Вскоре в Новгород пришла весть об отдаче города «в отчину» Василию Ивановичу, что было с большим воодушевлением встречено новгородцами. После этого в городе возникли беспорядки: начали убивать бояр, иных из них отвезли в Москву и ограбили, даже монахов и монахинь похищали из обителей и отвозили в другие города. Далее рассказывается о других событиях: разгроме немецкой божницы и аресте немецких купцов, пожаре на Плотницком конце, награждении отца Серафимы за поход на Тверь «отчиной» под городом Кашином в 250 дворов. Заканчиваются мемуары повествованием о пострижении Серафимы в монахини под именем Марии.

Написанные «старинным» языком мемуары старицы Марии о своей несостоявшейся любви не могли не произвести сильного впечатления. Из глубины веков до читателей донесся голос бесхитростной, умной и наблюдательной женщины с несчастливой судьбой. Рассказ поражал чистотой чувств молодой княжны, а также массой бытовых, политических, военных подробностей русской истории рубежа XV-XVI столетий. Мемуары представлялись ценнейшим, не имеющим аналога историческим источником для изучения истории Новгорода, да и общероссийской. И вместе с тем это была прекрасная старинная повесть о судьбе русской женщины.

Полинность памятника подкреплялась не только снимком с почерка рукописи, но и языком с массой непонятных слов и выражений, явно тяготевшим своей «неправильностью» к «старине». Показателем подлинности и древности рукописи являлся и текст ее последних страниц, где автор, назвав себя, сообщает о намерении рассказать все уже описанное ранее. Далее игуменья Мария размышляет о близости своего смертного часа и здесь же начинает вспоминать первые дни монашеской жизни. Текст мемуаров оборван на середине фразы.

Все это объясняет тот энтузиазм, с которым была встречена публикация рукописи старицы Марии. В какой-то мере его передает письмо И. С. Аксакова к отцу: «Погодин доказывает, что это мистификация. Мне самому это кажется, если же нет, то это вещь предрагоценная. Хочется мне знать мнение Константина об этом предмете. Тут и война Иоанна III с Новгородом. Непременно достаньте»2.

Однако восторг читателей по поводу этого «открытия» мог продолжаться только до появления статьи М. П. Погодина, посвященной разоблачению подделки. Опубликовав свой перевод мемуаров, Погодин в заключение писал: «Читатели, без сомнения, обрадовались этому важному открытию, прочтя с живейшим любопытством признания русской боярышни-монахини XV века… Все это было со мною: лишь только достал я новгородские листы и пробежал их, как тотчас написал записки к друзьям с известием о найденной драгоценности, чтоб поделиться радостью, и принялся переводить рукопись на нынешний русский язык…, но с десятой строки радость моя начала охлаждаться, возродилось сомнение»3.

По мере работы над рукописью сомнения Погодина перешли в уверенность. Он отмечал, что в «мемуарах» Иван III спутан с Иваном Грозным; в руках старицы Марии оказывается печатная книга, которая в России появилась спустя полвека после описываемого в источнике времени; первым печатником был Иван Федоров, а не Федор; назвать думного дьяка XV в. Подвойским думным дьяком – все равно что назвать в XIX в. частного пристава квартальным частным приставом; говорить о немецком госте купеческом равнозначно выражению «военный солдат»; никакая боярыня никогда не назовет своего отца только по имени и т. д. Убийственным был и палеографический анализ приложенного образца почерка рукописи. «Вы говорите, – обращался Погодин к издателю, – что ваша рукопись харатейная, но пергамен никогда не склеивался, а сшивался, и на пергамене никогда не писалось в таком малом формате… Столбцы склеивались вдоль бумажные»4. Найдя все эти несообразности, продолжал Погодин, он далее стал замечать их едва ли не через каждую строку. Нет, заключил критик, обращаясь к автору подделки, «вы не искусились еще сполна в истории». Впрочем, Погодин оставлял ему шанс поспорить: «Если новгородский Макферсон не удовольствуется моими замечаниями, то благоволит он прислать свою рукопись в Москву, в Университет, историческое общество, или куда угодно… окажется ваша [рукопись] на нашем присяжном суде подлинною, то я попрошу у вас извинения так же торжественно, как теперь обвиняю – но этого быть не может»5.

Разумеется, «новгородский Макферсон» предпочел благоразумно промолчать. Однако читатель ошибется, если подумает, что «мемуары» старицы Марии на этом окончили свою жизнь. Еще не раз после этого они издавались, поражая воображение неискушенных читателей: в 1850 г. в «Ярославских губернских ведомостях», через десять лет – во «Владимирских губернских ведомостях» и в 1874 г. – в «Олонецких губернских ведомостях». И хотя сколько-нибудь знакомому с историей, а тем более со статьей Погодина, было абсолютно ясно, что это подделка, в 1857 г. А. Н. Пыпин привел дополнительные доказательства подлога. Исторический и палеографический анализ, произведенный Погодиным, он дополнил анализом филологическим – рассмотрением мемуаров с точки зрения языка – и на конкретных примерах показал, что фальсификатор «или слишком насиловал древний язык XV – XVI столетий, или же вставлял в него новейшие обороты»6.

Кажется, после столь сурового приговора известного ученого «мемуары» старицы Марии должны были бы окончательно исчезнуть из поля зрения музы истории Клио. Но все оказалось иначе. В 1912 г. они вновь издаются, на этот раз отдельной брошюрой и с предисловием библиографа С. Р. Минцлова. «Записки игумений Марки, – писал Минцлов, – драгоценное наследие, дошедшее до нас от начала шестнадцатого столетия». Они, продолжал он, «проливают свет и на некоторые события, имевшие место в Господине Великом Новгороде, только что утратившем свою самостоятельность»7.

Публикация Минцлова вызвала живой интерес новгородцев. 30 августа 1912 г. обсуждению вопроса о подлинности и достоверности «мемуаров» старицы Марии было посвящено специальное заседание новгородского Общества любителей древностей. С докладом выступил М. В. Муравьев. По его мнению, документ не выдерживал никакой исторической критики. Прежде всего в нем вымышлено главное действующее лицо. В конце XV – начале XVI в. не существовало княжны Серафимы Михайловны из рода Одоевских. Таковая известна по достоверным источникам как игуменья Мария Рождественского монастыря не в Новгороде, а в Свияжске, ста пятьюдесятью годами позже (умерла в 1654 г.). Далее, во второй половине XV в. князья Одоевские значились еще удельными князьями, их представители не могли быть ни в Торопце, ни в Новгороде. Вплоть до 1484 г. никто не был пожалован московским великим князем землями в Новгородской земле, но даже и среди испомещенных в этом году Одоевские не значатся. В 1478 г. не конфисковывалась земля Никольского монастыря в Шелонской пятине8.

Эти и ряд других аргументов Муравьева было трудно оспорить. Поэтому в ответ Минцлов попытался перевести спор в иные плоскости. По его словам, Муравьев отказался от палеографического и лингвинистического анализа «мемуаров», сосредоточив внимание на исторических неточностях, вкравшихся по вине древних переписчиков. Всякая подделка должна преследовать какую-то цель. Так как в данном случае такая цель не просматривается, фальсификация, с точки зрения Минцлова, теряла всякий смысл. Он просил учесть также и ряд второстепенных обстоятельств, говорящих в пользу подлинности памятника: женщины, отмечает он, всегда были плохими историками, что оправдывает неточности «мемуаров». И наконец, игуменья Мария значится под 1517 г. в Синодике Михайлицкой церкви9.

Экспертиза «мемуаров» старицы Марии была продолжена в докладе И. С. Романцева. Основной упор в нем был сделан на сравнении их с подлинными источниками, повествующими о событиях рубежа XV – XVI вв. Прежде всего «в описываемую княжной Серафимой Одоевской эпоху было историческое лицо, называвшееся Назарием подвойским; он сыграл заметную роль в истории падения Новгорода; события, связанные с его именем в рукописи, не являются невероятными, они скорее возможны, чем невозможны…». Еще один герой «мемуаров» – тысяцкий Василий Максимович – также реальный деятель Новгорода, подробности о его жизни по «мемуарам» неизвестны, но они «совершенно вероятны». Генеалогические данные не подтверждают, но и не опровергают этих показаний. Зато рассказ о типографщике Федоре показывает, что «мемуары» – «позднейшая подделка». Роман-цев привел многочисленные совпадения показаний «мемуаров» и реально существующих источников. Все это, по его заключению, «вселяет сомнения» в подлинности «мемуаров». Кто является их автором, сказать нельзя, но рукопись не «является подлинной», хотя из этого не следует, что она – «безусловная подделка»10.

Доклад Романцева производил впечатление вполне объективной оценки «мемуаров» Докладчик постоянно подчеркивал двойственность результатов своего анализа. Однако он сам не заметил, что эта двойственность оказалась созданной искусственно им же, поскольку все противоречащее в «мемуарах» историческим реалиям XV – XVI вв в конце концов обнаруживало систему неточностей, ошибок, объяснить которые удавалось лишь на основе все новых и новых гипотез, допущений, догадок и домыслов. Именно эта система и говорила о фальсифицированном характере «мемуаров».

Это подтверждалось и в выступлениях других участников заседания новгородского Общества любителей древностей. По мнению А. И. Анисимова, у Минцлова нет и тени исторической критики, он мыслит обывательски, когда рассуждает о бесцельности фальсификации «мемуаров» или женщинах-историках. Было бы странно, продолжал Анисимов, не встретить в фальсификации ни одного верного исторического факта, поскольку совершенно очевидно, что в ее основу положены реальные и подлинные исторические источники11 А. И Цветков в своем выступлении обратил внимание на то, что не могут быть корректными ссылки на Синодик Михайловского монастыря, где упоминается в XVI в игуменья Мария Этот документ относится к концу XVIII в., а список игумений составлен в нем и вовсе в 1879 г, то есть по всей видимости с учетом «мемуаров»12 По мнению И. В. Аничкова, нельзя ставить в вину Иванову публикацию мемуаров, поскольку состояние исторической критики в 40-х гг XIX в не позволяло определить их подлинность, однако теперь очевидно, что этот документ не может быть признан достоверным13.

Обсуждение подлинности «мемуаров» старицы Марии в новгородском Обществе любителей древностей окончательно закрыло вопрос об этом памятнике как достоверном историческом источнике, после чего «мемуары» стали одним из классических образцов фальсификации письменных исторических источников в России, хотя автор и мотивы подлога до сих пор остаются неизвестными.

В полемике вокруг «мемуаров», как мы могли убедиться, вопрос об их авторе оказался на периферии: Минцлов решительно отрицал какую-либо причастность к их изготовлению Иванова, полагая, что это был ученый и серьезный человек; Романцев также отмечал старательность Иванова в его ученых упражнениях. Действительно, каких-либо фактов, доказывающих авторство Иванова в изготовлении «мемуаров», у нас нет. Однако весьма примечательно, что этот малоизвестный провинциальный чиновник не просто интересовался стариной, но и публиковал о ней свои многочисленные заметки. В «Новгородских губернских ведомостях» в 1847 – 1849 гг. он издал несколько актов, касающихся истории Молотковской церкви, грамотно описал крест той же церкви, в 60 – 70-х гг. писал заметки по этнографии в «Томских губернских ведомостях», других местных изданиях14. Иначе гово-ря, Иванову не был чужд интерес к древностям, что косвенно говорит о его возможной причастности к изготовлению подделки. Для чего понадобилось скромному провинциальному служащему, занимавшемуся краеведческими изысканиями, изготовить фальсифицированные «мемуары», общественный резонанс которых вышел за пределы Новгородской губернии? Ответ на этот вопрос дать нелегко, ибо, как справедливо заметил еще Минцлов, видимые мотивы фальсификации не обнаруживаются.

Переписка рукописей в монастыре. Древнерусская миниатюра.

Для выявления таких мотивов хотя бы на уровне гипотезы отметим, что в «мемуарах» отчетливо выделяются четыре темы или сюжетные линии: Новгород и падение его вольности; княжна Серафима с ее несчастной любовью и позднейшим увлечением книжностью; Назарий и его трагическая судьба; жизнь семьи княжны Серафимы (отца, брата, родственников). В той или иной степени все эти темы или сюжетные линии очерчены на основе реальных фактов общероссийской и собственно новгородской истории, что говорит о знании фальсификатором основного корпуса введенных в научный оборот исторических источников (прежде всего Софийской второй летописи). Названные сюжетные линии объединяет фигура княжны Серафимы – монахини Марии, волевой и умной русской женщины, которая предпочла после смерти возлюбленного светской жизни монастырь. Здесь в монашеских бдениях, в чтении и переписывании книг она нашла духовную утеху.

«Мемуары» подробно и последовательно раскрывают читателям образ мыслей, характер, поступки русской женщины рубежа XV – XVI столетий. И здесь нам следует вернуться на несколько десятилетий назад и вспомнить, что в 1803 г. на страницах популярного журнала «Вестник Европы» впервые была опубликована статья Н. М. Карамзина «Известие о Марфе Посаднице, взятое из жития св. Зосимы». «Женщины, – писал Карамзин, – во все времена и во всех землях жили более для семейственного щастия, нежели для славы: мудрено ли, что их имена редки в Истории?» Тем не менее, продолжал будущий историограф, природа иногда создает и женские незаурядные характеры, примером которых может служить и Марфа Борецкая. Описав ее злоключения, Карамзин выразил желание, чтобы «когда-нибудь искусное перо изобразило нам галерею Россиянок, знаменитых в истории или достойных сей чести… Правда, что русские летописцы, в которых должно искать материалов для сих биографий, крайне скупы на Подробности; однако ж ум внимательный, одаренный историческою догадкою, может дополнить недостатки соображением, подобно как ученый любитель древностей, разбирая на каком-нибудь монументе старую Греческую надпись, по двум буквам угадывает третью, изглаженную временем, и не ошибается»15.

Сопоставив эти слова Карамзина с «мемуарами» старицы Марии, мы можем легко увидеть, что фальсификатор старательно следовал предложенной программе. Героиня «мемуаров» – одна из представительниц галереи Россиянок, не столько знаменитая в истории, сколько достойная своими личными качествами и судьбой занять почетное место в пантеоне замечательных русских женщин. Автор подделки при ее изготовлении внял и другому совету Карамзина: изложить биографию своей героини, пользуясь не только летописями, но и догадкою, соображением, реконструируя по своему разумению судьбу придуманной им незаурядной женщины конца XV – начала XVI в.

Таким образом, мы, возможно, выявили один из мотивов создания «мемуаров» старицы Марии. Но автор подделки, приступая к своему замыслу, не мог не считаться с исторической наукой своего времени. Показательно, что первая публикация «мемуаров» появилась в 1847 г., спустя два года после выхода книги С. М. Соловьева «Об отношении Новгорода к великим князьям», являвшейся его магистерской диссертацией, защищенной в 1845 г. (в 1846 г. диссертация была переиздана с дополнениями и примечаниями).

Книга Соловьева вызвала немало споров. Все повествование автора было пронизано оригинальной концепцией, в основе которой лежал тезис об определяющей роли в истории удельной Руси борьбы «старых» городов с «новыми». Согласно Соловьеву, например, вече являлось принадлежностью исключительно «старых» городов, в которых его власть и власть княжеская находились в неопределенном отношении, «новые» города не имели самостоятельного быта, долгое время зависели от городов «старых» и т. д. Эти и другие идеи Соловьева встретили как возражения, так и поддержку. Развернулась большая полемика. «Мемуары» старицы Марии заняли в ней свое место. Согласно им, первопричиной «опалы» на «старый» город Новгород являлся только навет озлобленного из-за несчастной любви Назария. Никаких более глубинных причин разгрома Новгорода вроде бы и не было. Великий князь всего лишь обеспокоился возможной изменой в одной из своих «отчин». Автор «мемуаров» тем самым вполне определенно высказался против концепции Соловьева, противопоставив ей обыденный рассказ, «реальную» жизнь новгородской барышни.

Разочарование – почти всегда неизменный спутник разоблачения подлогов. Но «мемуары» старицы Марии, несмотря на очевидные оплошности, допущенные при их изготовлении, продемонстрировали и благородство замысла, и недюжинные способности фальсификатора (хотя бы в стилизации своего повествования под «древность»). Поэтому «мемуары», исключенные из времени, к которому пытался отнести их создатель, остались памятником русской литературы и исторической мысли первой половины XIX в.

