Вадим Панов

Демон скучающий

© В. Панов, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Все персонажи данной книги вымышленные, любые совпадения с реально живущими или жившими людьми, а также с любыми событиями, имевшими место в действительности, являются случайными.

Скука – это растворённая во времени боль.

Эрнст Юнгер

12 апреля, среда

Как правило, она работала за старым, ещё с зелёным сукном, письменным столом. Тяжёлым, из массива дуба, но стильным и солидным, каким и должен быть стол в кабинете преуспевающего врача. В своё время за ним восседал прадед Вероники, и родители очень беспокоились, когда девочка, приходя в гости, сразу же бросалась к столу – рисовать, раскрашивать или делать уроки.

«Не поцарапай», – говорил отец.

«Не поцарапает».

«Ткань не порви».

И тогда бабушка улыбалась:

«Этот стол всех переживёт. Он вечный».

И не ошиблась: бабушку стол пережил.

Отца тоже.

Теперь стол стоял в гостиной, боком к крайнему окну, и, сидя за ним, Вероника любила отвлекаться на старые дома, выстроившиеся по другую сторону улицы; на саму улицу, по-настоящему центральную, оживлённую, с утра до вечера заполненную прохожими и машинами; на небо, питерское небо – с облаками или тучами, но сегодня необычайно чистое, ясное, не мешающее весеннему солнцу разогревать соскучившиеся по теплу камни. Из-за солнца Веронике вскоре пришлось покинуть любимое и перебраться на «запасное» рабочее место: во-первых, у окна стало по-летнему жарко; во-вторых, лучи слепили ноутбук, чего девушка терпеть не могла.

Уйдя вглубь комнаты, Вероника плюхнулась в глубокое кожаное кресло – с широкими подлокотниками, плавно переходящими в низенькую, одного роста с ними, спинку, очень удобное и любимое. Пара кресел и диван были младше стола на полвека, но превосходно с ним сочетались, придавая гостиной благородный вид. Плюхнулась, привычно забросила ноги на журнальный столик, положила ноутбук на бёдра и вернулась к видео, которое смотрела, сидя за столом.

– А мы возвращаемся к главному культурному событию предстоящих десяти дней и, возможно, всего года – персональной выставке знаменитого Абедалониума, одного из самых таинственных художников современности. Завтра состоится её торжественное открытие, на котором будет присутствовать весь цвет Санкт-Петербурга, а сейчас в Центральном выставочном зале «Манеж» заканчиваются последние приготовления…

На этих словах режиссёр дал классическую картинку «приготовлений»: рабочие что-то куда-то равнодушно тащат; мастера-светотехники сосредоточенно проверяют работу аппаратуры; сотрудники «Манежа» – взволнованы; мужчина начальственного облика в тёмно-синем итальянском костюме – импозантен.

– Мы попросили дать комментарий заместителя председателя Комитета по культуре господина Крылова.

Мужчина кивнул и обаятельно улыбнулся в камеру. За его спиной продолжалась суета, но съёмка велась так, чтобы ни одно полотно не попало в кадр.

– Представлять Абедалониума нет необходимости. Его работы с удовольствием покупают во всём мире, они украшают лучшие музеи Европы и Америки, находятся во многих частных коллекциях. В том числе – знаменитых частных коллекциях. И мы гордимся тем, что первую в карьере персональную выставку известный на весь мир художник решил устроить в нашем городе. Ведь единственное, что достоверно о нём известно, это то, что Абедалониум является уроженцем Санкт-Петербурга. Интерес к выставке колоссальный, подготовительные работы проведены на высочайшем уровне, и я с гордостью призываю жителей и гостей города посетить «Манеж» и полюбоваться на полотна, которыми восхищается весь мир.

Вероника, не останавливая видео, поднялась с кресла, перешла на кухню и, поставив ноутбук на стол, сварила маленькую чашку кофе. Сначала хотела в турке, но решила не отвлекаться и сделала в кофемашине. Во время перемещений заместителя председателя Комитета по культуре сменил заместитель директора «Манежа», однако и смысл, и тональность его выступления полностью копировали импозантного брюнета.

– Нет никаких сомнений, что персональная выставка Абедалониума вызовет ажиотаж и привлечёт внимание не только петербуржцев и гостей города, но всей России и даже мира. На выставку аккредитованы журналисты из двадцати стран. Мы покажем шестьдесят полотен, тридцать из которых доставлены из частных коллекций, остальные – из различных музеев. Более того, господин Абедалониум оказал нам честь, разрешив продемонстрировать публике четыре абсолютно новые работы, до сих пор нигде не выставлявшиеся…

Девушка допила кофе, поставила чашку в раковину, вернулась в кресло и переключилась на другую ленту новостей. Выбрав, разумеется, раздел «Культура».

– Гвоздём открывающейся выставки станет самая известная и одновременно самая неоднозначная картина Абедалониума «Демон скучающий». Великое полотно, признанное шедевром ведущими искусствоведами планеты, и одновременно – картина «с историей», вызывающая у публики противоречивые чувства: от неподдельного восторга до яростного неприятия. Напомним, что из-за слухов, легенд и скандалов полотно не выставлялось около десяти лет, а известие, что Абедалониум привёз его в Санкт-Петербург, вызвало бурное обсуждение в Сети и прессе. Несколько дней назад группа активистов направила губернатору обращение с требованием запретить демонстрацию картины, однако здравый смысл возобладал, и «Демон скучающий» займёт своё законное место среди работ Абедалониума. И, как обещают организаторы, это место будет главным…

Следующий сайт.

– Власти согласовали проведение пикета активистов, выступающих против демонстрации картины «Демон скучающий», однако предупредили о недопустимости нарушения порядка. В случае, если пикет каким-либо образом начнёт мешать проведению выставки, разрешение будет немедленно отозвано…

– Учитывая суммарную стоимость выставленных работ, в «Манеже» принимаются беспрецедентные меры безопасности. Организаторы заверяют петербуржцев, что «пробок» на вход не ожидается, но напоминают, что площадь выставочного зала ограничена и администрация оставляет за собой право останавливать поток посетителей…

Ажиотаж, разумеется, будет – его активно и профессионально создают, накачивая медиапространство информацией о выставке, самом художнике и даже отдельных работах. И правильно делают, поскольку Абедалониум действительно на слуху, его полотна продаются через лучшие аукционные дома и тот факт, что свою первую персональную выставку он решил устроить на родине, наполнял руководителей города неподдельной радостью. А ещё, все причастные к выставке втайне надеялись, что именно здесь, в родном Санкт-Петербурге, во время первой персональной выставки, Абедалониум раскроет инкогнито и явит себя миру. Букмекерские конторы принимали ставки на это событие, правда, с явным перекосом в то, что этого не произойдёт.

– Скорее всего не произойдёт… – пробормотала Вероника.

Букмекеры окажутся правы, и знаменитый художник сохранит инкогнито: сейчас, на пике славы, ему нет никакого смысла что-либо менять.

Девушка закрыла ноутбук. Не захлопнула, а именно закрыла – мягким, спокойным движением. Вернула компьютер на письменный стол и замерла, задумчиво разглядывая старые дома. Затем, не в первый уже раз, взяла со стола конверт, вытряхнула из него фотографии и положила перед собой. С левой широко улыбался рыжеволосый мальчишка лет двенадцати, не более. Судя по одежде и фону, снимок был сделан во время обязательной школьной фотосессии, но фотограф ухитрился поймать искреннюю эмоцию, наверное, одноклассники насмешили рыжего, и картинка получилась яркой и радостной. На второй же была изображена картина – кажущийся небрежным, но вдохновенно написанный портрет того же рыжеволосого мальчика. Только здесь он не смеялся. Даже не улыбался. Здесь он был несчастен и ещё – до ужаса напуган. С прекрасно написанного портрета на Веронику смотрел беспощадно сломленный ребёнок, смотрел так, что становилось страшно. И не было никаких сомнений, что сама картина била в душу много сильнее.

Некоторое время Вероника молча разглядывала фотографии, затем тихонько вздохнула и достала из конверта лист бумаги, на котором была отпечатана одна-единственная фраза: «Кто убил Костю Кочергина?»

14 апреля, пятница

– Даниэль, какого чёрта не берёшь трубку?

– У меня телефон в кармане.

– У всех телефон в кармане.

– Я на этом кармане сидел.

– А-а, блин. – Первый собеседник заметно сбавил обороты, помолчал, выдержав очень короткую паузу, и сообщил: – У меня телефон тоже был в кармане. У всех телефоны в кармане. Но никто не садится на карман, если в нём лежит телефон, как раз для того, чтобы спокойно достать телефон, если зазвенит звонок.

– Лёша, я на этом кармане сидел, – кротко повторил Даниэль.

Он счёл, что объяснил своей фразой всё. У собеседника было другое мнение, но возвращаться к спору Лёша не стал. Помолчал, возможно сдерживая ругательства, и поинтересовался:

– Когда будешь?

– Если верить навигатору – минут через двадцать.

– Ты опаздываешь.

– Пробки.

– Ты обещал выехать заранее.

– Лёша, мы взрослые люди, а у взрослых людей есть взрослые потребности. И не забывай, что я впервые за долгое время вырвался из-под надзора моей ненаглядной Сонечки, и кем бы я, по твоему, был, если бы не сумел…

– Даниэль!

– Двадцать четыре минуты.

– Только что было двадцать.

– Мы в Москве, дорогой, здесь сроки всегда сдвигаются вправо.

– Шутник, – проворчал Алексей. – Жду.

И убрал телефон.

Потому что боялся, что сорвётся и обругает загулявшего и потому опаздывающего товарища. А ссориться с дружелюбным, покладистым и очень полезным Даниэлем Алексею не хотелось.

– Ладно, ты из нас не главная фигура, можешь и опоздать.

Решив так, Алексей посмотрел на часы – до встречи оставалось чуть меньше десяти минут, закурил и вновь огляделся. Абсолютно спокойно, без какого-либо напряжения. И это несмотря на то, что вечер был поздним, а место – глухим. Алексей находился на окраине Лосиного Острова: с одной стороны – лес, с другой – забор какого-то промышленного объекта. Жилых домов поблизости нет, прохожих не видно, машины проезжают «раз в час», случись что, помощи не дозовёшься. Впрочем, кто сейчас зовёт на помощь криком? Нет, если что случится, кричать обязательно будут, это заложено в инстинктах, но настоящую помощь можно получить только по звонку.

Однако Алексей не думал, что ему может понадобиться помощь, даже представить не мог. Алексей чувствовал себя в полной безопасности и не прислушивался к происходящему вокруг, задумчиво курил, не обращая внимания на шорохи и звуки. Но даже если бы прислушивался, вряд ли бы это помогло, поскольку подбирающийся к нему мужчина был профессионалом и умел двигаться бесшумно. Уверенно и умело. А наступившие сумерки, готовые с минуты на минуту превратиться в ночную тьму, да шум леса – к вечеру в Москве разыгрался ветер, ему помогали.

Мужчина зашёл от забора, со стороны дороги. Огляделся, убедился, что машин не видно, сблизился с целью, скрываясь за внедорожником, арендованным Алексеем для этой поездки в каршеринговой компании, на ходу извлёк из-под куртки пистолет с глушителем, а на следующем шаге выстрелил Алексею в спину. Чуть левее позвоночника. Ещё через два шага убийца оказался около царапающей землю жертвы и хладнокровно прострелил голову. Затем наклонился и забрал выпавший из руки Алексея телефон. Проверять пульс не стал – он был профессионалом и знал, что дело сделано. Убрал пистолет, пинком откатил тело чуть дальше, чтобы не было видно с дороги, и скрылся в лесу.

Путь отхода убийца продумал заранее и очень тщательно, и через двадцать минут, когда возле одинокого внедорожника остановилось такси, убийца уже избавился от верхней одежды, перчаток и оружия и спокойно, не нарушая правил, ехал за рулём арендованного автомобиля в сторону МКАД.

16 апреля, воскресенье

Выходной опять пропал.

К внезапным вызовам Силантьев давно привык – служба есть служба. Не радовался, конечно, но и не раздражался, принимал как должное, и потому поздняя поездка к Лосиному Острову не вызвала у капитана особенных эмоций. Труп, два огнестрельных, каршеринг, отсутствие следов борьбы или попытки убежать. Жертва – Чуваев Алексей Валерианович, нападения не ожидал. А вот знал ли он убийцу? С одной стороны, вряд ли кто-нибудь отправится в столь глухое место на встречу с совершенно незнакомым человеком. А если и отправится, то вряд ли в одиночку. А если и в одиночку, то прихватив с собой хоть что-нибудь для самозащиты. Однако Чуваев был один и безоружен. Получается, ехал к знакомому и спокойно курил в ожидании. Но первая пуля выпущена в спину, то есть убийца подкрался к Чуваеву незамеченным. Значит, можно предположить, что они не были знакомы. А из этого предположения следует другой вывод: человек, которому Чуваев безусловно доверял, заманил его в уединённое место, где ждал в засаде профессиональный убийца. Дождался. Исполнил заказ. Последнее подтверждение версии должны дать криминалисты, если скажут, что выстрелы были произведены из пистолета с глушителем, версия станет основной. И единственной. И, к сожалению, превращающей убийство в «висяк», поскольку взять профессионала очень трудно.

Эту версию Силантьев выдвинул руководству, услышал в ответ недовольное: «Висяков нам только не хватало», понял, что с ним, в целом, согласились, отдал необходимые распоряжения и отправился спать. И сейчас, явившись на работу, с удовлетворением отметил, что отданные распоряжения отработаны и есть обнадёживающие результаты.

Точнее, присутствует хоть какое-то движение.

Однако началось утро с грустного сообщения.

– Отработать отход убийцы не удалось – вариантов у него было много, – доложил капитан Хвостов. – Сейчас ребята продолжают просматривать дорожные видеокамеры, вычисляют, какие машины проезжали или могли проезжать мимо места преступления в интересующий нас период, но если убийца – профессионал, он скорее всего ушёл или через лес, или через промзону. Машина ждала его вдали от места преступления.

Тем не менее её попробуют вычислить.

– Каршеринг Чуваев арендовал на другом конце Москвы, в Чертаново и оттуда сразу поехал на нашу «землю», нигде не останавливаясь и никуда не заезжая.

– Арендовал на себя?

– На себя, – подтвердил Хвостов.

– Жаль, что в каршерингах не надо указывать цель поездки, – мрачно пошутил Силантьев.

– Он бы соврал, – хмыкнул в ответ Хвостов.

– Я знаю. – Капитан помолчал. – Это всё?

– Хорошее я приберёг напоследок.

– Так? – Силантьев, который успел усесться в кресло, чуть подался вперёд: – Что обнаружил?

– К месту преступления приезжало такси.

– Да ты шутишь?

– Нет!

– Когда?

– По предварительной оценке, примерно через двадцать – сорок минут после убийства. Но скорее всего через двадцать. Если не меньше.

– Или в момент смерти?

– Не верю, что убийца приехал на такси.

– Да уж, сомнительно.

Силантьев откинулся на спинку кресла и прищурился.

Тело Чуваева было обнаружено через три часа после наступления смерти, благодаря внимательности патрульных ДПС: один из сотрудников вспомнил, что оставлять автомобили каршеринга здесь запрещено, а людей вокруг не наблюдается. Можно, конечно, было предположить, что в машине уединилась похотливая парочка, но через стёкла не было заметно ни силуэтов, ни какого-либо движения. С другой стороны, возможно, полицейские и остановились в надежде застукать парочку, но сейчас это не имело значения, потому что, выйдя из патрульной машины и оглядевшись, они обнаружили труп. Теперь выясняется, что к месту преступления приезжал кто-то ещё…

– То есть человек, которого ждал Чуваев, всё-таки явился?

– Думаешь, в такси приехал тот, с кем Чуваев должен был встретиться?

– Это первое, что приходит в голову, – пожал плечами Силантьев. – Приехал, нашёл приятеля мёртвым, перепугался и скрылся.

– И не стал звонить нам?

– Информация на такси есть?

– Иначе бы я не стал хвастаться.

– В таком случае, найти пассажира будет проще простого. А когда найдём, спросим, почему он так поступил.

– Может, он специально опоздал? – предположил Хвостов.

– Нет.

– Почему?

– Потому что в этом случае он бы как раз и вызвал полицию.

* * *

В хорошее заведение гости приходят всегда. По пятницам и субботам, разумеется, их особенно много – в такие дни царит аншлаг, но и в обычные пустыми они не остаются. Второй любопытный показатель качества заведения – воскресенья и последние дни праздников, которые люди стараются проводить дома, набираясь сил перед рабочей неделей. И если в эти дни заведение не пустует, оно хорошее.

Как бар «Грязные небеса».

Расположенный совсем рядом с Цветным бульваром. Не дешёвый, но и не жлобский, с нарочито задранными ценами; с отличной кухней и богатым выбором настоящих напитков, которые бармены не меняли на дешёвые в надежде, что пьяные гости не почувствуют разницу. «Грязные небеса» – это бар с отличной репутацией, которую нарабатывали годами и тщательно следили за тем, чтобы на ней не появилось ни пятнышка. Поэтому на вечер не забронировали всего два столика, а сейчас, в начале четвёртого, свободным оставалось менее четверти зала. Мягкая музыка, днём – мягкая, вечером звучала повеселее; дорогое тёмное дерево, делавшее обстановку неповторимой; и знаменитая доска над барной стойкой, на которой первая хозяйка бара приказала вырезать изречение Публия Сира: «Contra felicem vix deus vires habet»[1].

Теперь «Грязными небесами» владел Феликс Вербин, майор полиции, старший оперуполномоченный по особо важным делам Московского уголовного розыска. Владел не единолично, но с контрольным пакетом. Не хотел и уж тем более не ожидал, но продолжил дело женщины, которую любил. И если не был занят по службе, то большую часть времени проводил в «Грязных небесах». Иногда за столиком, но чаще – на высоком табурете в дальнем углу барной стойки, ухитряясь не привлекать к себе внимания, несмотря на рост сто девяносто четыре сантиметра. «Горой мышц» Феликс не был, но и тощим его никто не называл, а нормальное сложение при таком росте делало человека более чем заметным. Тем не менее «прятаться» у Вербина получалось.

Ещё людей делает заметными красота. Скрыть её намного проще, чем выдающийся рост, но если не прятать дарованное природой – заметят обязательно. А если красоту подчёркивать, внимание окружающих гарантировано.

А женщина, которая вошла в «Грязные небеса» в начале четвёртого, была красива той красотой, что не тускнеет со временем, а лишь набирает яркости. Красотой природной, которая долго не увядает, если о ней хорошо заботиться. Манят идеально очерченные губы – изысканно красивые благодаря родителям, не имеющие ничего общего с пошлыми «утиными» поделками пластических хирургов. Большие голубые глаза можно было назвать «кукольными», но уж точно не «пустыми». Густые светлые волосы собраны в продуманно-небрежную причёску. Волосы длинные, до плеч, но Феликс помнил, когда женщина носила элегантную короткую стрижку.

Женщина, которую он предпочёл бы никогда не видеть.

Нельзя сказать, что появление блондинки произвело фурор, но внимание на неё обратили. Дамы сделали вид, что «не заметили», их кавалеры если и косились на неё, то старались делать это максимально незаметно, мужчины из мужских компаний рассматривать гостью не стеснялись, но за рамки приличий не выходили. Во-первых, потому что знали, что в «Грязных небесах» подобное поведение не приветствуется, во-вторых, что-то в облике и манерах женщины мешало вести себя с ней чересчур свободно. И это при том, что в блондинке напрочь отсутствовало вульгарное высокомерие, свойственное жёнам дорвавшихся до больших денег провинциалов; и не было демонстративной аристократической холодности. Ничего такого не было, но рядом с ней появлялось желание вести себя с достоинством, чтобы в больших голубых глазах ненароком не отразилось разочарование.

Ада…

Ада Кожина.

– Что она здесь делает? – прошептал подошедший, почти подбежавший к Вербину Антон, старший бармен и по совместительству один из младших владельцев бара.

Антон не знал всех деталей расследования дела Кровососа, но догадывался, что красавица-блондинка была в нём замешана.

В ответ Феликс покачал головой.

– Понятия не имею.

– Вы не договаривались?

– Нет. Но раз она пришла – она пришла ко мне.

В этом не было никаких сомнений.

– Всё в порядке, Катя её отошьёт.

Администратор «Грязных небес» как раз подошла к блондинке. Держалась Катя профессионально дружелюбно, однако и Вербин, и Антон понимали, что Ада является для неё нежелательной гостьей.

– Если она пришла, значит, ей что-то нужно, – проворчал Феликс, поднимаясь с табурета.

– А тебе это нужно? – негромко поинтересовался Антон.

Вопрос вызвал короткую, на пару секунд, паузу, после которой Вербин дёрнул плечом:

– Скоро узнаю.

И направился к разговаривающим женщинам, успев подойти к окончанию фразы:

– К сожалению, свободных столиков нет. – Катя произнесла её с приличествующей случаю грустью. Почти скорбно.

– Я подожду у барной стойки, – улыбнулась в ответ Ада.

Но было непонятно, кому она улыбается: администратору или подошедшему Вербину? А одинокому посетителю за стойкой показалось, что ему.

– Катя, – негромко произнёс Вербин, мягко взяв девушку за плечо.

– Феликс?

– Ты забыла о моём столике. Он свободен.

В ответ – быстрый взгляд.

– Ты уверен?

– Да. – Вербин посмотрел на блондинку. – Столик на двоих вас устроит?

– Если не на виду.

– В самом тихом уголке.

– Идеально.

– Катя, я провожу нашу гостью.

– Конечно.

Девушка отошла, и после этого Вербин поинтересовался:

– Вы ведь позволите составить вам компанию?

– Только если вы располагаете временем, Феликс.

– Так уж получилось, что располагаю. – Он подвёл Аду к столику и подвинул стул. – И позволите вас угостить?

Она сразу догадалась, чем вызван вопрос.

– Не хотите брать с меня деньги?

– Не хочу, чтобы вы здесь были.

– Но при этом вы весьма обходительны.

– Чёртово воспитание.

– Большая редкость в наши дни. – Ада жестом показала подошедшей Кате, что в меню нет необходимости, и продолжила, глядя Вербину в глаза: – Нам нужно поговорить, Феликс, поэтому бокал сухого красного, не слишком плотного, и чашку чёрного американо.

Себе Вербин взял виски на два пальца и кофе. А когда официантка принесла заказ, сделал маленький глоток и вопросительно поднял брови. Гостья тоже не потянулась к нему с бокалом, пригубила вино, взглядом показала, что осталась довольна, и мягко произнесла:

– У вас хорошие друзья, Феликс, они без колебаний встают на вашу защиту.

– Просто – друзья, – поправил женщину Вербин.

– Или так, – не стала спорить Ада. Согласившись с тем, что быть другом, означает без колебаний вставать на защиту друга. – И тем не менее позвольте вас поздравить.

– Вы до сих пор ничего не сказали о цели визита.

– А если я скажу, что соскучилась?

У неё была потрясающая особенность смущать Вербина. Не в том смысле, что Феликс покраснел и почувствовал себя мальчишкой, а в том, что он не мог найтись с ответом. Заминка получилась настолько очевидной, что Ада не посчитала нужным скрывать, что понимает, чем она вызвана. Показала лёгкой улыбкой, глядя Вербину в глаза, и продолжила, не позволив ему вернуться в разговор:

– И ещё я хотела поблагодарить вас за то, как вы повели себя тогда в лесу. Не скрою, я ожидала другого развития событий.

– Боялись?

Она не обиделась.

– Полагаю, вы не поверите, но в тот момент мне было всё равно. В те дни завершился очень важный для меня жизненный этап, я испытывала понятное удовлетворение, но при этом – некоторое опустошение. Уверена, вы меня понимаете, Феликс, вам наверняка приходилось добиваться чего-то, а потом испытывать лёгкую грусть и даже… растерянность, не зная, что делать дальше. Как жить дальше. Бывало?

Он собирался солгать, но не стал.

– Бывало.

– Не сомневалась.

– Но мы отличаемся, Ада Николаевна.

– Не так уж сильно, Феликс, ведь в вашей сумке лежал пистолет.

– Для самозащиты.

– Под той одеждой, что была на мне, я бы не смогла спрятать оружие. А без него вы бы с лёгкостью со мной справились… справитесь в любое мгновение.

Фраза прозвучала благодарностью, поэтому Вербин решил подвести черту под этой частью разговора:

– Не за что, Ада Николаевна. – И пригубил виски. – Полагаю, больше нам обсуждать нечего?

– Вы полагаете неправильно, Феликс, в первую очередь я пришла именно потому, что соскучилась.

– Мы не то чтобы друзья, Ада Николаевна.

– Я соскучилась по вам как по детективу, Феликс, как по человеку, который умеет распутывать загадочные истории. Мне очень понравилось, что вы не бросили ту несчастную девочку с куклами. Не прошли мимо.

Вербин не сомневался, что Кожина, женщина с большими связями и возможностями, продолжит внимательно наблюдать за его карьерой и будет знать обо всех его расследованиях, тем более о громких. Не сомневался, поэтому заявлению не удивился. И даже не стал делать вид, что удивился.

– Это моя работа.

– Иногда право на работу приходится отстаивать. – Она выдержала паузу, но, поскольку Вербин остался безмолвен, продолжила: – Мы живём в эпоху острого дефицита принципиальных людей, Феликс. Все вокруг предпочитают компромиссы и мутные договорнячки, приносящие лично им дополнительную прибыль, из-за которой они готовы закрыть глаза на что угодно и предать кого угодно. Всем плевать на обязанности, обязательства и данное слово. А вы идёте до конца.

– Но не всегда получается.

Ада считала намёк и улыбнулась:

– Это другое.

– Неужели?

– Иногда вам просто кажется, что вы знаете, кто преступник, и, в силу упрямого характера, продолжаете упорствовать в своём заблуждении, не имея никаких доказательств.

– Разве это не означает «идти до конца»?

Она весело рассмеялась:

– Я при первой встрече поняла, что с вами весело, Феликс. Рада, что не ошиблась.

Говорить, что он бы предпочёл никогда с ней не встречаться, Вербин не стал: Кожина об этом знала. Вместо этого кивнул на бокал:

– Ещё вина?

– Пожалуй, – задумчиво ответила женщина. – А то мы заговорились и до сих пор не приступили к делу. – И чуть позже, после того как Вербин распорядился, сказала: – Феликс, я пришла к вам, потому что два дня назад в Москве убили вот этого человека. – Ада положила на стол фотокарточку. – На оборотной стороне его полное имя.

– И что? – поинтересовался Вербин, не прикасаясь к карточке.

Кожина понизила голос и чуть подалась вперёд:

– Один мой хороший знакомый считает, что станет следующим.

* * *

«Говорят, Артур Конан Дойл терпеть не мог Шерлока Холмса. Не сразу, конечно, возненавидел, а когда понял, что все другие его труды теряются в тени гениального сыщика. Обычный человек вряд ли назовёт какую-либо иную работу Чайковского, кроме «Лебединого озера», или иную картину Малевича, кроме «Чёрного квадрата». Многим творческим людям приходится признавать – или не признавать, – что в их карьере была главная книга, роль, кинофильм, опера, балет, спектакль, картина, скульптура… да что угодно, что стало их визитной карточкой. Я не считаю, что в этом есть нечто зазорное, и не выхожу из себя при мысли, что моё имя прочно ассоциируется с полотном «Демон скучающий». Мои картины высоко оцениваются искусствоведами, коллекционерами и любителями живописи, в каждой из них есть частичка меня, но, если «Демон» запал в душу абсолютному большинству, значит, так тому и быть. Что же касается легенд, которые связывают с этой картиной… я не стану их комментировать и уж тем более, повторять. Они общеизвестны. Кто-то в них верит – у этих людей есть на то основания. Кто-то считает случившееся с хозяевами картины чудовищным совпадением – и я, как вы понимаете, склоняюсь к такому же выводу. Но спорить и навязывать свою точку зрения не хочу и не буду…»

– Интересно, это действительно так или ты придерживаешься линии поведения, которую разработали профессиональные пиарщики?

Вероника улыбнулась и сделала глоток остывшего чая из большой кружки, поднялась с кресла и прошлась по комнате. Потянулась. Подумала, не перебраться ли с ноутбуком на диван, но отказалась от заманчивого предложения, поняв, что долго не пролежит – уснёт. Вновь улыбнулась и подошла к окну. Вечерний город, ярко освещённый и потому кажущийся особенно шумным, Вероника любила меньше дневного, тоже шумного, но по-другому, по-деловому. Но фаворитом девушки, конечно же, был город ночной, выключивший почти все огни, но не поддавшийся тьме. Хранящий старые тайны и создающий новые.

Ночным Петербургом девушка была готова любоваться сколь угодно долго.

«Я очень рад, что моя первая выставка состоится в Санкт-Петербурге. В городе, который я ощущаю не как дом, но как семью – родные стены и родные люди. В городе, где я стал тем, кто я есть. В городе, который всегда меня восхищал, наполнял силой и вдохновением. И вот что я вам скажу: я слышал, Москву называют Тайным Городом, но Санкт-Петербург – это город-тайна, огромная загадка, состоящая из множества маленьких секретов. Некоторым из них сотни лет, они уже стали легендами. Некоторые появились недавно и будоражат или будоражили общество. Некоторые загадки вообще не предназначены для посторонних, и те, кто их загадал, делают всё, чтобы они никогда не стали легендами. Они и не станут, слишком уж грязные. Я знаю много тайн моего города, и они тоже меня вдохновляют…»

– Хорошая фраза. Многообещающая. Выверенная.

Это было необычно большое для Абедалониума интервью, отлично продуманное и скомпонованное. Впрочем, так и должно быть, учитывая важность выставки. Перед её открытием Абедалониум дал несколько интервью, в том числе немецкому, английскому и китайским изданиям, однако питерское оказалось наиболее обширным и самым интересным. Не таким профессионально-глянцевым, как зарубежные. Не таким ярким, как московские. Искренним. Однако раскрывалось оно не сразу. В интервью нужно было по-настоящему вчитаться, понять, что каждое слово Абедалониума что-то значит, что ни одно не прозвучало просто так. Интервью следовало читать как послание художника. И кто-то наверняка прочитает. Но не сразу…

«В тот год море перестало дарить мне вдохновение, и я изменил ему, отправившись путешествовать по области: забирался на машине в самую глушь и бродил по лесам и полям, по заброшенным деревням и усадьбам, иногда даже ночевал в машине, раскладывая сиденье и кутаясь в спальный мешок. Еду готовил на костре или питался в попадающихся заведениях, познав, так сказать, всё разнообразие придорожных шашлыков. Я отчаянно искал вдохновение, страшась, что оно оставило меня надолго. Я метался, совершенно не представляя, что меня «зацепит», что вернёт необходимый для работы драйв. И примерно через неделю поисков я вновь обрёл вдохновение. Как это бывает – совершенно неожиданно. Не могу сказать, что усадьба Куммолово сильно отличалась от других мест, заброшенных и не очень, которые я посетил в то путешествие, но чем-то она меня зацепила. Или просто настало время остановиться. Или воображение разыгралось. Не знаю. От старого особняка мало что осталось, но развалины меня тронули. Я несколько раз обошёл дом, разумеется, побывал внутри, много фотографировал, живо представляя, как выглядел особняк и вся усадьба в годы расцвета, посидел возле пруда, набрал в источнике воды… А потом неожиданно понял, что хочу остаться на ночь – и остался. Развёл костёр и долго сидел возле него, любуясь звёздами…»

Интервью закончилось.