Глава шестнадцатая

НЕ ВСЯКАЯ НАХОДКА – КЛАД

Шей, вдова, широкие рукава –

было бы во что класть небылые слова.

Русская народная пословица

Задумав эту главу, автор испытывал известное чувство неуверенности. Как увидит читатель, она несколько выпадает из общей структуры книги: в ней рассказывается о подделках исторических источников, изготовленных в разное время, разными людьми, с различными целями, начиная от желания позабавить современников и кончая стремлением к политическому эффекту. Проницательный читатель, конечно, заметит здесь уловку автора – повествования о нескольких подделках объединены, скажет он, потому что рассказ о каждой из них не может составить отдельной главы. Автор действительно в данном случае слукавил, но лишь отчасти. Дело в том, что все подделки, о которых пойдет речь, представляют несомненный интерес к истории фальсификаций русских исторических источников, и к тому же многие из них как бы объединены общей судьбой – им была суждена короткая, чуть ли ке мгновенная жизнь.

Первой в этом ряду подделок можно назвать «Песнь Мстиславу», опубликованную известным писателем рубежа XVIII – XIX вв. П. Ю. Львовым в 1808 г. на страницах «Русского вестника», одного из популярных журналов того времени.

В предисловии Львов уверял читателей: «Повесть сию читал я знаменитым мужам в нашей словесности и другим моим приятелям, людям известным в обществе по хорошим их сочинениям и переводам. Она им понравилась: все они предлагали мне преложить ее белыми стихами, но я не понадеялся на себя, не смел ни поправлять ее, ни переделывать, а решился издать так, как она есть, или, лучше сказать, как она мне досталась»1.

Написанная размером народных песен, «повесть» начиналась былинным запевом о возвращении войска Александра Невского в Новгород после победы на Чудском озере. Расположившись на отдых на берегу Волхова, воины-победители обращаются к Рати-бору Будиславичу с просьбой спеть «старую быль, стародавнюю правду»: «Ты скажи нам, как отцы наши и деды парились в бане кровавой мечами булатными; как сеяли они страх и ужас на полях ратных, как сжинали они победушки по чужим землям в честь и славу земле русской».

Собственно «Песнь Мстиславу» и представляет рассказ Рати-бора. Согласно ему, после смерти Владимира Мономаха началась на Руси «печаль горькая; возросла беда повсеместная», Киеву стало угрожать половецкое войско. По счастью, был в это время князем храбрый и умный Мстислав, всегда думавший, как «русское царство прославить, выше всякого царства поставить». Собрал князь войско и пошел с ним на встречу с половцами. Перейдя реку Суду, встретили русские воины половцев во главе с князьями Боняком и Шуруканом. Мстислав сразился с Боняком и убил его, половецкие отряды побежали. На следующий день русские и половцы сразились у Хорола, и здесь дружина Мстислава одержала над половцами окончательную победу.

Однако уже на пути Мстислава к Новгороду стало известно о новой опасности: на Новгород ополчилась «гроза страшная, чудь белоглазая с литвою долгополою». Бывший тогда в Новгороде посадником боярин Дмитрий Данилович Завидович послал к Мстиславу «грамотку» с сообщением об этом, а чтобы отвлечь народ от невеселых мыслей, затеял женить своего сына-богатыря Якулу.

Далее Ратибор описывает свадьбу Якулы на дочери посадника Павла – правнуке «Соловья древних лет, Велесова Внука, Бояна вещего». В разгар свадьбы по Ильменю проплывает корабль с тридцатью богатырями, одним из которых оказался Мстислав. Во время пира Мстислав влюбляется в дочь Дмитрия Даниловича красавицу Любаву, та отвечает ему взаимностью. На следующий день Мстислав посватался к Любаве, отложив свадьбу до победы над неприятелем.

Вместе с подошедшим войском Мстислав отправляется к Чудскому озеру, где происходит жаркое сражение с чудью и литвой. Войска Мстислава одержали победу, но во время схватки геройски погиб Якула. Мстислав дает обет отомстить за смерть Якулы, покорив чудь и литву.

В то время как Мстислав успешно исполняет свой обет, в Новгороде томились дурными предчувствиями и снами Дмитрий Данилович, жена Якулы и Любава. Якулу торжественно похоронили в Новгороде. Вскоре горе родных и близких Якулы облегчается возвращением с победой Мстислава, которому новгородцы устроили торжественную встречу. После свадьбы Мстислав с Любавой отправляются в Киев, где князь правил «Русью шесть лет, правил мудро, славно и громко», заслужив название великого.

«Песнь Мстиславу» завершается оптимистической концовкой – описанием мирной ночи, в тишине которой, удовлетворенные повествованием Ратибора Будиславича, спят воины Александра Невского.

«Песнь Мстиславу» в основном соответствовала историческим реалиям XIII в., включая и женитьбу в Новгороде Мстислава на дочери новгородского посадника Дмитрия Даниловича, о чем читатель начала XIX в. мог узнать из летописей и «Истории» В. Н. Татищева. В «повести» оказалось много параллелей и даже прямых текстуальных совпадений с известными к моменту ее выхода в свет первыми изданиями «Слова о полку Игоревен и Сборником Кирши Данилова. Так, «борзые кони» князя Мстислава «ржут за Сулою», сам он «носился мыслию» по всей Руси, «серым волком» по земле, «сизым орлом» под облаками и «с размаху бил кровожадных коршунов», «напрягал ум свой крепостию, изострив сердце мужеством». К воинам он обращается фразой «Слова о полку Игореве»: «Уж как вы ли, храбрые руссы, в цель стрелять знающи, под звуком труб вы повиты, под шеломами возлелеены, концом копья вы вскормлены, все пути вам ведомы, луки у вас натянуты, колчаны отворены, сабли изострены; вы летаете по полю ратному как ясные соколы, ища себе чести, а князю славы». В свою очередь, и воины Мстислава обещают ему: «Мы Волгу веслами расплещем, а Дон вычерпаем шеломами».

Однако псевдобылинный строй «Песни Мстиславу», ее едва ли не полное соответствие историческим реалиям XIII в. вряд ли могли обмануть сколько-нибудь знающего читателя начала XIX в. Вплетенные в ткань повествования целые куски из летописей, «Слова о полку Игореве» и Сборника Кирши Данилова были шиты, что называется, белыми нитками. Мистификация оказалась настолько очевидной, что даже редактор «Русского вестника» С. Н. Глинка счел необходимым обезопасить себя от возмож-ного гнева читателей, заметив в примечании к публикации: «Повестью о Мстиславе Великом, в которой изображены обычаи, нравы и деяния времен богатырских, обязан издатель "Русского Вестника" Павлу Юрьевичу Львову», то есть фактически указал на автора этого произведения.

Уязвимость своей подделки осознавал и сам автор. Поэтому для большей убедительности он, во-первых, придумал легенду о находке «Песни Мстиславу», которую мы приведем полностью, учитывая, что ее особенности нам еще пригодятся при разборе типологии подделок вообще: «Один коренной новгородец из купцов подарил мне рукопись, найденную им, как он сказывал, в углу кладовой, в груде полуистлевших бумаг, оставшихся после предка его, Вавелы Онуфриева, который в свое время, т. е. в начале XVII века, почитался великим грамотеем, имел у себя довольно книги силен был в арифметике; притом же был угрюмого вида и познавал людей с первого взгляда. Вавела нередко езжал торговать в Колывань и на диво привозил оттуда между прочими товарами листы с малеванными лицами, также разных, из глины выделанных зверей, птиц и чуд морских, коими убрана была его приемная светлица… Рукопись, о коей идет здесь речь, содержит в себе повесть о Мстиславе I Володимировиче, славном князе русском. Она писана слогом старинных русских сказок, и весьма много находится в ней стихотворческого замысла. С большим трудом она была переписана, так что некоторые слова насилу можно было разобрать: письмо древнее и сплошное. Прочитав список, я заметил в сей повести множество красот, почерпнутых из русских песен, из других наших стихотворений и даже из песни о походе на половцев. Думать надо, что повествователь или заимствовал из оных, или красоты древних песен употреблялися в повестях того времени в присказку или в приговорку, так, как ныне в некоторых русских сочинениях приводятся французские стихи. В старину щеголяли, может быть, повторением хороших мест из отечественных повестей, сказок и песен, как ныне щеголяют знанием хороших мест из чужестранных писателей…»2

Во-вторых, Львов составил примечания к тексту повести. Он писал: «И так, дабы отделить то, что повествователю собственно принадлежит, от того, что взято им откуда-либо, я сделал свод и отыскал все взятое им из песни о походе на половцев, из древних русских стихотворений и русских песен. Сверх того, увидел я, что повесть сия основана на истинных событиях: я сверял ее с летописцами и вынес исторические примечания»3. Таких примечаний с точными ссылками на «Историю» Татищева, «Древнюю российскую вивлиофику», первые издания «Слова о полку Игореве» и Сборника Кирши Данилова, с цитатами из них было 29. Они как бы лишний раз подтверждали достоверность «Песни Мстиславу». И здесь автор фальшивки не избежал соблазна привлечь внимание к загадочной фигуре древнерусского поэта Бояна. Лишь бегло упомянув о нем в тексте «повести», в примечаниях он дал волю своему воображению. «Новгородские улицы, – писал он, – большею части прозваны именами знаменитых мужей, свое во оных жительство имевших. Думать надлежит, что в сей улице жил в древние времена славный муж Боян. Ежели нельзя утвердительно сказать, что этот Боян есть тот самый бессмертный певец, о котором упоминается в ироической песне о походе на половцев князя Игоря, то по крайней мере полагать можно, что певец Боян жил в Новгороде, ибо ни о каком ином Бояне нигде не говорит история тех времен»4.

После всего сказанного, думается, самое время попытаться проникнуть в мотивы подделки «Песни Мстиславу». Прежде всего заметим, что сюжет о Мстиславе ко времени публикации сочинения Львова уже не был новым для русской литературы. Еще в феврале 1802 г. А. X. Востоков прочитал в Вольном обществе любителей словесности, наук и художеств первую песнь «богатырской повести» «Светлана и Мстислав», которая полностью была напечатана в его «Опытах лирических» в 1806 г.5 «Богатырская повесть» Востокова содержала многочисленные реминисценции из «Слова о полку Игореве», Сборника Кирши Данилова, однако в целом была насыщена псевдославянской мифологией, заимствованной из сборников XVIII в. «Песнь Мстиславу» в этом смысле прямо противопоставлялась «Светлане и Мстиславу» фактической основой, опиравшейся на реальные тексты древнерусских произведений. Это противопоставление усиливалось и легендой об открытии «Песни Мстиславу», подчеркивавшей древность ее происхождения и бытования в народной среде. Одновременно Львов попытался как бы реконструировать жизнь и быт Древней Руси. Сделано это было им достаточно неискусно – за псевдоархаическими описаниями воинских походов, любви Мстислава и Любавы легко просматриваются вкусы и понятия образованного человека рубежа XVIII – XIX вв.6

Рассказ о следующей подделке нам придется начать издалека. Еще в петровское время в России возник жанр похвальных слов как особый вид панегирической литературы. В начале XIX в. внутри этого вида появляется ответвление – исторические похвальные слова, у истоков которого стоял Н. М. Карамзин с его историческим похвальным словом Екатерине II7.

Заметное место среди исторических похвальных слов заняло похвальное слово Ивану Грозному, написанное будущим крупным историком Сибири, а в то время церковнослужителем П. А. Словцовым8. Жанр исторических похвальных слов предполагал более или менее обязательное использование исторических источников. Привлек их в своем труде и Словцов. Среди них выделялась опубликованная им в качестве приложения «по списку» «Речь, которую говорил 1584 года 25 марта в Грановитой Палате боярин Никита Романович Юрьев» (с примечанием издателя в ее конце: «Продолжение речи не принадлежит к царствованию Иоанна, а потому и отсекается»).

«Блюстители великого народа! – обращался Юрьев к присутствующим. – Вы пришли сюда почтить память монарха тем, чтобы трем попечителям престола (между которых верховною волею и я поставлен) преподать наставления, достойные той высокой чреды». Государи умирают, продолжал Юрьев, но государства остаются, и «план» их развития «должен быть ненарушим, соответствуя только высоте образования». Я бы хотел, заявлял далее боярин, «за достойное в сию минуту, когда правительство обыкновенно озирается на себя с холодным равнодушием, перебрать правила минувшего царствования, дабы по сему отчету расположить и наши поступки на грядущее время»9.

Главное в речи Юрьева – законодательная деятельность Ивана Грозного и в первую очередь Судебник 1550 г., утвержденный, по его словам, «с приговора бояр». Собственно вся дальнейшая его речь – это комментированный пересказ трех разделов Судебника: «Дух уголовного уложения», «Дух гражданского уложения»,

«Дух уложения государственного». В первом разделе обращает на себя внимание комментарий Юрьева к статье Судебника 1550 г. о ложных крепостях на крестьян: «За составление ложных крепостей на владение людей казнить смертною казнью, подобно как убийцу» – и далее: «Доказательство, сколь высоко ценилась личная свобода, хотя по обстоятельствам и допущено укрепление людей»10. Во втором разделе наиболее интересны рассуждения Юрьева о правах и обязанностях трех категорий населения при Иване Грозном. Говоря о «владетелях земли», Юрьев замечает, что «престол не может быть без опоры на дворянство, так же как дворянство ничего не значит без богатства», подчеркивая тем самым право дворянства на владение землей. В то же время Юрьев видит в Судебнике 1550 г. право крестьянства на свободу: «Крестьянину пользоваться правом свободного жительства и перехода, на чьей бы земле ни имело оседлости»11. В третьем разделе после многословной характеристики законодательства Ивана Грозного о правах и обязанностях царя и государства в отношении подданных, устройства управления Юрьев вновь возвращается к положению крестьянства и отмечает: «Владение земли не дает права на вольность человека, ее занимающего. Он подвластен только по оброку»12.

«Речь» Юрьева являлась естественным продолжением собственно исторического похвального слова Ивану Грозному. В нем Словцов, один из друзей М. М. Сперанского, по существу обосновывал принципиальные положения законодательных реформ, которые начинали разрабатываться Сперанским по поручению Александра I. «Речь» Юрьева, представлявшая собой взгляды «современника» и «очевидца» царствования Ивана Грозного, прямо перекликалась с идеями похвального слова. Например, Словцов в своем сочинении, характеризуя законодательство Ивана Грозного, писал о том, что «поселянин там свободен», «не мог быть рабом», «подать собирается по имению, земле и промыслу – владение землей не сообщает права на владение человеком, тут водворившимся, – поселянин властен переходить из владения в другое в урочное время», управление осуществляется таким образом, чтобы пресекать «своевольство народа», «угнетение высшего класса»13 и т. д.

С точки зрения исторических реалий, «речь» Юрьева представляла собой весьма неискусный образчик подлога. Известным в начале XIX в. данным о воцарении Федора Ивановича после смерти Ивана Грозного соответствовали в «речи» лишь три факта: историческая реальность Юрьева, его попечительство над слабовольным царем вместе с князьями И. П. Шуйским и И. Ф. Мстиславским (как сообщал, например, А. И. Манкиев в своем «Ядре российской истории»), существование Судебника 1550 г. Все остальное, включая не только какое-либо публичное выступление Юрьева, но и вообще некое действо, состоявшееся 25 марта 1584 г. в Грановитой палате, представляло собой импровизацию Словцо-ва. Автор «речи» не позаботился о придании своему экспромту большей убедительности (например, архаизацией языка). Очевидность подделки уже для читателей – современников Словцова заставляет нас рассматривать ее всего лишь как своеобразный публицистический прием автора исторического похвального слова Ивану Грозному. Словцов не пытался скрыть условность публикуемого им «документа», видя в нем лишь форму выражения своих собственных мыслей. Иначе говоря, мотив подделки заключался в том, чтобы «мнением» авторитетного реально существовавшего исторического лица, бывшего одним из предков царствующей династии Романовых, придать большую убедительность мыслям о ряде принципиальных положений законодательства Ивана Грозного, которые, по мнению Словцова, было бы полезно учесть и в законодательной практике правительства Александра I. Речь шла прежде всего о положении крестьян – их отношении к земле, землевладельцам-помещикам, праве крестьянских переходов в определенные сроки, то есть о некоторых попытках ослабления крепостной неволи.

С помощью «речи» Словцов попытался утвердить идею преемственности законодательства Ивана Грозного и первых лет царствования Александра I. В этом смысле не только идеи «речи» Юрьева, но и сама фигура русского боярина, свободно обсуждающего законодательство царя, имели символический смысл.

Очевидно, к началу XIX в. (возможно, и ранее) относится изготовление несколько наивной подделки – «указа» царя Алексея Михайловича от 18 мая 1651 г. («указ» известен в четырех списках XIX в., один из которых относится к 1814 г., то есть возникновение «указа» можно отнести ко времени не позже 1814 г.). Стилизованным под «древность» языком в нем говорилось, что в Москву начали прибывать разные еретики-немцы и просить царской службы. «И мы, – продолжал указ, – собра архиепископы, архиереи, архимандриты и иереи на думу», где решили «оных сукиных детей немцев на воеводство не посылать», а только «в службу нашу царскую вступать по нужде, в ратную»14. Политический подтекст этой подделки был очевиден – это был протест против иностранного засилья в бюрократическом аппарате России. Ее автор изобрел актуальный и для XVIII в. и для начала XIX в. «исторический прецедент», на который обращал внимание современников.

Автор подделки, очевидно лицо духовное, при ее изготовлении допустил вопиющий промах: стремясь представить «указ» как одно из решений Земского собора, он в его состав включил лишь. духовенство, начисто проигнорировав другие категории населения России середины XVII в., имевшие там свое представительство. В результате получилось, что важный государственный акт был принят духовным собором, что находилось в противоречии с историческими реалиями. «Указ» в силу своей злободневности получил известное распространение, волнуя патриотически настроенных читателей своей категорической решительностью (не назначать иностранцев на должности) и известной государственной хитростью (использовать иностранцев в ратной службе), однако его первая и единственная публикация с комментариями специалиста неизбежно должна была разочаровать15.

Человек, о подделках которого речь пойдет ниже, вполне заслужил того, чтобы его «творчеству» посвятить специальную главу в нашей книге. Как Сулакадзев и Бардин, он наладил целое производство подделок, причем новые сюрпризы его деятельности еще могут стать предметом исследования. Однако однообразие приемов фальсификатора дает нам право остановиться здесь лишь на нескольких известных его подделках.

В 1857 г. в первом томе фундаментального издания Археографической комиссии «Акты, относящиеся до юридического быта древней России» были опубликованы две интересные грамоты: жалованная тарханная и несудимая грамота великой княгини Софии Витовтовны игумену Троице-Сергиева монастыря Марти-ниану на село Кувакинское в Нерехте 25 августа 1445 г. и жалованная тарханная и несудимая грамота великой княгини Марии Ярославны игумену Троице-Сергиева монастыря Иоакиму на села и варницы в Нерехте 1 августа 1483 г. В 1929 г. обе грамоты были вновь переизданы в академической публикации «Памятники социально-экономической истории Московского государства XIV – XVIII вв.»16 В 1895 – 1897 гг. увидели свет грамоты: «данная» 1561 – 1562 гг. и «духовная» 1579 – 1589 гг. крупного вотчинника времени правления Ивана Грозного И. Ю. Грязного и «льготная» 1574 г. князя Д. А. Друцкого17. Все эти акты извлечены издателями из крупнейшего и ценнейшего для социально-экономической истории феодальной России собрания актовых материалов «Грамоты Коллегии экономии», хранившегося в Государственном архиве старых дел.

Подлинность грамот долгое время не вызывала сомнений у исследователей. Только Н. П. Лихачев, издатель «данной» Грязного, назвал ее «фальсификацией настоящего подлинника».

Каково же было удивление ученых, когда на рубеже XIX и XX вв. в коллекции известного собирателя XIX в. Н. Г. Головина также были обнаружены названные грамоты. Это вызвало немалое смущение. Фигура Головина заинтересовала исследователей. По-своему он был яркой и увлеченной личностью. Его страсть к коллекционированию письменных источников имела богатые родовые традиции. Еще один из предков Н. Г. Головина, сподвижник Петра I В. В. Головин, собрал богатую библиотеку древних рукописей, большая часть которой, правда, уже в начале XIX в. оказалась распыленной. Интерес к коллекционированию сохранил и его ближайший потомок – П. В. Головин18.

Н. Г. Головин, сумевший сохранить доставшиеся ему по наследству материалы библиотек своих предков, и сам собирал исторические рукописи В начале 50-х гг. XIX в. сотрудники Археографической комиссии получили возможность ознакомиться с коллекцией Головина, надеясь приобрести ее или хотя бы получить копии для издания. И. М. Снегирев, ставший посредников между коллекционером и Археографической комиссией, сообщал в 1852 г. К. С. Сербиновичу: «Недавно мне случилось найти у полковника Н. Г. Головина сокровищницу русских грамот с начала XIII по XVIII в. Я его убеждаю представить сии грамоты, числом около 1000, в Археографическую комиссию. Он человек богатый, живущий в отставке, следовательно, не думаю, чтобы ему нужны были деньги, разве не будет ли приятным и лестным ему какое-либо отличие. Приобретение этого письменного сокровища было бы весьма важным для Археографической комиссии: в нем есть духовные великих князей, еще неизвестные, духовная Авраамия Палипына и другие драгоценнейшие акты с печатями»19. В словах Снегирева было все верно, исключая, может быть, его необоснованную надежду на согласие Головина расстаться с коллекцией. Но уже вскоре посредник был вынужден признать: «Г. Головин дорожит грамотами не только как знаток древностей отечественных, коим он охотно посвящает время, труды и деньги, но как благодарный потомок древней знатной фамилии»20.

Лишь после смерти владельца коллекция была приобретена Археографической комиссией. Наличие в ней «дубликатов» названных выше грамот заставило ученых более внимательно ознакомиться с ними. Их вывод: в коллекции находятся подлинные акты. В пользу этого говорили и бумага, и почерк, и печати. Правда, настораживало одно немаловажное обстоятельство: на обороте грамот имелись пометы, заклеенные бумагой и даже соскобленные. Они говорили о принадлежности актов в 30 – 40-е гг. XIX в. собранию «Грамот Коллегии экономии».

После этого открытия стала ясна необходимость более тща-тельной проверки списков этих же актов фонда Коллегии эконо-мии. Такую работу проделал Н. С. Чаев, и с ее результатами общественность получила возможность познакомиться в 1933 г. Они были неутешительны. Оказалось, что некоторые акты фонда представляли собой искусную подделку – фальсификацию подлинные грамот, находившихся в коллекции Головина. Грамоты Коллегии экономии всего лишь имитировали подлинники – их формат, графику, подписи, цвет бумаги. Фальсификатор не смог достать чистую бумагу XV – XVI вв. и потому довольствовался бумагой XVIII в. – все грамоты изготовлены именно на этой бумаге, о чем красноречиво говорили филиграни (правда, понимая, что фили-. грани могут разоблачить его, фальсификатор изготовлял акты щ нескольких кусочков бумаги, что затрудняло идентификацию филиграней)21.

В принципе работа, проделанная Чаевым, еще оставляла надежду на то, что грамоты Коллегии экономии могли быть «copies figurees» – имитации подлинников, выполнявшиеся в западноевропейских странах для лучшей сохранности оригиналов. Но отечественная дипломатика таких случаев не знает. Однако окончательный приговор подделкам был вынесен, когда в коллегии Головина обнаружили листы чистой бумаги, предназначавшиеся для изготовления фальсификаций, а также своеобразный полуфабрикат подделки – чистый столбец с привешенной подлинной печатью князя А. И. Старицкого (подлинник грамоты не обнаружен). Более того, в его коллекции нашлась подлинная грамота Андрея Старицкого, в которой вместо оторванного левого края был подклеен кусок бумаги, где рукой Головина восстановлен утраченный текст (карандашом, для последующей подрисовки чернилами). Стало ясно: обнаруженные фальсификации принадлежат перу Головина.

Теперь исследователи могли окончательно представить картину и мотивы изготовления Головиным подделок. Страсть к коллекционированию рукописных материалов, к тому же с явным генеалогическим уклоном, привела его в московский Государственный архив старых дел. В фонде Коллегии экономии он обнаружил ценнейшие актовые материалы. И Головин решил подменить подлинники искусно изготовленными копиями. Вероятно, эти операции он не мог проделать один, существенную помощь ему оказали сотрудники архива. Еще в начале XIX в. архив начал приоткрывать свои тайны. Здесь, например, через А. Ф. Малиновского граф Н. П. Румянцев приобрел несколько десятков копий актов. В 30 – 40-е гг. Государственный архив старых дел понес существенный ущерб от многочисленных пропаж. Их, по словам обер-прокурора М. А. Дмитриева, служащие архива объяснили «преступными или неумышленными» предлогами22.

Фальсификации Головина, таким образом, оказались тесно связаны с его увлечением коллекционированием. Вообще пополнение частных коллекций путем изъятия всевозможных материалов из официальных хранилищ получило известное распространение в России в XVIII – начале XIX в. Головин в этом смысле не был оригинален. Но коллекционер по-своему придерживался «кодекса чести» собирателя, восполняя кражу подлинников их копиями. Делал он это настолько искусно, что члены комитета, специально созданного в 1835 г. для проверки наличия документов в архиве, приняли фальсификации за подлинники, затем эту же ошибку повторили и исследователи.

Выше мы могли убедиться в том, насколько часты оказались в России XVIII – XIX вв. подделки, связанные так или иначе с именем Петра I. С еще одним из таких образчиков в 1845 г. смогли, не подозревая об этом, познакомиться читатели «Москвитянина» по публикации, подготовленной поэтом О. М. Сомовым. С ней помещено письмо генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева к Петру I от 27 ноября 1715 г, в котором он изъявлял благодарность Петру I за радостное известие о рождении царевича Петра Петровича Эту весть, сообщал далее Шереметев, получил он в Лезери-чах, в тот момент, когда у него были генералы Реинин, Лессе-Шток, а также Глебов И как только узнали они о рождении Петра Петровича, продолжал автор письма, «учали веселиться, и благодаря бога зело были весьма веселы, и умысли над нами Ивашко Хмельницкий, незнамо откуда прибыл, учал нас бить и по земле волочить, что друг друга не взвидели, и сперва напал на генерал-майора Штока, изувечил без милости, Реинина хотел сикурсо-вать, и тот Хмельницкий воровски сделал, под ногу ударил, и на лавку не попал, а на землю упал, а с Глебовым видя такую силу совокупившуюся, пошли на него Хмельницкого декорацией, и насилу от него спаслися, ибо по счастию нашему прилучились дефиля надежные, а на утро опамятовался, на постели, без сапог, без рубашки, только в одном галстуке и в парике, а Глебов ретировался под стол и пришедши в память не знал сам, куда выдти А сего ж ноября буду я генералитет трактовать при границе Прусской в местечке Шаверине публично и с пушенною пальбою Дерзнул я, наималейший раб, Вашему Величеству донести, что и мне бог дал сына Сергия, коего презентую раболепие сыну твоему государю моему, а в службу я его капитуловать без указу его государя царевича не смел и буду от его высочества ожидать указа»23

Письмо не осталось незамеченным и тогда же было перепечатано одной из петербургских газет Казалось, что гарантией его подлинности является авторитет «Москвитянина» и публикатора Простодушный читатель не мог не позабавиться над злоключениями незадачливого Шереметева и его товарищей и в то же время не отдать должного его остроумию, благодаря которому в иносказательной форме он честно рассказал Петру I о том, как «славно» им удалось отпраздновать рождение царского сына

Однако вскоре некий «любитель чтения» обратил внимание на то, что публикация в «Москвитянине» представляет собой всего лишь переделку реально существующего письма Шереметева к Петру I от 27 ноября 1715 г, опубликованного в Москве еще в 1778 г Письмо в «Москвитянине», отмечал неизвестный автор, «искажено разными переменами и добавлениями, вовсе несвойственными ни слогу писем, ни характеру знаменитого русского вождя, искажено до такой степени, что должно почесть его паро-диею на письмо степенного, важного Шереметева, шуткою какого-нибудь Балакирева для забавы двора, но вовсе не письмом фельдмаршала»24 В подлинном письме фельдмаршал действительно благодарил Петра I за известие о рождении сына, которое он получил в Межеричах в присутствии Репнина, Лессия, Штафа, Глебова, сообщал о рождении и у него сына Сергея и далее писал, что в день отправки письма «буду я генералитет трактовать при границе Прусской в местечке Шверин публично, и пушечною пальбою по молебном пении». Иначе говоря, вполне деловое, без какого-либо намека на юмор, письмо Шереметева в руках неизвестного фальсификатора превратилось в похмельные откровения преданного императору военачальника. Здесь местечко Межеричи стало Лезернчами, Шверин – Шавериным, генерал Н. И. Репнин – Реининым, генералы Лессий и Штаф – Лессе-Штоком, сделан ряд вставок о буйном пьянстве Шереметева и его сослуживцев-собутыльников.

Фрагмент одной из подделанных Н. Г. Головиным рукописей.

Вряд ли мотивом фальсификации было стремление скомпрометировать сподвижников Петра I. Скорее всего фальсификатором владело стремление подшутить над читателями, поразить их разгульным сражением Шереметева и его товарищей с хмелем, тем более что подобные «битвы» поощрял и сам император. Уже упоминавшийся нами «любитель чтения» автором этой шутки называл «какого-нибудь Балакирева для забавы двора», то есть относил ее изготовление ко времени правления Петра 1. Однако, на наш взгляд, такая шутка могла быть придумана и в более позднее время, скорее всего после 1778 г., когда стало известно подлинное письмо.

В 1862 г. в «Чтениях Общества истории и древностей Россииских» без предисловия, комментариев и даты О. М. Бодянский опубликовал любопытнейший документ – «Речь государыни императрицы Екатерины И, говоренная ею к Синоду по случаю отчуждения церковных имуществ в России»25. «Речь» должна были произвести сильнейшее впечатление на читателей – в ней содержался свод прав и обязанностей духовенства, определялась роль церкви в государстве. Церковнослужители, говорила императрица, это государственные чиновники, «состоящие под властию монарха и законов евангельских».

Фрагмент одной из подделанных Н. Г. Головиным рукописей.

Далее, отдавая должное учености церковнослужителей, императрица призывала их быть образцами нравственности, не подавать «повода» для различных соблазнов простому народу. Но главное внимание в «речи» уделено церковному имуществу. Все богатства церкви, утверждала Екатерина II, «похищены» ею у государства. «Но отчего происходит, – говорила она, – что вы равнодушно смотрите на бесчисленные богатства, которыми обладаете и которые дают вам способы жить в преизбыточестве благ земных, что совершенно противно вашему званию?…Как можете вы, как дерзаете, не нарушая должности и звания своего и не терзаясь в совести, обладать бесчисленными богатствами, иметь беспредельные владения, которые делают вас в могуществе равными царям?» После этих риторических вопросов императрица заканчивает свою речь уже решительным прагматическим требованием: «Естьли вы повинуетесь законам, естьли вы вернейшие мои подданные, то не умедлите возвратить государству все то, чем вы неправильным образом обладаете».

Грамота, подделанная Н. Г. Головиным.

Читатель, верно, подумает, что нам неизвестно из достоверных источников ни о каком выступлении Екатерины II в Синоде накануне действительно имевшей место в ее царствование кампании (и достаточно успешной) по секуляризации церковных имений, закрепленной императорским указом 1763 г. Сам стиль «речи» – увещевательно-просительный – никак не укладывался в ту систему правления на принципах просвещенного абсолютизма, которая сложилась в царствование Екатерины II. Обер-прокурор Синода, своеобразный «приводной ремень» между царской и духовной властью, обычно ставил Синод в известность о любой воле монархини в выражениях, далеких от уговоров, с немедленным требованием исполнения. Фальсификация была очевидна, конечно, и Бодянскому (любопытный факт: именно во время его редактирования «Чтений» на их страницах опубликовано несколько фальсификаций с откровенно злободневным политическим звучанием), который отказался от ее какого-либо комментирования и даже не попытался объяснить читателям, когда могла говорить императрица свою «речь» в Синоде.