Снова закончилось, потому что девушка прочитала его три раза. Все три раза прочитала полностью и очень внимательно. Закончив, отправилась на кухню, порылась в холодильнике, нашла яблоко, к счастью не успевшее стать «ватным», помыла, нарезала, очистила от шкурки, сложила на блюдце, вернулась к компьютеру и быстро пробежалась по основным лентам новостей – и городским, и федеральным, убедившись, что главной их темой по-прежнему оставался вопрос: «Кто убил Костю Кочергина?»

Вопрос, который взорвал и Сеть, и мир; привлёк внимание к выставке и заставил думать о том, причастен ли знаменитый художник к преступлению, о котором до сих пор ничего не было известно. Абсолютно ничего, кроме того, что Костя исчез так давно, что надеяться найти его живым мог только самый «непробиваемый» оптимист. Поэтому в первую очередь всех интересовало не где сейчас мальчик, а… «Кто убил Костю Кочергина?»

БЕССОННИЦА

Но не та, от которой по утрам бешено колет голову и чувствуешь себя выжатой, как лимон, совсем не выспавшейся и чудовищно больной. Нет. То была её особая бессонница. Её личная. Неповторимая. Она не спала, но не чувствовала усталости. Не металась по кровати, то укрываясь с головой, то сбрасывая одеяло на пол, а выбегала прочь, в ночь белую или чёрную, зная, что не заснёт, но и не будет бодрствовать там, где знакомо и привычно, и на ощупь не заблудишься, поэтому нужно ставить всё с ног на голову, не сражаясь с этим состоянием, а наслаждаясь им – мгновением, длиною в ночь, которую она познает всей собой, но запомнит сумбурно. Запомнит эпизодами, кубиками с нарисованными на них картинками, но не сложит эти кубики в домики, только в разные, непонятно как сформированные кучки, которые очень скоро смешаются с другими кучками кубиков – из других мгновений тех ночей, по которым её водила или будет водить Бессонница. Эпизоды смешаются калейдоскопом удивительной яркости, изредка всплывая в памяти, то поодиночке, то всей кучкой, но ни на одном из кубиков не будет метки даты.

Ведь каждый кубик прекрасен в своей неповторимости, а раз так – в чём смысл отбивающих время цифр?

Зачем они в мире, имя которому – Бессонница?

В мире, где ночь белая и ночь обыкновенная смешивают свою тьму с ложью и правдой, обманывая – и показывая так, как есть на самом деле, без макияжа и цифровой редактуры. И тем ночь опасна – ты не всегда можешь доверять своим глазам. Зато обостряются чувства, и если ты не видишь угрозы, то ощущаешь её, инстинктивно определяя, где зло, а где добро. Если, конечно, внутри тебя каждое из них стоит на своём месте. Не перепутались. И не смешались.

– Есть сигареты?

Они стояли посреди мостовой, но это не было важно, потому что не было никого вокруг. Только питерский ветер, но ветер остановился тоже, потому что был с ними.

– Да, – ответила она.

– Толстые или тонкие?

Вопрос заставил задуматься, но поскольку вспомнить не получилось, она отнесла руку на расстояние полусогнутой, некоторое время смотрела на зажатую двумя пальцами сигарету и ответила:

– Толстая.

– Тогда давай.

Она протянула пачку.

– И зажигалку.

Щелчок.

Колёсико зажигалки совершило оборот, резануло по кремнию и подожгло газовый выдох. Пламя не только до красноты обожгло сигарету, но осветило лица тёплым светом, резко контрастирующим с неживыми лучами уличных фонарей, вывесок и рекламы. На мгновение осветило, не больше, потому что потом поднявшийся от ног ветер отобрал у зажигалки пламя и поволок воспоминание о нём куда-то по Садовой прочь, к Михайловскому шпилю, словно маленький, несуществующий огонёк мог подсветить его ярче. Не мог, конечно, но питерскому ветру нравится подхватывать всё, что захочется, чтобы поиграть: вывернуть зонтик, чтобы питерский дождь, рассмеявшись, каплями забрался за шиворот; разметать лёгкое платье, чтобы показать прохожим стройные ножки, или прилепить его к телу, подчеркнув прелестную фигуру. Питерский ветер волок воспоминание о язычке пламени, пока не надоело, а потом вернулся.

– Свои скурил?

– Я вообще не курю. – Он глубоко затянулся, дунул дымом в лицо удивившемуся ветру и вернул девушке пачку с зажигалкой.

– Зачем начинать?

– Чтобы познакомиться.

– Мог просто спросить, как меня зовут.

– Ты бы ответила?

– Нет.

– А так мы уже четыре часа разговариваем.

– Так долго? – удивилась она.

– Я говорил с тобой всё то время, что наблюдал, – признался он.

– Через витрину ресторана? – догадалась она.

– Ты проходила мимо, и я не смог не пойти за тобой… И говорил всё время, пока не набрался храбрости подойти.

– Я слышала, но думала, что слышу сны – они часто вылетают из форточек и шепчут разное.

– Поэтому я и решил познакомиться – не хочу быть сном.

– А кем ты хочешь быть?

– Хочу по-настоящему.

– По-настоящему я придумываю то, чего нет.

– И что ты делаешь с придуманным?

– Смотрю и не хочу никому отдавать.

– Но приходится?

– Если придумывать только для себя, то не у кого узнать, получилось ли придумать то, чего ещё не было.

– Разве это важно?

– Очень. Ведь каждый из нас должен быть не похож ни на кого во всём. И если придумывать то, чего не было, по-настоящему, то получится не остаться за столом, а выйти под лёгкий дождь, потому что не можешь не выйти, не можешь не набраться смелости и не попросить сигарету.

– Потому что этого не было.

– Но вдруг стало. Ты придумал, и ты сделал. Сделал то, чего не было, поднялся и сделал шаг, ведь иначе ничего не случится, не произойдёт. И ты увидишь не результат, а расплывчатую фигуру за стеклом, плачущим каплями дождя. Ты почувствуешь, что это я, но никогда об этом не узнаешь. Прикоснёшься к стеклу пальцами, но оно окажется сухим, и ты поймёшь, что капли волшебного дождя давно иссохли, и почувствуешь сожаление. Но сожаление быстро пройдёт, и ты забудешь, что дождь был волшебным. Мало придумать то, чего ещё не было, нужно сделать то, чего никогда не было, нужно выйти под дождь и оказаться рядом. Оказаться в месте, которое из тёплого мира кажется расплывчатым, чтобы узнать, что в действительности оно яркое и контрастное. Но чтобы узнать – нужно встать и пойти, а не смотреть на то, чего ещё не было, через дождливое стекло.

– Иногда мне кажется, что я уснул за столом и наша встреча соткана из той странной мелодии, которую вдруг заиграл диджей.

– Тогда просыпайся и возвращайся к друзьям.

– Ни за что не проснусь.

– Однажды придётся.

– Только если проснувшись, я увижу тебя.

– Рядом?

– Вместе.

– Ты странный, – обронила она с улыбкой.

– Я просто делаю то, что никогда раньше.

– Например?

– Я как заворожённый наблюдал за тем, как ты танцуешь по улицам уснувшего города.

– Потому что Город любит, когда с ним танцуют.

– А когда танцуют двое? Для него?

– Спроси, – предложила она улыбаясь.

– Мне кажется, Город не будет против.

Она поняла, чего он хочет, и предупредила:

– Я хорошо танцую. Я училась.

– Я учился к выпускному. И буду очень стараться.

– Раз к выпускному, то я знаю, под какую музыку мы станем танцевать.

Она положила руку в его ладонь. А он мягко обхватил её за талию. И они оба услышали вальс. Нежный и сильный. Манящий лететь над камнями мостовой, а затем – над старыми крышами.

И не видеть ничего, кроме её невероятных глаз. И не чувствовать ничего, кроме неё. Рядом. Вместе.

– Теперь ты скажешь, как тебя зовут?

– Скажу, когда поверю, что ты мне не снишься.

– Что я должен для этого сделать?

– Пройти сквозь дождливое стекло и танцевать со мной по улицам Города, которому нравится, когда двое танцуют для него.

Его рука лежала на её талии. А вальс кружил их по Городу, в котором не было никого, кроме них. И ещё немножко ветра, который и был вальс.

– Я это сделал.

– Ты уверен, что не спишь?

– Уверен.

– Почему?

– Потому что такую радость невозможно испытать во сне – только наяву.

– А говорят – наоборот.

– Они не понимают, что говорят, – уверенно ответил он. – Настоящую радость может принести только настоящее.

– А я настоящая?

– Сейчас – да.

– Сейчас! – Она рассмеялась, паря в его объятиях.

И чувствуя, что сердце замирает.

От настоящей радости.

17 апреля, понедельник

– Ада Кожина заявилась в твой бар? – переспросил Анзоров.

– Да, – подтвердил Феликс. – Без предупреждения.

– Откуда она знала, что встретит тебя?

– Если я не на службе, то на работе, – пошутил Вербин.

Жены у него не было, постоянных отношений тоже, поэтому вычислить перемещения майора полиции – когда он не на службе – особого труда не составляло.

– Ты наш деловой, – рассмеялся в ответ Анзоров.

– И предсказуемый, – добавил Шиповник.

– Какой есть, – развёл руками Вербин.

Своему прямому начальнику, подполковнику Шиповнику, Феликс позвонил сразу после встречи с Адой. Услышал в ответ: «Свистни Анзорову, и давай до завтра всё обмозгуем». Свистнул. Принялся обмозговывать в одиночестве, всё равно больше делать было нечего. Утром приехал на Петровку, на еженедельное совещание отдела, после которого они с Шиповником отправились в Следственный комитет к «важняку» Анзорову, с которым в последнее время им часто приходилось работать. Причём успешно работать, что способствовало и хорошим отношениям, и взаимному доверию. Анзоров знал и Аду Кожину, и подозрения – весомые подозрения! – что были у Феликса на её счёт. Сногсшибательно красивая блондинка была причастна к нескольким убийствам, минимум два из которых она совершила сама, однако разработанный план и его хладнокровное исполнение позволили умной красавице остаться в стороне: она прошла по делу в качестве свидетеля и её имя не полоскала пресса.

И вот Кожина вновь появилась на горизонте.

– Феликс, что ты об этом думаешь? – поинтересовался Анзоров, напористо выделив слово «ты».

– Всё очень странно.

– Обойдёмся без описания очевидных ощущений, – поморщился следователь. – У тебя было время поразмыслить.

– Мне показалось, что Кожина действительно хочет помочь этому мужчине, – нехотя признал Вербин. – Хотя она великолепная актриса… При всех прочих талантах.

– Я не верю, что Кожина встала на путь добра, – проворчал Шиповник.

– Ей для начала пару пожизненных нужно отсидеть, – заметил Анзоров.

– Которые мы не смогли ей предложить, – вздохнул подполковник. – К сожалению.

– Ещё я думаю, что Кожиной доставляет удовольствие предлагать свою помощь именно мне, – продолжил Вербин.

– Извращённое удовольствие? – уточнил следователь.

– В какой-то степени, – не стал спорить Феликс.

– Или у неё свой интерес в этом деле, – высказал своё предположение Шиповник.

– Какой?

– Узнаем, когда она нас подставит.

Некоторое время собеседники обдумывали заявление подполковника, но в итоге Вербин отрицательно покачал головой:

– Не уверен, Егор Петрович. Пока всё указывает на то, что Кожина действительно хочет помочь своему приятелю выпутаться из неприятной передряги.

– Не потому ли, что он и есть убийца? – предположил Анзоров. – И обратился за помощью к своей, так сказать, коллеге?

– Вряд ли Кожина кому-то рассказывала о своём участии в деле Кровососа, а догадаться об этом со стороны невозможно, – серьёзно ответил Вербин. – Если же её приятель и в самом деле убийца, мы об этом узнаем.

– А если Кожина не захочет, чтобы мы об этом узнали?

Результаты расследования дела Кровососа произвели на Анзорова неизгладимое впечатление. Он долго не соглашался с версией Феликса о причастности Ады к серии жестоких убийств, но когда Вербин убедительно доказал следователю, что в картине событий не хватает участника, однако улик против главного подозреваемого нет и не появится, – проникся к красавице сильными чувствами. Вслух, конечно, не высказывал – воспитание не позволяло, но по оговоркам становилось ясно, что Анзоров считает Кожину гениальной преступницей.

В целом, так оно и было.

– Мне остаётся лишь повторить, Амир: я считаю, что Кожина действительно желает помочь приятелю выпутаться и хочет, чтобы делом занялся я. Мотив второго желания пока неясен, возможно, это действительно нечто извращённое, но он не имеет значения, потому что в первом желании я не сомневаюсь.

– Ты готов с ней работать? – негромко спросил Анзоров.

– Она вышла из «Грязных небес» живой.

– Будем считать, что ты ничего не произносил, а мы ничего не слышали, – буркнул следователь. – На вопрос отвечай.

На важный вопрос, поскольку Анзоров и Шиповник знали, что Вербин считает Аду Кожину причастной к смерти любимой женщины. При этом улики отсутствовали, а если Кожина и была причастна, то лишь косвенно, поскольку смерти Криденс она не желала – это Феликс понимал. Тем не менее обвинял. Потому и возник вопрос.

Очень важный вопрос.

На который следовало дать такой ответ, чтобы у Анзорова и Шиповника не осталось сомнений.

– У нас убийство, – медленно ответил Вербин. – У Кожиной есть важная для расследования информация, с которой она пришла ко мне. А человек, которого она прикрывает, по всей видимости напуган и нуждается в защите. Лучшая для него защита – провести расследование и выяснить все обстоятельства преступления. Это слова Кожиной. Она не сказала, что хочет работать только со мной, она понимает, что не может ставить такие условия, что она вообще не может ставить никаких условий, и что я вправе передать информацию вам и попросить не привлекать меня к расследованию. Обстоятельства вам известны, и вы пойдёте мне навстречу. Но Кожина пришла ко мне. И выразила уверенность в том, что я докопаюсь до сути. Может, не соберу достаточного количества улик, но убийцу найду.

– И тем тебя подкупила?

– И тем заинтриговала, – уточнил Феликс. – Кожина считает, что московское убийство – первое звено длинной игры, и я хочу проверить, есть ли у неё основания для такого предположения.

– То есть ты хочешь это дело?

– Дело кажется интересным и серьёзным, а потому не важно, кто его принёс. Я вытащу из Кожиной всю необходимую информацию, а к дальнейшему расследованию она не будет иметь отношения.

– Будем надеяться, что не будет, – добавил следователь.

– Или, наоборот: будем надеяться, что будет, – высказался Шиповник. – И тогда у нас появятся основания обвинить её… ну, допустим, в препятствовании правосудию.

– Я бы на это не рассчитывал – она слишком умна. – Анзоров перевёл взгляд на Вербина. – Тогда решаем так. Встречайся с Кожиной и человеком, которого она прячет. Мы же с Егором Петровичем пока посмотрим, кто ведёт дело Алексея Чуваева, что у них с результатами, и прикинем, можно ли его безболезненно забрать. Дальше всё будет зависеть от того, что ты привезёшь из поездки. Если скажешь, что дело интересное – заберём, даже если придётся забирать болезненно, потому что я твоему чутью доверяю. Если решишь не связываться – оставим как есть. Договорились?

– Договорились, – кивнул Феликс.

Учитывая обстоятельства, это решение было наилучшим из возможных.

* * *

– Вероника, привет!

Девушка обернулась на возглас, заметила знакомого журналиста из «Интерфакса» и помахала в ответ.

– Привет!

– Иди к нам! Тут есть место!

Учитывая царящий вокруг дурдом, предложение оказалось своевременным.

– Спасибо! – Вероника улыбнулась и стала осторожно пробираться к друзьям через плотную, громко галдящую толпу коллег. То здороваясь, то извиняясь.

Сказать, что интерес к пресс-конференции оказался высоким – не сказать ничего. В сравнительно небольшой зал питерского отделения ТАСС набилось огромное количество журналистов и блогеров, и пишущих, и снимающих, жаждущих получить информацию о вспыхнувшем скандале из первых уст. О грандиозном скандале, который привлёк к персональной выставке Абедалониума внимание даже далёких от мира искусства людей.

«Кто убил Костю Кочергина?»

Как получилось, что знаменитый художник написал портрет пропавшего ребёнка? Когда он написал портрет? Имеет ли Абедалониум отношение к исчезновению Кости?

«Абедалониум – убийца?»

Этот заголовок ещё не появился в медиапространстве, его избегали даже самые «жёлтые» издания и блогеры, однако в воздухе он витал.

Убийца?

От всеобщего обожания до всеобщей ненависти шаг очень маленький, но город пока не был готов подвергнуть обструкции одного из своих героев. Город насторожился и ждал объяснений.

– Как вы знаете, одно из полотен Абедалониума, а именно «Мальчика нет», вызвало… гм… серьёзные вопросы. – Заместитель директора «Манежа» наверняка готовился к выступлению, однако волнение сказывалось: голос не дрожал, но иногда срывался. А заученные слова норовили выпрыгнуть из памяти. – В настоящий момент компетентные органы проводят соответствующую проверку… – Короткое движение головой вправо, на руководителя пресс-службы ГУВД. – Которая и даст ответы на интересующие нас вопросы.

Местоимение «нас» он использовал сознательно, чётко дав понять, что «Манеж» не располагает какой-либо информацией о происходящем и так же, как всё общество, ждёт ответов от полиции. Начальник пресс-службы ГУВД намёк понял и негромко сделал ожидаемое сообщение:

– В настоящий момент возобновлено следствие по делу об исчезновении Кости Кочергина. Результаты будут обнародованы. – Произнёс сухим, официальным тоном.

– Мы это знаем, – поднимаясь, проворчал журналист «Интерфакса» и громко спросил: – Вы уверены, что на картине действительно изображён Костя Кочергин?

– Предварительное заключение экспертов положительное, соответственно, мы проводим расследование, считая это предположение доказанным.

Возникла короткая пауза, воспользовавшись которой Вероника выкрикнула вопрос:

– Картина останется в экспозиции?!

– У нас нет причин её убирать.

– Выставка продолжит работу?!

– У нас нет причин её закрывать, – пожал плечами представитель «Манежа».

– Потому что сейчас выставка вызывает особенный интерес?!

– Потому что у нас нет причин её закрывать, – взяла слово третья участница пресс-конференции, арт-куратор выставки Лидия Дабре. – Мы все ошеломлены происходящим и пребываем в полной растерянности. Мы искренне хотим, чтобы исчезновение несчастного мальчика было раскрыто, преступник наказан, а родители Кости Кочергина узнали правду и обрели покой, которого их лишили восемь лет назад. Но будем откровенны: происходящее вокруг выставки не имеет отношения к её художественной ценности. Абедалониум – великий художник, который, возможно, хочет что-то нам сказать. Или уже сказал.

– И то, что он сказал, взбудоражило общество и привлекло дополнительное внимание к выставке, ведь так?

Ответить Лидия не успела – намёки на поднявшийся ажиотаж порядком утомили журналиста ТАСС, и он решил сменить тему:

– Кстати, что говорит о происходящем сам Абедалониум?

– Да! – поддержали его из зала.

– Вы с ним общались?

– Он дал комментарий?

Вопрос не мог не прозвучать, его ждали, и он вызвал понятное оживление в зале. До сих пор знаменитый художник не проронил ни слова, и журналисты надеялись на пресс-конференции услышать хоть какое-то заявление.

– Абедалониум знает, чей портрет написал?

– Абедалониум видел Костю перед исчезновением?

– Абедалониум причастен к его исчезновению?

– В настоящее время мы пытаемся получить комментарии художника, однако сделать это не так просто, как кажется, – дипломатично ответил заместитель директора «Манежа». – Как вы знаете, Абедалониум прилагает огромные усилия, чтобы оставаться инкогнито…

– Но ведь он написал портрет исчезнувшего мальчика.

– Вполне возможно, до того, как мальчик исчез.

– Полиция способна отыскать Абедалониума или нет?

– Мы работаем над этим, – коротко ответил представитель ГУВД.

– Вы его найдёте или нет?

– На всё требуется время.

– Но вы ищете?

– Вы уже выяснили его настоящее имя?

– Лидия, вы тоже ничего не знаете?

– Нет, – покачала головой Дабре. – К сожалению, мы не знаем ни настоящего имени Абедалониума, ни где он находится. Я предполагаю, что художник пребывает за границей.

– Но ведь Абедалониум совсем недавно давал интервью, – зачем-то сообщил какой-то блогер, знаменитый умением распаковывать подарки.

Глупое замечание осталось без комментариев, даже ехидных, поскольку всех интересовали ответы участников пресс-конференции, а не возможность позубоскалить над оплошностью коллеги.

– Как вы связывались с Абедалониумом до сих пор?

– Через немецкую юридическую компанию, – ответил представитель «Манежа».

– Им тоже неизвестно настоящее имя Абедалониума?

– Они уверяют, что нет.

– Как такое возможно?

– Современные технологии позволяют проводить обезличенные финансовые операции, подтверждая подлинность сделки различными способами.

– Абедалониум вообще существует?

– Приходите в «Манеж», – предложила Лидия.

Журналисты рассмеялись.

– Работа с иностранцами создаёт дополнительные трудности полиции?

– Безусловно, – подтвердил начальник пресс-службы ГУВД. – Проблемы есть и с потерей времени, и с разной оценкой тяжести возможного преступления. Однако мы надеемся, что ведущиеся в Европе дискуссии о легализации педофилии и других преступлений против детей не помешают немецким коллегам оказать нам всю возможную помощь, которая может понадобиться в ходе расследовании.

– Вы считаете, что в данном случае совершено преступление сексуального характера?

– Пока мы можем лишь строить предположения.

– Почему вы не пригласили на пресс-конференцию Даниэля Кранта? Всем известно, что он является официальным представителем Абедалониума в России и ведёт дела от его имени.

– В настоящий момент господин Крант находится за пределами Санкт-Петербурга.

– Даниэль пропал?

– Мы имеем представление о том, где находится господин Крант, и уверены, что он пребывает в добром здравии. Он уже сообщил, что не располагает какими-либо сведениями, способными пролить свет на происходящее или помочь с установлением личности Абедалониума. Ситуация с картиной «Мальчика нет» стала для господина Кранта таким же сюрпризом, как и для всех нас.

– Когда Крант уехал из города?

– В четверг.

– В день открытия выставки?

– Сразу после открытия, на котором он присутствовал.

– Вам не кажется это странным?

– У господина Кранта возникли неотложные дела личного характера.

– Присутствие Даниэля ничего бы не изменило, – вернул себе слово заместитель директора «Манежа». – Мы с Даниэлем хорошие друзья, и он много раз говорил, что абсолютно ничего не знает о подлинной личности Абедалониума. И разумеется, вряд ли он сможет оказать существенную помощь следствию. Тем не менее мы ждём от него вестей…

* * *

– Вы хорошо водите, – обронил Феликс.

Он знал, что застанет спутницу врасплох, и не ошибся: Ада помолчала, решая, как реагировать на замечание, а через полминуты негромко уточнила:

– Это комплимент?

– Констатация.

– Мне всё равно приятно.

– Мне извиниться?

Она улыбнулась:

– Не обязательно.

Но на Вербина не посмотрела.

Кожина и в самом деле хорошо водила: уверенно держалась в потоке, на опережение шла без грубости, но достаточно агрессивно, и при этом явно чувствовала машину. «Слышала» её.

– Учились водить на «механике[2]»?

– Отец говорил, что только так можно почувствовать машину.

Она словно прочитала его мысли.

– Мой постоянно это повторял.

– Старая школа.

– Именно.

Сейчас у Кожиной был красный Mercedes, слишком низкий, на вкус Вербина, и недостаточно высокий – на его рост, однако высказываться на эту тему Феликс не стал, поскольку сам согласился на предложение отправиться за город на одном автомобиле. Во-первых, потому что посёлок, в котором Ада спрятала Кранта, тщательно охранялся и «Зачем нам эта головная боль с пропуском, Феликс?». Во-вторых, и это было главным, чтобы попробовать поговорить о прошлом. Однако затея провалилась: Кожина охотно болтала о чём угодно, мягко отвергая любые попытки приблизиться к истории Кровососа. Улыбкой давала понять, что ожидала такого развития событий, поэтому не обижается, и легко переводила разговор на другие темы.

– Феликс, как вы отнесётесь к предложению говорить друг другу «ты»? Даниэль знает, что я всем своим добрым друзьям говорю «ты».

– Мы с вами просто знакомы, Ада Николаевна.

– Я догадывалась, что услышу в ответ нечто подобное.

– Предлагаю компромиссный вариант: вы мне говорите «ты», а я вам – «вы». Не сомневаюсь, вы со многими людьми общаетесь в таком ключе.

– Но с вами я бы так не хотела. – Она сбросила скорость – ворота посёлка были совсем рядом, и предложила: – Давайте по-прежнему на «вы», но, пожалуйста, называйте меня по имени.

– Это важно?

– Хотя бы при Даниэле. Я сказала ему, что приеду с человеком, которому полностью доверяю.

– Вы не доверяете людям, которые называют вас по имени и отчеству?

– Между людьми, которые по-настоящему доверяют друг другу, складываются тёплые отношения, которые отменяют обращение по отчеству. Даниэлю это правило известно.

– Вы предлагаете мне подыграть?

– Что вас смущает, Феликс? Вам ведь нужно, чтобы Даниэль полностью раскрылся во время разговора? Я объясняю, как проще всего этого добиться.

Она умела вести переговоры. Или управлять мужчинами. Или и то, и другое.

– Хорошо… Ада, – выдавил из себя Вербин.

– Спасибо, Феликс, – улыбнулась она в ответ. Не флиртуя. Не заигрывая. Улыбнулась, как старому доброму знакомому, которому абсолютно доверяет. – Кстати, в багажнике несколько пакетов для Даниэля. Вас ведь не затруднит донести их до дома?

– Конечно, нет.

– Очень хорошо.

Посёлок и впрямь хорошо охранялся: не расслабленными вахтовиками из дешёвого частного предприятия, а хорошо подготовленными сотрудниками. Кожину они знали, а вот документы Феликса рассматривали тщательно и действующие «корочки» старшего опера не произвели на них впечатления. Тем не менее пропустили. Дом оказался не очень большим, в два этажа, красивым, но при этом холодным – по ощущению, потому что не производил впечатления места, в котором живут. Как сказала Ада в ответ на замечание Вербина: «Потому что у него никогда не было настоящего хозяина». Дом это чувствовал и грустил. И потому был холодным.

В отличие от толстенького Даниэля, не считающего нужным скрывать искреннюю радость, вызванную визитом гостей.

– Ада, милая, ты не представляешь, как я рад тебя видеть! – провозгласил он, расцеловавшись с красавицей.

– Представляю, дорогой.

– Я здесь совсем один, мне грустно и страшно.

– Ты под надёжной охраной.

– Это другое. Мне одиноко, особенно длинными тёмными вечерами… – Толстяк скроил умильную мину, намекая, к чему клонит. – А посторонних сюда не пускают.

– Постарайся познакомиться с кем-нибудь из здешних.

– Ты же запретила выходить из дома.

– Потому что хочу, чтобы ты остался жив. – И прежде, чем собеседник успел среагировать, Ада улыбнулась и указала на Вербина: – Даниэль, позволь представить тебе Феликса, лучшего московского сыщика.

– Даниэль Крант.

– Феликс Вербин.

Ладонь у толстяка оказалась узкой и влажной.

– Хотите что-нибудь выпить? Меня снабдили отличным запасом самого разного алкоголя, который здорово выручает… длинными тёмными вечерами.

– Может, позже.

– Как скажете.

Пакеты Ада велела оставить в холле – «Даниэль потом разберёт, ему всё равно делать нечего», и они расположились на диванах большой гостиной, панорамные окна которой выходили во внутренний двор, по-весеннему голый.

– Феликс, Ада рассказала, в чём дело?

– В общих чертах. Давайте начнём с того, почему вы испугались?

– Что? – Крант удивлённо уставился на Вербина. Он явно планировал выстроить разговор по другой схеме. – Что?

– Это простой вопрос, – мягко произнёс Феликс, раскрывая записную книжку. – Насколько я знаю, вы с господином Чуваевым приехали из Санкт-Петербурга в четверг поздно вечером. В пятницу поздно вечером вашего спутника убили. Почему вы решили, что находитесь в опасности? У вас с господином Чуваевым общие криминальные дела?

– Ну… – Крант явно смутился. – Почему криминальные?

– А за что ещё убивают?

Ада подняла брови, но промолчала.

– Убивают в порыве страсти.

– У вас с Чуваевым была общая любовница?

– Эх-м… – Крант окончательно сбился и растерянно посмотрел на Аду. Поддержки не получил, поскольку женщина явно наслаждалась происходящим, и коротко ответил: – Нет.

– Тогда почему вы испугались за свою жизнь? – очень мягко надавил Вербин. – Если я правильно понимаю, вы сбежали с места преступления, отключили телефон, обратились к случайному прохожему, позвонили Аде и попросили о помощи?

– Да, всё так.

– Почему вы так поступили?

– Я испугался.

– Почему вы испугались, Даниэль?

– В общем… Ну, в общем… – Крант стал быстро-быстро тереть ладони.

– Я обещала лучшего профессионала, Даниэль, и я сдержала слово, – очень спокойно ответила Кожина. – Волноваться не надо, Феликс не считает тебя убийцей, но ему нужна правда.

Говорить, что у него ещё не сложилось окончательного мнения насчёт виновности толстенького собеседника, Вербин не стал, сейчас это было неуместно. Но отвечать на вопросительный взгляд Кранта не стал ни словом, ни жестом, просто смотрел ему в глаза до тех пор, пока Даниэль не сдался. Времени понадобилось не слишком много.

– Не знаю почему, но Лёша очень хотел, чтобы я отправился на эту встречу, – рассказал Крант. – Я обещал, а потом… немного увлёкся, будучи в гостях… Ну, это не важно, где я был, но если понадобится, она подтвердит.

– Не сомневаюсь, – кивнул Вербин, сделав пометку в записной книжке.

– Вы мне не верите?

– Верю.

То ли короткий ответ прозвучал достаточно веско, то ли Крант сообразил, как следует вести себя с Феликсом, но он без напоминаний продолжил:

– Я задержался. Тем не менее должен был успеть вовремя, но московские пробки всё испортили. Лёша мне звонил. Не ругался, конечно, но чувствовалось, что он недоволен.

– Чуваев не показался вам испуганным?

– Испуганным? Нет, нет… – Крант поелозил на месте, видимо, вспоминая детали разговора. – Недовольным – да, но не испуганным. Потом я подъехал, увидел каршеринг, Лёша сказал, что будет на каршеринге, заплатил таксисту, таксист уехал, я пошёл искать Лёшу и… нашёл его. У дороги.

– Вы трогали тело?

– Нет. Нет, конечно. – Даниэль искренне удивился вопросу: – Зачем?