«Речь» Екатерины II, несомненно, представляла собой политический памфлет, актуальный в начале 60-х гг. XIX в. Как известно, буржуазные реформы 60 – 70-х гг. в России не коснулись церкви, которая сохранила свое правовое, хозяйственное и идеологическое положение, сложившееся ранее. Это не значит, что в общественном мнении страны не существовало проектов реформирования церкви. «Речь» Екатерины II в Синоде и являлась одним из отголосков таких проектов.

Мозаика подлогов, с которой познакомился читатель в этой главе, лишний раз подтверждает, сколь богата бывает история фальсификаций. И хотя права пословица: «Небылица на тараканьих ножках ходит», другая пословица тоже справедлива: «Врать не устать, было бы кому слушать». Так и в нашем случае: подлоги исторических источников, сколь бы неискусно они ни были выполнены, увы, всегда находят заинтересованных читателей.

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Во всем есть своя мораль, нужно только уметь ее найти!

Льюис Кэрролл, Алиса в Стране чудес

Мы рассмотрели с разной степенью подробности около 150 подделок русских письменных исторических источников, изготовленных в XVIII – первой половине XIX в. Трудно сказать, в каком соотношении находится это число с реальным корпусом сфальсифицированных в этот период материалов: автор не претендует на полноту выявления уже разоблаченных подделок (хотя и стремился учесть их все). Невозможно дать и сегодня гарантии в том, что среди известных в настоящее время источников не бытуют искусно изготовленные в то время фальшивки. Тем не менее впервые выявленный более или менее полный корпус подделок XVIII – первой половины XIXв., обстоятельства, приемы, причины их изготовления дают основания для размышлений о феномене фальсификации письменных источников в России на протяжении полутора веков как общественно значимом явлении.

Остановимся прежде всего на его формальной стороне. Перед нами – более или менее равномерный процесс изготовления фальшивых письменных источников, исключая, может быть, «всплеск» изделий этого рода в самом конце XVIII – первой четверти XIX в. Мы видим как единичные фальсификации, вышедшие из-под пера отдельных лиц (П. Ю. Львова, П. А. Словцова, Д. И. Минаева, Д. Е. Василевского и др.) или ставшие плодом коллективного творчества («завещания» Петра I, Елизаветы Петровны, «Соборное деяние на мниха Мартина Арменина» и др.), так и целую индустрию фальсификаций, связанную с именами А. И. Бардина, А. И. Сулакадзева, И. П. Сахарова, Н. Г. Головина. Различны «жанры» фальсификаций, то есть виды источников, которые пытались выдать за подлинные: завещания, письма, летописные записи, акты светских и духовных соборов, сказания, сказки, загадки, записи писцов, описи библиотек, песни, дипломатические донесения, речи исторических деятелей, оснащенные атрибутикой древности копии подлинных письменных памятников, мемуары. Можно констатировать, что «жанры» подделок со временем усложнялись. Наиболее красноречивым свидетельством этого являются «мемуары» старицы Марии Одоевской – многослойная фальсификация, потребовавшая уже не только подлога видов реквизитов источника, но и значительного объема информации.

Каждая подделка имеет свое, неповторимое лицо с точки зрения техники ее изготовления, мотивов и обстоятельств создания, введения в общественный оборот, последующего бытования. И вместе с тем мы не можем не заметить ряд общих черт, характеризующих сам феномен фальсификаций письменных источников.

Прежде всего явственно обнаруживается интерес, присутствующий на всех этапах бытования подделки, начиная с возникновения самого замысла фальсификации, затем его реализации и, наконец, последующего, часто уже не зависящего от воли автора, подчас многолетнего использования подлога в научной, художественной литературе, искусстве, обыденном сознании. Интерес этот чрезвычайно разнообразен.

Бардин и Сулакадзев в фальсификациях отчасти преследовали меркантильные соображения, рассматривали свои «упражнения» как подспорье для материального достатка. Головин же старался скрыть следы своей весьма далекой от законной собирательской деятельности. Авторы «Соборного деяния на мниха Мартина Ар-менина», составитель «Завещания» Екатерины II С. Марешаль, П. А. Словцов в «речи» боярина Романова, неизвестные авторы {или автор) «речи» Екатерины II в Синоде, указа Алексея Михайловича о недопущении иностранцев на высшие государственные посты России и др. исходили из идеологических соображений, тесно связанных с реалиями времени, в которое они жили. Нужно было дискредитировать «расколоучителей», укрепить позиции официальной церкви – и появляется «Соборное деяние на мниха Мартина Арменина». Требовалось скомпрометировать политику «просвещенного абсолютизма» Екатерины II и увлеченность ею европейских просветителей – и создается «Завещание» Екатерины II. В начале XIX в. в России появляется шанс осуществить государственные преобразования – и Словцов фальсифицированной «речью» боярина Романова пытается обрисовать общий желательный характер таких преобразований.

Идеологический подтекст ряда подделок говорит о том, что их изготовление было далеко не всегда безобидными «древностелю-бивыми проказами», как выразился однажды в отношении фальсификаций Сулакадзева великолепный знаток русских письменных памятников Евгений Болховитинов. Политический смысл таких подделок, как «завещания» Петра I, Елизаветы Петровны, преследовал задачи, реализация которых могла повлиять на судьбы империи, на международные отношения в Европе. Эти подделки, как можно убедиться на примере трагической истории «принцессы Володомирской», затрагивали и людские судьбы.

Сложные литературные явления, изменения в языковой теории и практике, особенно в начале XIX в., предопределили и еще один мотив в появлении группы подделок («Песнь Мстиславу» П. Ю. Львова, «Сказание о Руси и о вещем Олеге» Д. И. Минаева, сочинения И. П. Сахарова и др.). Литературная и языковая старина становится полем сражения разных течений русского литературно-языкового процесса. Подделки включаются в это сражение не только как признак обновления литературных жанров, языка, стилей, но, главным образом, как фактор, обусловливающий приверженность к извечно молодой, не утрачивающей своей важной роли старине. Стилизации под «древность», под исторические источники современных произведений, близкие уже к жанру литературных мистификаций, отразили многие из тех сложных явлений, которые появлялись в русской литературе.

Фальсификации письменных источников осуществлялись на фоне развития исторической науки, подчас как бы «провоцировавшей» изготовление подлогов. Так, например, в начале XIX в. огромное воздействие на русскую историографию оказала «История государства Российского» Н. М. Карамзина. Этот труд послужил не только основанием для нескольких подделок источников, в частности для Сулакадзева, но и породил многолетнюю ожесточенную полемику вокруг поставленных в нем проблем. Ряд участников этой полемики в своих спорах с Карамзиным использовали фальсифицированные источники в качестве одного из аргументов в отстаивании собственной точки зрения. Так появились «Рукопись профессора Дабелова» и «донесения» Гримовского. Первая фальсификация доказывала давний интерес в России к произведениям латинских авторов, вторая – по существу иллюстрировала карамзинские взгляды на историю царствования Бориса Годунова и одновременно спорила с ними.

Разумеется, мотивы, которыми руководствовались при изготовлении конкретной подделки, не всегда можно свести только к достижению определенной цели. К тому же многие фальсификации со временем обретали новое, подчас и не предполагавшееся ее создателями звучание, обусловленное историческим контекстом времени. Те же самые «донесения» Гримовского неожиданно приобрели целый спектр значений, среди которых до первичного, задуманного автором, добраться оказалось совсем не просто. Поэтому вряд ли всегда стоит искать в причинах изготовления подделок какой-то особый смысл. Они могли быть удачной или неудачной шуткой, как в случае с «письмом» к Петру I Шереметева о его войне с хмелем; попыткой автора фальсификации по своему разумению реконструировать то или иное событие – «письмо» Румянцева о последних днях жизни царевича Алексея.

Типология подлогов по мотивам их создания невольно отражает само восприятие исторического источника общественной мыслью XVIII – первой половины XIX в. Изделия Бардина говорят о понимании исторического источника исключительно как раритета, поражающего его возможного «потребителя» – покупателя-коллекционера – признаками древности. «Песнь Мстиславу», «Сказание о Руси и о вещем Олеге», «Гимн Бояну», саха-ровские и другие подделки отразили подход к историческому источнику как остатку древней культуры, способному возбудить эмоции человека. В подделках Головина просматривается понимание исторического источника как припаса – обычного имущества, имеющего по меньшей мере коллекционную ценность-«Рукопись профессора Дабелова», «донесения» Гримовского мь1 вправе рассматривать как попытку представить исторический источник в виде свидетельства или совокупности свидетельств О якобы имевших место фактах прошлого. Наконец, значительное число подделок показывает подход к историческому источнику как доказательству – носителю данных об исторических прецедентах, имеющих актуальное политическое, идеологическое, художественно-эстетическое значение в общественной борьбе современности.

Преследовавшиеся при изготовлении подделок исторических источников цели неизбежно понуждали их создателей к обнародованию своих изделий. Публичность подделок – неизменный и определяющий их общественную роль фактор. Вспомним намере-ния «принцессы Володомирской» издать или распространить в копиях имевшиеся в ее распоряжении «завещания» Петра I и Елизаветы Петровны; оперативность, проявленную при экспонировании и издании «Соборного деяния на мниха Мартина Арме-нина»; многочисленные переиздания «Политического завещания» Петра I; публикации «донесений» Гримовского; изготовление спискоа «Зааещанияя» Eкaтерины II, идущего на.рисх разоблачения Бардина, одновременно предложившего два фальсифицированных списка «Слова о полку Игореве» участникам первого издания поэмы – Мусину-Пушкину и Малиновскому; дерзость Сулакадзева, демонстрирующего свои фальшивые «сокровища древности». Расчет авторов фальсификаций на «обратную связь», на заинтересованный отклик современников очевиден. Иногда он даже провоцировался: вспомним хотя бы изделия Бардина, нередко выполнявшиеся по заказам коллекционеров. Фальсификатор всегда спешит убедиться в эффекте воздействия подделки. Отсюда, между прочим, можно извлечь важный методический прием ее разоблачения: первоначальное введение подделки в общественный оборот, как правило, по времени близко к моменту ее изготовления.

Публичность предопределяет феномен бытования подделок. Появление фальсифицированных источников неизменно порождало разные виды «быстрого реагирования», идущие по двум основным направлениям: их критики или безоговорочного признания. «Соборное деяние на мниха Мартина Арменина» вызвало к жизни блестящий разбор его в «Поморских ответах»; «завещания» Петра I, Елизаветы Петровны заставили предпринять энергичные действия со стороны лица, против которого они были направлены. Подделки Бардина и Сулакадзева встретили скептические возражения профессиональных исследователей. Почти немедленно после публикации были буквально разгромлены П. М. Строевым «донесения» Гримовского. «Рукопись профессора Дабелова» сразу же встретила настороженное отношение. Примеры можно умножить. Скорее исключением является молчание вокруг «Песни Мстиславу» и «Политического завещания» Петра I. То есть подавляющая часть фальсификаций оказалась разоблаченной или поставленной под сомнение едва ли не в самом начале своего бытования.

Тем не менее жизнь подделок, несмотря на их разоблачения, как правило, оказывалась более сложной, порой драматичной, а главное, далеко не спокойной. Подчас аккумулируя в себе исторические мифы, подделки сами порождали новые мифы, еще более устойчивые, дожившие до наших дней, не умирающие и сегодня. Едва ли не два столетия лежало запечатанным в архиве «Соборное деяние на мниха Мартина Арменина»: несмотря на его разоблачение, факт сокрытия все-таки в известной мере порождал сомнение – а вдруг «церковная святыня» и впрямь подлинная. Почти столетие «речь» Ивана Грозного из Хрущевской Степенной книги не вызывала сколько-нибудь серьезных сомнений, затем вокруг нее закипели споры, отголоски которых слышны до сих пор. Два с лишним века известно «Прутское письмо» Петра I. Развенчанное давно как подлог, оно тем не менее попадает даже в академическое издание «Писем и бумаг Петра Великого». Уже боже, ста лет не утихают споры вокруг «Рукописи профессора Дабелова», несмотря на очевидные аргументированные доказательства многими учеными ее фальсифицированного характера. Нет-нет, но и сегодня появляется очередное «открытие» «нового» списка «Слова о полку Игореве», вышедшего из-под пера Бардина. С поразительным постоянством на протяжении почти полусотни лет издавались «донесения» Гримовского и т. д.

Было бы неверным объяснять долгую жизнь подделок, даже после их разоблачения, только указанными выше мотивами либо некомпетентностью, а порой и откровенным жульничеством их реаниматоров. Схема, по которой в истории бытования фальшивок, с одной стороны, стоят авторы фальсификаций, их реаниматоры и защитники, имеющие определенные умыслы, а с другой – их бескомпромиссные критики, заинтересованные в исторической правде, вряд ли способна в полной мере объяснить упорное возвращение подделок к читателям разных поколений. Причина этого, на наш взгляд, в мифологичное™ человеческого мышления вообще и исторического в частности. Именно это заставляет нас верить в никогда не происходившие события прошлого. Как правило, подделки содержат факты неординарные, чем-либо примечательные. Почему бы и не быть этому, размышляет читатель, имея в виду, например, убийство царевича Алексея. Действительно, все могло быть. Но успокаивая таким образом свой критический дух, мы подчас невольно не обращаем внимания на логическую подмену: между могло быть и было расстояние такое же, как между домыслом и истиной.

Мифологическое восприятие прошлого присутствует и в сознании людей, профессионально занимающихся вопросами, в круг которых нередко входят и подделки. Здесь идол мифа подчас уступает место идолу концепции. Очень трудно избавиться от фактов из подделанного документа, «вписывающихся» или эффектно подтверждающих концепцию, сложившуюся на основе изучения подлинных и достоверных источников. В этом случае подлог не только не разоблачается, но и получает концептуальную обоснованность.

Как и в любом общественном явлении, в фальсификации исторических источников сталкиваются личности с их страстями, помыслами, увлечениями, знаниями. Фальсификатор или реаниматор его изделия – лица всегда наступающие и, как правило, агрессивные, но неизбежно оставляющие следы своих неблаговидных действий. В отличие от них критики, разоблачающие подлоги, скорее похожи на стражей храма музы истории Клио. Они не имеют права на ошибки, их главная забота – историческая истина, которую приходится оборонять, используя весь арсенал знаний. Может быть, именно поэтому фигуры фальсификаторов нередко заслоняют своих оппонентов, их кропотливую и на первый взгляд неблагодарную работу. Страницы многих губернских газет обошли «мемуары» Марии Одоевской, а где-то на периферии этой дутой сенсации остался их блестящий критический разбор столичным ученым М. П. Погодиным. Четырежды публикуются «донесения» Гримовского, а в библиографию трудов о них даже не попадает первая критическая работа П. М. Строева, сразу же положившая конец претензиям на подлинность и достоверность этой подделки. Знающий, но далекий от истории читатель непременно вспомнит, когда речь зайдет о подделках, имена Бардина и Сулакадзева, но даже для него вряд ли что скажут имена Шляпкина или Сперанского, благодаря усилиям которых изделия этих фальсификаторов получили заслуженную оценку-

Впрочем, в истории бытования, а значит, и разоблачения подделок не столь и важна степень известности фальсификаторов и их критиков. Куда важней те искры нового знания, которые высекались при их столкновении. Неуклюже сработанное «Соборное деяние на мниха Мартина Арменина» способствовало появлению едва ли не первого в России исгочниковедческо-палеографического труда – «Поморских ответов». Подделки Бардина и Сула-кадзева послужили поводом для статьи Сперанского – классического исследования по истории палеографии в России в первой трети XIX в. Споры вокруг «завещаний» Петра I помогли выявить новые аспекты политической борьбы в России после смерти императора. Полемика о «Рукописи профессора Дабелова» заставила по-иному взглянуть на ряд источников, имеющих отношение к библиотеке московских парей, стимулировала сами поиски следов этой библиотеки.

Читатель, вероятно, уже понял, к чему клонит автор: подделки, несмотря на приносимый ими научный и нравственный ущерб, тем не менее, как это ни парадоксально, способствовали постижению исторической правды. В известной мере именно как ответ на фальсификации в России формировалась и наука критики исторических источников, уже в начале XIX в. имевшая стройную систему методических приемов разоблачения подделок. Неизбежность возникновения такой науки предопределялась хотя бы тем обстоятельством, что авторы фальсификаций всеми известными им средствами и способами стремились придать своим подделкам авторитет подлинности, достоверности и значимости.

В России в XVIII – первой половине XIX в. постепенно оформлялась система научных принципов введения исторических источников в общественный оборот. Фальсификаторы не могли не учитывать этого обстоятельства и старательно использовали отдельные элементы этой системы или даже их совокупность.

Прежде всего для придания достоверности своим изделиям они создавали легенды об открытии подделок. В этих легендах фальшивки выглядели либо как случайные находки, либо, наоборот, как результат целенаправленных поисков лица, в большинстве случаев имеющего самое непосредственное отношение к изготовлению подделки. Случайными представлены, например, открытия «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина», «Песни Мстиславу», списков «Слова о полку Игореве» Бардина. Как вознаграждение за многолетние настойчивые патриотические усилия охарактеризованы «открытия» таких подделок, как «Завещание» Екатерины II, «донесения» Гримовского, «Рукопись профессора Дабелова», «Рукопись Вельского», «Сказание о Руси и о вещем Олеге». В легендах можно встретить указания на авторитетные хранилища, откуда якобы изъяты или где скопированы рукописи (как в легендах о «завещаниях» Петра I, Екатерины II, где фигурировали тайные императорские архивы, откуда удалось извлечь, даже едва ли не выкрасть, документы). Нередко «открытие» подделки представлено как едва ли не спасение ее накануне неминуемой утраты из-за случайных обстоятельств – именно так сказано в легендах о находках «Песни Мстиславу», «Сказания о Руси и о вещем Олеге», «Рукописи Вельского».

В создававшихся легендах появляются вымышленные имена последних, а иногда и предшествующих им владельцев фальсифицированных рукописей, приводятся с разной степенью подробности их описания, дается датировка, указываются записи писцов, излагаются правила передачи текстов. В легенде к «Песне Мстиславу» появилась колоритная фигура мифического Вавелы Онуфриева, в легенде к «Соборному деянию на мниха Мартина Арменина» упомянут такой авторитетный даже в глазах старообрядцев человек, как Дмитрий Ростовский, якобы едва ли не самолично нашедший рукопись, здесь же красочно описаны признаки «древности» рукописи – ее внешний вид.

Атрибуты наукообразия часто сопровождали введение подделок в научный оборот. Помимо легенды они включали всевозможные комментарии (текстологические и по содержанию), снимки почерков. Многочисленными комментариями по содержанию снабжены публикации «Песни Мстиславу» и «донесений» Гримовского, «Сказания о Руси и о вещем Олеге». Минаев и Иванов рискнули представить читателям факсимильные снимки почерков рукописей своих изделий. С. Марешаль в публикации «Завещания» Екатерины II ввел маргиналий, указывающий на незавершенный характер последнего распоряжения императрицы, Дабелов многоточиями обозначил якобы пропущенные или непрочитанные места «описи» библиотеки московских царей. Сторонники подлинности «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина» многочисленными и не лишенными казуистики схоластическими рассуждениями отстаивали «научную обоснованность» своей точки зрения.

Авторитет подлогов подкреплялся и иными способами: авторитетом автора или героя вымышленного источника, значимостью вида, обстоятельств его создания. Так появились ни больше ни меньше как «завещания» русских императоров*, письмо Румянцева, причастного к делу царевича Алексея Петровича, «Прутское письмо», якобы написанное в критический для Петра Г момент, «Песнь» упомянутого в «Слове о полку Игоревен загадочного Бояна, приписки известных исторических лиц, выполненные Сулакадзевым, и т. д.

Подделки подкреплялись всевозможными признаками «древности». В процессе их изготовления использовались пергамен (авторами «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина», Бардиным, Сулакадзевым, Ивановым), стилизация под древний почерк (Головиным, Минаевым, Ивановым, Сулакадзевым), фальсифицированные записи писцов (Бардиным, Сулакадзевым) и др.

[* Для полноты картины, связанной с «завещаниями», укажем и на поддельное завещание царя Алексея Михайловича – весьма безыскусную фальсификацию начала XVIII в., представлявшую собой нравственные размышления царя накануне смерти. См.: Памятники древней письменности. – СПб., 1889. – Т. LXXX. – С. 77-80.]

Психологически, конечно, нелегко сегодня представить зарождение самого замысла у автора фальсификации, поиск им ее жанрового своеобразия, содержания, элементов «прикрытия». Однако совершенно очевидно, что автору подлога приходилось мобилизовать все свои способности, знания, а также пользоваться пособиями, имевшимися в его распоряжении. Подчас это была нелегкая работа. Авторы «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина» были вынуждены проштудировать немало книг, в том числе редких зарубежных изданий, прежде чем приступить к своей «работе». Нелегко пришлось и автору письма Румянцева: он должен был разобраться в подробностях следственного дела о царевиче Алексее. Пришлось потрудиться и авторам «завещаний» русских императоров – им надо было хорошо представлять перипетии многолетних династических связей, историю международных отношений в Европе, основные события царствования Елизаветы Петровны, знать переписку Екатерины II с Вольтером. Летописи, Сборник Кирши Данилова, «Слово о полку Игореве» использовал П. Львов, в курсе ногейших исторических сочинений и археографических открытий постоянно были Бардин и Сулакадзев. Приемы, способы, техника подделок исторических источников в определенной мере отражали состояние исторической критики и историографии. Будь авторы «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина» более сведушими в древних памятниках, вряд ли они допустили бы столь вопиющие промахи, как указание в источнике XII в. года от Рождества Христова, включение современных белорусизмов, дублирование переноса слов на следующую страницу, ряд палеографических несуразностей. Очевидно, и Бардин с Сулакадзевым, «работая» под древний почерк, постарались бы учесть те знания о развитии в русской письменности начертаний отдельных букв, которые в их время были доступны еще только узкому кругу профессионалов, а позже стали хрестоматийными. Тем не менее нельзя не подивиться изобретательности авторов «Завещания» Екатерины II, «Рукописи профессора Дабелова», мастерству Бардина, литературному блеску «Сказания о Руси и о вещем Олеге», фантазиям и остроумию Сулакадзева, авторов «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина», «речи» боярина Романова, «указа» царя Алексея Михайловича.

Состояние исторической критики и историографии отразил и процесс бытования и разоблачения подлогов. Очевидно, в XVIII – начале XIX в. еще было возможно отстаивать, например, подлинность «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина», используя такие аргументы, как ссылки на авторитет лиц, удостоверявших их подлинность, или на место хранения оригинала. Однако уже две-три скептические фразы, брошенные Карамзиным о фальшивке, заставили читателей стать осторожными в оценке этого источника. Позже, когда по цензурным условиям нельзя было подвергать критике «Соборное деяние», молчание о нем серьезных исследователей значило больше, чем многословные схоластические рассуждения защитников его подлинности. В начале XIX в. еще удавалось морочить головы увлеченных коллекционеров изделиями Бардина, но совершенно невозможно представить себе, чтобы они с такой же легкостью привлекали коллекционеров полвека спустя. В 30 – 40-х гг XIX столетия сахаровские подделки вызывали умилительное восхищение, но уже несколькими десятилетиями позже от него непременно потребовали бы и предъявления «Рукописи Вельского», и объяснения необычности сюжета сказки об Акундине, и более ясного обоснования им «беспаспортных бродяг» – загадок. Иначе говоря, все происходит в свое время- от возникновения подделок исторических источников до их окончательного разоблачения нередко пролегает немалая дистанция, измеряемая не только годами, но и уровнем развития исторической науки

Тем не менее следует констатировать примечательный и многозначительный факт фальсифицированный исторический источник, как правило, уже в момент его введения в научный оборот встречал скептическое отношение, а последующие полемики вокруг него, сколь бы жаркими они ни были, неизбежно заканчивались разоблачением подлога.

На этом и хотелось бы поставить точку в нашем исследовании. Но думается, что ее нельзя ставить в работе по изучению истории подделок, их бытования, а также в разоблачении новых фальсификаций. Во второй половине XIX, в XX в и вплоть до наших дней жанр подлогов письменных исторических источников в России не умирает «Протоколы Сионских мудрецов», «Дневник» Вырубовой и другие фальсификации отмечены не только вымученными приметами «старины», но и намеками на «масонские заговоры», зловещие тайные «козни», против которых нет-нет да и слышен призыв к объединению самых мрачных сил нашего неспокойного времени Но мы искренне верим, что об этих и других подлогах наука еще не раз скажет свое веское и беспристрастное слово.

БИБЛИОГРАФИЯ

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

показания о том, почему автор решил написать такую книгу и как он собирается это сделать

1 Бадигин К.С.Ледовые плавания русских поморов с XII по XVIII в – М, 1953

2 Мавродин В.В.Против фальсификации истории географических исследований // Изв Всесоюз географ о-ва – МЛ, 1958 – Т LXC – С 9 – 91 См также Лихачев Д С К вопросу о подделках литературных памятников и исторических источников // Истор архив – 1961 – N 6 – С 144-158

3 Теплое Л, Немировский В Книгопечатание – русское изобретение // Лит газ – 1951 – 1 апр

4 Жуковская Л И Поддельная докириллическая рукопись (К вопросу о методе определения подделок) // Вопросы языкознания – i960 – N 2 – С 141 – 144

5 Буганов В И, Жуковская Л П Рыбаков Б А Мнимая «Древиейтлая летопись» // Вопросы истории – 1977 – N6 – С 202 – 205 Жуковская Л П. Филин П Н «Влесова книга» Почему не Белесоват (Об одной подделке) // Рус речь – 1980 – N 4 – С 117

6 Книжное обозрение – 1988 – N 2 – 8 янб – С 3

7 Творогов О. В. Когда была написана «Вдесова книга»'1 Философско-эстетические проблемы древнерусской к\льтуры Сб ст – М, 1988 – Ч 2 – С 144 – 195

6 Обратить в пользу для потомков Публикация, предисловие и примечания Михаила Маковеева,// Новый мир – 1985 – N 8 – С 195 – 213, N 9 – С 218-236

9 Литературная газета – 1986 – N 22 – 28 мая – С 6

10 И А Бенедиктов О Сталине и Хрущеве // Мол гвардия – 1989 – N 4 – С [3

11 Интервью, которого не было // Огонек – 1989 – N 37 – С 8

12 Арутюнов Г. А., Волков Ф Д Перед судом истории // Моек праада – 1989 – N 76 – 30 марта

13 Перегудова 3, Каптелов Б Секретный агент Джугашвили'' // Коме правда – 1989 -N 143 – 21 июня – С 2

14 См об этом, например Возняк М Псевдо-Кониський и псевдо-Полетика – Львт-Кшв, 1939, Карпов Г Критический обзор разработки главных русских источников, до истории Малороссии относящихся – М, 1870

15 Из общих работ назовем Масанов Ю Литературные мистификации // Сов библиография – М, 1940 – Вып 1 (18), Берков П Н О людях и книгах (Из записок книголюба) – М, 1965 (гл «Книжные мистификации и подделки»), Жижшгенко А А Подлог документов историко-догматическое исследование – СПб, 1900, Ланн Е Литературные мистификации – М Л, 1930, Куник А А Тохтамыш и фиркович – СЛб, J 876, Смирное И Л О лодяеда-и А И Сулакядзева древнерусских памятников // ТОДРЛ – Л, 1979 – Вып 34 – С 200-219

Глава первая

«Обет юного венценосца»

1 Подробнее см Козлов В П «Примечания» Н М Карамзина к «Истории государства Российского» // Карамзин Н М История государства Российского – М, 1989 – Т I- С 551-574

2 Карамзин Н М История государства Российского – СПб, 1842 – Т VIII – Примеч 182

3 Там же – С 65 – 66

4. Там же – Примеч 182, 184

5 Собрание государственных грамот и договоров – М, 1819 – Ч II – N 37

6 Соловьев С М История России с древнейших времен – М, 1989 – Т VI – Кн 2 – С 423-424, Бестужев-Рюмин К Н Русская история – СПб, 1885 – Т II – Вып 1 -С 215-216

7 Ключевский В О Первый сборник статей – Пг, 1918 – С 378 – 380

8 Лихачев Н П Происхождение А ф Адашева, любимца Ивана Грозного//Истор вест – 1890 – Май – С 382

9. ПяатоновС Ф Статьи по русской истории – СПб, 1912 – 2-е изд – С 119 – 121 10 Там же – С 204-205

11 Васенко П Г Хрущевский список Степенной книги и известие о Земском соборе 1550 года//Журн Министерства народного просвещения – 1903 – Апр – С 386 – 4(Х)

12 Там же – С 389

13 Там же-С 397

14 Там же-С 398

15 Платонов С Ф Иван Грозный – Пг, 1923 – С 61 – 62

16 Бахрушин С В Иван Грозный – М, 1945 – С 21

17 Введенский А А Фальсификация документов в Московском государстве Х\Т – XVII вв // Проблемы источниковедения – МЛ, 1933 – Вып 1 – С 101 – 102

18 Шмидт С О Становление российского самодержавства Исследование социально-политической истории времени Ивана Грозного – М, 1973 – С 177 Он же Че-лобитеиный приказ в середине XVI столетия // Изв АН СССР Сер истории и философии – 1950 -TVH-Nb5-C446

19 Веселовский С Б Исследования по истории опричнины – М, 1963 – С 238 – 254, Павленко НИК истории земских соборов XVI века // Вопросы истории – 1968 ~ N 5 – С 86

20 Автократов В Н «Речь Ивана Грозного 1550 года» как политический памфлет конца XVII века // Труды Отд древнерус лит – М Л, 1955 – С 255-279

2! Тихомиров М Й Сословно-представительные учреждения (земские соборы) в России XVI века // Вопросы истории – 1958 – N 5 – С 4 – 8

22 Шмидт С О Становление российского самодержавства – М, 1973 – С 175 – 178

Глава вторая

«Ко уврачеванию расколом иедугующих»

1 См Описание некоторых сочинений, написанных русскими раскольниками в пользу раскола Записки Александра Б – СПб, 1861 -Ч 2-С 132

2 Соборное деяние Киевское на Арменина еретика Мартина – М, 1718, То же – СПб, 1718

3 Напечатася книга сия, именуемая Соборное деяние Киевское на Арменина еретика Мартина в Москве в лето 1718 А посем лета 1720 обновися в Северном граде Чернегове – Чернигов, 1720

4 Цит по Дружинин В Г Поморские палеографы начала XVIII столетия // Летопись занятий Археограф комис за 1918 г – Пг, 1923 – Вып 31 – С 63

5 Там же

6 Там же

7 Там же – С 20

8 Там же

9 Он же Подлинная рукопись Поморских ответов и ее издания // Изв ОРЯиС АН – СПб, 1912 – Т 17 – Кн 1 – С 57

10 Он же Поморские палеографы – С 31 – 32

11 Там же – С 42

12 Там же – С 34

15 По свидетельству П П Пекарского, в записной книжке Петра I имелась запись о том, чтобы «написать книгу о ханжах и изъявить блаженства (кротость Давыдову и проч), что не так как они думают и приплесть к требникам, а в предисловии явить то дельцем Ростовского с товарищи» См Пекарский П П Наука и литература в России при Петре Великом – СПб, 1862 – Т 1 – С 401

14 Карамзин Н М История государства Российского – СПб, 1842 – Т Ш – Ки 1-С 21

15 Там же – Примеч 238 DlugoszJ Histonae Polorucae Frankfurt am Mem, 1712 – Bd 2 – S 649

18 Дружинин В Г Поморские палеографы – С 64 – 65

17 Он же Подлинная рукопись Поморских ответов – С 61 «Там же- С 61-62

19 Дружинин В Г Поморские палеографы – С 52

20 Только после 1917 г рукописи стали доступными для обозрения и Н П Попов по просьбе В Г Дружинина сделал подробное описание «Соборного деяния» – См Дружинин В Г Дополнение к исследованию о Поморских палеографах начала XVIII века //Летопись занятий Археограф комис за 1923 – 1925 г – Вып 33 – Л, 1926 – С 100