– Проверить, жив ли ваш друг, – объяснил Феликс.

– А он был жив?

– Нет.

– Вот и я так подумал, когда увидел голову Лёши. То есть что осталось от головы. – Крант глубоко вздохнул. – В смысле.

– Видели кого-нибудь?

– Нет. Думаю, если бы увидел, мы бы с вами сейчас не разговаривали.

– Если бы вас хотели убить, вас бы убили, – произнёс Вербин, уставившись в записную книжку. – Убийца дождался бы вашего приезда и застрелил обоих.

– То есть? – растерялся Крант.

– Я просмотрел материалы расследования и не сомневаюсь, что для устранения вашего друга был нанят профессионал, а профессионалу заранее говорят, сколько будет целей, – спокойно объяснил Феликс. – Торопиться ему было некуда. Он бы дождался и убил вас обоих.

– А если бы я не приехал?

– В этом случае убийца застрелил бы Чуваева, когда тот направлялся к машине, чтобы уехать.

– А если бы я приехал вовремя?

– Думаю, вы получили бы удар по голове, очнулись и вызвали полицию.

– Зачем?

– Затем, чтобы тело нашли как можно скорее.

– Зачем?

– Вы мне скажите, – предложил Вербин. – Точнее, расскажите, для начала, чем занимался Чуваев? Что вас связывало?

И понял, что вопрос привёл Кранта в полнейшее замешательство: несколько секунд толстяк таращился на полицейского, потом сглотнул и поинтересовался:

– Ада вам не сказала?

– Даниэль, дорогой, я хотела сделать Феликсу сюрприз, – промурлыкала Кожина, с улыбкой глядя на полицейского.

– И мне тоже? – уточнил толстяк.

– Сюрприз есть сюрприз.

– Да уж, ты умеешь удивить. – Крант вновь обратился к Вербину: – Феликс, мой друг Лёша Чуваев – это Абедалониум, знаменитый на весь мир художник.

* * *

– Вы действительно не можете связаться ни с Абедалониумом, ни с Крантом?

Гордеев, вышедший во внутренний двор «Манежа» покурить, вздрогнул от неожиданно прозвучавшего за спиной голоса, обернулся, но увидев, кто задал вопрос, расслабился и покачал головой:

– Ты действительно такая умная или специально прикидываешься, чтобы меня позлить?

– Если нравится, думай, что я всё в жизни делаю для тебя: или чтобы тебя порадовать, или чтобы позлить, – рассмеялась в ответ Вероника. Подошла, взяла из рук Гордеева зажигалку, раскурила сигарету и встала рядом, касаясь полицейского плечом. – Ты ведёшь дело?

– Это закрытая информация. – Никита сделал девушке выразительные «глаза» в надежде, что разговор на этом закончится, но ошибся.

– Если закрытая, то почему я об этом знаю?

– Потому что ты проныра.

Однако смутить девушку у него не получилось.

– Во-от мы и подошли к самому интересному. Я проныра, но кое-чего даже я понять не могу. Ты ведь «важняк», Гордеев, почему тебя воткнули заниматься старым и таким шумным делом? Провинился?

– Ты сама ответила на свой вопрос – резонанс. – Никита понял, что отделаться от Вероники не получится, огляделся, убедился, что они не привлекли ничьего внимания, и понизил голос: – Из-за этого шума с выставкой и молчанием Абедалониума дело на особом контроле, а значит, расследование должен вести опытный опер и крутой следак. В общем, всё как мы любим. Опытного опера тебе кто-то слил, а следака я не назову – сама узнавай.

– Резонанс действительно большой?

– Не делай вид, будто не понимаешь. Тем более ты сама приложила руку к раскрутке всего этого… ажиотажа. – Никита бросил окурок в урну, подумал и достал ещё одну сигарету. – «Письма счастья» с фотографиями картины и пацана получили все серьёзные каналы и блогеры, но они побежали к нам – проверять информацию, а ты вытряхнула материал в Сеть.

– Кто-то должен был это сделать, – пожала плечами Вероника.

– И ещё ты побывала у родителей Кости и настроила их на скандал.

– Я просто у них побывала. И когда я приехала, у них в квартире уже сидел адвокат – они ведь тоже получили письмо.

– Я знаю, – нехотя протянул Никита.

Все понимали, что скандал был спланирован и хорошо подготовлен. Он бы вспыхнул в любом случае, но людям важно знать, кто зажёг первую спичку, чтобы было кого обвинять во всех грехах.

– Ваши обиделись? – угрюмо спросила Вероника.

– Наши разозлились, – уточнил Гордеев. – В первую очередь на то, что ты не стала проверять материал.

– А что здесь было проверять? – искренне удивилась девушка. – Кто-то нашёл странное совпадение и захотел, чтобы об этом узнали.

– И ты этому «кому-то» помогла.

– А ты считаешь, что не нужно было? Нужно было дать вам возможность провести расследование по-тихому? Или вообще спустить на тормозах?

– Вероника, даже у моего ангельского терпения есть предел, – жёстко бросил Никита. – Следи за языком.

– Извини, Гордеев, не хотела тебя обидеть, – опомнилась девушка. – Но…

– Мы бы всё равно впряглись, – перебил её Никита. – Даже без скандала. Мальчишка ведь и правда пропал.

Восемь лет назад.

Дело получило широкую огласку: в те годы люди успокоились, сочли, что девяностые миновали и дети не могут просто так пропадать. Среди бела дня. В родном районе. Не могут выйти из квартиры и пропасть… Костю Кочергина долго и активно искали: и волонтёры, и полиция. На несколько недель его фотография стала главным изображением в городе и области: рыжеволосый мальчишка смотрел со стен, листовок, экранов телевизоров и компьютеров. Но найти ребёнка не получилось. Костя пропал.

«Мальчика нет».

– Не будь шумихи, тебя бы не поставили на это дело, – негромко произнесла Вероника.

– Это комплимент? – поинтересовался Никита.

– В каком-то смысле.

– Спасибо.

– Обращайся.

Полицейский покачал головой, но комментировать ответ девушки не стал. Глубоко затянулся, посмотрел на сигарету, решил, что расставаться с ней пока рано, и продолжил:

– В общем, ребята из пресс-службы на тебя зла не держат, а вот руководство бычится. Так что ты в ближайшую неделю особо им глаза не мозоль.

– Я поняла. Спасибо.

– Обращайся.

Вероника скорчила полицейскому рожицу, но тут же вновь стала серьёзной:

– Я вот о чём подумала: Абедалониум ведь начинал в Питере, так? И продолжил работать здесь, даже став знаменитым. Я знаю, что у некоторых серьёзных дядек есть портреты его работы – только они могли их себе позволить. Вот и получается, что если Абедалониум не преступник, но знает преступника, то педофил может оказаться очень высокопоставленным человеком.

Никита внимательно посмотрел девушке в глаза:

– Если… – Это слово он выделил. – Абедалониум не преступник, то узнать о преступлении он мог не только в кругу своих высокопоставленных клиентов. Похитить Костю мог какой-нибудь шофёр с соответствующими наклонностями.

– Мог, – согласилась Вероника. – Но, если преступник шофёр, зачем Абедалониуму все эти сложности со скандалом? Он мог просто передать вам информацию, инкогнито, и всё.

– Он мог передать информацию и на высокопоставленного педофила, – пожал плечами Никита.

– Да, Гордеев, он мог. Но если педофил очень высокопоставленный, где гарантия, что вы сумеете – или захотите? – до него добраться? А теперь вам придётся. Или Абедалониум сам обнародует доказательства, которые у него есть.

– У него есть доказательства? – поднял брови полицейский.

– Неужели он их не прислал?

Отвечать на этот вопрос Никита не стал. Почесал кончик носа, раздумывая, не закурить ли ещё? Ответил себе, что три сигареты подряд – это чересчур, и произнёс:

– Или же циничный Абедалониум таким образом привлекает внимание к выставке.

– То есть доказательства он вам пока не прислал?

– Ответ на этот вопрос находится за пределами твоего допуска, – усмехнулся в ответ полицейский. – Веди себя прилично, в неприятности не лезь и не мешай расследованию.

– А помочь можно?

– Ты уже помогла. Теперь не высовывайся хотя бы неделю.

Полицейский начал поворачиваться, показывая, что разговор окончен, но Вероника придержала его за плечо.

– Гордеев, я серьёзно.

Никита понял, что девушка и в самом деле не шутит, вздохнул и вернулся в прежнюю позицию.

– О какой помощи ты говоришь?

– Ты уже решил, с чего начнёшь?

– Я разберусь.

– Я спрашиваю не для того, чтобы разузнать, а чтобы посоветовать.

– Ты – мне?

– Да.

Гордеев всё-таки потянулся за третьей сигаретой, но… нашёл в себе силы отказаться от идеи покурить ещё.

Вероника считалась взбалмошной и непредсказуемой девчонкой, но при этом – цепкой и внимательной журналисткой, умеющей докапываться до скрытых смыслов и замечать то, мимо чего проходили все остальные, в том числе – полицейские. Не будь она профессионалом, Гордеев никогда в жизни не стал бы выгораживать её перед коллегами, а приходилось, и не стал бы прислушиваться к её словам, как сейчас.

– Что ты хочешь посоветовать? – спросил он совсем другим тоном.

– Я внимательно перечитала все интервью, которые Абедалониум дал перед выставкой, особенно самое большое, которое вышло у нас. И знаешь, какую картину он особо упомянул, помимо «Демона скучающего»? «Мальчика нет». Его самое большое интервью занимает четыре страницы, а упомянуты всего две работы. Причём, если о «Демоне» Абедалониум не мог не сказать – это его самая известная картина, то вставку о «Мальчике» он явно сделал специально. Ему задали вопрос о частной коллекции, о новых полотнах, но Абедалониум говорит о них вскользь и тут же подробно рассказывает, как работал над «Мальчиком»: что лишился вдохновения, отправился путешествовать по области и был потрясён развалинами одной старой усадьбы. Улавливаешь?

– Интервью я ещё не читал.

– Я знаю, что не собирался.

– Теперь прочитаю, – пообещал Никита.

– Не мучай себя, – махнула рукой Вероника. – Главное я тебе рассказала.

– О какой усадьбе идёт речь?

– Куммолово.

– Никогда не слышал.

– Только не думай, что тебе удалось меня удивить.

– Где находится?

– Поищи в Сети.

– Ладно, поищу. – Никита помолчал. Затем перевёл взгляд на выходящих из здания журналистов и прищурился: – Хочешь сказать, Абедалониум затеял скандал, чтобы сдать нам высокопоставленного педофила?

– Ты полицейский, тебе виднее, – мгновенно отозвалась девушка. – А ещё – чтобы привлечь внимание к выставке. Ты не представляешь, что сегодня творится в «Манеже».

– Была там?

– Если бы не журналистский «вездеход» – до сих пор стояла бы в километре от входа.

– Ну, а так ты в шести километрах.

– В пяти с половиной.

– Боже, какая точность.

– Я ведь журналистка, а не опер. Точность – мой хлеб.

– Ты прикольная. Наверное, поэтому на тебя злятся, но всегда прощают.

– Наверное. – Вероника помолчала, а затем очень серьёзно спросила: – Гордеев, ты его достанешь?

– Эпштейна[3] же достали, – ответил Никита, которому очень хотелось, чтобы и у него получилось.

– Обещаешь?

– Будешь приставать – на Соловки сошлю.

– Я там уже была.

– Не путай туризм с эмиграцией.

* * *

– Итак, всё началось с того, что тринадцатого числа, в четверг, в «Манеже» открылась персональная выставка Абедалониума…

– У нас в «Манеже»? – уточнил Вербин.

– В Питере, – ответил Крант. – В Питере тоже есть «Манеж».

– Почему там?

– Ну, построили его там. На Исаакиевской площади.

– Я имел в виду, почему там выставку проводят?

– А почему нет?

Некоторое время мужчины с таким недоумением смотрели друг на друга, что Аде пришлось взяться рукой за подбородок, чтобы не засмеяться в голос.

– Абедалониум родился в Питере, – сообщил Даниэль.

– Ну, допустим, – протянул Феликс.

– Поверьте, я знаю, что говорю.

– Я не ставлю под сомнение ваши слова, извините. Просто какое-то недопонимание.

– Значимые культурные события не обязательно должны происходить в Москве.

– Я догадываюсь.

– Абедалониум любит Санкт-Петербург и был уверен, что город с радостью его примет. Так и получилось. Когда я сообщил, что знаменитый на весь мир художник хочет устроить свою первую персональную выставку именно у нас, все безумно обрадовались. И честно говоря, я давно не видел такого энтузиазма: и в правительстве, и в «Манеже», и даже, гм… в творческой среде… Даже в ней, да…

Уточнять, что в творческой среде энтузиазм был выражен, мягко говоря, слабее, не требовалось.

– Подготовка шла своим чередом. Мы разработали концепцию оформления залов, последовательность расположения картин, свет…

– Простите, что перебиваю: всё это время Чуваев находился в Санкт-Петербурге?

– Нет, Лёша приехал незадолго до открытия.

– Спасибо. – Феликс сделал очередную пометку в записной книжке. – Ещё раз извините и, пожалуйста, продолжайте.

– Конечно. – Даниэль выдержал короткую паузу, но вовсе не для того, чтобы вновь собраться с мыслями, а показывая Вербину, что обратил внимание на его невоспитанность, и бодро продолжил: – Подготовка шла идеально. Все работали как нужно и даже лучше, я тихо радовался происходящему, а примерно за неделю до открытия получил предложение о продаже картин.

– Всех?

– Все я продать не мог, – улыбнулся Крант. – Из шестидесяти полотен, которые выставлены сейчас в «Манеже», тридцать взяты из частных коллекций, двадцать пять – из музеев, и пять – из личного собрания Абедалониума: «Демон скучающий» и четыре абсолютно новые картины, которые до сих пор не выставлялись и не попадали в каталоги. Об этих четырёх полотнах и шла речь. Неизвестный предложил за них шестнадцать миллионов евро.

– По четыре миллиона за картину?

– Да.

Сумма произвела впечатление, однако Вербин решил уточнить:

– Это много?

– Абедалониум художник известный, знаменитый, его действительно высоко ценят, однако считается, что свою главную картину он уже написал – это «Демон скучающий». Картина сделала ему имя, но ни в одной другой работе Абедалониум не достиг такого же уровня. – Крант ехидно улыбнулся и, не удержавшись, добавил: – Если увидите картину, вы, наверное, поймёте, что я имею в виду.

– Увижу, – пообещал Вербин.

– Впечатлениями поделитесь?

– При случае.

– Договорились. – Даниэль пригладил волосы руками. – Так вот, полотна Абедалониума ценятся, но редко преодолевают порог в два с половиной миллиона. Но и ниже миллиона не опускаются.

– То есть предложение было выгодным?

– Невероятно выгодным и щедрым.

– Сопровождалось каким-то условием?

– Покупатель требовал не выставлять картины.

Феликс знал, что услышит именно такой ответ.

– Если я правильно понимаю, Абедалониум отказался от сделки?

– Лёша попросил ответить, что все коммерческие предложения будут рассматриваться только после выставки. Тогда покупатель попросил передать, что готов приобрести одну картину за десять миллионов. Он дословно сказал так: «Абедалониум знает, о какой работе идёт речь. Десять миллионов. Если уговорите – я удвою ваш процент за свой счёт». – Крант так бурно переживал тот момент, что не удержался и всплеснул руками: – Это было не просто выгодное – это было невероятно щедрое, абсолютно невозможное предложение. Но Лёша и его отверг. Повторил, что разговоры о продаже будут вестись только после выставки.

– Вы спрашивали о причинах такого ответа?

– Лёша настоятельно просил больше к этой теме не возвращаться.

– Он испытывал беспокойство? Волнение?

– Нет. – Крант прищурился. – Пожалуй, нет.

– Странно, – протянул Вербин.

– Почему?

– Вы сказали, что было сделано невероятно щедрое предложение. – Феликс намеренно сверился с пометкой в записной книжке, хотя в этом не было необходимости. – В таких случаях волнение дело обычное.

– А-а, в этом смысле… – Крант покрутил головой. – Насколько я могу судить, предложение понравилось, но Лёша сказал, что после открытия выставки условия станут намного лучше, и я решил ему поверить.

Судя по грустному тону, за двойной процент толстяк бился как лев, но потерпел поражение.

– Как Чуваев объяснил необходимость отъезда? Вы ведь покинули Питер в день открытия выставки?

– Вот тогда Лёша слегка волновался, – медленно ответил Даниэль. – Он сообщил, что через немецких юристов поступило запредельно щедрое предложение, в котором он по-настоящему заинтересован. Переговоры предполагалось провести в Москве, а я должен был выступить его представителем.

– Вас не смутило, что Чуваев резко изменил отношение к продаже картин? Всего за несколько дней?

– Во-первых, к этому моменту выставка уже открылась, картины были представлены публике, и я решил, что произошло именно то, на что Лёша рассчитывал, отказываясь от первого предложения. Во-вторых, Лёша сказал, что мой процент составит не менее двух миллионов евро. Так что нет, меня ничего не смутило.

– Понимаю. – Феликс позволил себе лёгкую улыбку. – А как Чуваев объяснил вечернюю встречу в промзоне? Вряд ли там могли состояться те самые переговоры.

– На те самые переговоры я бы ни за что не опоздал, – язвительно ответил Крант. – Лёша сказал, что должен познакомить меня с человеком, которому полностью доверяет и который будет вести переговоры вместе со мной.

– В качестве кого?

– В качестве моего советника.

– Выбор места встречи не показался вам странным?

– Лёша сказал, что его друг человек занятой и другой возможности пообщаться до переговоров у нас не будет.

– То есть не смутило?

– Лёша скрывал своё настоящее имя и не любил появляться на людях, – напомнил Даниэль. – Нам и в Питере доводилось встречаться в весьма странных местах. Поначалу меня это настораживало, потом привык.

– Я должен был догадаться, – кивнул Феликс, делая очередную пометку в записной книжке.

– Конечно.

С этой частью рассказа всё стало предельно ясно: колоссальные комиссионные вскружили Кранту голову, и он был готов не задумываясь ехать куда угодно, хоть в промзону, хоть в песчаный карьер. Но Чуваев, в отличие от Даниэля, знал, что «Мальчика нет» вызовет грандиозный скандал. Знал, кого скандал затронет – судя по предложенной за картину сумме, это влиятельный и высокопоставленный человек. Чуваев покинул Санкт-Петербург, но волнения не испытывал, не сомневался в собственной безопасности, а значит, его заманил в ловушку тот, кому Чуваев безусловно доверял.

Или слепо верил…

– Следующий вопрос очень важен. – Феликс жёстко посмотрел Даниэлю в глаза. – Вы кому-нибудь раскрывали тайну имени Абедалониума?

– Нет! – возмутился толстяк.

– Пожалуйста, подумайте, Даниэль. Может, это вышло случайно. Или случилась оговорка, которая могла указать на Чуваева? Я повторюсь: учитывая обстоятельства, это очень важный вопрос.

– И ответ на него я уже дал. – Даниэль поджал губы. Насупился. – Феликс, мне была интересна эта мистификация. И мне было очень приятно работать и общаться с Лёшей. Я высоко ценил наше сотрудничество и очень им дорожил. В том числе, как вы понимаете, из меркантильных соображений. Я понимаю, почему вы об этом спросили, и понимаю ваше недоверие, но даю слово: я вёл себя предельно осторожно.

– Вас расспрашивали о личности Абедалониума?

– И не один раз! Когда стало известно, что я веду его дела, я с трудом отбивался от вопросов, но в последние годы их не стало – все поняли, что я никому ничего не скажу.

– Каким он был? – неожиданно спросил Вербин.

– Лёша?

– Да.

– В смысле «каким»? – не понял Крант.

– Как человек.

– А… Знаете, спокойным и на удивление приятным. – Даниэль грустно улыбнулся. – Когда я готовился к знакомству, немного нервничал, думал, что такой художник будет более замороченным… Ну, знаете, как это бывает у творческих людей?

– Скорее, предполагаю. – Феликс мягко улыбнулся.

– Вот именно. А Лёша оказался очень вежливым и простым в общении человеком. Мне с ним было комфортно. Думаю, из-за такого склада характера он и выбрал жизнь инкогнито.

– Не жаждал славы?

– Не любил публичности.

– Чуваев рассказывал о семье? Друзьях? Близких родственниках или знакомых? Может, о покровителе?

– Нет. – Даниэль вновь пригладил руками волосы. – Лёша сразу предупредил, что доверился мне, но просит никогда не выходить за установленные рамки. Его личная жизнь была для меня табу.

– Когда вы с ним познакомились?

– Вскоре после того, как прогремела картина «Демон скучающий» и его имя оказалось на слуху. На меня вышли немецкие юристы, сказали, что Абедалониум нуждается в надёжном представителе в России, и организовали встречу.

– Встреча состоялась в Германии?

– Нет, здесь… В смысле – в Санкт-Петербурге.

– Вы бывали в его мастерской?

– Нет, мы всегда встречались где-то.

– Чуваев делился с вами творческими планами?

– Почему вы называете его Чуваевым? – вдруг спросил Крант. Почти возмущённо спросил.

– А почему вы называете его Лёшей? – поинтересовался в ответ Вербин.

Даниэль осёкся. Посмотрел на Аду – женщина весело улыбалась, дёрнул плечом и нехотя произнёс:

– Потому что для меня он – Лёша.

– А для меня – Чуваев, так написано в его документах, – объяснил Феликс. И вернулся к интересующей его теме: – Чуваев делился с вами творческими планами? Рассказывал, как работает над картинами?

– Редко, поскольку в основном мы обсуждали деловые вопросы. Кроме того, Лёша большую часть времени жил за границей.

– В Германии?

– Не уточнял. Но с таким уровнем доходов Лёша мог жить где угодно.

– А как Чуваев рассказывал о картинах?

Несколько мгновений Даниэль смотрел Вербину в глаза, пытаясь понять, что имеет в виду полицейский, затем ответил:

– Сдержанно.

– Улыбался при этом?

– М-м… – Крант потёр лоб. – В некоторых случаях…

– Глаза горели?

– Ну-у… – Пауза. – А почему вы спрашиваете?

– Мне любопытно. – Феликс повертел в пальцах авторучку. – Вы знаете, кто станет наследником Чуваева?

– Нет. Думаю, на этот вопрос могут ответить только его юристы.

– Немцы?

– Да.

– Адрес потом дадите? – Феликс сделал очередную пометку в записной книжке: – И название фирмы…

Затягивать встречу не имело смысла, и Вербин закончил её именно теми словами, какими собирался:

– Даниэль, я думаю, вашей жизни ничего не угрожает, но для общего спокойствия просил бы вас задержаться в этом доме на несколько дней. Если, конечно, это возможно.

На этих словах Феликс перевёл взгляд на Аду.

– Я могу устроить, – кивнула женщина. И посмотрела на Кранта.

– Я сообщил семье, что со мной всё в порядке, они не волнуются, срочных дел, которые были бы важнее жизни, у меня нет, поэтому я могу остаться.

– Вот и хорошо, – подытожил Феликс. – И прошу никому не говорить о том, что Абедалониум убит.

– Почему? – изумился Крант.

– Потому что нам нужно найти убийцу, – пояснил Вербин, закрывая записную книжку. – А убийца, как я понял, хочет огласки. Мы её не дадим, тем самым нарушим его планы и посмотрим, что он будет делать. Ведь в настоящий момент о смерти Абедалониума знаем только мы трое и он. Понимаете, что я имею в виду?

– Да. – Крант ответил, а затем несколько раз кивнул: – Да, понимаю… Наверное, это разумно.

– Разумно, – подтвердил Феликс. – В ближайшее время вас навестят сотрудники и снимут официальные показания. Надеюсь, они не разойдутся с тем, что вы мне рассказали?

– Нет. Конечно, нет.

– Очень хорошо.

На том и распрощались.

Затем Ада принялась рассказывать Даниэлю о содержимом пакетов, Вербин в это время курил у машины, а когда они выехали за ворота посёлка, заметил:

– Вы действительно ему помогли.

– Удивлены?

– Наверное, нет. – И понял, что ответил искренне: Ада Кожина была хладнокровной убийцей, но Феликс и впрямь не удивился тому, что она пришла на помощь перепуганному толстяку. Скорее, удивился тому, что не удивился.

– Спасибо. – Ответила она после паузы. – Теперь отправляетесь в Питер?

– Я пока не знаю.

– Вот как?

– Нужно убедить начальство в необходимости командировки.

– Уверена, с этим проблем не будет: стоит им услышать, чьё убийство вы расследуете – и командировка будет организована по высшему разряду.

– Не будем забегать вперёд.

– Как скажете. – Ада едва заметно улыбнулась. – Мне правильно кажется, что вы заинтересовались делом?

– Почему вы не сказали, что речь идёт об Абедалониуме?

– Хотела посмотреть на вашу реакцию.

– Вы могли посмотреть на неё в «Небесах».

– Лучше здесь. В рабочей, так сказать, обстановке.

Она с ним играла, но не зло, просто развлекалась, слегка поддевая то с одной, то с другой стороны. И наблюдая за реакцией. Он понимал, что она делает, но не понимал зачем.

– Почему вы пришли ко мне?

– Потому что вы – лучший, Феликс, и это расследование идеально вам подходит: оно сложное. – Ада помолчала, закончила длинный обгон, вернулась в средний ряд и только тогда продолжила: – У меня нет личного интереса, если вы об этом подумали. Даниэль мне не друг, он просто хороший, беззлобный человек с отличным художественным вкусом и чутьём на молодые таланты. В своё время он помог мне сформировать небольшую коллекцию живописи для дома, очень хорошо сбалансировав известных и дорогих художников с подающими надежды, и знаете, те картины, которые я купила по его совету, теперь стоят вчетверо. Я не хвалюсь удачной сделкой, а характеризую Даниэля. Он молодец. И я хочу, чтобы он оставался молодцом как можно дольше. Пусть живёт спокойно и радует окружающих. Я с самого начала знала, что Даниэль не имеет отношения к убийству, но слушая его рассказ, поняла, что дело запутанное, а значит, достойное вас. И это не комплимент, Феликс, это констатация. В моём обращении к вам нет скрытых помыслов. И уж тем более – попытки извиниться.

– За что? – вырвалось у Вербина. Машинально вырвалось, он сразу же об этом пожалел, но было поздно.

– Во время давнишней встречи в лесу мне показалось, что у вас есть не только профессиональные, но и личные претензии ко мне, – ответила Ада, не глядя на полицейского. – Я не считаю, что они у вас есть, Феликс. Вы можете обвинять меня в чём угодно, но только не в том, чего я не совершала и к чему непричастна. Вы хотите найти виноватого в том, что случилось с Криденс, но это не я. И вы знаете, что это не я, но боитесь себе в этом признаться.

– Почему?

– Потому что тогда вы найдёте виноватого в зеркале. А вам этого не хочется.

– Я знаю, что виноватый – в зеркале, – глухо произнёс Вербин. – Знаю.

Потому что это он не поехал с Криденс, остался на месте преступления и позволил ей умереть.

– Вам важно не быть в моих глазах виноватой?

– Да.

Ответ прозвучал очень коротко, но так искренне, что Феликс вздрогнул. Потянулся за сигаретами, вспомнил, что Кожина просила не курить в машине, вздохнул и спросил:

– Почему?

– Потому что всё остальное вы поняли правильно, Феликс. Вы – единственный, кто всё понял правильно. Во всём остальном вы разобрались, а в этом – нет, а я не хочу, чтобы между нами оставалась чернота досадного недопонимания.

Ада прекрасно понимала, что затрагивает очень болезненную тему, которая способна привести Вербина в бешенство, была готова к любому развитию событий и обрадовалась, увидев, что Феликс не сорвался, а задумался. Глубоко задумался. И молчал всё то время, пока они добирались до Москвы. И лишь перед тем, как покинуть красный Mercedes, Вербин угрюмо сказал:

– Даже если бы вы принесли извинения, Ада, я бы их не принял.

– Я знаю, Феликс, – улыбнулась она в ответ. – Я знаю.

И плавно надавила на акселератор.

восемь лет назад

В той осени не было ничего золотого.

Не вообще, а уже: начался ноябрь, а последние жёлтые листья разлетелись по миру ещё в середине октября – из-за холода и сильного ветра, который, по каким-то своим причинам, решил не заглядывать сюда на этой неделе. Не исчез совсем, но сделался болезненно слабым, то ли умирающим, то ли набирающимся сил перед долгой зимой. Ветер едва-едва бродил вокруг, даруя не холод, но свежесть, и потому день для ноября получился тёплым. Правда, почти без солнца, однако скрывали его не низкие чёрно-серые тучи, а облака, довольно плотные, но светлые, не позволившие дню помрачнеть.

Но всё равно стояла осень, в которой уже не было ничего золотого, поэтому девушка надела длинный, примерно до середины бёдер, полосатый свитер, короткое, примерно до середины бёдер, чёрное пальто и высокие чёрные ботинки со шнуровкой и на толстой рифлёной подошве. А длинные, стройные ноги защищали чулки телесного цвета. Но девушка не мёрзла. Потому что едва различимый ветерок дарил свежесть, а не холод, мягко обрамляя приятный осенний день.

Девушка не мёрзла, и никто не мёрз, потому что никого вокруг не было. Несмотря на очень хорошую для ноября погоду, никто развалинами старой усадьбы сегодня не заинтересовался, что девушку обрадовало. Потому что она так хотела. И надеялась. И улыбнулась, когда поняла, что одна. Оставила машину на дороге и медленным, кажущимся неловким, спотыкающимся шагом дошла до разрушенного дома. Шла оглядываясь, словно приехала полюбоваться развалинами, но смотрела без интереса, с грустью. И не фотографировала, хотя обычные туристы этим не пренебрегали. У девушки не было аппарата. И на телефон не стала. То ли не захотела, то ли не сочла нужным.

Только смотрела.

Обошла дом, задержалась в портике с сохранившимися колоннами, постояла, касаясь рукой камня, затем медленно, прежней, болезненно-неловкой походкой прошла к пруду, продолжая оглядываться, но уже с некоторым волнением, словно опасаясь, что кто-нибудь появится из-за развалин или деревьев. Или материализуется из прозрачного осеннего воздуха, чтобы пойти рядом. Или молча постоять, провожая гостью взглядом. И волнение то казалось странным и ненужным, поскольку бродила путешественница одна и людям взяться было неоткуда.

Или девушка боялась призраков?

У пруда она уселась возле дерева, подобрав под себя ноги, прислонилась к влажному стволу и замерла, закрыв глаза. Могло показаться, что задремала, но так только казалось: иногда девушка принималась шептать что-то неразборчивое, почти неслышное, умолкала, вздыхала тяжело, затем вновь начинала шептать, а минут через десять тихонько заплакала. Не открывая глаз. Не вытирая стекающие по щекам слёзы. И плача, ещё сильнее прижалась к дереву, словно ища защиты в его крепости и грустном молчании. И плакала долго.

Потом поднялась, расстегнула и сняла пальто, оглядела его, отряхнула, но надевать не стала, повесила на обломок ветки, спустилась к воде и умылась. Посидела, глядя на гладь пруда, чувствуя, как холодеют руки, и думая о чём-то, но уже без слёз. Затем вернулась к дереву, натянула пальто, засунула руки глубоко в карманы и направилась прочь от пруда. Но не к дому и не к дороге. Пошла по территории заброшенного поместья. Вновь оглядываясь, но реже. И вновь совершенно напрасно, поскольку никто так и не появился.

Других гостей у старого особняка сегодня не было.

А девушка оглядывалась.

Но реже.

Побродив по тропинкам минут пятнадцать, стала растерянной, как человек, который не сомневался, что с лёгкостью отыщет что-то, но не нашёл и теперь не знает, что делать. Постояв и подумав, девушка продолжила поиски, но в конце концов смирилась, вздохнула, присела на корточки у небольшой, заросшей травой кирпичной кладки, достала из кармана пальто свечку, закрепила её в щели, зажгла и замерла, глядя на язычок огня. Ей было очень-очень грустно, однако больше девушка не плакала – слёзы остались у пруда. Просто смотрела на хрупкое пламя, а когда ком перестал душить, очень тихо сказала:

– Простите.

18 апреля, вторник

Когда-то её называли мызой – мыза Куммолово. Этим словом туземцы определяли богатые поместья, и название вошло в обиход. Потому что показывало, что усадьба расположена не абы где, а недалеко от столицы, совсем рядом с центром великой империи.

Первому владельцу, Ивану Блюментросту, имение пожаловал лично Пётр I, после чего Куммолово стало расти: со временем появились и пруды с форелью, и винокуренный завод, и водяная мельница, и ледник, и прочие постройки, необходимые для нормальной жизни. И конечно же, большой господский дом с колоннами. Развалины которого и сейчас производили впечатление. К сожалению, развалины, поскольку после Великой Отечественной войны усадьба пришла в запустение и только грустные следы рассказывали о прежних, цветущих временах…

///

– Да ты издеваешься! – не сдержался Гордеев, увидев сидящую под колоннами Веронику.

– И тебе доброе утро. – Девушка сделала большой глоток горячего кофе из кружки-термоса и улыбнулась: – Не ждала тебя так рано.

Ответной улыбки не последовало: Никита не обрадовался, встретив Веронику в старой усадьбе, в которую явился в сопровождении группы полицейских, и не счёл нужным этого скрывать.

– Я должен был догадаться, когда увидел на обочине выпендрёжный Mini Cooper.

– Какой выпендрёжный? – Девушка округлила глаза. – Гордеев, ты что? Тачка чуть ли не вдвое старше меня!

– Если бы она была старше тебя, то выглядела бы не как стильная тачка от дизайнеров BMW, а как дешёвое английское дерьмо, – проворчал Никита, принюхиваясь к аромату кофе из кружки девушки. Свой он давно выпил, но не отказался бы от второй порции. – Что ты здесь делаешь? – И услышал в ответ классическое восклицание:

– Ты не поверишь!

– Уже не верю. И жалею, что спросил.

– Гордеев, нельзя быть таким букой! И таким подозрительным! Ты сначала выслушай. – Вероника поправила шапку. – Представляешь, просыпаюсь я сегодня утром и неожиданно думаю: а не поехать ли мне в крепость Копорье? Летом я её видела, осенью видела, даже зимой видела, а весной, как ни странно, нет. Удивилась этому факту, а дальше ты сам всё понимаешь: я на подъём лёгкая, сказано – сделано. Сварила кофе и приехала.

– Это не Копорье, – заметил Никита, давно привыкший к манере общения Вероники.

– Да! – радостно подтвердила девушка. – Я знала, что ты заметишь! Вы, полицейские, такие внимательные…

– Что ты здесь делаешь?

– Ты недослушал, – посетовала Вероника. – Так вот, еду я в Копорье, вся такая в предвкушении, мечтательная, думаю только о том, что там увижу, останавливаюсь на бензоколонке и случайно знакомлюсь с какой-то женщиной. Ты же меня знаешь, Гордеев, я не болтливая, но настроение сегодня было идеальным для общения. В общем, мы разговариваем, и женщина внезапно говорит: «Вероника, милая, ну, зачем тебе это Копорье? Поезжай лучше в Куммолово! Там та-а-акие развалины! Намного больше, чем в Копорье!» Вот я и приехала. А тут ты. Даже вы. – Она бросила взгляд на полицейских, которые неспешно осматривали территорию заброшенного поместья. – И вообще имей совесть, Гордеев, это ведь я подсказала, где нужно искать.

А он, замотанный, не сообразил, что девушка обязательно примчится в Куммолово, чтобы лично увидеть, приведёт ли её догадка к каким-нибудь последствиям. В этом была вся Вероника: и в том, что примчалась, и в том, что подсказала. Злиться на неё Никита не мог, лёгкое раздражение, вызванное неожиданной встречей, исчезло, поэтому он потёр подбородок и пробурчал:

– Мы ещё ничего не нашли.

– Вы только начали.

– Если ничего не найдём, ты не представляешь, на-а-асколько большой втык я огребу. Из-за тебя.

Из-за того, что повёлся на сомнительный совет.

– Не пугайся раньше времени, Гордеев. Глядишь, пронесёт. – Вероника потрясла кружкой, прикидывая, сколько кофе в ней осталось, убрала в рюкзак, достала фотоаппарат и осведомилась: – Можно я тут похожу?

– Нельзя, – машинально ответил Никита.

– Сначала докажи, что это место преступления, а потом выгоняй туристов.

Девушка показала полицейскому язык, после чего подняла фотоаппарат и сфотографировала Гордеева.

– Видел бы ты свою физиономию.

Злиться на неё было решительно невозможно.

– Повезёт же твоему мужу, – хмыкнул Никита.

– Моему – повезёт. А тебе повезло с женой?

– Мне нравится.

– Вот уж не думала, Гордеев, что ты записной подкаблучник.

– А как я должен был ответить? – растерялся Никита. – Что не нравится?

– Да ты, смотрю, бунтарь, – поменяла точку зрения девушка. И рассмеялась.

– В общем, можешь тут пока побегать по травке, но если мы чего-нибудь найдём – ты сматываешься, – произнёс Никита. В основном для того, чтобы оставить за собой последнее слово.

– А как же свобода прессы?

– Есть свобода прессы, а есть воспрепятствование осуществлению правосудия и производству предварительного расследования, двести девяносто четвёртая статья УК РФ.

– Гордеев, не становись скучным, мы ещё не поженились.

– И слава богу.

– Кстати, ты уже понял, что нужно искать?

Этот вопрос Вероника задала совсем иным тоном, в котором не было ни шутки, ни ехидства, и понявший это Никита отнёсся к вопросу серьёзно:

– Мы ищем захоронение. Надеюсь, в единственном числе.

– Вспомни картину, – предложила девушка. И открыла «Мальчика нет» на смартфоне: – Смотри, как изображён Костя – он смотрит снизу.

– Из могилы.

– Посмотри, как падает свет. – Вероника выдержала паузу, поняла, что требовать от полицейского понимания тонкостей живописи бессмысленно, и закончила мысль: – Костя в яме, но в очень узкой.

– В колодце, – понял Никита.

– И здесь он есть, – продолжила девушка, убирая телефон. – Но только один.

– А сколько их нужно? – не понял Гордеев. – Сто?

– Здесь есть колодец, о котором все знают, могу его показать. Но вдруг на территории усадьбы находится несколько колодцев? Она ведь была большой, восемь гектаров.

– Восемь гектаров мы будем долго обыскивать, – прикинул Никита.

– Если знать, что ищешь, получится быстрее.

Несколько мгновений Гордеев обдумывал слова девушки, затем попросил:

– Покажи колодец.

Внимательно осмотрел устройство и расположение, оценил уровень воды, буркнул: «Придётся вызывать откачку», – и отправил ребят искать «Нечто подобное, только внимательно: он скорее всего зарос или замаскирован. Или его замаскировали, а потом он зарос». И согласно кивнул, услышав предложение Вероники помочь – на такой территории пара дополнительных глаз лишней не будет. В итоге поиски затянулись на три часа. Один раз прервались из-за короткого, но сильного дождя, который напрочь размыл дорожки; и один раз на общий перекур, на котором Гордеев мотивировал ребят горячим кофе – за ним съездила Вероника. Потом подъехали какие-то блогеры – фотографироваться у развалин, но у них не получилось, потому что минут за пять до этого один из полицейских крикнул:

– Кажется, есть!

И все столпились вокруг квадратного – такого же, как общеизвестный – колодца, закрытого деревянным настилом и засыпанного землёй, на которой наросла трава. Найти его было очень трудно, и нашли только потому, что искали: полицейский обратил внимание на невысокий бугор, ткнул щупом, почувствовал доски и подозвал коллегу с лопатой. Посмотрев на открывшийся колодец, Гордеев приказал оцепить территорию и подогнать машину с насосом. Испортил день блогерам, сказав, что доступ к развалинам откроется не ранее следующего дня. Хотел испортить день Веронике, но девушка опередила, сказав:

– Если ты хочешь, чтобы я ушла, тебе придётся меня убить.

В ответ Никита махнул рукой и разрешил остаться. В конце концов, Вероника их сюда привела и у неё было право знать, что они найдут.

А то, как она будет после этого спать – её проблемы.

* * *

В передаче дел между подразделениями и уж тем более между «землёй» и Петровкой нет ничего необычного. Рутина. Феликс мог сделать несколько телефонных звонков, вызвать мужиков из убойного к себе и так покончить с формальностями, но Вербин предпочёл съездить в окружное УВД. И не потому, что лично знал капитана Силантьева, а из профессиональной вежливости.

Силантьев уважительный жест оценил, материалы подготовил, документы оформил и сам вызвался сопровождать Феликса на место преступления. Показал, где стоял автомобиль, на котором приехал Чуваев, где лежало тело, и замолчал, позволяя коллеге оглядеться.

– Тело ведь двигали после смерти? – уточнил Вербин через пару минут, прикинув расстояние между местом, где Чуваев упал, и тем, где его обнаружили.

– Да, – подтвердил Силантьев. – Я считаю, что убийца находился за забором. – Он кивнул на противоположную сторону дороги. – Выждал подходящий момент, подкрался к Чуваеву и выстрелил в спину. Попал в сердце. Затем – контрольный в голову. Откатил тело и через лес ушёл к машине. Здесь полно мест, где можно оставить тачку и при этом нет видеокамер.

– Вы отработали машину?

– Отработали и нашли в области, сожжённой, – рассказал Силантьев. – Дальше следы потеряны.

– Пистолет с глушителем?

– Да.

– Профессионал, – вынес окончательный вердикт Феликс.

– Профессионал, – согласился Силантьев.

– Пришёл, убил, ушёл… – Вербин медленно поворачивался вокруг оси, сопоставляя фотографии, которые выводил на планшет, с реальностью. Двухрядная асфальтовая дорога, разметку после зимы ещё не восстановили, но кое-где видны её остатки и можно сделать вывод, что на этом участке разделительная линия прерывистая, можно обгонять. С одной стороны забор, с другой – лес, тоже огороженный забором. Ни тот ни другой серьёзного препятствия не представляли. – Ушёл, но зачем-то забрал телефон.

– Телефон взял или убийца, или Крант, – заметил Силантьев.

– Крант не брал.

– Уверен?

– Да.

– Получается, в телефоне было нечто нужное убийце? Или то, что он не хотел нам показывать.

– Получается, так.

Зная номер, оперативники скоро выяснят, с кем говорил Чуваев, о чём переписывался в мессенджерах, где бывал. Но раз телефон забрали, это означало, что ни в мессенджерах, ни в телефонных звонках важной информации нет. А есть она в приложении, которое по номеру телефона не пробить.

– Убийца отлично подготовился, – продолжил Силантьев, увидев, что Феликс отвлёкся от фотографий. – Дальше по улице стоят дальнобойщики, а если поехать в другую сторону, то во время убийства можно легко нарваться на собачников.

– А здесь не бывает ни тех ни других?

– Только случайные прохожие. Дальнобойщикам здесь стоять нельзя, а собачникам гулять неудобно – заборы.

– Но Чуваев сюда приехал. – Вербин помолчал. – И судя по всему, не испытывал никакого волнения… Что ты о нём узнал?

Феликс, разумеется, просмотрел собранную информацию, но сейчас, находясь на месте убийства, хотел её услышать. Не вспомнить, а именно услышать от человека, который эти материалы собирал и, возможно, скажет чуть больше, чем написано в отчётах.

– Чуваев Алексей Валерианович, одна тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года рождения, имеет двойное гражданство: Россия и Германия. Собственник двухкомнатной квартиры в Санкт-Петербурге, но там не живёт, сдаёт… Предварительное заключение медэкспертов – героиновый наркоман со стажем.

«Богема…» – отметил про себя Вербин.

– Как часто бывает в России?

– Выясняем.

– Когда прилетел в этот раз?

– Восьмого апреля.

«А выставка открылась тринадцатого, – припомнил Вербин. – У него было достаточно времени, чтобы проверить готовность экспозиции и при необходимости что-то в ней поменять…»

– Когда Чуваев приехал в Москву, мы пока не знаем.

«В четверг, последним “Сапсаном”».

– Где остановился – не знаем.

«У друзей Кранта».

– Машину арендовал в Чертанове и сразу поехал сюда.

А весь день, по словам Кранта, провёл в квартире. Слова толстенького Даниэля будут проверены по передвижениям телефона, но Вербин не сомневался в том, что Крант говорит правду.

– Где шлялся приятель убитого, тебя интересует?

– Нет, – улыбнулся Феликс.

– Уверен, что не он стрелял?

– Проверим, конечно, но оснований подозревать Кранта у меня нет.

– Ты материалы когда читал?

– Вчера вечером.

– Мы сегодня ещё кое-что добавили. Кое-что грязное.

Учитывая происходящее в Санкт-Петербурге, Вербин сообщению не удивился.

– У Чуваева был брелок с секретом, – медленно продолжил Силантьев. – Хороший брелок, явно сделанный на заказ, поэтому криминалисты в нём не сразу разобрались. А когда просветили в интроскопе, увидели внутри флешку. Вскрыли, посмотрели, позвонили мне. – Пауза. – Там гомосексуальная сцена с ребёнком.

– Педофилия?

– В полный рост, – тихо подтвердил Силантьев.

– С насилием?

– Без. Ребёнок уже сломан. Очень послушный. Робкий.

Да уж, грязнее некуда.

Вербин помолчал, заставляя себя успокоиться, затем спросил:

– Лицо педофила видно?

– Лицо видно, но видеокамера использовалась не самая качественная, а съёмка велась с расстояния в несколько метров.

– Чуваев?

– Нет, на Чуваева он совсем не похож. Запись сейчас на экспертизе, ребята постараются вытащить из неё всю возможную информацию.

– Спасибо.

Силантьев кивнул, помолчал и спросил:

– Ждал этого?

– Скажем так: не удивился, – честно ответил Феликс. – Что-то должно было всплыть.

– Крант подсказал?

– Нет. И думаю, Крант об этом не знает.

– Тогда что? Шантаж?

А что ещё может прийти в голову после обнаружения у жертвы компрометирующей записи? Естественное и самое логичное предположение: Чуваев раздобыл материал, но недооценил того, кого собрался шантажировать. Результат недооценки можно увидеть в морге.

В целом, версия казалась интересной и не противоречила тому, что сейчас происходило вокруг выставки, и тому, как, по словам Кранта, вёл себя Чуваев: он очевидно ждал более выгодного предложения, добавив к полотну «Мальчика нет» информацию о видеозаписи. Но существовала деталь, которая не вписывалась в предположение Силантьева.

– Что Чуваев здесь делал? – Вербин демонстративно огляделся. – Поздно вечером в пятницу.

– Хороший вопрос. – Силантьев мгновенно понял, что имеет в виду Феликс, потёр затылок и тут же нашёлся: – Что, если Чуваев был не главным шантажистом, а подставной фигурой? Провёл переговоры, заключил сделку, и надобность в нём отпала.

– Настолько отпала, что его устранили?

– Мы не знаем, кто объект шантажа, – напомнил Силантьев. – Возможно, устранение второстепенных участников было частью сделки.

Это предположение тоже имело право на существование, если… Если бы Чуваев не был Абедалониумом. Или знаменитого художника банально использовали?

– Тут есть над чем подумать, – пробормотал Вербин. – Но возникает вопрос: почему убийца не забрал флешку?

– Потому что не знал о ней.

Возможно, Чуваев, будучи человеком творческим, но не глупым, действительно позаботился о своей безопасности, чтобы в случае его смерти у других участников шантажа появились проблемы, но возникает вопрос…

– О страховке обычно предупреждают, – сказал Феликс. – Как раз для того, чтобы не пришлось ею пользоваться.

– Возможно, его слова не приняли всерьёз.

– Возможно…

Но не слишком ли много «возможно»?

– Если я правильно понимаю, теперь дело за малым: найти ублюдка с видео, – тихо произнёс Силантьев. – Он смотрит запись, проникается моментом и сливает исполнителя.

– Может, и получится.

– Есть сомнения?

– Предчувствия, – помолчав, ответил Вербин. – Пока у меня есть только предчувствия.

БЕССОННИЦА

Но не та, которая есть муки невозможности заснуть. Когда всё внутри кричит: «Спать!», но дикая усталость никак не обращается ни в сон, ни даже в забытье. А на следующий день всё выводит из себя и бесит. Нет. То была её особая Бессонница – увлекающая в ночь, которая делается миром и приносит в душу то, чего ей не хватает. Позволяет придумывать то, чего никогда не было. А может, не придумывать, но видеть. Видеть то, что не могут другие. Или не хотят. Или боятся. И потому полагаются на мозг, заполняющий «слепое пятно» привычным. Видят только то, что не выдернет из зоны комфорта. Не заставит думать. Поможет не заметить. Поможет не обращать внимания ни на что вокруг. Даже на то, как он…

…стоял под дождём.

То, как он стоял под дождём. Никто не видел, как он стоял под дождём, только она, танцующая со своей Бессонницей вдоль старой набережной и улыбающаяся искренне, но немного рассеянно. Думающая о своём, но подмечающая даже кошек, которые не любят, когда их подмечают. Только она увидела, как он стоял под лёгким питерским дождём. Увидела, что Город заботливо отмахивает от него большую часть капель, потому что он должен был быть уже насквозь мокрым, но нет, редкие волосы были мокрыми, зато куртка показалась едва влажной, совсем чуть-чуть влажной, и действительно была такой. Капли на морщинистом лице – он их не вытирал, как и капли на больших очках в старомодной оправе. Стёкла стали дождливыми, но мужчина этого не замечал. Он смотрел на замерших коней.

И не отвлёкся, когда она остановилась и стала смотреть тоже.

И Город попросил дождь беречь их обоих.

А все вокруг того не замечали, привычно прячась под капюшонами и зонтами. И проходили мимо, не слыша. А если и слышали, то не обращали внимания…

– Я всю жизнь проработал в Математическом. – Мужчина, не отрывая взгляда от коней, кивнул на здание. – Окна кабинета выходили на набережную, и я всю жизнь любовался конями. Смотрел на них, когда думал… Чаще всего, когда думал. Не на одного какого-то, а на всех сразу или по очереди. Любовался. Улыбался им. И думал. Смотрел на людей, туристов, которые торопливо фотографируют. Или неспешно позируют. Наблюдал, как прохожие мешают им, делая вид, что не понимают, для чего туристы останавливаются, и специально проходят между фотоаппаратом и теми, кто позирует. Питер большой и красивый, фотографируются на каждом углу, и всех туристов не обойдёшь. Так, наверное, думают прохожие. А туристы думают иначе и ждут, когда можно будет сфотографироваться на мосту. Я же наблюдал за ними, но смотрел на коней. Видел их в снегу и на солнце. Изнывающими от жары и смеющимися под проливным дождём. Получилось так, что я смотрел на них всю жизнь. И когда перестал работать в Математическом, стал специально приезжать сюда.

К мосту, который пережил много людей, а переживёт ещё больше. К бронзовым коням, готовым играть с кем угодно и без устали позировать туристам. К тому, из чего сложилась его жизнь.

– Кони были вашими друзьями?

– Я боюсь произносить эти слова, девочка, но мне кажется, что они были моими единственными друзьями. И уж точно единственными спутниками. – Мужчина грустно улыбнулся. – Я так и не женился, не завёл детей, ни с кем не связывался, ни с кем не расставался, и только кони были со мной всю жизнь. И когда мне доводилось уезжать, я скучал по ним.

Одиночество…

Город делает всё, чтобы его жители не страдали от одиночества. Сплющивает их в отсеках многоэтажных построек, соединяет в метро, набивает ими автобусы, зовёт на фестивали, в театры, музеи, просто погулять… Город делает всё, чтобы люди знакомились, узнавали друг друга, улыбались друг другу, скучали друг по другу… Но жизнь непредсказуема, и бывает так, что рядом никто не идёт. Ты сам решаешь свои проблемы, а мыслями делишься с дневником, который в этом столетии принял форму социальной сети и потерял сокровенность. Но тебе плевать на мнение тех, кто пишет в ответ, ведь дневник существует только для тебя…

– Можно я подарю вам зонтик? – тихо спросила она.

– А как же вы?

– У меня есть капюшон. И ещё я могу посидеть на лавочке автобусной остановки, а вы не можете, потому что с лавочки не видны кони.

– Кони видны, но плохо.

– Возьмите зонт, – решительно сказала она. – И когда вы не будете вспоминать коней – вспомните меня. Мне будет приятно.

– Вы об этом не узнаете.

– Если возьмёте зонт – узнаю.

– Тогда я возьму зонт, – согласился старый мужчина. И неловко взял зонт. Но не стал его раскрывать, потому что Город по-прежнему оберегал его от капель. – Спасибо.

Она ответила улыбкой и неожиданно спросила:

– Вы уже умерли?

– Не знаю, – честно сказал мужчина, вновь поворачиваясь к своим единственным друзьям. – Надеюсь только, что, когда умру, мне будет дозволено приходить и любоваться, а не только вспоминать.

19 апреля, среда

Главной новостью вчерашнего дня стало подтверждение от питерских коллег, что на видео изображён Костя Кочергин. Подтверждение предварительное, без официального отчёта, но более чем уверенное. И оно означало, что командировке в Питер быть. А учитывая возникший резонанс, необходимые бюрократические формальности разрешились не просто быстро, а мгновенно. Пришлось, конечно, допоздна задержаться на Петровке, но домой Вербин ушёл с полным пакетом документов и рано утром на машине выехал в Питер. Мог бы взять билет на «Сапсан», но Феликс не любил оставаться в чужих городах без колёс, полагаясь на коллег и такси – не чувствовал достаточной мобильности. Кроме того, ему нравились дальние поездки и, в отличие от многих, Вербин за рулём не уставал, а отдыхал, и подумать успевал, и даже пейзажами полюбоваться. И пусть зелени вокруг было совсем мало, леса стояли полуголые, они всё равно радовали Феликса много больше надоевших городских картинок. Несколько раз он даже специально останавливался: не столько покурить – в машине Вербин к сигаретам не притрагивался, а просто постоять, подышать и полюбоваться весенним лесом.

Что же касается размышлений…

Тут было над чем подумать. И в первую очередь над тем, кем считать знаменитого художника? Какова его роль в происходящих событиях?

Версия первая, незатейливая: Абедалониум каким-то образом узнал о том, что в действительности произошло с Костей Кочергиным, и решил шантажировать преступника, полагаясь на тайну имени. Поступившее предложение отверг по двум причинам. Во-первых, счёл недостаточным, во-вторых, тайная продажа «Мальчика нет» не привлекла бы повышенного внимания к выставке. На фоне скандала Абедалониум наверняка потребовал от преступника очень большие отступные, допустил какую-то ошибку, приведшую к раскрытию инкогнито, и был убит. Возможно, ошибку допустил Крант. В то, что толстяк продал Абедалониума убийце, Феликс не верил: в этом случае Даниэля пристрелили бы вместе с Чуваевым. Но Вербин не понимал, зачем Чуваев отправился в Москву? Чего-то испугался? Крант уверяет, что его спутник был абсолютно спокоен. Заключение сделки? Для этого в наше время личное присутствие необязательно. В чём смысл поездки? Пока она выглядела необъяснимой, а значит, над этим вопросом ещё предстоит поломать голову.

Вторая версия отличалась от первой только предполагаемой ролью Абедалониума – соучастник. Но в неё верилось меньше, и вовсе не потому, что Вербин относился к художнику с каким-то пиететом: соучастие предполагает отсутствие тайны имени. Вряд ли преступник, изнасиловавший и убивший ребёнка, не знал, кто «развлекался» вместе с ним. То есть Абедалониум оказывался под ударом и со стороны преступника, и со стороны закона – как соучастник преступления против ребёнка. В таких случаях люди идут на шантаж только по крайней необходимости, которая у Абедалониума, во всяком случае на первый взгляд, отсутствовала: он на слуху, картины стабильно и дорого продаются, смысла затевать опасную игру нет.

Третья версия…

Как и на большинстве магистралей, связь на М-11 стабильностью не отличалась, сеть периодически пропадала, особенно в низинах, и возвращалась внезапно, словно опомнившись. Размышляя и управляя машиной, Вербин напрочь позабыл о телефоне и потому вздрогнул, услышав громкий звонок.

– Да?

– Феликс, привет! – Олег Юркин, самый известный московский криминальный журналист и, как многие теперь, блогер, был традиционно жизнерадостен. – Как дела? Как служба?

С Олегом у Вербина сложились хорошие отношения, которые периодически превращались во взаимовыгодные, поэтому Феликс сбросил скорость и улыбнулся:

– О чём хочешь спросить?

– Сразу к делу? Одобряю. – Юркин коротко рассмеялся. – До меня дошли слухи, что тебе командировку в Северную столицу выписали. Решил узнать, правда или нет?

Ответить Феликс не успел.

– А если правда, то не связана ли она со скандальной выставкой?

– С какой ещё скандальной выставкой?

– Ага, значит, правда, и значит, связана. – Олег слишком хорошо знал Вербина, чтобы повестись на столь простенькую попытку соскочить с ответа. – А в чём причина? Тебя на помощь отправили или следы из Москвы тянутся?

– Без комментариев.

– А с каким московским преступлением питерский скандал связан? Я сводки посмотрел, вроде ничего особенного не было.

– Без комментариев.

– Будешь держать в курсе? Тема, судя по всему, надолго застрянет в топе.

– Олег, ты ведь понимаешь, что я не дома и ограничен в манёврах, – вздохнул Феликс. – Ссориться с питерскими я не хочу и не буду.

– А если они разрешат?

– Всё, что они разрешат – ты узнаешь.

– Первым?

– Это уж как получится.

– Сразу видно, что тебе не нужна моя помощь, – пошутил Юркин. – Но если что – обращайся.

– Спасибо.

Впереди как раз показалась бензоколонка, и Вербин, бросив взгляд на приборную панель, решил заправиться. Заодно размяться. И вернуться к размышлениям.

Третья версия гласила, что смерть Чуваева может не иметь отношения к питерским событиям и шантажу. Он приехал на встречу в укромный московский угол, увидел то, чего не должен был видеть, и за это поплатился. Совпадение. А возможно, не только увидел, но сфотографировал – это объясняло исчезновение телефона. Что же касается человека, с которым они с Даниэлем должны были встретиться, он опоздал, подъехал чуть позже, увидел тело и поехал дальше. Как Крант. Эта версия не отменяла факта шантажа, эту версию Феликс считал неочевидной – он прохладно относился к совпадениям, но приказал проверить всех, кто проезжал по улице в течение часа с момента убийства.

Однако не сомневался, что разгадка смерти Абедалониума отыщется в Питере. До которого оставалось четыреста километров.

* * *

Но идти никуда не хотелось.

Видеть, встречаться, обсуждать… А главное – слушать вопросы и отделываться от них стандартными, ничего не значащими ответами. С виду ничего не значащими, но разрывающими душу на сотни маленьких, очень острых обломков. Потому что каждый такой вопрос и каждый «стандартный» ответ заставляли вспоминать весенние деревья, чьи голые ветви на фоне посеревшего неба идеально соответствовали настроению; фигуры полицейских: кто-то курит, кто-то копается в телефоне, кто-то ведёт негромкий разговор; гудение насоса – у ассенизаторов получилось подогнать машину к колодцу, а затем громкий крик Гордеева:

– Стой!

Рабочий послушно поднимает трубу, и жизнь делится на две части: до того, как довольно толстая, плохо пахнущая труба откачала воду из колодца, и после. Вода в нём ещё оставалась, но уровень сильно упал, и посмотревшая вниз Вероника увидела детскую голову. Или череп… Или голову, ставшую похожей на череп. Она не поняла. Она поняла одно – детскую… Отбежала от колодца, в ужасе выронив фонарик, и разрыдалась в крик, перемежая всхлипы и бессвязные восклицания с грязными ругательствами в адрес того, кто это сотворил. А когда подошёл Никита, прижалась к нему, долго, почти минуту, стояла, замерев, а затем очень тихо сказала:

– Гордеев, я так хотела ошибиться. Так хотела…

Но не ошиблась.

А если бы ошиблась, то ничего бы не изменилось, ведь Костя Кочергин пропал и все понимали, что живым его не найти.

Никита спросил, не хочет ли она домой, Вероника ответила, что нет. Осталась, но больше к колодцу не приближалась. Проглотила успокоительное и сидела в сторонке, безучастно наблюдая за полицейскими. Кивнула, когда Гордеев сказал, что ей придётся дать официальные показания, спросила, можно ли написать о находке? Никита поинтересовался:

– Ты сможешь?

Ответила:

– Не смогу. Не хочу. Но я должна.

И дело не в сенсации, которая привлечёт внимание и к ней, и к блогу, а в том, что нужно рассказать правду. Страшную правду, которая разрывала душу на сотни маленьких, очень острых обломков. Гордеев всё понял правильно и махнул рукой:

– Давай.

И добавил, что в Куммолово мчится всё большое полицейское руководство и области, и города, намекнув, что девушке пора исчезнуть. Вероника поблагодарила Гордеева за предупреждение, доехала до бензоколонки, влила в себя пол-литра кофе, написала статью, не длинную, но очень эмоциональную, снабдила её фотографиями из заброшенного поместья и выложила в блог. Потом выключила телефон и добиралась до дома в полной тишине. Приехала, узнала, что «взорвала Сеть», проглотила ещё одну таблетку и завалилась спать.

К счастью, без всяких снов.

И с выключенным телефоном, разумеется.

Проснулась поздно, потому что специально не стала ставить будильник. Сварила кофе, почитала о себе разное, оценила состояние, поняла, что успокоительного больше – или пока – не требуется, включила телефон, выслушала голосовое от Никиты, обрадовалась тому, что её статья не вызвала приступ начальственного гнева, позвонила ему, поблагодарила и принялась за изучение поднявшейся волны.