21 ШмурлоЕ Митрополит Евгений как ученый Ранние годы жизни – СПб, 1888 – С 337

22 Там же – С 337-338

23 Лавров И Рассуждение о Соборном деянии, бывшем в Киеве в 1157 году – СПб, 1804

24 Цит по Жмурю Е Митрополит Евгений как ученый – С 336

25 Там же – С 337

26 Из бумаг протоиерея Иоанна Григоровича // Летопись занятий Археограф комис – Вып 2 – СПб, 1862 – С 25-52

27 Калайдович К Ф Записки важные и Мелочные//Летописи рус лит и древности, издаваемые Н Тихоиравовым – М, 1861 – Т 3 – Кн 5 – 6 – С 93 – 94 28ГПБ-Ф 328 -Д 314-Л 31 об

29 Карамзин Я М История – Т IV – Примеч 321

30 Там же – Т II – Примеч 415

31 НТ О соборах, бывших в России со времени введения в ней христианства до царствования Иоанна IV Васильевича – СПб, 1829

32 Руднев Н Рассуждение о ересях и расколах, бывших в русской церкви со времен Владимира до Иоанна Грозного – М, 1838

33 Игнатий История о расколах в церкви Российской – СПб 1849

34 Там же- С 218-219

35 Там же- С 219-234

36 Там же – С 235-236

37 Соловьев С М История России с древнейших времен // Соч – Кн II – Т 3 – М, 1988 – С 57 Небезынтересно заметить, что этот выдающийся отечественный историк принял за подлинные многие подделки исторических источников

38 Дружинин В Г Поморские палеографы – С 50

39 Там же – С 52

40 Макарий История русского раскола – 2-е изд – С 1 – 2

41 Там же

42 Шмурло Е Митрополит Евгений как ученый – С 335

43 Маркевич Н История Малороссии – М, 1842 – Т I – С 82 – 84, см также публикацию этого послания История руссов // Чтения ОИДР – М, 1846 – N° 2 – С 34-35

44 См, например Карпов Г Критический обзор разработки главных русских источников, до истории Малороссии относящихся – М, 1870 – С 51 – 121

45 Мельников-Печерский П И Поли собр соч – 2-е изд – СПб, 1909 – Т 6 – С 234

46 Лихачев Н П Дипломатика – СПб, 1901 – С 77

47 Горский А В, Невоструев К И Описание славянских рукописей Московской Синодальной библиотеки Отд третий Кн богослужебные – (Ч 2-я) – М, 1917 – С 497-514

Глава третья

«Отдайте все»

1 Цит по Голиков И И Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России – М, 1839 – 2-е изд – Т 10 – С 131

2 Там же – С 136

3 Там же – С 130

4 Соловьев С М История России с древнейших времен – М, 1963 – Ки IX – Т 17-18-С 541

5 Буганов В И Петр Великий и его время – М, 1989 – С 183

6 Шмурло Е Ф Кончина Петра Великого и вступление на престол Екатерины I – Казань, 1913 – С 8

7 Павленко Н И Три так называемых завещания Петра I // Вопросы истории – 1979-N2- С 139-142

8 Записки о России при Петре Великом, извлеченные из бумаг графа Бассевича – М, 1866

9 Там же – С 172

10 Сборник Русского исторического общества – СПб, 1868 – Т 3 – С 399

11 Записки о России при Петре Великом – С 168

12 Там же – С 171

13 Павленко Н И Три так называемых завещания Петра I – С 140 – 141

14 Busckmg A F Magazin fflr die пене Histone und Geographie – Th II – Hamburg, 1775

15 Голиков И И Деяния – Т 10 – С – 133

16 Павленко Н И Три так называемых завещания Петра I – С 141

Глава четвертая

«Вид истины имеет»

1 Original Anekdoten von Peter dem GroBen Von Iacob von Stalin – Leipzig, 1775 – S 53

2 Подлинные анекдоты Петра Великого, слышанные из уст знатных особ в Москве н Санкт-Петербурге, изданные в свет Яковом фон Штелиным – М, 1786 – С 7 – 91, Любопытные и достопамятные сказания о императоре Петре Великом, изображающие истинное свойство сего преславного государя н отца Отечества, собранные в течение сорока лет действительным статским советником Яковом Штелиным – СПб, 1786 (далее ссылки даются по этому изданию)

3 Там же – С 53-54

4 Там же – С 53-55 3 Там же- С 51-52

6 Голиков И И Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России – 2-е изд – М, 1838 – Т IV – С 264-266

7 ПСЗ – М, 1830 – Т IV – С 712 – Примем 2

8 Пушкин А С Собр соч – М, 1962 – Т 8 – С 214

9 Тем не менее сам М П Погодин считал подлинным и достоверным «Прутское письмо» – См Погодин М П Семнадцать первых лет жизни императора Петра Великого, 1672-1689 – М, 1875 – С 229

10 Витберг Ф О подложности известного письма Петра Великого с берегов Прута в Сенат от 10 июля 1711 г // Древняя и новая Россия – 1875 – Т III – С 256 – 263

11 Он же Подложное письмо Петра Великого // Истор вести – 1897 – N 7 – С 152-153

12 Беляев Е А По поводу статьи г Витберга о подложности письма Петра Великого из-под Прута 1711 г // Древняя и новая Россия – 1876 – Т I – С 403 – 407

13 Современник – 1859 – Т LXXV- С 21-25

14 Подъяпольская Е П К вопросу о достоверности письма Петра I с берегов Прута //Исследования по отечественному источниковедению Сб ст, посвященных 75-летию профессора С Н Валка – М Л, 1964 – С 314-318

15 Письма и бумаги императора Петра Великого – М, 1972 – Т XI – Вып I – С 314-315, 572-575

16 Там же – С 575

17 Фрейгина С А О подлинности письма Петра I с берегов Прута// Сов архивы – 1970- N4- С 117-118

18 Павленко Н И Три так называемых завещания Петра I // Вопросы истории – 1979-N2- С 128-138

iS Любопытные и достопамятные сказания – С 338

20 Витберг Ф Подложное письмо – С 153

21 Павленко Н И Трн так называемых завещания Петра I – С 130 – 132

22 Малиновский К В Записка Якова Штелнна о Прутском походе Петра I // Рус лит- 1982- N7- С 166

23 Павленко Н И Петр Великий – М, 1990 – С 356-358

Глава пятая

«Всклепавшая на себя имя»

1 Панин В Н О Самозванке, выдававшей себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны // Чтения ОИДР – 1867 – Кн 1 – С 34 Здесь и далее мы пользуемся опубликованными В Н Паниным документами по переводам П й Мельннкова-Печерского – См Поли собр соч П И Мельникова (Андрея Печерского) – 2-е изд – СПб 1909 – Т 6

2 Там же – С 76-77

3 У Елизаветы Петровны действительно была от Разумовского дочь Августа, находившаяся в Московском Ивановском монастыре под именем Досифеи и умершая в начале XIX в Именно она известна в истории под именем княжны Таракановой

4 Мельников-Печерский П И – С 46

5 Голицын А О мнимой княжне Таракановой – Лейпциг, 1863, Платонов А Княжна Тараканова – М, 1912, Дурье Я С Княжна Тараканова // Вопросы истории – 1966 – N 10

6 Соювьев С М История России с древнейших времен – М, 1956 – Кн X – Т 19- С 315

7 Мельников-Печерский П И – С 49

8 Там же – С 47

9 Панин В Я О Самозванке – С 41

10 Там же – С 108

11 Мельников-Печерский Л И – С 47

12 Там же – С 49 [3 Там же – С 134

14 Там же – С 135

15 Там же- С 114

16 Записки о России при Петре Великом, извлеченные из бумаг графа Бассевича – М, 1866 – С 179

Глава шестая

«Любимый проект Петра Великого», или Разоблаченные предсказания прошлого

1 Des progres de la puissance Russe depuis son ongine jusqu'au commencement du XIX siecle Par M L[esur] – Pans, 1812

2 Цит по Шубинский С Мнимое завещание Петра Великого // Древняя и новая Россия- 1877-Т I- С 98

3 Данилова Е Н «Завещание» Петра Великого // Труды Историко-архивного нн-та – М, 1946 – Т II – С 219 Здесь и далее тексты «Завещания» приводятся по переводам, помещенным в данной статье

4 Там же – С 223

5 Esneaux et Chennechot Histoire philosophique et politique de Russie – Pans, 1830

6 Mohnacb Powstame Naroda Polskiego – Pans, 1834

7 Gaiharde Fr Memoires du chevalier d'Eon – Pans, 1836 – Bd I – P 171-175

8 Цит по Шубинский С Мнимое завещание Петра Великого – С 100

9 Данилова Е Н «Завещание» Петра Великого – С 219 – 229

10 Там же – С 220

11 Там же – С 221

12 Там же – С 222-223

13 Chodzko L La Pologne histonque, litteraire, momimentale et lllustree – Pans, 1839

14 Цит по Данилова Е Н «Завещание» Петра Великого – С 265 – Прнмеч 1

15 Там же – С 266 – Примеч 1 (Colson F De la Pologne et des Cabinets du Nord – Pans Leipzig, 1841 – Bd III – P 136 и др)

16 Teleki L Testament de Pierre le Grand L'intervention russe – Pans, 1849 – P 20 – 21

17 Ravergie A -L Histoire de la Russie et de ses envahissements depuis levegne de Pierre le Grand jusqu'au nos joins comprenant la vie et le cuneux Testament de Pierre rets – Pans, 1854

l8 Данилова Е Н «Завещание» Петра Великого – С 226 – Примеч 4

19 Balleydter A Histoire de l'empereur Nicolas – Pans, 1857 – Bd II – P 443-444

20 Berkholz E Das Testament Peters des Grossen – Riga, 1859, Он же Napoleon I – auteur du testament de Pierre le Grand – BraxiUes, 1863, Он же Das Testament Peters des Grossen-eine Erfindung Napoleons I – SPb, 1877

21 Данилова Е Н «Завещание» Петра Великого – С 208 – Примеч 3

22 Там же – С 216 – Примеч 1

23 Там же – С 212

24 Там же- С 212-213

23 Guame M Le Testament de Pierre le Grand on la clef l'avemr – Pans, 1876

26 Зотов В Сказания иноземцев о России XVIII столетия Кавалер д'Эон и его пребывание в Петербурге // Рус старина – 1874 – Авг – С 743 – 771, Дек – С 740 – 745

27 Карпович Е Шевалье д'Эон при дворе императрицы Елизаветы Петровны // Древняя и новая Россия – 1875 – Т II – N 7 – С 243-266

28 Бестужев-Рюмин К Н Чему учит русская история // Древняя н новая Россия – 1877 – Т I – N 1 – С 5 – 25, Миллер О Европа и Россия в восточном вопросе // Там же – С 97-107

29 Шубинский С Мнимое завещание Петра Великого – С 101 10 Данилова Е Н «Завещание» Петра Великого – С 269

30 Там же – С 227

32 Там же – С 228

33 Там же – С 229

34 Там же- С 214

55 Яковлев Н О так называемом «завещании» Петра Великого // Истор жур – 1941 – N 12 – С 128-133

36 Данилова Е Н «Завещание» Петра Великого – С 240 – 161

37 Там же-С 258

38 Там же – С 261

39 Там же – С 250

40 Там же – С 262-263

41 Там же- С 218, 242-243

42 Там же – С 250-251

43 Там же – С 252

44 Там же

Глава седьмая

«Монумент тайной днпломации Российской»

1 Здесь н далее текст «Завещания», а также основные факты, связанные с его изготовлением и бытованием, взяты из книги Лихаткин Г А Сильвен Марешаль и «Завещание» Екатерины II – Л, 1974

2 Там же – С 47

3 Там же – С 68

4 Там же – С 69

5 Там же

6 Там же

7 Там же ~ С 70

8 Там же – С 74

9 Там же

10 Там же – С 76

11 ОксманЮ Г Изисторинагитационно-пропагавдистскойлитературыдвадцатых годов XIX века // Очерки из истории движения декабристов Сб ст – М, 1954 – С 479-501

12 Карамзин Н М «О древней и новой России в ее политическом н гражданском отношениях» // Лит учеба – 1988 – N 4 – С 128, 130

13 В настоящее время известен ЦГВИА СССР – Ф 410 – Д 20

14 Търиовскии Ф Русское вольнодумство при императрице Екатерине II и эпоха реакции // Труды Киев духовной академии – Киев, 1868 – Кн III

15 Там же – С 401

16 Там же – С 129

17 Там же

18 Домашняя беседа – 1868 – N 35 – 45

19 Макогоненко Г Николай Новиков и русское просвещение XVIII века – МЛ. 1951 – С 522-525

20 Лихоткин Г А Сильвен Марешаль И «Завещание» Екатерины II – С 69 21 Там же – С 4В 22 Там же

Глава восьмая

Московский палеотаф А И Бардни

1 Около 1822 г Калайдович, например, намеревался купить у Бардина «пергаменный} рукописный Кондакарь», «Петра Великого письма», «икону др(евнюю(Бориса и Глеба» Он записал «Спросить у Бардина, у кого пергаменные] Моисеевы книги, – указывает Зол[тан] Андреевич] Петров» – ГПБ – Ф 328 – Д 106 – Л 2

2 Там же – Л 49 об, 186

3 Москвитянин – 1841 – N 3 – С 245

4 Они указаны в статье М Н Сперанского См Сперанский М Н Русские поддел-хи рукописей в начале XIX в (Бардин и Сулакадзев) // Проблемы источниковедения – М, 1956 – Вып V – С 74-93

5 Дмитриев Л А История первого издания «Слова о полку Игореве» Материалы н исследования – М Л, 1960 – С 155 – 156

6 Калайдович К Ф Записки важные н мелочные// Летописи русской литературы и древности, издаваемые Н Тихонравовым – М, 1861 – Т 3 – Кн 5 – 6 – С 34 – 35

7 Москвитянин – 1855 – N 1 – С 101-102

8 Переписка Н П Румянцева с московскими учеными // Чтения ОИДР – М, 1882 – Кн 1-С 19

9 Строев П М Краткое обозрение мифологии славян российских – М 1815 – С 10-11

10 Андреева Т В.Козлов В П Переписка К Ф Калайдовича и П М Строева, 1816 – 1818//Зап Отд рукопнсейГосударственнойорденаЛеникаб-киСССРим В И Ленина – М, 1987 – Вып 46 – С 141-142

11 Москвитянин – 1841 – N 3 – С 245

12 Подробнее см Сперанский М Н Русские подделки рукописей в начале XIX в – С 74-76

11 Иванов М Находки в старом архиве // Труд – 1982 – 27 окт Заметка была переиздана в ряде других газет

14 Литературная газета – 1982 – 4 нояб

13 Подробнее см Козлов В П О рукописях П Я Актова // Памятники культуры Новые открытия Ежегодник – 1982 – Л, 1984 – С 123 – 124

16 ОР ГБЛ – Ф 704 – Д 1381 – Л 429-430

17 Титов А А Биографический очерк протоиерея Михаила Диева с приложением его писем к И М Снегиреву // Чтения ОИДР – М, 1909 – Кн 1 – С 102

18 Подробнее см Сперанский М Н Русские подделки рукописей в начале XIX в – С 78-79

19 Там же-С 79-81,89

20 Там же-С 81-90

21 Дмитриев Л А История первого издания «Слова о полку Игореве» – С 157 – 160

22 Сперанский М Н Русские подделки рукописей в начаяе XIX в – С 75

23 Там же – С 79

24 Там же – С 89-90

25 Там же – С 80

26 Каланов Н Предварительные юридические сведения для полного объяснения Русской Правды – М, 1846 – С 59

27 Сперанский М Н Русские подделки рукописей в начале XIX в – С 52 – 57

28 Там же – С 58-60

Глава девятая

«Возбудить величайшие ожидания»

1 Подробную библиографию о библиотеке Ивана Грозного см Библиотека Ивана Грозного Реконструкция и библиограф описание/ Сост Н Н Зарубнн, Подгот к печати, примеч идоп А А Амосова – Л, 1982 – С 118 – 139