«В пресс-службе ГУВД подтвердили, что массовое захоронение было обнаружено в ходе расследования, начатого, а точнее – возобновлённого, после скандала вокруг картины Абедалониума “Мальчика нет”. Напомним, что на полотне знаменитого художника изображён Костя Кочергин, чьё таинственное исчезновение восемь лет назад всколыхнуло Санкт-Петербург. В настоящий момент неизвестно, есть ли среди обнаруженных в Куммолово тел останки Кости, однако…»

Эта статья оказалась профессиональной. Может, не яркой, зато взвешенной, дающей читателям полное представление о происходящем. Автор же следующего материала, второго в выборке поисковика, явно злился на то, что не сумел проанализировать интервью Абедалониума, и в выражениях не стеснялся:

«Вызывающее молчание известного художника не должно вводить в заблуждение: ему попросту нечего сказать. Решив привлечь дополнительное внимание к своей персональной выставке, Абедалониум рискнул пойти на шумный скандал, явно надеясь, что инкогнито позволит ему избежать расспросов или спрятаться за границей, и недооценил нашего желания узнать, что на самом деле произошло с несчастным мальчиком. Думаю, Абедалониум сожалеет о том, что дерзнул бросить вызов городу. Ведь теперь нам нужна вся правда. Мы хотим знать, что случилось с Костей Кочергиным? Кто убил Костю Кочергина? Какое отношение ко всему этому имеет Абедалониум? И как получилось, что Вероника Ларионова узнала о захоронении? Неужели она связана с этим ужасным преступлением?»

Девушка зевнула и попыталась вспомнить внешность автора статьи. Евгений Шмальцев, шумный, яркий, бородатый… Считает себя лучшим журналистом в городе и обожает хвастаться количеством подписчиков. И злится, когда ему напоминают, что у Вероники их больше.

– Представляю, в какую ярость ты пришёл, прочитав мою статью.

И узнав, что девушка привела полицейских к массовому захоронению.

Однако на этот раз Шмальцев переборщил, зависть и ярость оказались плохими соавторами, и желчная публикация получила большое количество «дизлайков» и критических отзывов. Тем не менее Шмальцев её не убрал. Но если раньше его наглые выпады задели бы девушку, то сейчас показались жалкими.

– Дурак ты, – прошептала она. – Ты этого не видел, и радуйся, что не видел.

Подлая статья всё-таки оставила неприятный след: Вероника выпила таблетку, сделала себе чай, завернулась в плед и уселась за письменный стол. Но не работать, а смотреть в окно. Смотреть на улицу, которую знала с детства.

И ни о чём не думать.

* * *

– Как добрался? – спросил Гордеев, пожимая Вербину руку.

– До города – отлично, дальше по пробкам, – с улыбкой ответил Феликс.

– Сделали всё, чтобы ты почувствовал себя как дома, – рассмеялся Никита. – Уже устроился?

– Нет, сразу сюда.

– И правильно: сначала общественное, потом личное. Вечером пообщаемся?

– Если сможешь.

– Постараюсь.

С Никитой Гордеевым Феликс познакомился восемь лет назад на курсах повышения квалификации в университете МВД. Тогда – просто познакомились, но меньше чем через полгода довелось вместе поработать: Вербина отправили в командировку в Санкт-Петербург и Гордеев попросил прикрепить его к московскому оперу. Ещё через пару лет уже Никита приезжал в Москву, и тогда его опекал Феликс. Так и подружились. Общались не часто, но из виду друг друга не теряли, оба доросли до «важняков», и Вербин очень обрадовался, узнав, что расследование резонансного дела поручили старому товарищу.

– Как у вас дела?

– Давят, – пожал плечами Гордеев, пропуская Феликса в большой дом на Суворовском. – У нас давно не было таких крупных скандалов, поэтому народ вцепился в историю намертво. А уж после вчерашней находки город говорит только о расследовании, другие темы исчезли.

– Не только город, – обронил Вербин. – Федеральные каналы о вас не забывают.

– Ожидаемо, – вздохнул Никита.

– Сколько жертв?

– Из колодца достали пять тел. Самому младшему не более семи лет.

– Мрази, – угрюмо выругался Феликс.

– Угу. – Гордеев толкнул дверь кабинета. – Нам сюда. Ты ведь не против начать визит с небольшого совещания?

– Только «за».

– Я знал, что ты так ответишь, – пошутил Никита. – Проходи.

В кабинете их ждали двое мужчин: абсолютно седой крепыш лет пятидесяти, в сером костюме, и худощавый брюнет в форме Следственного комитета. Дождавшись, когда Феликс представится, они переглянулись и седой с улыбкой сообщил:

– Мне говорили, что ты длинный, но не сказали насколько.

В нём самом было не более метра семидесяти пяти, и рядом с Вербиным крепыш казался не то чтобы карликом, но человеком невысоким.

– Полковник Васильев, Андрей Андреевич.

– Очень приятно.

– А это Виктор Эдуардович Голубев, руководитель расследования.

Брюнет кивнул, но с кресла не поднялся и руку протянул только после того, как Вербин приблизился.

– С Никитой, как я понимаю, вы уже знакомы?

– Так точно.

– Вот и хорошо. – Васильев сделал приглашающий жест, и мужчины расселись за столом: полковник и следователь с одной стороны, Гордеев и Феликс с другой.

– Видео, которое ты нашёл, оно… – Васильев покрутил головой. – Оно в целом соответствует тому, что мы, как я думаю, в скором времени доподлинно узнаем о последних днях Кости Кочергина. Запись ещё проходит экспертизу, но мы уже знаем, что сделана она восемь лет назад, как раз, когда Костя пропал. Параллельно пытаемся опознать ублюдка. Как ты понимаешь, мы не особенно афишируем происходящее, поэтому работа идёт медленнее, чем хотелось, но если ублюдок здешний, мы будем знать имя завтра, максимум – послезавтра. Но тебя, как я понимаю, интересует не педофил, а убийца?

– Меня интересует любой преступник, которого я ещё не посадил. – Вербин позволил себе короткую улыбку. Заметил, что в глазах Васильева вспыхнули искорки. А вот Голубев остался бесстрастен.

– Если так, то ты молодец.

– А педофил может быть напрямую связан с убийством: или как заказчик, или как исполнитель.

– Это понятно, – кивнул Васильев. – А теперь скажи, почему у нас до сих пор нет показаний Кранта?

– И самого Кранта, – ровным голосом добавил следователь. – Он нужен здесь.

Для чего – понятно: чтобы попытаться выдавить из Даниэля настоящее имя Абедалониума.

– Официально Кранта допрашивают сегодня, – сообщил Феликс. – Завтра утром материалы будут у вас. Что же касается его приезда, с этим могут возникнуть сложности.

– Почему?

– Есть основания предполагать, что существует реальная угроза жизни Кранта.

– Из-за московского убийства?

– Да.

К счастью, если, конечно, можно так выразиться, убийство было достаточно серьёзным обстоятельством, чтобы поставить крест на желании следователя привезти Даниэля в Санкт-Петербург – чего Вербин категорически не хотел допускать.

– Давай проверим, правильно ли я понял происходящее. – Голубев демонстративно посмотрел на сделанные в блокноте пометки. Весьма немногочисленные. – В Москве убили некоего Алексея Чуваева, по этому делу задержан Даниэль Крант, а ты явился к нам. Только из-за видео?

– Крант утверждает, что Алексей Чуваев и есть Абедалониум. В смысле – был.

Сообщение, произнесённое абсолютно невозмутимым тоном, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Феликс не мог одновременно уследить и за Васильевым, и за Голубевым, поэтому сосредоточился на следователе, внимательно наблюдая за тем, как с его физиономии сползает маска «хладнокровного профессионала». Впрочем, он довольно быстро её подхватил и вернул на место.

– Почему, вашу мать, вы нам не сообщили? – Маска вернулась, но села на место плохо: Голубев покраснел и перестал стесняться в выражениях. – Что за игры?

– Мы решили, что обнародование этой информации пока нежелательно, – дипломатично ответил Вербин.

– Вы решили?

– Убийца хотел огласки, но не получил её. Мы нарушили его планы и хотим посмотреть, что он будет делать.

– Какие ещё планы? Он убил – и точка. А с нас имя требуют!

Голубеву очень хотелось избавиться хотя бы от одной головной боли, заодно продемонстрировав начальству «умение оперативно вести расследование», однако успевший подумать Васильев поинтересовался:

– Кто знает о смерти Абедалониума?

– Включая вас – не более десяти человек.

– Думаю, Вербин прав – нужно продолжить игру. – Васильев внимательно посмотрел Голубеву в глаза. – В ней есть смысл.

Приказывать следователю полковник не мог, однако Феликс понял, что к словам полицейского Голубев прислушивается: он замолчал, несколько мгновений смотрел полковнику в глаза, коротко пообещал:

– Обсудим. – И принялся что-то записывать в блокнот.

– Хорошо. – Васильев вновь вернулся к Вербину: – Что вы ещё от нас скрываете?

По всей видимости, в присутствии следователя он не мог сформулировать вопрос иначе, и Феликс спокойно продолжил:

– Хочу обратить внимание, что у нас нет доказательств того, что Алексей Чуваев является Абедалониумом. Мы это знаем только со слов Кранта.

– Разве Крант не был представителем Абедалониума в России?

– Был, – подтвердил Вербин. – Но Крант познакомился с Чуваевым через немецких юристов. Они назначили встречу, на встречу приехал Чуваев и сказал, что он – Абедалониум. В мастерской художника Крант никогда не был, за созданием картин не наблюдал, о личной жизни Чуваева ничего не знает. У них были строго деловые отношения, не имеющие касательства к искусству, только к его продаже.

– Интересно. – Васильев понял, куда клонит Феликс. – Хочешь сказать, что Чуваев может оказаться ещё одним посредником?

– Учитывая, как тщательно Абедалониум оберегает своё инкогнито, я допускаю такую возможность.

– Вы направили запрос немцам?

– Пока молчат. – Вербин выдержал паузу. – Это вторая причина, по которой мы решили не торопиться с обнародованием информации о смерти Абедалониума: мы не можем подтвердить, что убит именно он.

– Разумно.

– Спасибо.

Почти минуту офицеры переваривали полученную от Феликса информацию, после чего Голубев произнёс:

– Если предположить, что убит Абедалониум, то его смерть точно связана с делом Кости Кочергина и скандалом вокруг картины.

– Шантаж? – Васильев в упор посмотрел на Феликса.

– Первое, что приходит в голову, – согласился Вербин.

– А шантажировал он скорее всего кого-то из Питера… Поэтому ты здесь.

– Но убили Абедалониума в Москве, – напомнил Голубев. – Возможно, педофил там.

Ввязываться в спор о том, в какой из столиц преступники хуже, Феликс не стал. Пожал плечами и промолчал. Васильев и Гордеев жест оценили и отвернулись, скрывая улыбки. Голубев решил, что умыл гостя, и успокоился. Разговор вернулся в рабочее русло.

– Итак, ты ищешь убийцу Чуваева. Согласно рабочей версии, Чуваев – Абедалониум, и его смерть напрямую связана с расследованием исчезновения и, предположительно, убийства Кости Кочергина. Соответственно, ты работаешь с Никитой. Он придумает тебе занятие по способностям.

Ответить Феликс не успел.

– Надеюсь, больше ты ничего от нас не скрыл? – осведомился следователь.

Этот вопрос не давал ему покоя.

– Никак нет.

– Если скрыл – уедешь из города через десять минут после того, как я об этом узнаю. – Голубев высказался и посмотрел на Васильева: – Нужно поговорить.

– Я вас больше не задерживаю, – кивнул хозяин кабинета. – Хватит бездельничать.

Дважды повторять не потребовалось.

– Я был достаточно отвратителен? – поинтересовался Вербин, когда они добрались до отдела Гордеева.

– Ты был идеален, – улыбнулся Никита. – Ярчайший образец московского шовинизма.

– Спасибо, дорогой, а то я испугался, что потерял хватку.

– Это не хватка, это то, что в тебе навсегда. – Гордеев окинул Феликса шутливым взглядом. – Мне кажется или с нашей последней встречи ты ещё подрос?

– Это ты съёжился.

– Вижу, у тебя на всё есть ответ.

– Я из полиции, знать ответы – моя профессиональная обязанность.

– Да, не изменился, – подытожил Гордеев и вернулся к серьёзному тону: – Голубев мужик нормальный. Но почему-то решил показать тебе, кто здесь хозяин.

– Поверь, мне напоминать не нужно.

– Я знаю. Я сброшу тебе инфу, которую мы накопали, посмотришь потом.

– Угу.

– Самое главное из того, чего ты ещё не знаешь: сегодня утром криминалисты нашли в колодце золотой перстень. Фото я тебе переслал.

Вербин открыл мессенджер и внимательно рассмотрел изображение очередной улики.

– Красивый.

– Ребята сказали, что смотрится роскошно и стильно.

На взгляд Феликса, первое определение не соответствовало действительности, а вот насчёт стиля криминалисты оказались правы на сто процентов: украшение было сделано с большим вкусом.

– Это оригинальная работа, под заказ.

– Мы тоже так считаем.

– А буквы Л, Д и О… – Они были хорошо заметны на снимках. – Скорее всего инициалы.

– Капитан очевидность.

– Тогда уж майор. – Феликс закончил с фото. – Камень – чёрный бриллиант?

– Да.

– Выглядит дорого.

– Результаты экспертизы обещают завтра. – Никита развалился в кресле и с улыбкой посмотрел на устроившегося напротив Вербина. – Теперь расскажи то, что я должен знать, чтобы не читать твои материалы.

– Хорошо же ты готовишься к расследованию, – пошутил в ответ Феликс.

– Неужели ничего интересного?

– Последние подтверждённые новости: в Чуваева стреляли из пистолета с глушителем.

– То есть работал профессионал. А значит, скорее всего действительно шантаж.

– И привлечение внимания к выставке, – добавил Вербин.

– И это тоже, – согласился Гордеев. – Итак, рабочая версия. Абедалониум неким образом узнаёт о систематических случаях насилия над детьми и… их убийствах. Пока мы оставляем за скобками вопрос, откуда узнал, но мы этот вопрос не забываем и ответ на него получим обязательно. Абедалониум пишет картину «Мальчика нет», которая напрямую указывает на Костю Кочергина, а чтобы гарантировать внимание, рассылает журналистам и блогерам фотографии. Педофил узнаёт о происходящем и предлагает Абедалониуму не выставлять «Мальчика нет». Абедалониум отказывается, но при этом на всякий случай уезжает в Москву, где для него всё и заканчивается. Но не для педофила, поскольку механизм уже был запущен и скандал состоялся, несмотря на смерть Абедалониума.

– Когда журналисты получили фото?

– В день открытия.

– Они ведь наверняка пришли к вам. Почему вы не попросили подождать с публикациями до проверки?

– Пришли многие, но не все, – пожал плечами Гордеев. – Трое блогеров опубликовали материалы без обращения к нам.

– Проверили их?

– Продолжаем проверять, но скорее всего они просто решили воспользоваться случаем и придать ускорение своим бложикам.

– Хорошо. – Феликс не сомневался, что если существует связь между торопливыми журналистами и убийцей, коллеги её обязательно найдут. – Как вы добрались до колодца?

– Как в кино: благодаря интервью Абедалониума.

– Ты читал интервью? – Вербин сделал вид, что удивился. Получилось весьма натурально.

– Я не такой уж и дикий, – буркнул Гордеев. Однако лгать не стал: – Но это интервью не читал. О том, что в нём есть подсказка, сообразила Вероника Ларионова, журналистка и, как водится, блогер. Она заметила, что в интервью Абедалониум рассказал, где написал картину «Мальчика нет». А поскольку в том здоровенном интервью были упомянуты только две картины, вторая – его знаменитый «Демон скучающий», я решил проверить усадьбу.

– Вероника Ларионова… – Вербин прищурился, припоминая: – Это она сделала первый репортаж из Куммолово?

– Она была там с нами.

– Как среагировала на находку?

– Эмоционально.

– Почему Ларионова пришла к тебе?

– Мы общаемся.

– Это она написала о фотографиях?

– Не только она, – напомнил Гордеев. – Вероника – одна из тех троих, кто не обратился к нам после получения фото. И она не была первой.

– Решила загладить вину?

Никита выдержал довольно длинную паузу и негромко спросил:

– Видишь проблему?

– А ты?

– Я нет.

– Этого мне достаточно, – очень серьёзно произнёс Вербин.

– Спасибо. – Гордеев потёр подбородок. – В общем, мы нашли колодец с телами, а сегодня обнаружили в нём перстень.

– А мы – видео. Ещё одну важную улику.

– Что тебя смущает?

– Гладкость происходящего.

– Знаменитого на весь мир художника убили, – съязвил Никита. – Ты считаешь это гладким?

– Не важно, кого убили, – отозвался Вербин с подлинно московским хладнокровием. В столице ведь кого только не убивали. – Дальнейшие события наводят на мысль, что нас последовательно ведут к обнаружению убийцы Кости Кочергина и других мальчиков. Цепочка продумана, логична и медийна. Последнее не позволяет нам остановиться и подумать, поскольку от нас требуют результаты, и как можно скорее.

– Я заметил, что Голубев готов был мчаться к журналистам с рассказом о смерти Абедалониума, – проворчал Никита.

– Все заметили, – подтвердил Вербин. – И я не уверен, что мои резоны надолго его угомонят.

– У Васильева есть рычаги влияния, а он с тобой согласен. Так что информация о смерти Абедалониума пока останется засекреченной.

– Надеюсь. И повторю ответ на твой вопрос: слишком гладко.

– Абедалониум хотел вывести скандал на пик и тщательно продумал его развитие.

– Тогда почему его убили? – поинтересовался Феликс.

– Недооценил противника, – пожал плечами Гордеев. – Классическая ошибка в сложном шантаже.

– Или не подумал, что противников может оказаться больше, чем он ожидал, – протянул Вербин – эта мысль неожиданно пришла ему в голову.

И Никита вдруг вспомнил, как сказал Веронике в понедельник, после пресс-конференции: «Эпштейна ведь поймали».

«Почему я его упомянул? Предчувствие?»

– Хочешь сказать, у нас действует целая группа насильников?

– Это нам с тобой и предстоит выяснить, – ответил Феликс. – И ещё нужно будет понять, почему Абедалониум решил рассказать о Косте Кочергине именно сейчас, через восемь лет после убийства.

– Да уж… – Гордеев вновь потёр подбородок. – Если допустить, что группа существует, можно предположить, что в неё входят влиятельные люди. Что объясняет, для чего Абедалониуму понадобилась максимальная огласка: шумный скандал снижает количество ответных действий.

– И заставляет паниковать слабых.

– Но решительный среди них нашёлся, – заметил Никита. – Сначала предложил деньги, а когда не получилось – приказал убить.

– О том, что за картину предлагали колоссальные отступные, мы знаем со слов Кранта, который пересказал слова Чуваева.

– Почему ты сделал это уточнение?

– Это важное уточнение, поскольку мы не можем доказать, что предложение было сделано, – твёрдо произнёс Вербин.

– Но твоё уточнение портит версию.

– Поэтому я его и сделал.

Как раньше уточнил, что Даниэль не может быть уверен, что Чуваев – Абедалониум.

– Вечно ты всё портишь. – Гордеев посмотрел на часы. – Давай, Феликс, езжай, устраивайся в отель, а я пока поработаю. Потом напишу, где будем ужинать.

На том и расстались.

* * *

– Полиция продолжает работы на месте ужасающей находки в заброшенном поместье Куммолово. Пока трудно сказать, как долго продлится исследование колодца, который, с лёгкой руки Евгения Шмальцева, получил название Колодец Невинных Душ, однако неподалёку от него уже возник стихийный мемориал. Люди несут игрушки, цветы, зажигают свечи…

В начале репортажа журналисты показывали, издалека, конечно, палатки и тенты, которые возвели над колодцем и вокруг, полицейские фургоны и работающих криминалистов. Теперь же в кадре появилось множество припаркованных вдоль дороги машин и люди, идущие к одному из полуразрушенных строений, на стене которого висели фотографии пропавших детей. В центре – два изображения Кости Кочергина: с картины Абедалониума и та весёлая фотография. Но кроме них на стене висели фотографии других пропавших и до сих пор не найденных детей, мальчиков и девочек, чьи родители приехали в Куммолово в надежде узнать о судьбе своего ребёнка. Или в надежде не узнать, продолжая верить, что их сын или дочь живы, здоровы, живут в доброй семье, а знать о себе не дают, потому что случилась потеря памяти. Так ведь бывает… Ведь не всегда многолетнее исчезновение означает, что ребёнок мёртв… Не всегда…

– Пресс-служба ГУ МВД по Санкт-Петербургу и Ленинградской области официально подтвердила, что из колодца извлечены останки пяти тел. В настоящий момент проводится экспертиза, по результатам которой будут объявлены имена несчастных. Родители пропавших детей уже согласились сдать тест ДНК и в настоящий момент ожидают…

Репортаж шёл не по телевизору, а на небольшом, подключённом к электросети ноутбуке. Он стоял на столе, перед которым в полукресле развалился грузный мужчина лет шестидесяти. Мужчина был одет в шёлковую пижаму бордового цвета, домашний халат и тапочки. Редкие волосы аккуратно уложены, приятно пахнут дорогим парфюмом. Ногти аккуратно подстрижены и покрыты бесцветным лаком. На безымянном пальце левой руки – изящный золотой перстень с чёрным бриллиантом. Не пошлая «гайка», а оригинальная авторская вещь, сделанная с большим вкусом.

Мужчина пребывал в удобной, расслабленной позе. Могло даже показаться, что он задремал перед компьютером, но в действительности всё было не так.

В полукресле перед работающим ноутбуком сидел мертвец.

шестнадцать лет назад

Если вдруг подумаешь: «Кем я стану, если сделаю это?» – скорее всего станешь никем. В лучшем случае не сдвинешься с места, потому что не сделаешь.

Если вдруг подумаешь: «Что с ним случится, если я сделаю это?» – скорее всего станешь никем. В лучшем случае не сдвинешься с места, потому что не сделаешь.

Нельзя думать, когда пора делать. В этот момент мысли мешают. В этот момент любая мысль означает неготовность и уменьшает вероятность того, что ты сделаешь.

Что решишься.

Что тебе это нужно.

«Мне это нужно?»

Неизвестно.

«Кем я стану, если сделаю это?»

Неизвестно.

«Что с ним случится, если я сделаю это?»

На этот вопрос ответ имелся точный: «Он умрёт».

«Мне это нужно?»

Его смерть. Животный страх в глазах. Мольба о жизни. Трусливая покорность или вспышка ярости в безнадёжной попытке спастись. Каждый уходит по-своему и потому так интересно, как уйдёт конкретно этот. Ненадолго интересно, лишь до того мгновения, как уйдёт. Потом он станет одним из ушедших и забудется.

«Мне это нужно?»

Думать нельзя, но эта мысль не уходит. Возвращается раз за разом, но не мешает. Не заставляет вздрагивать. Не требует копаться в себе. Она просто есть. И нет, не лишает покоя, поскольку стала привычной. И нет, не возвращается, а всегда здесь. Возвращается, потому что должен прозвучать ответ:

«Да, мне это нужно».

Привычный ответ, который звучит в ста случаях из ста.

«Мне это нужно».

И вовсе не для того, чтобы стало легче. Не чтобы выпустить пар или выплеснуть накопившуюся ненависть. Не для того, чтобы почувствовать себя судьёй или палачом. Не чтобы доказать себе, что не «тварь дрожащая»… А просто нужно.

Поэтому скажи самокопанию: «Нет!» – и проведи ножом по чужому горлу, встав так, чтобы хлынувшая кровь не испачкала кроссовки и джинсы.

20 апреля, четверг

Квартира была однокомнатной, но очень большой. Рачительные создатели «человейников» наверняка разместили бы на такой площади не менее трёх «студий», но к возведению этого дома они отношения не имели. Могли в нём оказаться разве что в качестве жильцов, поскольку вряд ли согласились бы жить в своих «произведениях». А здесь – с удовольствием. Квартира была большой, со вкусом обставленной, однако не жилой – это было любовное гнёздышко. Огромная кровать, зеркало на потолке и множество зеркал на стенах, ковёр с длинным ворсом, плотные шторы, большая гидромассажная ванна, бар с богатой коллекцией отличного спиртного, небольшой запас белого порошка, в шкафу – коллекция интимной одежды, всевозможных приспособлений и секс-игрушек…

– Обычно такие квартиры обустраивают втайне от ревнивых жён, – заметил Гордеев.

– А бывают не ревнивые жёны? – усмехнулся в ответ Феликс.

– Кажется, я где-то читал о подобном феномене.

– Увлекаешься фантастикой?

– Друзья ещё в школе подсадили.

Кухня тоже была красивой, но минимально функциональной: кофемашина, холодильник, винный шкаф, микроволновка. Из запасов только кофе в зёрнах, большой выбор чая и сахар. В холодильнике различные сыры и упакованная пища, которую одинокие, не умеющие готовить мужчины набирают в супермаркетах. Здесь же, на кухне, обнаружился и хозяин квартиры: грузный, очень ухоженный, аккуратно причёсанный мужчина в пижаме и халате.

– Орлик Леонид Дмитриевич, шестьдесят три года, вдовец. Известный в городе ювелир. Мёртв минимум восемь часов.

Добавлять ничего не требовалось: Вербин сразу отметил очевидное сходство Орлика с педофилом с видео. Разумеется, эксперты проведут дотошную проверку, но на первый взгляд хозяин квартиры и был тем самым подонком, которого они искали.

– Как вы на него вышли?

– Скрины с видео плюс перстень, – ответил Гордеев, разглядывая тело. – Мои ребята показывали фото в соответствующих заведениях, и вчера его опознали. Подпольная кличка – Сказочник. Характеризуют как тихого, очень спокойного человека.

Который скрывал от близких свои сексуальные пристрастия, а в какой-то момент и вовсе начал убивать. Как это случилось? Теперь вряд ли выяснишь. Возможно, в первый раз убил случайно, например, заигрался с удушением. Или на что-то разозлился, начал бить ребёнка, зверея от того, что мальчик не сопротивляется, и пришёл в себя, когда всё было кончено. Испугался, но сумел вывернуться, спрятать тело. Некоторое время жил в страхе разоблачения, вздрагивая от каждого шороха, а потом понял, что его никто не ищет. То есть убийцу, конечно, ищут, но лично его не подозревают. И это открытие наполнило Орлика уверенностью в себе и ощущением полной безнаказанности. И он задумался о том, чтобы повторить. Во-первых, потому что ему за это ничего не будет. А во-вторых, потому что понравилось. Потому что всё то время, что он трясся от страха в ожидании появления полицейских, ему снился момент убийства. Или представлялся днём, вставал перед глазами, как наяву. Как он сдавливает шею Кости. Или бьёт его. Или жадно ворует его последний выдох. Наслаждаясь тем, что совершил ещё один грех. И уверившись в своей безопасности, Орлик вновь принялся убивать. Но только уверившись, потому что для таких подонков нет ничего важнее личной безопасности.

– В общем, Орлика опознали и дали наводку на его приятелей, – продолжил рассказ Никита. – Мои ребята с ними пообщались – в деле появились имя и телефон. Утром позвонили – трубку Орлик не снял. А приятели сказали, что вчера вечером его в клубах не видели. Впрочем, он не каждый день тусовался, возраст всё-таки. Я отправил ребят в мастерскую, помощник Орлика сказал, что хозяин уехал вчера во второй половине дня и больше не появлялся. И на звонки не отвечал. Мы пробили его недвижимость и узнали о наличии трёх квартир, помимо той, в которой он жил. Две Орлик сдавал, а эту использовал для своих нужд. Позвонили дочери, попросили приехать и при ней вскрыли квартиру. Зашли и увидели всё это.

Мёртвый ювелир на кухне, в пижаме и халате, в полукресле. Перед раскрытым ноутбуком.

– Что он смотрел?

– Большой репортаж о находке в Куммолово. С подробностями. Смотрел и… – Никита выдержал паузу. – Предварительный вывод медэкспертов – сердце.

– Хочешь сказать, что Орлик так разволновался, что умер от сердечного приступа? – прищурился Феликс.

– У тебя есть основания для других версий?

– А что видеокамеры в подъезде? Кто-нибудь к Орлику приходил?

– Видеокамеры не работают.

– Всегда или только сегодня?

– Сказали, отключились ночью, какие-то проблемы с управлением.

– Подозрительно, ты не находишь?

– Подозрения к делу не пришьёшь.

– Уличные видеокамеры просмотрели?

– А кого искать?

Логично… Очень логично. И если токсикологическая экспертиза ничего не выявит, то оснований для других версий, как мысленно признал Вербин, не будет. А токсикология скорее всего ничего не покажет, потому что опытные люди используют не оставляющие следов препараты. В лучшем случае будет след от укола, но он ничего не значит. Квартира заперта. Не на задвижку, на ключ, но это слабый аргумент, поскольку не все запирают двери на задвижку, даже ночью. Следов борьбы нет. Следов посторонних нет. Телефон Орлика будет проверен, возможно, он назначал кому-то встречу и, возможно, допрос человека, которому он назначил встречу, принесёт результаты, но пока всё выглядело, как смерть по естественным причинам. Педофил понял, что до него вот-вот доберутся, разволновался и умер. Имя его будет опозорено, но сам он этого не увидит.

Феликс вспомнил заплаканную женщину, которая курила у подъезда.

– Дочь знала о пристрастиях Орлика?

– Её ещё не допрашивали. Но думаю, что не знала.

В противном случае, в тайной квартире для плотских утех не было бы никакого смысла. Орлик скрывался от родственников, пользовался псевдонимом в сообществе и, уж конечно, вряд ли кому рассказывал, что причастен к исчезновению Кости Кочергина. И возможно, других детей.

– Но почему он остановился? – задумчиво протянул Вербин.

– Мы не знаем, остановился он или нет, – резонно ответил Гордеев.

– В колодце обнаружили только старые тела, им много лет.

– Абедалониум мог не знать о других захоронениях.

– Мог, – подумав, согласился Феликс. – Но, если я правильно прочитал предварительные выводы экспертов, жертвы из Куммолово были убиты в течение нескольких месяцев. Допустим, педофилы нашли другое место для захоронения останков, ещё пять или больше тел, потом ещё и ещё… – Феликс покачал головой: – Даже если они убивали по пять детей в год, получается слишком много жертв, чтобы вы не заметили.

– Они могли снизить активность.

– Убийство – это как наркотик, со временем его требуется всё больше и больше поэтому такие типы только разгоняются. И уж точно не останавливаются.

– Может, его после смерти жены обратно переклинило?

– Когда она умерла?

– Пять лет назад.

– Может…

– Или компания распалась, а в одиночку он убивать побоялся.

Это предположение показалось Вербину более вероятным, чем реакция на смерть жены, однако прокомментировать его Феликс не успел: на кухню заглянул один из помощников Гордеева и попросил Никиту вернуться в комнату.

– У нас интересная находка.

Которую сделали в шкафу. В глубине, за одеждой. Вытащили картонную коробку, открыли, увидели содержимое и сразу позвали Гордеева – полюбоваться на картину без рамы.

На узнаваемую картину.

– Это то, что я думаю? – спросил Вербин.

– Да, – тихо подтвердил Никита. – «Демон скучающий».

– Копия?

– Разумеется. Оригинал намного больше. Но это очень хорошая копия.

– Ты успел позвать искусствоведа?

– Мы, питерские, все немного искусствоведы, происхождение обязывает. – Гордеев кивнул на правый нижний угол картины, которую полицейские поставили, прислонив к спинке кровати. – Видишь подпись? Это авторская копия, Абедалониум сам её написал.

– Тут есть над чем подумать… – пробормотал Вербин, разглядывая полотно. – И в первую очередь над тем, почему Орлик хранил картину здесь.

– В смысле? – удивился Никита. Он явно ожидал другого вопроса.

– Я, конечно, не искусствовед и происхождение не обязывает. Но если я правильно понимаю, авторская копия от такого художника, как Абедалониум – это очень круто?

– Верно.

– Картина дорогая и статусная?

– Всё так.

– Такие картины держат там, где собираются гости, чтобы ею хвастаться, – высказал свои резоны Вербин. – Она должна висеть в гостиной его основной квартиры. Или в кабинете мастерской, куда к нему приходят богачи договариваться о создании дорогостоящих побрякушек для жён и любовниц. А Орлик держал её в шкафу тайной квартиры. Тебе не кажется, что здесь что-то не сходится?

– Сейчас узнаем. – Гордеев взял протянутый полицейским конверт – его обнаружили в той же коробке, что и картину, достал письмо и вслух прочитал:

– Дорогой Леонид Дмитриевич! В эти дни в моём родном городе проходит очень важная для меня выставка. Первая в жизни выставка, которую я рассматриваю как подарок Санкт-Петербургу. Но я считаю, что одного подарка недостаточно. Я долго думал над тем, как можно особо отблагодарить людей, с которыми сводила меня судьба. Особо отблагодарить особенных для меня людей. Я всегда восхищался вашим талантом, узнавал ваши работы с первого взгляда и в знак своего уважения прошу принять этот скромный дар. Абедалониум. – Закончив читать, Никита посмотрел на Вербина: – Вот и ответ: Абедалониум совсем недавно подарил картину, и Орлик, возможно, не успел перевезти её в основную квартиру.

– Ну, да. – Вербин ещё раз посмотрел на полотно и вдруг добавил: – Только если посылку доставили сюда, это не картина, а чёрная метка.

///

И Феликс, и Никита понимали, что, несмотря на очевидные признаки естественной смерти, отработать и тело, и квартиру Орлика нужно плотно, чтобы исключить убийство. Поэтому и медэкспертам, и криминалистам приказали проверить «гнёздышко» предельно тщательно, что вызвало естественное недопонимание у дочери ювелира. Придя в себя после первого шока, она вернулась в квартиру, посмотрела на работающих специалистов и поинтересовалась:

– Вы всегда столь внимательны?

Никита знал, что скоро ему придётся рассказать ей правду, но Феликс попросил его не торопиться, чтобы задать пару вопросов, поэтому ответил достаточно неопределённо:

– Хотим быть уверены, что обошлось без криминала.

– Были подозрения? – удивилась женщина.

– Ариадна Леонидовна, вы узнаёте это украшение? – Вербин подошёл с другой стороны и показал открытый на планшете файл.

– По виду – любимый перстень папы. Единственное украшение, помимо часов, которое он себе позволял. – Женщина нахмурилась. – Вы его не нашли?

– Перстень на месте, мне просто нужно кое-что уточнить. – Феликс мягко улыбнулся. – Это подарок или Леонид Дмитриевич сделал его сам?

– Папа сделал его сам, очень гордился этой работой и никогда не снимал перстень с пальца. Безымянный палец на левой руке.

– Давно его носит?

– Лет… – Женщина покачала головой. – Простите, точно не скажу, но очень давно. Двадцать лет, не меньше.

– Вы когда-нибудь видели отца без этого перстня?

В ответ – внимательный взгляд. Дочь Орлика начала догадываться, что Вербин не «просто что-то проверяет», и насторожилась.

– Это важно?

– Ариадна Леонидовна, я прекрасно понимаю, в каком вы сейчас состоянии и как сильно происходящее давит на вас. Если бы мои вопросы не были важны, я бы их не задавал.

Он умел быть очень проникновенным.

– Видела, – припомнила женщина. – Да, видела… Я… Я сказала, что папа никогда его не снимал. Так и было. Поэтому сильно удивилась… Лет… Лет десять назад, может, меньше, папа вдруг перестал его носить. Я спросила почему, папа ответил, что нужно кое-что подправить… и довольно долго не носил, недели две. Потом всё стало как раньше.

– Но, когда точно это случилось, вы не помните?

– И вряд ли вспомню.

– Спасибо большое. – И вновь – мягкий взгляд. – Ариадна Леонидовна, вы позволите мне недолго переговорить с коллегой? Буквально пять минут, потому что мне нужно ехать по делам. А потом он ответит на все вопросы и объяснит причину нашего особого внимания к смерти Леонида Дмитриевича.

– Конечно. – Женщина кивнула. – Конечно.

И Вербин отвёл Гордеева на лестничную площадку.

– Слышал? – спросил он.

– Каждое слово.

– Дочь подозреваемого уверенно опознала перстень, который ты достал из колодца.

– Сбрасывал очередное тело и не заметил, как перстень соскользнул с пальца?

– Похоже на то.

– Почему не стал доставать?

– Одно дело – сбросить тело и уехать, и другое – лезть в глубокий колодец. Нужна лестница. Нужно откачать воду. К тому же перстень без видео ни о чём не говорит, только подозрения вызывает. Орлик мог сказать, что его украли, а затем подбросили в колодец, чтобы опорочить его честное имя. А самое главное, он мог не понять, что потерял перстень именно в колодце. Когда долго носишь кольцо, часы или браслет, к ним привыкаешь настолько, что продолжаешь чувствовать, даже когда их нет. Орлик мог заметить отсутствие перстня уже в городе.

– Я знаю. – Опыта Гордееву было не занимать, и он прекрасно понимал, о чём говорит Вербин.

– А вот то, чего мы не знаем, это есть ли у Орлика шестнадцать миллионов евро, которые кто-то пообещал Абедалониуму. Причём не последних миллионов. И таких, которые можно быстро собрать.

– Тех миллионов, о которых мы знаем только со слов Кранта? – язвительно напомнил Гордеев.

– Но проверить-то нужно.

– Обязательно проверим, – пообещал Никита. – Кстати, забыл сказать: среди недвижимости Орлика указан дом недалеко от Соснового Бора. А оттуда до Куммолово полчаса на машине.

– Ещё один кирпичик в фундамент, который построен не нами.

– Да, не нами. – Гордеев прищурился: – Ну, что, твоя командировка закончилась?

– Ты бы обрадовался?

– Ты не успел мне надоесть.

– Теряю хватку. – Вербин помолчал и следующие фразы произнёс очень серьёзно: – Я уеду, как только узнаю, был ли Орлик в пятницу в Москве. А если не был сам, то кого нанял? А если не он, то кто нанял? Как видишь, у меня очень скромная цель.

– Вечно ты ищешь чёрную кошку в тёмной комнате.

Феликс посмотрел на дверь квартиры Орлика и вздохнул:

– Потому что она в ней прячется.

* * *

– Где? – удивлённо переспросил Кукк. – Как ты об этом узнал? Где прочитал?

– Нигде не прочитал, об этом пока не пишут, – медленно ответил Селиверстов, делая маленький глоток кофе. И смотрел при этом не на собеседника, а на Казанский собор. Будто размышляя: «Зайти, что ли» – Его ещё вчера начали искать. Полицейские показывали какую-то старую и нечёткую фотографию, не знаю, где они её взяли, но Сказочника по ней опознали и дали наводку. А сегодня утром его нашли мёртвым.

– Его полицейские убили?

Селиверстов сделал следующий глоток. Для того чтобы не выругаться.

– Где нашли? – опомнился Кукк.

– Помнишь его «уголок» на Гороховой?

Кукк молча кивнул.

– Там и нашли.

– Причина смерти?

– Мой человек сообщит чуть позже.

Кукк знал, что Селиверстов располагает отличными связями в полиции, поэтому не стал задавать глупых вопросов вроде: «Правда ли, «Уверен ли» или «Точно ли. Кивнул, показав, что услышал, посмотрел на свой кофе, но не притронулся к чашке.

– Я понимаю, что не должен был приезжать…

– Урмас, что необычного в твоём приезде? – перебил собеседника Селиверстов. Плавно перебил, всем своим видом показывая, что не испытывает никакого волнения. – Мы встречаемся не реже двух раз в месяц. У нас есть общие дела, причём достаточно серьёзные, так что наша встреча естественна и ни у кого не вызовет вопросов. Если, конечно, ты своим поведением не покажешь, что в ней есть нечто необычное.

– А что не так с моим поведением? – насупился Кукк.

– Ты нервничаешь.

– А ты? – Урмас не стал дожидаться ответа. – Если скажешь, что нет – я не поверю. Я нервничаю. Ты нервничаешь. А вообще всё это похоже на дурацкий сон.

– На дурной?

– Нет, именно на дурацкий, в котором всё идёт наперекосяк и всплывает то, что давно похоронено и всплыть не должно.

– Выпьешь что-нибудь? – неожиданно предложил Селиверстов. – Мне кажется, надо.

– И тебе?

– И мне.

– Тогда давай, – согласился Кукк. А после того, как официант принёс коньяк, криво усмехнулся и заметил: – Давно не пил так рано.

– А мы и не пьём, – ответил Селиверстов. – Мы пытаемся расслабиться.

– Как тут расслабишься? – Урмас повертел в руке бокал, затем залпом опрокинул в себя содержимое и показал официанту, что следует повторить. – Федя, что это за чёртова хрень с колодцем?

– Не знаю. – Чтобы не отставать от собеседника, Селиверстов тоже выпил и тоже повторил. – Видимо, туда их утилизировали.

Слово Кукка не покоробило. Сейчас его ничего не могло покоробить, поскольку речь шла о его жизни и благополучии.

– Хочешь сказать, что всё было запланировано?

– Может, запланировано, а может, кто-то заигрался, увлёкся, а когда опомнился, было уже поздно, – протянул Селиверстов. – Придумал, как избавиться от следов, а когда избавился, понял, что ему понравилось.

– Избавляться? – глупо уточнил Кукк.

Возможно, потому что выпил слишком рано.

– Нет, Урмас, не избавляться, а производить то, от чего нужно избавляться.

На этот раз собеседник Селиверстова понял. И удивлённо распахнул глаза:

– Но кто?

– Теперь не важно, – вздохнул Фёдор, раздумывая над тем, не заказать ли третью соточку коньяка? – Орлик… или сам Ферапонтов… Или кто-то ещё… Какая разница? Кто бы это ни сделал, он уже это сделал. И нужно думать, как нам теперь поступать и что предпринять. Мы ведь, в конце концов, предприниматели.

– Всё рушится, – глухо сказал Кукк. И заказал третью сотку.

Селиверстов решил его не догонять.

– Я бы использовал другое определение, но согласен с твоим.

– Удивляюсь твоему хладнокровию.

– А что ещё остаётся?

– Ты понимаешь, что на кону?

– Всё. – Фёдор посмотрел Урмасу в глаза. – Если полицейские докажут нашу причастность к тем развлечениям, откупиться не получится.

– Думаешь, не сможем? – Кукк вновь округлил глаза. – Денег у нас с тобой много, все возьмут, кому предложим.

– Скандал слишком громкий, – объяснил Селиверстов. – Нас разденут догола, обещая, что выкрутимся, но в конечном итоге всё равно посадят.

– Может, уехать? Откуда выдачи нет?

– С Дона, – буркнул Фёдор.

– Я серьёзно. – Урмас покрутил в руке бокал. – Пересидеть надо.

– Если о нас узнают, то объявят в международный розыск.

– Там всем плевать, что мы здесь преступники.

– А вдруг окажется, что не плевать и нас выдадут?

– У меня есть второе гражданство.

– У меня тоже, и что? Для них мы просто ребята, которых интересно раздеть.

– Здесь мы тоже ребята, которых интересно раздеть.

– Да, но здесь мы можем отбиваться.

– Как ты собираешься отбиваться от обвинений в педофилии?

– А как они сумеют привязать нас с тобой к тем развлечениям? – поинтересовался в ответ Селиверстов. – Ты снимал свои игры на видео?

– Нет.

– И я нет. Доказательств нет, а от всего остального можно отболтаться.

– А если нас снимали скрытно?

В ответ Фёдор махнул рукой:

– Предполагать можно что угодно.

И почти минуту они сидели молча. Затем Кукк осторожно уточнил:

– То есть ты рискнёшь и останешься?

– Сразу точно не побегу.

– Предлагаешь сидеть и ждать, чем всё закончится?

– В первую очередь я предлагаю подумать над тем, как это вообще стало возможным? – Селиверстов подался к собеседнику и понизил голос: – Как получилось, что Абедалониум узнал о наших маленьких секретах? И узнал такое, о чём мы с тобой даже не подозревали?

– Я всю голову сломал, – признался Кукк. – На вечеринки Ферапонтов чужих не звал.

– А что мы знаем об Абедалониуме? Как его настоящее имя? Как он выглядит? Мы ничего не знаем, и можно предположить, что он был на тех вечеринках.

Урмас покачал головой:

– Фёдор, ты перегибаешь. Во-первых, Ферапонтов в компанию людей не по объявлению набирал. Я перебрал в памяти всех и считаю, что ни один из нас не может быть Абедалониумом.

– Я не уверен, что мы вспомнили всех, но скорее соглашусь с твоим выводом.

– Во-вторых, мы все замазаны, если не в убийствах, то по другой статье, тоже весомой. И ни у кого из наших, я специально навёл справки, нет сейчас настолько серьёзных проблем, чтобы он слил ту историю. К тому же таким замысловатым способом. Если бы кого-то прижали, причём втайне, что само по себе звучит неправдоподобно, мы бы узнали о происходящем не из скандала в прессе, а во время визита следователя. Или визита к следователю.

– Я тоже подумал, что происходящее выглядит слишком напыщенно, – поддержал собеседника Селиверстов. – Скандал изначально вычурный, не в духе деловых людей. А ещё я подумал, что скандал бьёт по всем, кроме…

Фёдор замолчал, глядя в прозрачные глаза Кукка.

– Кроме? – после короткой паузы осведомился тот.

– Урмас, я думал, ты пришёл к такому же выводу. – Селиверстов допил коньяк. – Скандал бьёт по всем, кроме тех, кто уже умер.

– А-а, – оторопело брякнул Кукк.

– Ага.

– Но ты сказал, что Сказочник умер только что?

– Сегодня утром. Или ночью. – Фёдор улыбнулся. – Но я не его имел в виду.

– А-а… – Кукк наконец-то сообразил, к чему ведёт Селиверстов. – Ферапонтов?

– Да.

– Но зачем?

– Нам, наверное, не следовало рвать его империю сразу, как мы узнали, что он при смерти, – тихо ответил Селиверстов. – Нужно было подождать, пока сдохнет, а мы пожадничали и заторопились.

– Да, Илья был зол на нас, – задумчиво произнёс Кукк. – И такая напыщенная месть, в общем, в его стиле… Но для чего это Абедалониуму? Если принять твою версию, то с Ильёй всё понятно: он видит, как мы его грабим, обижается и решает мстить. Допустим. Но Абедалониум должен был понимать, с кем связывается.

– Мы ничего не знаем об Абедалониуме, – напомнил Фёдор. – Возможно ему близка подобная тема – восстановление справедливости и всё такое, а Ферапонтов наверняка выставил себя свидетелем, а не организатором, вот разъярённый Абедалониум и согласился нас утопить.

– Хочешь сказать, что в детстве ему довелось пережить нечто подобное?

Глаза Селиверстова на мгновение стали очень холодными, а затем в них вновь засверкали весёлые искры.

– Вполне возможно.

– Я не верю в то, что здесь остались такие графы монте-кристо, – криво улыбнулся Кукк. – И здесь их нет, и нигде их нет – только в кино.

– Соглашусь. Но Ферапонтов мог заплатить Абедалониуму за то, чтобы тот поднял скандал, привлёк внимание к себе и теме, затем эффектно появился на публике и вывалил имеющиеся доказательства.

– Какие у него могут быть доказательства? – забеспокоился Кукк.

– Я предположил возможное развитие событий, а не спланировал его, – ответил Фёдор. – Я не знаю.

– Ну, да… – Урмас сделал глоток остывшего кофе. – Только в этом случае Абедалониуму придётся раскрыть инкогнито. А оно – часть имиджа.

– Громкий скандал – отличный повод для выхода на настоящее имя. И не забывай, что Ферапонтов мог предложить Абедалониуму очень большие деньги.

– Они были знакомы?

– Мне откуда знать? Но Ферапонтов с художниками общался.

– Знаю… – Кукк потёр виски. – На нас может давить сын Ильи?

– Николай? – удивился Селиверстов. – Ему зачем?

– Как ты правильно заметил, мы отожрали изрядный кусок от его наследства, а это весомый повод разозлиться. Ты хорошо его знаешь?

– Не очень, – медленно ответил Фёдор. – А когда Николай разошёлся с отцом, мы и вовсе перестали видеться. Пересекались иногда на светских мероприятиях, но и только.

– Я бы не сбрасывал его со счетов.

– Если так, то скоро Николай сделает предложение, и нам придётся вернуть ему то, что мы отобрали у его папашки, – рассмеялся Селиверстов.

– Или придумаем ответную гадость, – добавил Урмас, который не любил расставаться с собственностью.

– Будет зависеть от того, что у Николая на нас есть.

– Да, это важно. – Кукк помолчал. – Так что мы делаем?

– Пытаемся добраться до Абедалониума. В настоящий момент, против нас играет он, всё остальное – домыслы. Значит, нужно определить, кто он, кто его натравил на нас и на каких условиях он от нас отстанет.

– Звучит разумно.

– Спасибо.

Кукк выдержал паузу, словно хотел заказать ещё одну порцию коньяка, а затем, глядя собеседнику в глаза, спросил:

– Больше ничего не хочешь сказать?

Но смутить Фёдора у него не получилось.

– Ты об этом? – Селиверстов открыл на смартфоне фотографию и показал Урмасу. – Авторская копия «Демона скучающего» и благодарственное письмо от Абедалониума. Доставлены вчера.

– Мне тоже привезли вчера. Прямо на работу. – Голос Кукка дрогнул. – И мне это не нравится.

* * *

Шиповнику Феликс позвонил из машины, когда ехал от дома Орлика в «Манеж». Вчера, разумеется, тоже звонил, доложил, как добрался и устроился, сейчас же рассказал о мёртвом ювелире и его связи с делом Кости Кочергина. В конце доклада не забыл поделиться сомнениями:

– Слишком гладко, Егор Петрович. Преступление старое, следы наверняка заметали надёжно, несколько лет царила тишина, но всё рассыпалось, как по щелчку. Мы ведь не по следу идём, а улики лопатой в мешок собираем.

– Согласен, – отозвался Шиповник. – Будем надеяться, что токсикология покажет что-нибудь интересное, тогда будет за что зацепиться.

– Будем, – согласился Вербин. – Если в естественной смерти Орлика возникнут сомнения, мне станет проще.

– Тебе уже сказали, что преступник найден, а значит, ты можешь ехать домой? – понял Шиповник.

– Пока – в шутку. Но если вы скажете…

– Ты знаешь, что я могу тебе сказать: ищи преступника.

– Спасибо, Егор Петрович.

– Ждал чего-то иного?

– Никак нет.

– Вот и хорошо. – Подполковник помолчал. – Коллеги что-нибудь узнали о Чуваеве?

Учитывая, что последним местом жительства убитого значился Санкт-Петербург, москвичи направили запрос Гордееву, который вчера вечером сбросил информацию Феликсу.

– Родился в Таджикской ССР, отец был преподавателем в университете, мать – врач. Во время погромов в тысяча девятьсот девяностом семья бежала в Омск, а ещё через несколько лет эмигрировали в Германию, поскольку мать Чуваева – этническая немка. Но все они сделали себе двойное гражданство. Затем Чуваев объявился в Санкт-Петербурге, купил квартиру, довольно долго жил в городе, а потом снова стал мотаться и жить на две страны.

– То есть почти такой же закрытый, как Абедалониум, – отметил Шиповник.

– Совершенно верно, – поддержал начальника Феликс. – И у нас нет никакой информации о том, что в прошлом Чуваева была художественная школа.

– Это ни о чём не говорит.

– Согласен, Егор Петрович, тем более что среди вещей Чуваева коллеги обнаружили альбом с карандашными набросками и сами карандаши.

– Вот видишь!

– Но лучше бы они нашли диплом выпускника художественной школы. Или Академии художеств.

– Педант.

– Раньше вы называли меня перфекционистом.

– Время идёт, всё меняется. Что с альбомом?

– На экспертизе. И я жду, сообщат ли немцы о возможном художественном прошлом Чуваева.

– А до тех пор ты не называешь его Абедалониумом, – усмехнулся Шиповник.

– Не могу.

– Представляю, как на тебя питерские злятся.

– Немного есть, – не стал скрывать Феликс.

– Как они тебе?

– Никита хорошо отрабатывает, грамотно. Считает, что Орлик не одиночка, а действовала – или действует – группа педофилов, и хочет их взять.

– А ты чем занимаешься?

– Думаю.

– И тем ещё больше раздражаешь руководство?

– Побойтесь бога, Егор Петрович, я с ними только познакомился.

– После первого знакомства ты особенно сильно раздражаешь. Потом наступает привыкание.

– Вам ли не знать…

– Что ты сказал?

– Никита передаёт большой привет.

– И ему передавай. – Фразы Шиповника стали рублеными, чувствовалось, что мысленно он уже вернулся к текущим делам. – У тебя сейчас какие планы?

– Иду на выставку, – ответил Вербин, который как раз притормозил у освобождающегося парковочного места.

– Ах, да, ты же в культурной столице.

– Так точно.

– Смотри не стань искусствоведом.

– Пока не звали, но если вы дадите разрешение…

– Всё, – отрезал Шиповник. – До завтра. – И положил трубку.

///

И даже не пошутил о том, через какое столпотворение предстоит пройти Вербину. Хотя наверняка догадывался, что сейчас творилось у «Манежа» – об этом не забывали упоминать в репортажах. Скандал, пресс-конференция и, разумеется, ужасная находка в Куммолово подняли интерес к персональной выставке Абедалониума на невероятную высоту. Посетители шли нескончаемым потоком, но первым у «Манежа» их встречал пикет активистов, требующих прекратить демонстрацию «Демона скучающего». Пикет небольшой, но громкий – активисты получили разрешение использовать усилитель и без отдыха призывали петербуржцев отказаться от посещения выставки, стоя под очень большим плакатом с перечёркнутым красными линиями изображением картины.

Но то – активисты.

Людей же было так много, что полиции пришлось огородить часть Исаакиевской площади и запускать любителей искусства в «Манеж» группами, и чтобы попасть внутрь, требовалось отстоять не менее двух часов. Однако Никита дал Вербину номер «волшебного» телефона, позвонив по которому и представившись, Феликс прошёл на выставку через служебный вход. Узнал, что «заместитель директора освободится через четверть часа», поблагодарил за предложенный кофе и попросил показать «Мальчика нет».

И оказался в битком набитом зале. Душном, поскольку вентиляция не справлялась, и шумном, поскольку люди приходили не только посмотреть на скандальное полотно, но и обсудить, действительно ли Абедалониум причастен к исчезновению мальчика? Или это невероятное совпадение? Или Абедалониум знает, кто похитил мальчика, но по каким-то причинам вынужден молчать? И вообще: куда смотрит полиция? Обсудить всё это можно было где угодно, но рядом с картиной обмен впечатлениями становился особенно эмоциональным. Рядом с картиной, с которой на шумных посетителей «Манежа» смотрел напуганный рыжий мальчишка. Страшно напуганный – это Вербин понял, едва взглянув на полотно. И не согласился со словами искусствоведов и критиков, уверявших, что «Абедалониум мастерски передал владеющий мальчиком ужас». Нет. Абедалониум гениально выплеснул переживаемый ребёнком кошмар на зрителей, но почувствовать это можно было только стоя рядом. Только глядя на картину.

Большое полотно было сознательно затемнено, лишь в центре – голова и плечи рыжего парнишки лет двенадцати. В левой руке свеча, правая опущена. Мальчик смотрит на людей, но не из окна, не с противоположного конца неосвещённой комнаты – он смотрит из подпола. Или из колодца. Да, теперь все знают, что из колодца. И ты понимаешь, что с этим колодцем что-то не так. Даже не понимаешь – ощущаешь. Всё глубже и глубже ощущаешь, что узкий колодец – это могила. И ты проваливаешься в неё, теряя равновесие здесь – в реальности. Вздрагивая здесь – в реальности. Обжигаешься об огонёк свечи – единственное, что отделяет тебя от мальчика, потому что мальчик смотрит на тебя с Той Стороны. Ведь мальчика уже нет. И прошёл он за грань в таком кошмаре, что зубы начинают стучать. У тебя. В реальности. И тебя потряхивает. И ты смотришь на свечу и вдруг начинаешь верить, что её свет будет гореть мальчику вечно. Начинаешь хотеть этого, потому что свет – это всё, что у него теперь есть.

Всё остальное отняли…

И ты снова вздрагиваешь. И, возможно, делаешь шаг назад, стряхивая наваждение, понимая, что побывал на Той Стороне. Смотришь мальчику в глаза – через пламя свечи – и продолжаешь слышать его рассказ: о том, как он оказался на Той Стороне; о том, что ему пришлось пережить; о том, как он любит тех, кто продолжает его искать. И тех, кто продолжает надеяться.

– Невозможно не почувствовать, да? – очень тихо спросил подошедший заместитель директора «Манежа». Молодой, лет тридцати, мужчина в синем костюме и синей рубашке.

– Требуется вникнуть, – в тон ему ответил Вербин.

– Некоторые боятся.

– Я их понимаю. Это очень страшная картина.

– Если знать подоплёку.

– Если знать подоплёку, она щекочет нервы и вызывает желание поговорить. – Вербин коротким жестом указал на посетителей, и заместитель директора с пониманием улыбнулся. С грустным пониманием. – А если отбросить все мысли о подоплёке, картина навевает ужас. Она ведь показывает Ту Сторону. – Пауза. – Через пламя свечи.

Несколько мгновений заместитель директора молчал, а потом снова неловко улыбнулся:

– Простите моё замешательство, просто… Просто вы не похожи на ценителя. Только без обид.

– Никаких обид, – улыбнулся в ответ Феликс. – Я совсем не ценитель, я просто один из тех ребят, для которых Абедалониум пишет картины.

Замешательство усилилось. И чтобы разрядить обстановку, Вербин протянул руку:

– Феликс.

– Владимир. – Мужчина ответил на рукопожатие. – Как вам выставка?

– Пока я побывал только в этом зале, но впечатление она производит сильное. Вы правы, Владимир, я не большой любитель живописи, не часто выбираюсь на выставки и впервые вижу работы Абедалониума живьём, но хочу сказать, что теперь понимаю…

– Почему он так знаменит?

– Да.

– Всё так, Феликс, каждая работа Абедалониума задевает за живое. Поэтому он всемирно известный художник. – Это определение Владимир произнёс без пиетета, и не равнодушным чиновничьим тоном, а с искренним уважением к мастеру и его работам. – И я уверен, что Абедалониум вскоре сделает заявление, в котором объяснит происходящее. – Владимир внимательно посмотрел на Феликса, надеясь услышать подтверждение своих слов, но был разочарован.

– Мне бы вашу уверенность, – вздохнул Вербин.

– Вы считаете Абедалониума преступником?! – не сдержался Владимир.

Так не сдержался, что привлёк внимание окружающих. На них стали оглядываться любители живописи, что заставило молодого человека кашлянуть и предложить Феликсу пройти «за кулисы».

– Может, кофе?

– Нет, спасибо. – Вербин ободряюще улыбнулся. – Что же касается вашего вопроса, то нет, не считаю.

– Спасибо.

Однако обрадовался Владимир рано.

– Я назову преступником того, на кого укажут неопровержимые улики.

– Понятно. – Молодой человек вздохнул и посмотрел на часы. – Простите, Феликс, но выставка привлекла внимание, к нам потоком идут важные гости, которых мне приходится встречать… – Следующей фразой он явно хотел сообщить о недостатке времени, но неожиданно поменял решение: – Знаете, мы хотим продлить выставку.

– И правильно, – поддержал Владимира Вербин.

– Вы так считаете? А то мы уже наслушались разных… мнений.

– Я думаю, работы Абедалониума заслуживают того, чтобы их увидело как можно больше людей.

– Спасибо.

– Это всего лишь моё мнение. – Феликс почесал кончик носа. – Владимир, я понимаю вашу загруженность, поэтому ещё пара вопросов, и мы расстанемся.

– Конечно. – Заместитель директора приободрился. – Я слушаю.

– Кто занимается выставкой в отсутствие Даниэля Кранта? Вы? – Вербин понимал, что вопрос может показаться слишком общим, поэтому уточнил: – Я имею в виду оперативное управление.

– Я в том числе, – кивнул Владимир. – Но мы с Даниэлем отвечаем за техническую сторону, включая юридические моменты. Что же касается творческой стороны, то у выставки есть куратор, выбранный, простите, выбранная лично Абедалониумом.

– Как интересно.

– Так положено – у каждой выставки есть куратор. Обычно это известный искусствовед, опытный и уважаемый. Но для выставки такого художника, как Абедалониум, даже этого недостаточно, предполагалось, что курировать её будет авторитетная, значимая, имеющая серьёзный вес персона. Мы подготовили список кандидатов, поверьте, очень короткий, но очень яркий, сильный список. Однако, к нашему огромному удивлению, Абедалониум написал, что курировать его выставку должна молодая художница Лидия Дабре.

– Абедалониум сам её выбрал?

– Именно так, – подтвердил заместитель директора. – Указания были весьма чёткими и недвусмысленными. А поскольку они стали единственным условием, которое Абедалониум выдвинул городу, нам пришлось согласиться. – Владимир поморщился. Возможно, припоминая последовавшие события. – Не буду скрывать – мы оказались в двусмысленном положении. Случился небольшой скандал, первый связанный с этой выставкой, но получивший огласку исключительно внутри творческого цеха. Как вы наверняка догадываетесь, многие заслуженные и весьма авторитетные люди искусства почли бы за честь стать куратором выставки всемирно известного художника. А многие, увы, не сомневались в том, что станут именно они. – На этот раз Владимир поморщился сильнее. – Поэтому назначение Лидии было воспринято почти как оскорбление. Мне пришлось пережить несколько неприятных разговоров, я почти поссорился с несколькими весьма заслуженными людьми, но к счастью… – Владимир сбился. – Ну, то есть вы понимаете, что я это образно… Так вот, к счастью, разразившийся скандал помог мне вывернуться из весьма неприятной ситуации, в которую меня загнал Абедалониум. Сильно помог. Теперь все эти уважаемые люди очень рады, что не стали кураторами выставки. А Лидии приходится делать хорошую мину при плохой игре.

– Вы можете нас познакомить?

– С Лидией?

– Да.

– Конечно. Она должна быть здесь.

Владимир ещё раз посмотрел на часы и быстро провёл Феликса в один из служебных кабинетов. Постучал, а получив разрешение, открыл дверь:

– Прошу.

И Вербин первым шагнул в комнату. И почти сразу остановился, присматриваясь.

Он ожидал увидеть современную художницу, как охарактеризовал Лидию Владимир, и, как позже признался себе, пребывал во власти штампов: в представлении Феликса современная художница должна была носить бесформенный, изрядно растянутый свитер крупной вязки, курить и говорить хрипло. Или носить яркую, вызывающую одежду с нарочито несочетающимися деталями и крупной бижутерией; ну и татуировки, конечно, куда без них?