2 Dabelow Chr Chr Uber die Junsten-Fakult amp;t zu Dorpat – Jarbuch filr Rechtsgelerte in Russland – Riga, 1822 – Bd I

3 Hallische allgemeine Litteraturzeitung – 1825 – N 45, 46

4 Themis oil bibliotheque du junsconsulte – Pans, 1825 – T VII – P 90-92, JahrbU-cher der gesammten deutscher – S 109 – 110

5 Клоссиус Ф Библиотека великого князя Василия (IV) Иоанновича и царя Иоанна (IV) Васильевича // Журн Министерства народного просвещения – 1834 – Июнь – С 397-419

6 Там же – С 407-408

7 Там же – С 409-410

8 Там же – С 414

9 Шевырев С Заметка о библиотеках в Москве, особенно Типографской // СПб ведомости – 1860 – N 78 – С 390

10 Сочинения И Н Жданова – СПб, 1904 – Т I – С 81-170

11 Иконников В С Опыт русской историографии – Киев, 1891 – Т I – С 103

12 Шевырев С II История русской словесности Лекции – СПб, 1887 – Т I – С XVI-LIX, Т II – С 208

13 Зарубин Н Н – Библиотека Ивана Грозного – С 27

14 Новое время – 1893 – N 6131

15 Лихачев Н П Библиотека и архив московских государей в XVI столетии – СПб, 1894-С 40

16 Белокуров С О библиотеке московских государей в XVI столетии – М, 1898

17 Зарубин Н Н Библиотека Ивана Грозного – С 17

18 Корсаков Д А, Соколов М Г Отзыв о сочинении С А Белокурова «О библиотеке московских государей в XVI столетии» // Чтения ОИДР – М, 1887 – Кн 3 – С 14

19 Вестник археологии н истории, издаваемый Санкт-Петербургским археологическим институтом ~ СПб, 1900 – Вып XIII – С 274

20 Там же

21 Иконников В С Максим Грек и его время – 2-еизд – Киев, 1915 – С 161 – 162

22 Труды десятого Археологического съезда в Риге 189о – М, 1900 – Т III – С 74

23 Там же – С 75

24 Зарубин Н Н Библиотека Ивана Грозного – С 17 – 18

25 Тихомиров М Н Русская культура X-XVIII веков – М, 1968 – С 281-291

26 Зимин А А К. поискам библиотеки московских государей // Рус лит – 1963 – N4- С 124-132

27 Зарубин Н Н Библиотека Ивана Грозного – С 68

28 Стеллецкий И Я Судьба библиотеки Ивана Грозного // Наука и жизнь – 1944 – N 7-8 – С 47-48

25 Там же – С 48

30 Пересветов Р Т По следам находок и утрат – М, 1961, Он же Тайны выцветших строк – М, 1970

31 Осокин В Н Поиски Либерии продолжаются // Новый мир – 1976 – N11 С 227-233

32 Осокин В Н Судьба библиотеки Ивана Грозного // Огонек – 1978 – N 44 – С 22 См также его заметку «Снова о Либерии» // Сов культура – 1979 – 23 янв

33 Иванов Аполлос Тайна древнего Чертолья // Веч Москва – 1989 – N 45 – 24 июня

34 Амосов А А «Античная» библиотека Ивана Грозного К вопросу о достоверности сохранияшихся известий об иноязычном фонде библиотеки московских государей // Книжное дело в России в XVI – XIX веках – Л, 1980 – С 9

35 Там же

36 Там же – С 10

37 Карамзин Н М История государства Российского – СПб, 1842 – Кн III – Т VII ~ С 136 – Примеч 406, 407

38 Материалы для истории просвещения в России, собираемые Петром Кепле-ном – СПб, 1824 – N 27 – С 382-382

35 Bakmeisterl Essai sur la Bibliotheque et le Cabinet de cunosite et d'histoire naturelle de PAkademie des sciences de Saint Petersbourg – SPb, 1776

40 Matthaei Ch Fr Index codicum manuscnptootm graecorum Bibhothecarum Mosqu-ensium Sanctissimae Synodi ecdesiae orthodoxae graeco-rossicae – SPb, 1780

41 Карамзин Н М История государства Российского – СПб, 1842 – Т V – С 235

42 Там же – Т VI – С 45

43 Там же – Т VII – С 107

44 Там же – Примеч 339

45 Там же – Т IX – С 52 – Примеч 165

46 Цит по Белокуров С О библиотеке московских государей – С 249 – 151

47 Карамзин Н М История государства Российского – Т VIII – С 70

48 Там же – Примеч 207

45 Там же – Т VI – С 217

50 См Библиотека в саду – М, 1985 – С 160-163

51 ЦГАДА – Ф 17 – Д 56 доп – Л 60-60 об

52 См Биографический словарь профессоров и преподавателей имп Юрьевского, бывшего Дерптского университета – Юрьев, 1902 – Т I О разысканиях Клоссиуса в московских и петербургских хранилищах см Переписка А X Востокова в повременном порядке // Сб ст, читанных в Отд-нии рус яз н словесности АН – СПб, 1872 – Т 5 – Вып 2-С 240-318

53 Клоесиус Ф Библиотека – С 415

Глава десятая

Судебные прения по делу царя Бориса

1 Северный архив – 1825 – N 21 – С 1 – 51

2 Там же – С 1

3 Там же – С 7

4 Там же – С 36

5 Там же – С 42-43

6 Там же – С 44

7 Сын Отечества и Северный архив – 1834 – Т 42 – С 484 – 504, 560 – 575

8 Там же – С 484

9 Там же – С 487

10 Северный архив – 1825 – N 21 – С 21-22

11 Там же – С 38

12 Сын Отечества и Северный архив – 1834 – Т 42 – С 566

13 Северный архив – 1825 – N 21 – С 40

14 Сын Отечества и Северный архив – 1834 – Т 42 – С 568

15 Сын Отечества – 1847 – Кн 3 – С 1-22

16 Там же – С 1

17 Там же – С 22 «Разбора» не появилось

18 Чтения ОИДР – М, 1858 – Ки 2 – Отд V – С. 1-24. 19 Там же – С 4

20 Там же – С 14 2' Там же – С 16

22 Там же- С 13

23 Там же – С 17

21 ЦГАДА – Ф 17 – Д 50 доп – Л 96-96 об

25 Переписка Н П Румянцева с московскими учеными//Чтения ОИДР – 1882 – Кн 1 – С 245

26 ЦГАДА -Ф 17-Д 62 доп-Ч 5-Л 319-320

27 Там же-Ф 197 – Оп 2 – Д 27 – Л 119

28 С[троев] П Несколько слов о статье, помещенной в N 21 «Северного архива» // Моек телеграф – 1825 – Ч 6 – С 204-205

29 Там же – С 205-206

30 Там же – С 206

31 Журнал Министерства народного просвещения – 1834 – N° 10. – Ч 4 – С 138 – 139

32 Tnw ygg

33 Донесение Льва Сапеги // Бнблногр зап – 1858 – Т 1 – С 735 – 736

34 Сушков Н В Библиографические указания // Рус вести – 1858 – N 18 – С 49-51

35 Чтения ОИДР – 1858 – Кн 4 – С 162

36 Журнал Министерства народного просвещения – 1893 – Ч 285 – С 217

37 Брокгауз Ф А, Ефрон И А Энциклопедический словарь – Т 1Ха – СПб, 1893-С 820

38 Полосин И Неизвестный памфлет на Аракчеева 1825 г (Записки о делах Московских 1598 г)//Труды Ярослав пед ии-та – Ярославль, 1926 – Т 1 – Вып 2 – С 61 – 74

39 Там же – С 67 40Там же- С 71

41 Карамзин Н М История государства Российского – Кн IV – Т XI – СПб, 1843-С 120-Прнмеч 349

42 Северный архив – 1825 – N 21 – С 9

43 Там же – С 43

44 Там же – С 49

45 Там же-N21- С 15

46 Подробнее см Козлов В П «История государства Российского» Н М Карам-зина в оценках современников – М, 1989 – С 116 – 117

47 Карамзин Н М Исторические воспоминания и замечания иа пути к Троице // Карамзин Н М Соч – М, 1820 – Т 9 – С 234-235

48 Там же – С 236

49 Северный архив – 1825 – N 21 – С 33

50 Там же – С 4

51 Там же – С 14

52 Карамзин Н М «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» // Лит учеба – 1988 – N° 4 – С 129

Глава одиннадцатая

Хлестаков отечественной «археологии», или Три жизни А И Сулакадзева

1 Наиболее полную библиографию работ о нем см Ревзин Л Я Бессмертный Сулакадзев // Рус лит – 1979 – N 3

2 Козлов В Л Новые материалы о рукописях, присланных в конце XVIII в в Синод // Археограф ежегодник за 1979 г – М, 1981 – С 87

3 ОР ГБЛ – Ф 96 – Д 14 – Л 35

4 Впрочем, эти штампы можно рассматривать и как очередную, трудно объяснимую мистификацию А И Сулакадзева – указание на год его рождения, а не на принадлежность книг и рукописей отцу

5 ОРГБЛ-Ф 96-Д 27-Л 18, Д 87 – Л 177 6 ЛОИИ – Коля 238 – Оп 2 – Д 149/1

7 Протасов А Я Из записей и воспоминаний протоиерея Г П Смирнова-Платонова // Рус архив – 1897 – N 9 – С 113

8 Д[митрий! Я[зыков] Оригинальный русский антиквар // Рус вести – 1898 – Т 256 – С 327

9 Там же – С 238

10 Цит по Корабли мысли Зарубежные писатели о книге, чтении, библиофилах Рассказы, памфлеты, эссе – М, 1980 – С 69 – 70

11 Переписка А X Востокова в повременном порядке Сб ст,чит вОтд-ннирус яз и словесности АН – СПб, 1873 – Т 5 – Вып 2 – С 391-392

12 Пыпин А Я Подделки рукописей и народных песен // Памятники древней письменности – СПб, 1898 – Т CXXVII – С 6-7

13 Полонская И М Книги из библиотеки и с автографами Ф В Каржавина в собрании Отдела редких книг // Труды ГБЛ им В И Ленина – М, 1978 – Т 14 – С 13-164

14 Козлов В П Новые материалы о рукописях, присланных в конце XVIII в в Синод – С 87-88

15 Описание рукописей князя Павла Петровича Вяземского – СПб, 1902 – С 33 16 Сперанский М Н Русские подделки рукописей в начале XIX в (Бардии и Сулакадзев) // Проблемы источниковедения – М, 1956 – Вып V – С 63 17 Там же – Примеч 2

18 ОР БАН 24 5 38, оборот верхней крышки переплета 19 Барсуков Н Жизнь и труды П М Строева – СПб, 1878 – С 237-238

20 Подробнее см Козлов В П О рукописях П Я Актова // Памятники культуры Новые открытия Ежегодник- 1982 Л, 1984- С 124-127

21 Березин-ШиряевЯ Николай Павлович Дуров// Библиограф – 1887 – N 1 – С 7 22 Там же – С 5-6

23 См, например Известие об аудиенции ки Антиоха Кантемира прн французском дворе в 1738 г // Отечеств зал – 1826 – N 7 – Ч 28-С 202-203

24 ЛОИИ Коял 238 Оп I Карт 149 Д 2а Л 13

25 Державин Г Р Рассуждение о лирической поэзии // Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я Грота – СПб, 1872 – Т 7 – С 585 – 587

26 ГБЛ Ф 211 Карт 3623 Д 3

27 Цит по Пыпин А Н Подделки рукописей и народных песен – С 2

28 Там же – С 3

29 Там же – С 4

30 Там же

31 Лотман Ю М «Слово о полку Игореве» и литературная традиция XVIII – начала XIX в Слово о полку Игореве – памятник XII века – МЛ 1962 – С 403

32 О песнопевце Игореве // Сын Отечества – 1821 – Ч LXXII – С 34 – 37 Статья без подписи

33 Балховитинов? Словарь исторический о бывших в России писателях духовного чина – 2-е иэд – СПб, 1827 – С 58-59

34 Сперанский М Н Русские подделки рукописей в начале XIX в – С 91 – 92

35 Огиенко И И Молитвенник князя Володимера Великого 999 року // Старш Украти – Львт, 1925 – Кн V

36 Отечественные записки – 1841 – N 5

37 Сперанский М Н К истории русских рукописных подделок // Доклады АН СССР Сер В – Л, 1928 – N 9 – С 183

38 Вяземский П П Монастыри на Ладожском н Кубеиском озере Памятники древней письменности – СПб, 1881 – Ки 1 – С 19

39 Сперанский М И К истории русских рукописных подделок – С 183 – 190

40 Он же Русские подделки рукописей в начале XIX в – С 93

41 Там же

42 Там же – С 94-95

43 Там же

44 Там же – С 99

45 Там же

46 Там же – С 100

47 ЛОИИ Колл 238 Оп 1 Карт 149 Д 2а Л 74-75 об

48 БАН Собр текущих поступлений N° 637 Л 1 – 5

49 Там же 24 5 38 С 119, ЛОИИ Колл 238 Оп 2 Карт 149 Д 2 Л 1-8

50 В настоящее время местонахождение рукописи этого труда Сулакадзева неизвестио В 1889 г она еше хранилась в Валаамском монастыре – См Шляпкин И Рукописи Валаамского монастыря // Библиограф – 1889 – N 10 – 11 – С 199

51 ОР ГБЛ Ф 96 Л 17

52 Переписка А X Востокова – С 390

53 Там же- С 391-392

54 Материалы для статистики Российской империи – СПб, 1841 – Ч 2 – С 59, Остров Валаам и тамошний монастырь – СПб, 1852 – С 11

55 Журнал Московской Патриархии – 1974 – N 12

56 Сочинения, письма и бумаги В Н Каразнна, собранные и отредактированные проф Д И Багалеем – Харьков, 1910 – С 553 – 556

57 Калайдович К Ф, Строев П М Обстоятельное описание славяно-российских рукописей, хранящихся в Москве в библиотеке графа Федора Андреевича Толстого – М, 1825

53 Пыпин А Н Подделки рукописей и народных песен – С 8 59 В его «Летописце» за 1818 г содержится запись «Книги запрещены собором 1551 Адам, Енох, Снфова молитва Адамль завет, Варфоломеевы вопросы о Соломоне, Китоврасн, Еунатиевы муки, мартолой, Остролог, Остропомна, Чаровник, Громник, Молнияник, Коледник, Метанне, Мысленик, Сносудец, Волховник, Звеэдочетец, Путник, Рафли, Шестокрыл, Воронограй, Зодей, Алиопах, Аристотелевы врата, Зло-тоетруй, Глубина, Криница, Жидовин, Лоб Адамльо Здесь же – отсьшки на Стоглав, Карамзина и Калайдовича – ОР ГБЛ М 2638 Л 25

60 Пыпин А Н Подделки рукописей и народных песен – С 10 – 13

61 Макаренко М Молитвенник великого князя Володимера н Сулакадзев // Сб Отд-ния рус яз и словесности АН СССР – Л, 1928 -Т CI – N 3 – С 486, Сперанский М Н Русские подделки рукописей в начале XIX в – С 90 – 98

62 ГБЛ Ф310 Д 871 Опубликован Сперанский М Н Русские подделки рукописей в начале XIX в – С 90-98

63 Там же- С 91-94

44 Евгении Болховитинов Примечания на грамоту великого князя Мстислава // Вестн Европы – 1818 – N 15-16 – С 201-255

65 ОР ГБЛ Ф 96 Д 54 См также Библиографические заметки И указатель новых книг // Рус филолог вестн – 1884 – N 4 – С 337 – 338

66 Пыпин А Н Подделки рукописей и народных песен – С 12

67 Сперанский М Н Русские подделки рукописей в начале XIX в – С 90 – 91

68 ОР БАН N 637

69 Воробьев Б Я Рукопись А И Сулакадзева «О воздушном летании В России» как источник историографии по воздухоплаванию // Труды по истории техники – М, 1952 – Вып 1 – С 122-127

70 Россия- 1901- N889

71 Родных А Старинные опыты воздухоплавания в России // Вестн воздухоплавания- 1913-N3- С 11