Но он ошибся.

В кабинете Вербин увидел стройную женщину лет тридцати – тридцати двух, не более, облачённую в элегантный брючный костюм, белый топ с довольно большим, но не выходящим за рамки приличий вырезом и туфли на высоких каблуках. Короткие тёмные волосы гладко зачёсаны, большие серые глаза прячутся за тонкими стёклами очков в изящной оправе, макияж лёгкий, подчёркивающий, но не броский, создающий впечатление, что его нет и женщина выглядит так, как она выглядит, лишь благодаря природной красоте.

Если возвращаться к клише, Дабре больше походила на спонсора выставки, чем на её куратора – современную художницу.

– Лидия, позволь представить Феликса Вербина, детектива из Москвы.

– Детектива? – Она едва заметно улыбнулась. – Частного?

– Нет, казённого, – пошутил Феликс. – Я старший оперуполномоченный по особо важным делам. Московский уголовный розыск.

И мягко пожал протянутую руку.

– Очень приятно, полицейский Феликс. Наверное.

Ещё одна лёгкая улыбка.

– Лидия, ты не против, если я вас оставлю? У меня пара депутатов…

– Конечно, Володя, увидимся.

– Увидимся.

Заместитель директора исчез.

– Присаживайтесь.

– Спасибо.

– Вы по поводу этого ужасного скандала?

– Совершенно верно.

– Прислали на помощь?

– Ни в коем случае. Уверен, коллеги прекрасно справятся без меня. – Вербин раскрыл записную книжку. – Я расследую другое уголовное дело. Оно возбуждено в Москве, но может быть связано с этим… ужасным скандалом.

Он намеренно сделал короткую паузу перед тем, как повторить её слова. Лидия это поняла.

– Вы можете сказать, что это за дело?

– Убийство.

– Ужасно. И кого убили?

– Человека по фамилии Чуваев. Алексей Валерианович Чуваев. Вам о чём-нибудь говорит это имя?

– А должно?

Или Дабре действительно не слышала о Чуваеве, или была превосходной актрисой, но ничто в «реакции тела» не противоречило прозвучавшему ответу: взгляд, мимика, дыхание, жесты – всё говорило о том, что Лидия впервые услышала имя убитого в Москве… художника?

– Я приехал как раз для того, чтобы понять, знакомо ли оно хоть кому-то здесь?

– Могли бы просто позвонить, полицейский Феликс. – Она больше не улыбалась, но в тоне прозвучал намёк на иронию.

– В следующий раз – обязательно.

– Прекрасно. В таком случае…

– Как получилось, что Абедалониум выбрал вас на роль куратора?

– Разве мы не закончили?

– В любое мгновение по вашему желанию.

Он едва заметно пошевелил авторучкой, показав, что готов записать ответ. Или убрать авторучку и записную книжку. Несколько мгновений Лидия внимательно изучала Феликса, а затем уточнила:

– Особо важные дела?

– Да, – негромко подтвердил Вербин. – Они.

– Чем же этот Чувашин столь важен, что москвичи прислали такого волка?

Она не льстила, она сделала вывод.

– Чуваев.

– Непринципиально.

– Мы стараемся расследовать все совершённые преступления.

– Похвально.

– Как давно вы знаете Абедалониума?

– Как все мы – четырнадцать лет.

– Где вы познакомились?

– Полагаю, вы имели в виду: знаю как художника? Лично мы не знакомы. – Лидия непритворно вздохнула. Или она была великолепной актрисой. – А из-за… ужасного скандала мне приходится повторять эти слова едва ли не каждые десять минут.

– Простите, но я должен был уточнить.

– Конечно.

– Почему Абедалониум настоял на вашей кандидатуре?

– Потому что на него произвели впечатление мои работы.

– Он так сказал?

– Он так написал: и мне, и организаторам.

– Письмо у вас?

– Не здесь. Но, разумеется, я его сохранила: получить подобное признание от самого Абедалониума – большая честь. И очень громкое шипение за спиной. – Она снова улыбнулась. Причём улыбнулась так, словно происходящее её забавляло. – О письмах быстро стало известно, поэтому не удивляйтесь, услышав, что я – любовница Абедалониума.

– Вы прекрасно держитесь.

– Такова жизнь, полицейский Феликс: либо у тебя толстая шкура, либо приходится лебезить, чтобы получить то… что тебе сочтут нужным дать за услужливость и верность.

– Вам это не нравится?

– Я могу себе позволить толстую шкуру. А ещё я очень люблю творчество Абедалониума и сделала всё, чтобы представить его работы в самом выгодном свете.

– Что вы думаете о скандале?

– Из-за него в «Манеже» толпы, а из-за толп многие наши решения потерялись и полотна не производят того впечатления, какое должны производить.

– Э-э…

Ответ получился, мягко говоря, неожиданным. Лидия это знала и после короткой паузы добавила:

– Если вы спрашивали о моём личном отношении к гибели несчастных мальчиков, то я потрясена, полицейский Феликс. Потрясена и шокирована. Но разве вы сами этого не понимаете?

Ответ прозвучал настолько искренне, что Вербину нечего было добавить. Лишь молча кивнуть, сопроводив кивок грустным взглядом.

– Лидия, я могу как-нибудь взглянуть на ваши работы?

– Хотите сравнить, насколько ваш вкус совпадает со вкусом гения?

– В том числе.

– Почему нет? – Она протянула Вербину визитную карточку. – Позвоните, я скажу, куда подъехать. – И подняла брови. – На этом всё?

– Да.

– Рада была познакомиться.

– Взаимно. – Он поднялся на ноги. – Увидимся.

Всё прошло почти идеально.

Почти. Потому что Феликс не сомневался в том, что Лидия намеренно исказила фамилию Чуваева.

* * *

Лифт – это ловушка.

Железный ящик, в котором легко остаться навсегда, и поэтому было время, когда Урмас Кукк отчаянно их боялся. Нет, виной тому были не клаустрофобия или детская травма, а приверженность нормам безопасности. Лифт – это ловушка. Его нетрудно остановить на нужном этаже, открыть дверцы и расстрелять всех, кто находится в кабине. Или бросить гранату. Или устроить аварию. И даже если лифт останавливается там, куда ехал, где гарантия, что на площадке не поджидают убийцы? Было время, когда Урмас Кукк ходил по очень тонкому краю и жил в постоянном ожидании удара. Не дождался, к счастью, без потерь вошёл в «цивилизованную» эпоху, когда стали предпочитать договариваться и надобность в вооружённом сопровождении отпала.

И вот, страх вернулся.

Не связанный с деловыми разборками, но от того не менее сильный – ведь Урмас мог потерять абсолютно всё. Страх надвигающейся катастрофы обволакивал душу и почему-то, ведь на то не было никаких оснований, проявился в самой яркой фобии из прошлого: Кукк снова стал бояться лифтов. Так бояться, что, вернувшись в офис, он почти минуту стоял в холле, раздумывая, не подняться ли на пятый этаж по лестнице? Ведь всего-то пятый этаж. Потом понял, как глупо будет выглядеть, поехал на лифте, но дрожал всё то время, пока кабина шла вверх. А зайдя в кабинет, налил коньяка и жадно выпил.

«Проклятье!»

Разразившийся скандал стал для Урмаса ледяным душем. Он искренне считал, что все следы «развлечений» надёжно скрыты и никогда не всплывут. И у Кукка были все основания так думать – ведь сколько лет прошло! И все эти годы было тихо. Никто не искал ни Костю Кочергина, ни других мальчиков. Точнее, перестали искать. Ещё точнее, Урмас понятия не имел, искали ли других мальчиков и откуда их вообще брали, а вот с Костей вышла промашка: исчезновение ребёнка чуть ли не в центре города наделало много шума и заставило их компанию понервничать. Чуть-чуть понервничать, потому что они не сомневались в том, что всё уляжется. И улеглось. И восемь лет было тихо… и вот – бабахнуло.

Урмас отдавал себе отчёт в том, что если поднятая волна до него докатится, то сметёт. Сметёт обязательно. Не помогут ни связи, ни деньги. А самое главное, там, где второе гражданство, тоже могут возникнуть проблемы. От него отвернутся, потому что есть вещи, узнав о которых даже самый подлый и циничный человек покачает головой и скажет: «Это за гранью», – и постарается пнуть того, кто эту грань перешёл. Поэтому нужно сделать всё, чтобы волна не докатилась и не накрыла с головой. Нужно обезопасить себя. А начать следует со свидетелей, с тех, кто может подтвердить: «Да, Урмас это делал!» И вот тут у Кукка возникла загвоздка, поскольку свидетелей, как таковых, не было. Был организатор, который, в том числе, чистил следы, и были те, кто «развлекался». Шесть человек. Илья Ферапонтов, он же организатор, умер; Леонид Орлик, он же Сказочник, умер; ещё двое живут за границей и возвращаться не планируют. А значит, под ударом лишь они с Селиверстовым.

– И ты, Федя, наверняка сейчас думаешь о том же самом: что делать со свидетелем? – пробормотал Кукк, наливая себе ещё коньяка. – И надеюсь, ты пришёл к такому же выводу, как и я.

Во-первых, о сделке со следствием можно забыть: преступление резонансное и ни Следственный комитет, ни Прокуратура на сделку не пойдут. Во-вторых, тот факт, что полицейские целенаправленно искали Орлика по какой-то старой фотографии, говорит о том, что у них есть видео. И если так, если Ферапонтов в самом деле собирал на участников «развлечений» компромат, то наличие свидетелей не будет иметь значения.

Утешало одно: к ним с Селиверстовым пока не пришли. Но это не повод сидеть сложа руки.

Кукк посмотрел на бокал, решил, что коньяка в нём достаточно, уселся в кресло и прикрыл глаза. Нужно будет позвонить. Не со своего телефона, конечно, а с того, что купил по дороге, ещё не зарегистрировал сим-карту, не подключил батарейку и держит в защитном чехле – на всякий случай. Нужно будет выйти из офиса «на прогулку», пройти пару кварталов и позвонить человеку, который не станет задавать лишних вопросов, а сделает всё, что он скажет.

И ещё…

Урмас повертел телефон – свой телефон, раздумывая, не отложить ли неприятный разговор до возвращения домой? Поразмыслив, тихонько ругнулся и решил, что начать следует сейчас: первую реакцию жены предсказать несложно – она взбесится и наговорит разного. Бросит трубку. До вечера успокоится, обдумает предложение, когда он приедет, они поругаются, но уже не так сильно и довольно быстро о чём-нибудь договорятся. Если же отложить разговор на вечер, скандал затянется часов до трёх ночи, а Урмас не любил поздно ложиться.

«Да, нужно звонить сейчас».

Нужно. Но очень не хочется, потому что Лена…

Потому что Елена Кукк, в девичестве – Тетерина, была не только матерью детей Урмаса, но и тем самым плавсредством, на котором Кукк выплыл из неспокойных девяностых, обрёл богатство и положение в обществе, поднялся на вершину, о которой даже мечтать не мог, покидая грязный ракверский хутор в поисках нормальной жизни. Это случилось незадолго до распада Советского Союза, и многие сверстники говорили Урмасу не делать ставку на умирающую империю, а ехать с ними в Европу или США, но Кукк, поразмыслив, отказался. «Мёртвый лев не сразу протухает, – сказал ему дед. – Можно успеть отрезать от него кусок». Однако для этого нужны не только подлость и хитрость, но и толика удачи. И она явилась к Урмасу в лице Леночки Тетериной, дочери одного из бывших руководителей городского исполкома, который сумел удержаться на плаву и влиться в команду победившей демократии. Познакомились в университете: Кукк учился на четвёртом курсе и промышлял мелким мошенничеством, а Леночка только поступила и влюбилась в обаятельного прибалта, намеренно сохранившего «иностранный» акцент. Папа связь не одобрил, но Леночка забеременела и твёрдо заявила, что будет рожать от любимого. Пришлось играть свадьбу, после которой дела Урмаса резко пошли в гору. Очень быстро пошли и в очень высокую гору.

Ну в каком, скажите, Нью-Йорке задрипанный мигрант мог надеяться стать зятем одного из высших чиновников мэрии? Ни в каком. И пока сверстники Кукка работали в Европе сантехниками или надрывались на северных рыбных фермах, он стал удачливым бизнесменом и разъезжал по городу в сопровождении охраны. Однако за всё приходится платить, и платой Урмаса стала избалованная Леночка. Постоянной платой, поскольку за прошедшие годы Кукк так и не сумел избавиться от зависимости от тестя. Точнее, тесть не позволил Урмасу выйти из-под контроля и позабыть, на ком держится семья. Нельзя сказать, что Кукк считался совсем бесполезным её членом, у него даже были удачные проекты, в том числе на стороне, но Урмас не мог себе позволить разрыв с Леночкой, за которым обязательно последовала бы месть со стороны её папы.

– Дорогая?

– Милый, говори быстрее, я как раз подъезжаю к клубу.

– Лена, как ты смотришь на то, чтобы отправиться в короткий отпуск?

– Только мы вдвоём? – заинтересовалась супруга.

– Только ты с детьми.

– Что?! – Переход от ласкового мурлыкания к яростным воплям давался жене Кукка на удивление легко. – Что ты сказал?!

– На пару недель…

– Через две недели майские! Мы собирались провести их на островах!

– И проведём, любимая, всё будет, как запланировано, я хотел спросить, не хочешь ли ты поехать туда чуть раньше?

– Одна с детьми? Ты не забыл, что они учатся? У них гимназия и всякие контрольные. Ты вообще о ком-то думаешь, кроме себя?

– Я…

– Почему я должна уехать?

– Понимаешь…

– Чтобы не мешать тебе развлекаться со шлюхами?

– Дело не в этом.

Урмас добавил в голос металл, поэтому следующий вопрос Лена Кукк задала неожиданно спокойно, вновь резко поменяв тон:

– Во что ты опять влип?

– Почему опять?

– Потому что ты уже влипал и отец тебя вытаскивал.

– Сейчас он не поможет.

– Ты уверен?

– К сожалению, да.

– Почему?

Кукк понимал, что этот вопрос обязательно прозвучит, и заранее к нему подготовился.

– Появилась тема оторвать ещё один кусок от наследства Ферапонтова, – сообщил он. Это было правдой. – Но на него зарится Селиверстов. – Это было неправдой. – А он в последнее время не в себе…

– Селиверстов по жизни не в себе, – произнесла Лена, мысленно соглашаясь с мужем: Фёдор Селиверстов славился жёстким нравом, но при этом входил в группу людей, с которыми её отец мог только договариваться. И не факт, что на выгодных для себя условиях. – Во сколько будешь дома?

– Часов в девять.

– Приедешь – поговорим.

– Хорошо.

Урмас отключил телефон, долго, почти две минуты, смотрел на прячущуюся под письменным столом картонную коробку, в которой лежала авторская копия «Демона скучающего», затем одним глотком допил коньяк и крепко выругался.

* * *

Расставшись с Лидией Дабре, Феликс попил кофе с обедающими сотрудниками «Манежа», попутно услышав несколько забавных историй о нынешней выставке, а затем вернулся в залы, решив наконец-то посмотреть самую знаменитую картину Абедалониума. Для которой выделили отдельный зал, пусть небольшой, но предназначенный исключительно для неё. До скандала эта работа пользовалась наибольшей популярностью, однако теперь публика перекочевала в зал с картинами из частной коллекции, и возле «Демона скучающего» стало свободнее. Чему Вербин был рад, поскольку дыхание, разговоры, пусть и негромкие, а главное – чужие плечи отвлекали от вдумчивого созерцания. Мешали вникнуть в главную работу Абедалониума. Толпа мешала. А вот организаторы постарались, создав в небольшом зале идеальную атмосферу, и всё, абсолютно всё в нём было сделано для правильного восприятия картины.

И то, что Демон скучает, Феликс понял мгновенно.

Но, наверное, не смог бы объяснить, почему понял. Безусловно, сыграло свою роль название, которое изначально задавало мыслям нужное направление, но главным, наверное, было то, как Абедалониум изобразил Демона, его выверенная и блестяще переданная поза. Поза казалась расслабленной, но в ней отчётливо ощущалась бешеная жажда действия. Делать что угодно, лишь бы не расслабляться, лишь бы сотворить что-то новое, или устроить что-то новое, но Демон ещё не выбрал что. Не знал, чего хочет, поэтому расслаблялся, развалившись в мягком, широком кресле. Или на мягком, не очень широком диване. На чём именно устроился Демон, было непонятно и не важно. Важно было то, что кресло – или диван? – стояло в пустыне, на которую падала тьма. Театральным занавесом – сверху вниз. Небо стало жгуче-чёрным, но песок виден, поскольку занавес ещё не опустился. Но скоро, очень скоро опустится – движение тьмы Абедалониум передал гениально. Её наступление улавливаешь. Её приближение ощущаешь так, словно ты действительно в пустыне. И неожиданно возникает понимание, что тьма пришедшая – не ночная, что это обволакивают мир замыслы Демона, пребывающего в поисках того, что способно разогнать скуку, которую Феликс прочитал по гениально переданной позе. Но не по лицу, потому что лицо Абедалониум скрыл, оставив лишь неясный контур, дающий понять, что лицо запоминающееся. И взгляд, который стал главной, после ощущения скуки, характеристикой Демона. Не просто горящие пятна на чёрном фоне, а глаза, смотрящие из тьмы. И то был именно взгляд, а не изображение его. Пугающий, пробирающий до костей взгляд, говорящий, что Демон выбрал именно тебя – чтобы разогнать скуку.

– Завораживает, правда? – негромко спросила девушка справа.

Она подошла не только что, но Вербин её не заметил. Или не обратил внимания. Он смотрел на «Демона». И ответил не сразу, потому что не сразу понял, что девушка обращается к нему. И почувствовал неудовольствие от того, что кто-то нарушил его свидание с картиной. Потом не услышал ответа на услышанную реплику, посмотрел налево, чуть повернув голову, увидел, что девушка одна и больше ей задать вопрос некому, и ответил:

– Интересная картина.

– Некоторые считают, что «Демон скучающий» – подражание знаменитому полотну Михаила Врубеля «Демон сидящий». Но это не так. Работы очень разные.

– Если я правильно помню, Врубеля демоны свели с ума?

– Вы помните правильно, – подтвердила девушка. – Но поскольку Абедалониум скрывается, никто не знает, насколько он здоров.

– А как думаете вы?

Вопрос стал для незнакомки неожиданным.

– Вам действительно интересно?

– Иначе бы не спросил.

Она хмыкнула. Он снова повернулся к картине, показывая, что раз так, то всё. Она поняла намёк и продолжила разговор:

– Абедалониум не сумасшедший. Не нормальный, в том смысле, как понимают нормальность обычные люди, но не сумасшедший.

– На каком основании вы сделали вывод?

Ощущение полного погружения в картину исчезло, теперь Феликс просто стоял в зале, отведённом для главной работы Абедалониума, и просто говорил с девушкой, которая вырвала его из облюбованной Демоном пустыни. Или – из падающей сверху тьмы.

– Абедалониум много пишет, и его работы не деградируют, остаются на очень высоком уровне, – произнесла незнакомка. – Недотягивают до «Демона», но действительно хороши – это признают даже недруги Абедалониума. «Демон» – его пик, какой бывает у каждого мастера. И в нём нет ничего болезненного.

– В мастере?

– В «Демоне». Его писал не сумасшедший, а великий художник, достигший вершины своего таланта.

Ответ прозвучал очень искренне и заставил Вербина уточнить:

– Вы искусствовед? Или экскурсовод?

– Мы, питерские, все немного и то и другое, – рассмеялась девушка. – В городе невозможно иначе.

– Надеюсь, это бесплатно?

– Обсудим позже. – Она поправила шапку. Но не кокетливо, а по необходимости – та слишком съехала на лоб. – Так что картина? Завораживает?

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Вы стали покачиваться.

– Я напевал песню.

Обмануть не получилось. Но не потому, что Феликс плохо лгал, как раз это он делал хорошо, а потому что незнакомка знала правильный ответ.

– В этом зале многие начинают «напевать песни», – неожиданно серьёзно произнесла девушка. – И знаете, что интересно? С фотографиями не работает. С репродукциями не работает, даже с очень хорошими. Только с оригиналом.

– Что именно не работает?

– Вы знаете что. – Девушка задумчиво улыбнулась. – С этой картины началось восхождение Абедалониума. «Демон скучающий» заворожил всех и продолжает завораживать, стоит ему появиться на публике. Я понятия не имею, как получилось, что ему выделили отдельный зал, но знаю, что, находясь среди других картин, «Демон» не оказывает настолько сильного воздействия. Ну, как знаю – читала об этом. Оригинал я впервые увидела в день открытия выставки. – Она выдержала короткую паузу. – Так вот, все говорят, что когда картина находится в окружении других работ, то немного теряется. Чтобы бить по-настоящему, «Демону» нужно отдельное помещение. И, как видите, организаторы тщательно соблюли все необходимые условия… – Незнакомка резко повернулась к Феликсу: – Неужели вы ничего не почувствовали?

– Почувствовал, конечно, – признался Вербин. – Но меня легко шокировать: я человек чувствительный и восприимчивый.

– Вы не производите впечатление восприимчивого человека.

– Это потому, что я сегодня не брился.

– Вы побрились.

– Я пошутил.

– А-а. – Девушка не знала, как реагировать на странные замечания Феликса, поэтому продолжила говорить о картине: – Никто не знает, что именно Абедалониум вложил в полотно: то ли грусть, то ли тоску, то ли отчаяние или владеющий им ужас, но все понимают, что, работая над «Демоном», он находился в дичайшем эмоциональном состоянии. И сумел запечатлеть его в красках. Вы верите, что картины могут впитывать эмоции автора, а потом делиться ими со зрителями? Верите?

– Я видел «Мальчика нет».

– И что?

– Я почувствовал ужас ребёнка.

– В тот момент вы уже знали, что ребёнок в ужасе?

Вербин понял, что имеет в виду незнакомка, прищурился и согласился:

– Вы правы.

Девушка оставила признание без комментария.

– Мы знаем про ребёнка, но ничего не знаем про Демона. Но мы чувствуем и его скуку, и его ярость. И нам…

– Неуютно.

– Да. – Она чуть повела рукой. – Вы обратили внимание, как мало в зале людей? А ведь посетителей много.

– Все идут к «Мальчику».

Однако у незнакомки было своё мнение на этот счёт:

– Здесь не задерживаются, потому что «Демона» тяжело воспринимать. Не заметишь, как начнёшь… – Она сделала очень короткую, но заметную паузу. – …Напевать песню.

Вербин рассмеялся, показав, что не обиделся, и это позволило девушке спокойно продолжить рассказ:

– «Демон скучающий» настолько сильное полотно, что принялся обрастать легендами с того мгновения, как его явили публике. Я допускаю, что это был очень грамотный пиар-ход, что те случаи, когда люди падали в обморок или впадали в транс, сознательно раздували, но я думаю, что если среди них и были подставные, то не все.

– Достаточно начать, дальше начинает работать психология, – заметил Феликс. – Мнительным людям начинает казаться то, чего на самом деле нет.

– Скорее всего так и было, – согласилась незнакомка. – Но один человек действительно умер – сердце не выдержало, а сотрудники музея отказывались работать и даже входить в зал, где был выставлен «Демон». Так возник первый связанный с ним скандал. – Она повернулась и посмотрела Вербину в глаза. Разумеется, снизу вверх, поскольку ростом она была не больше метра восьмидесяти. Скорее, меньше. – Но об этом вы наверняка знаете.

Девушке было лет двадцать пять, плюс-минус. На голове – чёрная трикотажная шапка-колпак, из-под которой на плечи падали длинные прямые волосы цвета горького шоколада – незнакомка была тёмной шатенкой. Глаза скрывают чёрные круглые очки, нос небольшой, чуть вздёрнутый, губы красивой классической формы, резко очерченные. Природой очерчены – макияжем девушка сегодня пренебрегла. Чёрная кожаная куртка, короткая, неспокойного кроя, под ней – чёрная футболка с серой надписью на английском. На поясе повязана тёплая клетчатая рубашка, чёрная с синим, видимо, сняла, когда вошла в «Манеж». Немного рваные джинсы и чёрные кроссовки. Завершали наряд браслеты и «фенечки» на запястьях и несколько цепочек с разными кулонами на груди.

«Гранж», как он есть.

– Не думал, что сейчас так носят.

– Сейчас носят так, как нравится, – ответила девушка. Поправила чёрный кожаный рюкзак и протянула руку: – Вероника.

– Очень приятно. Феликс. – Вербин улыбнулся. – Глаза покажете?

Вопрос сбил девушку с толку:

– Что?

– Глаза покажете? – спокойно повторил Феликс.

– А-а… – Она быстро взяла себя в руки. – Профессиональное. Понимаю. – Сдвинула очки к кончику носа и чуть опустила голову, продолжая смотреть на Вербина снизу вверх: – Достаточно?

Глаза тёмно-зелёные, внимательные, брови чёрные. Взгляд весёлый, слегка ироничный, на губах – лёгкая улыбка.

– Откуда вы меня знаете?

Отпираться Вероника не стала.

– От Олега Юркина. – Очки вернулись на место. – Он очень заинтересовался делом Кости Кочергина и всеми нашими событиями: картинами, Абедалониумом… Много меня расспрашивал. А вчера написал, что вы едете в Питер и сегодня обязательно придёте на выставку. Я вас уже три часа жду. Увидела возле «Мальчика», хотела подойти, но вы встретились с Володей, решила не мешать. Потом вы ушли, я испугалась, что совсем, но подумала, что к «Демону» вы точно вернётесь, и не ошиблась. – Следующая улыбка получилась хитрой. – Вербин, давай на «ты»? Не такой уж ты старый и серьёзный, как я думала. Ты ведь не против?

«Юркин…» Феликс догадался, кого мог подослать к нему журналист, но всё равно уточнил:

– Почему Олег сообщил… – Намеренная пауза, показывающая, что он ещё не решил, как обращаться к девушке. – О моём приезде? И вообще говорил об этом деле?

– Потому что я – журналистка и… Ну, и блогер тоже, мы все сейчас блогеры тоже, время такое. Только я не такой блогер, который фоточки в купальнике, или распаковывает всякую фигню от спонсоров, или «мой бывший – козёл»… Мне это неинтересно. У меня серьёзный блог о криминале, понимаешь?

– Понимаю.

«Та самая Вероника Ларионова, которая опубликовала материал о Косте Кочергине и подсказала Никите, где искать захоронение…» Феликс прочитал большое интервью и согласился с тем, что из него действительно можно было выудить нужную информацию. Тем не менее выудила её только Вероника и по этой причине была включена в список тех, с кем Вербин собирался встретиться. И вот какая оказия.

– А если честно, я – твоя фанатка, Вербин. Но ты не напрягайся, не упоротая. Считай, что не то чтобы фанатка, а испытываю к тебе искреннее профессиональное уважение. Как профессионал из другой области, но связанной. Ничего, что я на «ты»? Только ты не думай, что я специально за тобой следила, просто у тебя дела очень громкие получаются. Я и про Кровососа знаю, и про Иркутск, и про «Девочку с куклами»… Ты крутой, Вербин… Ничего, что я на «ты»? Мы ведь договорились, да? Юркин сказал, что ты сюда едешь что-то расследовать, и мы с ним думаем, что ты расследуешь всю эту тему с выставкой. Ты ведь не просто так сюда явился и с Володей говорил, потом с Дабре, наверное, тебя ведь долго не было, а Володя скоро вышел с депутатами. Сейчас все на ушах стоят из-за Абедалониума. Ты зачем приехал? Типа, наши ребята не могут сами справиться с расследованием? Или есть какой-то «хвост», который из Москвы тянется? Почему ты молчишь, Вербин? Юркин не говорил, что ты молчун, сказал, ты крутой и контактный, что с тобой можно обо всём поговорить. Почему ты молчишь?

Можно подумать, у него была возможность вставить хоть слово.

– Я думаю.

– Это хорошо, – одобрила девушка. – О чём?

– Догадайся. – Феликс всё-таки решил перейти на «ты». Во-первых, так действительно проще. Во-вторых, понял, что этого не избежать.

– Думаешь, что я пришла к тебе за информацией, – вздохнула Вероника. – И как вежливо, без обид от меня избавиться.

– Ну, обида всё равно будет.

– Ты женат? – неожиданно поинтересовалась девушка.

– Давно нет.

– Но правильным основам взаимоотношений тебя научили. – Вероника коротко рассмеялась. – Юркин сказал, что ты, в отличие от многих коллег, а особенно в отличие от начальства, нормально работаешь с прессой, что тебя не напрягает шумиха, которую мы можем устроить.

– Ты можешь устроить? – тут же поинтересовался Феликс.

– А тебе она нужна?

– Может понадобиться.

– Значит, Юркин не обманул. – Девушка вновь поправила рюкзак. – Вербин, если нужен качественный шум в прессе, то это моё второе имя. Сделаю в лучшем виде. Меня тут все знают.

– Если ты для моих коллег шило в заднице, то наши отношения мне скорее навредят.

– Я не то чтобы шило, но вопросов задаю много, – не стала скрывать Вероника. – И много знаю. И умею быть внимательной. – Пауза. – Тебе Гордеев обо мне рассказал?

– Прочитал о тебе в материалах дела.

– И что думаешь?

– Что ты умеешь быть внимательной.

– Это у меня профессиональное, Вербин, без внимательности в моём деле никуда, приходится крутиться. Ты действительно думаешь, что Абедалониум – педофил и виновен в смерти Кости Кочергина?

– Ты действительно хочешь со мной работать?

– Ух ты! Работать! Ты дашь мне значок и пистолет?

С ней, похоже, нахлебаешься, но скучно точно не будет.

– Нет, ты получишь право иногда задавать мне вопросы.

– И получать ответы?

– Эта опция по запросу.

– А ты точно тот самый Вербин, о котором рассказывал Юркин?

– Так вот, если хочешь работать, не пытайся меня подлавливать на неожиданных вопросах. Этим ты добьёшься только одного – я перестану тебе доверять.

– Ты мне не доверяешь.

– Я не стану тебе доверять, – поправился Феликс. – И не пойду по той кривой дорожке, на которую ты пытаешься меня вывести.

– На дорожку взаимного доверия?

– Да.

Несколько секунд девушка размышляла над словами Вербина, затем сняла очки и посмотрела Феликсу в глаза. Однако расстояние ей не понравилось.

– Ты можешь как-нибудь сложиться?

– Встань на цыпочки, – предложил он в ответ.

– Ладно, пусть так. – Вероника взяла и действительно встала на цыпочки. Неожиданно. Поэтому Феликсу ничего не оставалось, как чуть наклониться. – Вербин, обещаю больше не подлавливать тебя внезапными вопросами и честно идти по кривой дорожке взаимного доверия. Мне это нужно, и я понимаю, что на этой дорожке я получу от тебя больше, чем в результате твоих оговорок.

– Договорились. – Он мягко пожал протянутую руку.

– Только не думай, что одержал победу. – Очки вернулись на нос. – В действительности тебе крупно повезло.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду суровую реальность, – объяснила девушка. – Сотрудничество со мной отвечает твоим интересам.