72 Воробьев Б И Рукопись А И Сулакадзева – С 127

71 Воздухоплавание и авиация в России до 1917 г Сб документов и материалов – М, 1956-С 13

74 Покровская В Ф Еще об одной рукописи А И Сулакадзева (К вопросу о поправках в рукописных текстах) // ТОДРЛ -МЛ, 1985 – Т XIV – С 634-636

75 Жуковская Л Л Поддельная докириллическая рукопись (К вопросу о методе определения подделок) // Вопросы языкознания – 1960 – N 2 – С 114

76 Воронин Н Н «Сказание о Руси н о вечем Олзе» в рукописях А Я Артынова (К истории литературных подделок начала XIX в) // Ар.хеограф ежегодник за 1974 г – М, 1975- С 183

Глава двенадцатая

«Поведаю вам страшныя сня тайны н буду изменник н предатель всепресветлого державца моего»

1 Подробнее см Эйдельмн Н Я Герцен против самодержавия Секретная политическая история России XVIII – XIX веков и вольная печать – 2-е изд – М, 1984 – С 64-69

2 Иллюстрация – 1859 – 7, 21 мая 4 нюня

3 Устрялов Н Г История царствования Петра Великого – СПб, 1859 – Т VI – С 619 – 626 Далее текст письма приводится по этому изданию

4 Эйдельман Н Я Герцен против самодержавия – С 68

5 Устрялов Н Г История – С 630

6 Taм же

7 Там же

8 Там же – С 621 9 Там же

10 Там же – С 623

11 Там же

12 Там же – С 624-625

13 Там же – С 626

14 Семевский М И Царевич Алексей Петрович Н Устрялова // Рус слово – 1860 – N I – С 50

15 Там же – С 93-94

16 Статья долгое время приписывалось Н А Добролюбову – Подробнее см Эйдельман Н Я Герцен против самодержавия – С 71 – 72

17 Там же – С 71-74

18 Князь Влад[имир] К[авкасидзе]в Материалы для истории Петра Великого // Отечественные записки – 1844 – N 3 – 4 – С 92 – 109

19 Устрялов Н Г – История – С 533

20 Там же – С 622

21 Там же – С 526 12 Там же-С 621

25 Ср там же – С 519-523, 622 24 Там же – С 537

25 Для темы нашей книги интересным представляется один из сборников, включавший письмо Румянцева (происходит из собрания Семевских) В нем среди прочего имеются материалы уже небезызвестной нам «принцессы Володомирской», в том числе подробный пересказ «Завещания» Елизаветы Петровны, посланный самозванкой кардиналу Альбенн См ОР ГПБ Ф 683 Д 16 Между прочим, здесь в обращении Румянцева карандашом неизвестной рукой добавлено «Кажется Бутурлин», то есть кто-то полагал, что либо автором подлога, либо адресатом письма являлся некий Бутурлин (или историк Д П Бутурлин, или фельдмаршал граф А Б Бутурлин)

26 Эйдельман Н Я Герцен против самодержавия – С 81 – 82 В конце концов вопрос о подлинности письма Румянцева Н Я Эйдельман оставляет открытым

Глава тринадцатая

«Да постыдятся н посрамятся вен, глаголющие на нь»

1 Подробнее см Присенко Г Проникновение в былое – Тула, 1984 – С 37 – 53 2 Белинский В Г Поли собр соч – М, 1965 – Т V – С 180 183, Чернышевский Я Г Поли собр соч – М, 1949 – Т II – С 378

3 См, например Азадовский М К История русской фольклористики – М, 1958 – С 356-362

4 Для биографии И П Сахарова // Рус архив – 1873 – N 6 – С 915

5 Там же – С 909

6 Песнн, собранные П В Киреевским – М, 1863 – Ч II – Вып 5 – С XXV

7 Сказания русского народа, собранные И Сахаровым – 3-е изд – СПб, 1841 – Т 1- Кн 2

8 Виноградов Н Н И П Сахаров н его «Русские народные загадки и притчи» // Журн Министерства народного просвещения – 1905 – N 6 – С 250

9 Сахаров И П Путешествия русских людей в чужие земли – СПб, 1837 – Ч 1 – 2

10 Долгов С Повесть и сказание о похождении во Иерусалим и во Царьград Троицкого Сергиева монастыря черного диакона Ионы пореклому Маленького 1649 – 1652 гг // Палестин сб – СПб, 1895 – Выл 42 – С V-VI

11 Там же – С VIII

12 Сахаров И П Песни русского народа – СПб, 1838 – 1839 – Ч 1 – 5

13 Песни, собранные П В Киреевским – С CXXIX

14 Долгов С Повесть и сказание – С VIII

15 Сахаров И П Песнн русского народа – Ч 5 – С 4

16 Сахаров И П Русские народные сказки – СПб, 1841 – С 269 – 270

17 Виноградов Н Н И П Сахаров н его «Русские народные загадки н притчи» – С 257

18 Северная почта – 1841 – N 114

19 Глинка Ф Карелия, или Заточение Марфы Иоанновны Романовой, описанное стихотворением в 4 частях – СПб, 1830

20 Базанов В Карелия в русской литературе и фольклористике XIX века. – Петрозаводск, 1955 – С 70

21 Песни, собранные П В Киреевским – С CXLI – CXLII

22 Отечественные записки – 1841 – Т XVI – С 42

23 Там же – С 40

24 Песни, собранные П В Киреевским – С CXLII

25 Пыпин А Н Подделки рукописей и народных песен // Памятники древней письменности – СПб, 1898 – Т CXXVIi – С 31 – 32, Соболевский А Южнославянское влияние на русскую народную словесность – СПб, 1894 – С 11

26 См, напр Токарев С А История русской этнографии (Дооктябрьский период) _ М, 1966 – С 199 – 200 Впрочем, вопреки фактам и сегодня встречаются попытки реабилитации подделок Сахарова (см, напр Аникин В П Жизнь, творчество и труды И П Сахарова//Сказания русского народа, собранные И П Сахаровым – М, 1989-С 13)

Глава четырнадцатая

«Баянка» симбирского Макферсона о Руси и вещем Олеге

1 От редакции // Иллюстрация – 1846 – Т 3 – N 35 – С 560

2 Курочкт Н Сказание о Руси С двумя политипажньтми рисунками // Сын Отечества – 1851 – Кн 1 – Отд 1-С 17

3 Там же – С 25

4 Там же – С 17

5 Воронин Н Н «Сказание о Руси и о вечем Олзе» в рукописях А Я Артынова (К истории литературных подделок начала XIX в) // Археограф ежегодник за 1974 г – М, 1975-С 175-180

6 Там же- С 180-186

7 Курочкин Н Сказание о Руси – С 18 – 19

8 Минаев Д Тысячелетие Руси в русских народных сказаниях – Симбирск, 1856 – С 5

9 Он же Слово о полку Игореве – СПб, 1846

10 Он же Слава о вещем Олеге – СПб, 1847

11 Он же Тысячелетие Руси в русских народных сказаниях – С 5 – 20

12 Там же – С 8

13 Там же – С 4

14 Он же Слово о полку Игореве – С I – II

15 Он же Слава о вещем Олеге – С I – II

16 Там же – С XI

17 Там же – С 79, Он же Тысячелетие Руси в русских народных сказаниях – С 5

18 Он усе Слава о вещем Олеге – С 75 – 76 19 Он же Слово о полку Игореве – С 64 20 Он же Слава о вещем Олеге – С XXXI

Глава пятнадцатая

«Мемуары» старицы Марин Одоевской

1 Новгородские губернские ведомости – 1849 – N 41, 42, 47

2 И.С.Аксаков в его письмах – М, 1888 – Т II – С 292-293

3 Погодин М П Рукопись старицы игуменьи Марии, урожденной княгини Одоевской // Москвитянин – 1850 – N 3 – Ч I – С 60

4 Там же – С 61 5 Там же

6 Пыпт А Очерки литературной истории старинных повестей и сказок русских – СПб, 1857-С 282

7 Записки игуменнн Марии, урожденной княжны Одоевской – Новгород, 1912

8 Муравьев М В Разбор записок игумений Марии // Сб Новгород об-ва любителей древностей – Новгород, 1912 – Вып VI – С 63 – 70

9 Там же – С 43-44

10 Романцев И С Заметки о «записках игумений Марии» // Там же – С 71 – 97

11 Там же – С 45-46

12 Там же – С 46

13 Там же – С 46-47

14 Там же- С 71-7S

15 Карамзин Н М Известие о Марфе Посаднице, взятое из жития ев ЗосиМЫ // Соч Карамзина – М, 1820 -Т9-С 119-120, 123-124

Глава шестнадцатая

Не всякая находка – клад

1 Русский вестник – 1808 – Ч 4 – N 11 – С 150

2 Там же-С 148-149 5 Там же – С 149

4 Там же – С 205

5 См Поэты-радищевцы – Л, 1979 – С 79 – 92

6 Русская литература и фольклор – Л, 1976 – Вып 2 – С 38

7 Карамзин Н М Историческое похвальное слово Екатерине II // Соч Карамзина – М, 1820 – Т 8 – С 5-154

8 Сяовцов П Похвальное слово Ивану Васильевичу IV – СПб, 180

9 Там же-С 76

10 Там же – С 84

11 Там же – С 93

12 Там же – С 102

13 Там же – С 45-46

14 Лихачев Я Вымышленный указ царя Алексея Михайловича // Сб ст в честь Дмитрия Фомича Кобеко от сослуживцев по Императорской публичной библиотеке – СПб, 1913 – С 86-90

15 Там же

16 Подробнее см Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала XVI в – М, 1952 – Т I – С 150-153

17 Чаев Я С К вопросу о подделках исторических документов в XIX веке // Изв АН СССР – VII сер – Л, 1933 – N 6-7 – С 485-486

18 Подробнее см IT Щазанский] Село Новоспасское, Деденево тож – М., 1847 19 Цит по Чаев Я С К вопросу о подделках исторических документов в XIX веке – С 496

20 Там же

21 Там же – С 494-496

22 Там же – С 499-500

23 Москвитянин – 1845 – JV» 4 – С 52

24 Б.Ф.Записки любителя чтения письмо фельдмаршала Шереметева к Петру Великому // Иллюстрация – 1846 – Т 2 – N 6 – С 55

25 Речь государыни императрицы Екатерины II, говоренная ею к Синоду по случаю отчуждения церковных имуществ в России // Чтения ОИДР – 1862 -Кн 2-С 187-188

СОДЕРЖАНИЕ

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ показания о том, почему автор решил написать такую книгу и как ои собирается это сделать 3

Глава первая «ОБЕТ ЮНОГО ВЕНЦЕНОСЦА» 11

Глава вторая «КО УВРАЧЕВАНИЮ РАСКОЛОМ НЕДУГУЮЩИХ» 22

Глава третья «ОТДАЙТЕ ВСЕ» 45

Глава четвертая «ВИД ИСТИНЫ ИМЕЕТ» 51

Глава пятая «ВСКЛЕПАВШАЯ НА СЕБЯ ИМЯ» 63

Глава шестая «ЛЮБИМЫЙ ПРОЕКТ ПЕТРА ВЕЛИКОГО», ИЛИ РАЗОБЛАЧЕННЫЕ ПРЕДСКАЗАНИЯ ПРОШЛОГО 77

Глава седьмая «МОНУМЕНТ ТАЙНОЙ ДИПЛОМАЦИИ РОССИЙСКОЙ» 90

Глава восьмая МОСКОВСКИЙ ПАЛЕОТАФ А И БАРДИН 100

Глава девятая «ВОЗБУДИТЬ ВЕЛИЧАЙШИЕ ОЖИДАНИЯ» 113

Глава десятая СУДЕБНЫЕ ПРЕНИЯ ПО ДЕЛУ ЦАРЯ БОРИСА 133

Глава одиннадцатая ХЛЕСТАКОВ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ «АРХЕОЛОГИИ», ИЛИ ТРИ ЖИЗНИ А И СУЛАКАДЗЕВА 1S5

Глава двенадцатая «ПОВЕДАЮ ВАМ СТРАШНЫЯ СИЯ ТАЙНЫ И БУДУ ИЗМЕННИК И ПРЕДАТЕЛЬ ВСЕПРЕСВЕТЛОГО ДЕРЖАВЦА МОЕГО» 186

Глава тринадцатая «ДА ПОСТЫДЯТСЯ И ПОСРАМЯТСЯ ВСИ, ГЛАГОЛЮЩИЕ НА НЬ» 199

Глава четырнадцатая «БАЯНКА» СИМБИРСКОГО МАКФЕРСОНА О РУСИ И ВЕЩЕМ ОЛЕГЕ 208

Глава пятнадцатая «МЕМУАРЫ» СТАРИЦЫ МАРИИ ОДОЕВСКОЙ 221

Глава шестнадцатая НЕ ВСЯКАЯ НАХОДКА – КЛАД 232

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ 247

БИБЛИОГРАФИЯ 257

Учебное издание

Козлов Владимир Петрович

ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ

АНАЛИЗ ПОДДЕЛОК ИСТОРИЧЕСКИХ ИСТОЧНИКОВ XVIII – XIX ВЕКОВ

Ведущий редактор Л.II. Белая

ХудожникГ.Д. Расторгуев

Обложка Д.С. Сснчагова

ЛРN 090102 от 14.10 94 Подписано к печати 10.01.96. Формат 60x90'/](i. Ьумага офсетная Гарнитура Тайме. Печать офсетная. Усл. псч. л. 17. Тираж 5000 экз. Заказ Nc4s

Издательство «Аспект Пресс» 111398 Москва, ул. Плеханова, л 23, корн. 3. Тел. 309-11-66. 309-Лб-ОО

Отпечатано с готовых диапозитивов на Можайском лолиграфкомбинате.

Комитета Российской Федерации по печати.

143200 г. Можайск, ул. Мира, 93

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

04.04.2025

Content

Владимир Петрович Козлов
ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ: показания о том, почему автор решил написать такую книгу и как он собирается это сделать

Глава первая «ОБЕТ ЮНОГО ВЕНЦЕНОСЦА»

Глава вторая «КО УВРАЧЕВАНИЮ РАСКОЛОМ НЕДУГУЮЩИХ»

Глава третья «ОТДАЙТЕ ВСЕ…»

Глава четвертая «ВИД ИСТИНЫ ИМЕЕТ»

Глава пятая ВСКЛЕПАВШАЯ НА СЕБЯ ИМЯ»

Глава шестая «ЛЮБИМЫЙ ПРОЕКТ ПЕТРА ВЕЛИКОГО», ИЛИ РАЗОБЛАЧЕННЫЕ ПРЕДСКАЗАНИЯ ПРОШЛОГО

Глава седьмая «МОНУМЕНТ ТАЙНОЙ ДИПЛОМАЦИИ РОССИЙСКОЙ»

Глава восьмая МОСКОВСКИЙ ПАЛЕОТАФ А. И. БАРДИН

Глава девятая «ВОЗБУДИТЬ ВЕЛИЧАЙШИЕ ОЖИДАНИЯ»

Глава десятая СУДЕБНЫЕ ПРЕНИЯ ПО ДЕЛУ ЦАРЯ БОРИСА

Глава одиннадцатая ХЛЕСТАКОВ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ «АРХЕОЛОГИИ», ИЛИ ТРИ ЖИЗНИ А. И. СУЛАКАДЗЕВА

Глава двенадцатая «ПОВЕДАЮ ВАМ СТРАШНЫЯ СИЯ ТАЙНЫ И БУДУ ИЗМЕННИК И ПРЕДАТЕЛЬ ВСЕПРЕСВЕТЛОГО ДЕРЖАВЦА МОЕГО»

Глава тринадцатая «ДА ПОСТЫДЯТСЯ И ПОСРАМЯТСЯ ВСИ, ГЛАГОЛЮЩИЕ НА НЬ»

Глава четырнадцатая «БАЯНКА» СИМБИРСКОГО МАКФЕРСОНА О РУСИ И ВЕЩЕМ ОЛЕГЕ

Глава пятнадцатая «МЕМУАРЫ» СТАРИЦЫ МАРИИ ОДОЕВСКОЙ

Глава шестнадцатая НЕ ВСЯКАЯ НАХОДКА – КЛАД

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

БИБЛИОГРАФИЯ