– Неужели?

– Вербин, ты сам понимаешь, что тебя здесь вряд ли примут с распростёртыми объятьями. Ты ведь, прости, москвич, по слухам, вообще коренной. Тебя прислали на очень крупное дело, как бы намекнув, что сами наши не справятся. А здесь такого не любят. Гордеев тебя уважает и очень хорошо относится, но Гордеев у нас не главный, над ним куча народа, для которых ты – неприятный чужак.

Феликс вспомнил вчерашний разговор на Суворовском, вспомнил выражение лица и тон Голубева, и мысленно согласился с девушкой.

– Я же знаю все ходы и выходы, знаю людей и их взаимоотношения, знаю не только факты, но сплетни и слухи. Я тебе нужна, Вербин, возможно, даже больше Гордеева, который связан службой и обязательствами. Улавливаешь?

Всё это Феликс прекрасно улавливал, но не хотел торопиться и что-то обещать энергичной девчонке, которая, кажется, уже начала строить планы.

– С чего начнём?

– Обменяемся телефонами.

– А если серьёзно?

– Я дам тебе свой личный номер, Ника, куда серьёзнее? Ты войдёшь в очень узкий круг людей, которые могут звонить мне по ночам.

Большую часть ответа девушка пропустила мимо ушей, её заинтересовало другое.

– Почему ты назвал меня Никой?

– Для этого требуется особое разрешение?

– А если я скажу, что требуется?

– В таком случае… – Феликс выдержал многозначительную паузу. – Ты даёшь разрешение называть тебя Никой?

– Сначала скажи, почему ты стал называть меня Никой? – потребовала она. – Не увиливай, Вербин, я этого не люблю.

– Потому что Ника – это победа.

– Чем тебе не понравилось полное имя?

– Вероникой я тебя назову, когда буду злиться.

– Ты так далеко пока не заглядывай.

– Судя по твоему поведению, за тобой не заржавеет.

– А ты разбираешься в людях, – хихикнула девушка. – Ладно, чёрт с тобой, называй Никой. А я тебя стану звать…

– Феликсом. И раз уж мы на «ты», можно без отчества.

– А ты нахал.

– Я москвич.

– Так вот, нахал москвич, я буду называть тебя по фамилии. Привыкай.

– Почему по фамилии? – не понял Феликс.

И услышал нахальный ответ:

– Чтобы ни с кем не спутать.

* * *

– А мы возвращаемся к главной новости дня, – произнёс диктор. – На только что закончившейся пресс-конференции было официально заявлено о том, что в «Колодце Невинных Душ» найдены останки Кости Кочергина. Теперь мы знаем, что произошло с исчезнувшим мальчиком, осталось найти безжалостного преступника. Или преступников. Представители ГУВД сообщили, что расследование ведётся очень активно и в ближайшее время будут обнародованы первые результаты…

– Первые результаты известны – это могильник в Куммолово, – пробормотал Фёдор Селиверстов, обращаясь к автору текста.

Он терпеть не мог непрофессионализма ни в чём, но, конечно же, не был услышан. Выключил телевизор, посмотрел на наручные часы, хотя, в общем, представлял, который час, вернулся в стоящее во главе стола кресло и уставился на свою копию «Демона скучающего». Авторскую. Не имеющую силы оригинала, но всё равно производящую впечатление. Некоторое время смотрел на картину, затем брезгливо, двумя пальцами, поднял со стола письмо и пробежал взглядом по строчкам: «Дорогой Фёдор Анатольевич… Для меня выставка… Особо отблагодарить людей…»

Особо отблагодарить.

С кем сводила судьба.

Составлено идеально, не подкопаешься, и впечатление получателя будет зависеть от того, как именно прочитать письмо. С какой интонацией. Что всплывёт в памяти? Особенно после того, как полицейские объявят о причастности Орлика к убийству Кости Кочергина. Какие грехи вспомнит получатель подарка? Какие свои грехи вспомнит? Испугается? Как минимум, забеспокоится, как забеспокоился, даже почти запаниковал Урмас. Основания для паники, разумеется, есть, но это не значит, что нужно лепить детские ошибки, увеличивая шансы оказаться на нарах. А Урмас будет. Пообещает сидеть тихо, но не усидит, захочет «разобраться» и в результате нагадит так, что потом не разгребёшь. И вытаращит свои тупые прозрачные глазки: «Я ведь хотел как лучше!» Конечно хотел, только не получилось, потому что мозгов бог не дал. А на вершину поднялся способом, описанным в книге Войновича: «построил карьеру партийно-половым путём»… Или как-то похоже. Книгу Фёдор читал давно, но сочетание запомнил, потому что таких вот партийно-половых кукков вокруг хватало. Впрочем, братик Леночки звёзд с неба не хватал и давно бы сторчался на коксе, если бы папочка то и дело не отправлял его в очередной дорогой рехаб. Урмас хотя бы держит себя в руках и нюхает не так часто, как может себе позволить.

Селиверстов вновь посмотрел на письмо и усмехнулся:

– С кем сводила судьба… Неплохо, неплохо…

Бросил бумагу, потёр глаза пальцами левой руки, достал из портфеля маленький ноутбук, подключился через мобильную сеть и отправил зашифрованное сообщение на адрес, который помнил наизусть: «Есть срочное предложение».

* * *

Покинув «Манеж», Вербин отправился в «Марчеллис», что на углу Невского и Рубинштейна. На обязательную встречу, которая не вызывала у него особой радости, – с Адой Кожиной. Феликс искренне надеялся, что Ада ограничит своё участие помощью Даниэлю Кранту и периодическими звонками с расспросами, как продвигается расследование, но при этом понимал, что надежда вряд ли сбудется – происходящее заинтересовало Кожину. В итоге она оставила Кранта на попечение помощницы и приехала в Санкт-Петербург.

– Не то чтобы я сильно увлекалась живописью, но после всего случившегося поняла, что не имею права не посетить выставку, иначе буду жалеть до конца жизни. Ведь кто знает, будут ли работы Абедалониума выставляться в дальнейшем? Тем более практически в полном составе. Вам ведь говорили, что сейчас в «Манеже» находятся едва ли не все картины, которые он написал? За исключением портретов на заказ и четырёх полотен, чьи хозяева категорически отказались везти их в Россию.

– Я читал программку.

– Не сомневалась, что вы серьёзно подойдёте к расследованию.

Она, а точнее – они, поскольку Кожину сопровождала невысокая темноволосая девушка с большими чёрными глазами, встретили Вербина за столиком, успев заказать лёгкие закуски. Не дождались, поскольку Ада была уверена в том, что Феликс откажется от совместного обеда.

– Даже кофе не попьёте?

– К сожалению, спешу. – Вербин изобразил улыбку. – Служба отнимает массу времени.

– Конечно, Феликс, прекрасно вас понимаю. – Кожина чуть склонила голову в сторону спутницы: – Дорогая, прости мою невоспитанность. Феликс, позвольте вам представить Полину. Полина, перед тобой тот самый Феликс Вербин, о котором я так много рассказывала.

– Очень приятно.

Внимательный взгляд, мягкая улыбка, сейчас светская, но видно, что девушка смешливая, тёплое рукопожатие и красивый грудной голос – Полина показалась очень приятной девушкой.

– Взаимно, – кивнул Вербин.

– Полина – дочь моих добрых друзей, – продолжила Кожина. – Чудесная и талантливая…

Девушка чуть покраснела, что заставило Аду улыбнуться.

– Я знаю, что говорю, дорогая, не отнекивайся. – И снова вернулась к Феликсу. – Полина получает второе высшее образование в питерской Академии художеств. Хотя сама из Москвы.

– Полагаю, это был правильный выбор, – пробормотал Вербин.

– Я тоже так считаю, – поддержала Феликса Ада. – Где ещё изучать искусство, как не в городе, который является его воплощением? Так вот, Полина превосходно разбирается в живописи…

– Ада…

– Ты опять за своё, дорогая, – притворно посетовала Кожина. – Не нужно перебивать, когда я тебя хвалю. Так вот, Полина не только прекрасно разбирается в живописи, но и обладает огромным объёмом информации, которая может быть вам интересна, Феликс. Мне почему-то кажется, что член Ассоциации искусствоведов будет полезен в расследовании. Вам уже рассказывали о легендах, связанных с «Демоном скучающим»?

– Именно с них я и начал знакомство с творчеством Абедалониума.

– Поискали в Сети?

– У меня не было времени…

– Обратиться к специалистам, – закончила за него Кожина. – Поэтому я попросила Полину подготовить не просто набор фактов, а с её профессиональной оценкой. – Короткая пауза, во время которой Ада смотрела Феликсу в глаза. – Совсем забыла сказать, что Полина не только искусствовед, но и профессионально занимается пиаром. И с этой точки зрения ей тоже есть что рассказать об Абедалониуме. Вам интересно?

Лгать Вербин не стал.

– Да.

Отметив про себя, что Кожина отыскала идеальный способ привлечь его внимание.

– Тогда, может быть, кофе?

Встреча затягивалась, и проводить её за пустым столом было нелепо.

– Да.

Ада отдала необходимые распоряжения, откинулась на спинку стула и сделала маленький глоток белого вина, всем своим видом показывая, что перестаёт вести разговор и превращается в слушателя.

Полина же достала из сумочки очки в тонкой фиолетовой оправе, раскрыла блокнот и поинтересовалась:

– Феликс, вам говорили, что «Демон скучающий» – это первая картина Абедалониума?

– Конечно.

– Так вот, я не думаю, что она первая. И сейчас я имею в виду не ученические работы или наброски, о которых, кстати, ничего не известно, а именно картины, которые обладают всеми признаками зрелых работ Абедалониума.

– Он слишком много написал? – уточнил Феликс, доставая записную книжку. Тон девушки не оставлял сомнений в том, что к просьбе Кожиной Полина подошла серьёзно, а значит, нужны пометки.

– Да, без дела Абедалониум не сидел, – кивнула девушка. – Но если мы возьмём «Демона» за точку отсчёта, то я, с определённой долей уверенности, разумеется, могу назвать не менее пятнадцати работ, в которых есть детали… Назовём их, для понимания, мелкими недочётами, отсутствующими на других полотнах.

– То есть какое-то время Абедалониум работал «в стол»? – понял Вербин.

– Можно сказать и так, – согласилась Полина. – Но это очень и очень странно.

– Почему?

– Потому что мы говорим о художнике. Ему нужно выставляться, показывать себя, в том числе для того, чтобы слушать отзывы специалистов и исправлять ошибки, без которых невозможен процесс творческого роста. Работа «в стол» – не для них. Абедалониум же нигде не выставлялся…

– Вы уверены? – быстро спросил Феликс. – Может, под другим именем? Под настоящим?

– Если и выставлялся, то мы вряд ли найдём те работы. Самое разумное для него – уничтожить их.

– Ради инкогнито.

– Ради инкогнито, – кивнула Полина. Помолчала, показывая, что перебивать её не следует, и продолжила: – Создаётся впечатление, что Абедалониум работал, как вы правильно выразились, «в стол», до тех пор, пока не создал «Демона скучающего», картину, без всяких оговорок, великую, которая принесла ему широкую известность. И в этом заключается вторая странность.

– Какая?

– В наше время очень трудно раскрутить художника с дебютной картиной, пусть даже гениальной. Требуются очень большие вложения и команда грамотных, опытных специалистов в сфере современного искусства. У меня было немного времени для анализа и довольно ограниченный доступ к информации, но даже по тем фактам, которые я нашла, можно сделать вывод, что программу раскрутки Абедалониума идеально спланировали и профессионально исполнили. К тому же у «Демона скучающего» сразу появилась его знаменитая репутация, но с этим ничего не поделаешь, поскольку полотно действительно оказывает весьма сильное воздействие на впечатлительных людей…

– Не только на впечатлительных, – пробормотал Феликс.

– Вы заметили? – В голосе девушки прозвучал неподдельный интерес.

– Заметил, – подтвердил Вербин.

– В таком случае вы понимаете, что я имею в виду. Усилия принесли результат: «Демон скучающий» был выставлен на известнейшем аукционе и продан за невероятные для дебюта деньги. При этом купил картину очень богатый коллекционер из Санкт-Петербурга. Он использовал громкую покупку для собственного пиара и пообещал завещать её Русскому музею. Но обещание не исполнил: через полгода коллекционер застрелился. В завещании ничего не было сказано о «Демоне», и наследники выставили полотно на торги.

– Через аукцион?

– И тоже через английский. К этому времени Абедалониум продал ещё две работы, подкрепил своё имя, за ним начали следить, поэтому интерес к «Демону» вспыхнул с новой силой. Картину приобрёл коллекционер из Франции, тот самый, который проиграл первые торги. И вот какое совпадение: через четыре месяца, когда он путешествовал по Средиземному морю, на его яхту было совершено нападение. Коллекционер и его жена были убиты.

– Удивительное совпадение.

– Именно.

– Вы назовёте имена коллекционеров?

– Но это ведь очень старая история. Как она может быть связана с тем, что происходит сейчас?

– Я любознательный.

– Поверь, дорогая, это так, – вставила своё слово Кожина. – Мой друг более чем любознателен, и не только по долгу службы.

Услышав слово «друг», Вербин посмотрел на Аду, но женщина спокойно выдержала взгляд и чуть приподняла брови. Вопросительно. Выяснять отношения при Полине Феликс не стал и молча записал названные девушкой имена.

– Второй случай смерти владельца «Демона скучающего» журналисты невероятно раздули, – продолжила Полина. – Именно после него картина обрела славу «приносящей смерть», но иначе и быть не могло, ведь в течение двух лет произошло два настоящих, подтверждённых случая насильственной гибели владельцев. О «Демоне» вновь заговорили, но «вишенкой на торте» стала следующая выставка. Не персональная, разумеется. Французский владелец действительно завещал «Демона» музею, хоть и не обещал этого в интервью. Музей, разумеется, решил воспользоваться шумихой и включил картину в выставку современного искусства. На ней было представлено двадцать или тридцать авторов, больше ста работ, но люди шли смотреть на «Демона скучающего». Полотно стало звездой выставки, ему отвели отдельную стену, сделали идеальную подсветку, и вот тогда «Демон скучающий» раскрыл себя во всей, если можно так выразиться, красе: люди чувствовали дискомфорт, им становилось плохо, а некоторые даже падали в обморок.

– Всё это можно сымитировать, – заметил Вербин.

– А учитывая, что на Абедалониума работала отличная команда, я бы сказала, что некоторые эпизоды были сымитированы, – согласилась девушка. – Людям напомнили о репутации картины, и они начали ощущать то, чего нет. – Короткая пауза. – Или то, что действительно есть, но незаметно при поверхностном взгляде: они улавливали тёмную энергию, которой поделился Абедалониум.

– Вы в такое верите? – быстро спросил Феликс.

– А вы?

– Я не искусствовед.

– Но вы сказали, что картина вас впечатлила.

– А вы никак не ответили.

– Ответила, только не открыто. – Полина наградила Феликса выразительным взглядом. – Я тоже почувствовала силу «Демона». Не думаю, что упала бы в обморок, но картина… затягивает.

– То есть верите?

– А как ещё рождаются шедевры? – вопросом на вопрос ответила девушка. – Как мы отличаем их от остальных картин? Только тем, что они заставляют нас переживать нечто необъяснимое. А значит, некоторым художникам удаётся добраться до необъяснимого и перенести его на холст.

– Красиво сказано, – одобрил Вербин.

– Это потому, что я – искусствовед.

Ада весело рассмеялась.

– Феликс, дорогой, Полина умная и серьёзная девушка, но это не означает, что у неё нет чувства юмора.

– Я уже понял, – улыбнулся Вербин и посмотрел девушке в глаза, показывая, что готов слушать дальше.

– Поднятая волна окончательно сформировала репутацию «Демона скучающего». Сотрудники музея рассказывали журналистам, что не могут долго находиться в зале с «Демоном» и стараются на него не смотреть. Некоторые вообще отказывались работать в том зале, а два человека взяли отпуска на время выставки. Затем в музее случился пожар. Ночью. Правда, не очень сильный, даже не пожар, а возгорание, на которое среагировала система. И случилось оно, разумеется, в зале «Демона». Картины не пострадали, но в помещении нашли мёртвого работника. Следствие пришло к выводу, что он хотел сжечь полотно, но что-то ему помешало, он расплескал на себя жидкость и сгорел заживо.

– Такое можно подстроить, – обронила Ада.

– При желании всё можно подстроить, – добавил Феликс. – При желании и уме.

Кожина бросила на Вербина быстрый взгляд и чуть улыбнулась:

– Согласна.

Полина их короткий диалог не поняла и вернулась к рассказу:

– К этому моменту Абедалониум уже был звездой. Не скажу, что вошёл в топ художников, но определённо был в первых рядах. Он предложил музею выкупить «Демона скучающего», и с тех пор картина не выставлялась. – Девушка быстро пролистала блокнот. – Вот, пожалуй, и всё.

– Значит, гениальная картина с яркой репутацией, команда высококлассных профессионалов и спонсор, – подытожил Феликс.

– Или же он сам достаточно богатый человек, – неожиданно произнесла Ада. – Учился живописи, обладает несомненным талантом, но по каким-то причинам не хочет выставляться под собственным именем.

– Как вариант, – согласился Вербин.

– Но почему? – удивилась Полина. – Зачем скрываться? Художникам нужна слава.

– Возможно, у него есть причина скрываться, – мягко ответила Ада.

– Которую сейчас пытаются выяснить мои коллеги, – брякнул Феликс, перехватил взгляд Кожиной, понял, что брякнул лишнее, и мысленно себя обругал.

– Вы хотите сказать, что Абедалониум действительно причастен к исчезновению Кости Кочергина? – Полина широко распахнула глаза. – То есть не узнал о трагедии, а сам…

– Дорогая, Феликс – полицейский, он обязан рассматривать все возможные варианты, – поспешила успокоить девушку Ада. – Но, насколько я могу судить, эта версия не самая очевидная. Ведь так?

– Уверен, коллеги разберутся, – пробубнил Вербин. – Но в настоящий момент мы не располагаем доказательствами причастности Абедалониума к исчезновению Кости Кочергина. Единственное, что я могу сказать определённо, так это то, что трупы из Куммолово мы не придумали.

– Не придумали, – эхом повторила Полина. – Не придумали…

Разговор можно было заканчивать, однако рассказ натолкнул Феликса на интересную мысль, которая… Которой он хотел поделиться с Полиной, но не при Кожиной. Не хотел, чтобы она знала о расследовании больше, чем может узнать благодаря собственным усилиям. Но как задать вопрос? Попросить телефон? Вербин задумался, и его выдала медлительность, с которой он убирал авторучку и записную книжку.

– Феликс, нет нужды меня обманывать, – негромко произнесла Ада. – Я вижу вас насквозь.

– Неужели?

– Вы сомневаетесь?

Она была очень умна.

Впрочем, Вербин об этом знал.

– Феликс, дорогой, сделаем так: я сейчас отлучусь помыть руки, вы спокойно пообщаетесь, а я дам слово, что не стану расспрашивать Полину, о чём вы говорили. А Полина ничего не скажет мне. Разве что с вашего позволения.

Ответа Кожина не ждала, поднялась и направилась в уборную. Она знала, куда идти, но не отказалась от услуг официанта, вызвавшегося показать дорогу, вознаградив его усердие царственной улыбкой. Феликс вспомнил, как сам бросился открывать перед ней калитку, и покачал головой.

– Вы поверите тому, что сказала Ада Николаевна? – тихо спросила Полина.

Судя по всему, девушке было интересно, о чём её может попросить полицейский.

– У нас с Адой сложные отношения, и у меня не было возможности узнать, держит ли она слово, – подумав, ответил Вербин. – Но готов проверить.

– Насколько я знаю, Ада Николаевна всегда делает то, что обещала. А я ничего ей не расскажу.

– А если она спросит?

– Вы ставите меня в сложное положение.

– К счастью, не в такое сложное, как наши с Адой отношения.

В принципе, Феликс не видел ничего плохого в том, если Кожина узнает о его вопросе. Он просто не хотел задавать его при Аде.

– О чём вы хотели спросить?

– Вы сказали, что Абедалониум появился из ниоткуда.

– Я сказала иначе, – уточнила девушка. Она явно была сторонницей точных формулировок.

– Но понять можно было и так.

– Пожалуй.

– Я подумал вот о чём… – Ада поступила благородно, однако вряд ли она планирует провести в уборной полчаса, и Феликсу пришлось поторопиться: – Абедалониум должен был где-то учиться. Или у кого-то учиться. Но поскольку нам ничего об этом не известно, я подумал вот о чём: можно ли по работам художника определить его учителя?

– Каждый хороший художник уникален, – медленно ответила девушка. – И если учителем Абедалониума был хороший художник со своим почерком, и если он оказал на Абедалониума сильное воздействие, – Полина выделила голосом оба «если», – то можно предположить, о ком идёт речь. Это интересная и очень сложная задача. Интересная тем, что сложная.

– Есть несколько вводных, – деловым тоном продолжил Вербин. – Учитывая, что Абедалониум вышел на сцену пятнадцать лет назад, я бы предположил, что ему от тридцати пяти, ну, может, тридцати четырёх до пятидесяти или пятидесяти пяти лет. Мы точно знаем, что Абедалониум стартовал в Санкт-Петербурге, то есть его учителем был кто-то из русских художников, активно работавших в восьмидесятые или девяностые годы двадцатого века.

– В Санкт-Петербурге? – уточнила Полина. – Вы предполагаете, что учитель Абедалониума жил и работал здесь?

– А вот это не обязательно. Он мог переехать в город после гибели СССР.

– Почему Абедалониума не мог учить обычный преподаватель художественной школы, который привил ему любовь к какому-нибудь знаменитому художнику? – подумав, спросила девушка.

– Преподавателя мы не найдём, – объяснил Феликс. – А художника – можем. Если повезёт, конечно.

– То есть вы предлагаете мне просмотреть известных художников восьмидесятых годов, но при этом не уверены, что из этого что-то получится?

– Добро пожаловать в систему розыскных мероприятий, – улыбнулся Вербин. – К тому же вы сами сказали, что задача сложная, но интересная.

– Я подумаю над вашим вопросом, но ничего не обещаю, – вздохнула Полина.

– Буду благодарен за помощь. Вот мой телефон. – Вербин протянул девушке визитку. – Позвоните.

– Если что-нибудь узнаю.

– Надеюсь, у вас получится, – очень серьёзно произнёс Феликс.

– А если возможный учитель уже умер?

– Я знаю способы разговорить мёртвых, – пожал плечами Вербин. – Они не имеют отношения к некромантии, но могут помочь узнать имя ученика.

* * *

– Никаких травм эксперты на теле Орлика не обнаружили: ссадин и синяков нет, под ногтями чисто. Следов инъекций тоже нет, но укол можно сделать в скрытые места, так что ждём окончательного отчёта. Следы борьбы отсутствуют, в квартире порядок, она была заперта, поэтому пока, как минимум, до результатов токсикологии, нет никаких оснований считать смерть Орлика насильственной.

– То есть у подонка банально не выдержало сердце? – хмуро спросил Васильев.

– Получается так, Андрей Андреевич, – подтвердил Гордеев. – Посмотрим, что покажет токсикология. Но, как мы знаем, есть препараты, следы которых очень трудно выявить. Если Орлика заказали профессионалу, то даже токсикология ничего не покажет. А с одним следом от инъекции никуда не пойдёшь.

Полковник кивком обозначил согласие с выводом Никиты и почесал подбородок.

Гордеев явился к нему сразу, как вернулся из квартиры Орлика. Отчёт ещё не писал, поэтому докладывал на словах.

– Что думаешь?

– Есть причины для сомнений, Андрей Андреевич. – Уверенный тон показывал, что Гордеев успел тщательно обдумать происходящее. – Первая: очень вовремя. В настоящий момент у нас есть улики только против Орлика. Орлик умирает. А значит, если мы не найдём других улик, цепочка обрывается.

И сколько бы в действительности не было педофилов, они уйдут от ответственности.

– У Орлика были проблемы с сердцем?

– Я отправил ребят поговорить с его врачом, но не удивлюсь, если были: в таком возрасте мотор у многих начинает барахлить.

– С этим не поспоришь… – Васильев подумал, что имеет смысл пройти, в конце концов, плановую диспансеризацию.

– Вторая причина – внезапно отключившиеся камеры видеонаблюдения. Мы не знаем, что происходило в парадном в эту ночь.

– Но следов диверсии нет? – уточнил полковник.

– Нет. Сказали, что поломка. – Гордеев покачал головой, показав, что не очень-то верит такому ответу. – Третий повод для сомнений – картина, которую мы обнаружили в квартире. Авторская копия «Демона скучающего» с письмом от Абедалониума.

– Абедалониум подарил Орлику картину? – удивился полковник.

– Именно так. И мне кажется, что это чёрная метка.

– Хм… – Васильев вновь почесал подбородок. – Театрально как-то.

– Так ведь художник.

– Почему картина вызывает сомнения?

– Пока вызывает, – уточнил Гордеев. – Пока я не узнаю, как она попала в квартиру Орлика. Феликс задал хороший вопрос: раз картина дорогая, с личной подписью Абедалониума, почему Орлик держал её в шкафу своего тайного логова? Почему не выставил напоказ?

– Хочешь сказать, что картину мог принести убийца?

– Это одна из версий.

– Театрально.

На этот раз комментировать начальника Никита не стал. В конце концов, предположение и впрямь выглядело если не театрально, то литературно. Тем не менее оно останется до тех пор, пока не будут установлены все детали.

– Когда состоится официальный допрос Ариадны Орлик?

– Завтра утром, – ответил Гордеев. – Она при мне созвонилась с Голубевым и договорилась о времени.

– Ты ей сказал?

– Сказал, что подозреваем убийство, а подробности расскажет следователь.

– Иначе бы она сорвалась?

– Так точно, Андрей Андреевич, иначе бы она сорвалась, и я ничего не узнал.

Невозможно не сорваться, когда сначала узнаёшь, что твой отец умер, возможно, был убит, что он был гомосексуалистом, а ты об этом ни сном ни духом, и следом – что твой отец подозревается в совершении преступления, о котором говорит весь город. И вся страна.

– Что же ты выяснил?

– Ариадна не знала о существовании квартиры, в которой мы обнаружили Орлика. Она сразу об этом сказала и во время обыска вела себя правильно, как должна была вести себя женщина, впервые оказавшаяся в незнакомой квартире. И её очень расстроило содержимое шкафа.

– Она всё поняла?

– Она не дура.

– Спросила? – помолчав, поинтересовался Васильев.

– Да.

– Что ответил?

– Что мы не лезем в личные дела граждан.

– Пока сойдёт. Её действительно расстроило содержимое шкафа? Для неё оно стало неожиданным?

– Ариадна клянётся, что понятия не имела, что у её отца такие… пристрастия. После смерти жены Орлик жил один, Ариадна спрашивала, не хочет ли он жениться, Орлик отвечал, что никого больше не приведёт в дом и что его интересуют только непродолжительные связи. На светских мероприятиях он всегда появлялся с женщинами, иногда – с девушками из эскорта.

– Придётся с ними поговорить.

– Ещё людей дадите? – уныло поинтересовался Гордеев.

Васильев и сам понимал, что группу придётся увеличивать, но пока решил майора не обнадёживать.

– Посмотрим. Но не обещаю.

– Понимаю. – Никита вздохнул. – Когда будет официально объявлено об Орлике?

– Это Голубеву решать. Или кому повыше. – Васильев машинально переложил несколько бумажек. – Что скажешь о Вербине?

Что именно имеет в виду полковник, было понятно без дополнительных разъяснений.

– Феликс чётко понимает своё положение и свою роль, – твёрдо ответил Никита. – Он ищет убийцу, одеяло на себя тянуть не станет и – я в этом уверен – будет полезен в расследовании. Я себя не принижаю и ребят своих тоже, но я очень доволен, что Феликс работает с нами.

– Одна голова хорошо, а две лучше?

– Две хорошие головы – это джекпот, Андрей Андреевич. И они у вас есть.

* * *

Распрощавшись с Адой и Полиной, Феликс прогулялся по Невскому: нужно было проветрить голову после долгого пребывания на выставке и разговора в ресторане. Неспешно добрался до Казанского, постоял, разглядывая с детства знакомую колоннаду, затем перешёл на другую сторону проспекта, купил кофе и с той же медлительностью вернулся к машине. Во время прогулки не только проветрился, но разложил по полочкам полученную за день информацию и прикинул дальнейшие шаги. Организм настойчиво звал в какое-нибудь заведение, поскольку вся сегодняшняя еда ограничивалась съеденным наспех завтраком, а запахи в итальянском ресторане окончательно его раздразнили, но, взглянув на часы, Феликс решил не торопиться: для обеда поздно, для ужина рано, лучше потерпеть. И отправился в отель, где жил Чуваев до отъезда в Москву. Ребята Гордеева там уже побывали, забрали вещи и записи видеокамер, но Феликс не мог не осмотреть его.

Отель, как и обещал сайт, оказался не роскошным, но и не дешёвым, достойным, хорошо оформленным заведением для обеспеченных людей из верхнего слоя среднего класса, привыкших за свои деньги получать соответствующее обслуживание. Очень удобное расположение – тихая улица в историческом центре. Приятные и вежливые девушки за стойкой, которые, увидев документы Вербина, сразу вызвали начальницу.

– Да, жил, – произнесла менеджер, внимательно изучив фото Чуваева. Чтобы не пугать свидетелей, Феликс показывал фотографию из паспорта, а не морга. – Ваши уже приходили и всё осмотрели.

В голосе – никакого раздражения. Так, лёгкая усталость, вежливая демонстрация того, что необходимость повторного визита полиции вызывает у менеджера сомнения.

– Меня только вчера подключили к расследованию, – солгал Феликс. – Вот я и решил заехать и лично посмотреть, что тут и как.

– «Тут и как» у нас обыкновенный отель, – натянуто улыбнулась менеджер. – И мы впервые переживаем нашествие полицейских.

– Я постараюсь закончить как можно быстрее, – пообещал Вербин.

– А что вы собираетесь делать? – насторожилась менеджер.

– Только посмотреть и поговорить. – Феликс достал записную книжку. – Можете сказать что-нибудь об этом человеке?

– Ничего. Обыкновенный гость. Не буянил, претензий не предъявлял, ничего не требовал. Незаметный.

Таких гостей персонал отелей любит. Именно потому, что не замечает.

– Посетители у него были?

– Я не помню.

Девушки кивнули, подтверждая слова менеджера. Впрочем, если были, видео это покажет.

– Он уехал раньше срока, у него ведь ещё две недели оплачены. Я предложила оформить возврат средств, у нас есть такая услуга, но он сказал, что вернётся.

– То есть номер ещё за ним? – уточнил Вербин.

– Да, – кивнула менеджер. – Ваши сказали, что, пока он оплачен, мы должны его держать. А дальше – они скажут. Но вещи забрали.

– Вы там не убирались?

– Нет.

– Позволите осмотреть помещение?

Девушки переглянулись. Феликс прекрасно понял причину неуверенности: раз коллеги запретили им убираться, они наверняка приказали не входить в номер, и добавил:

– Вы пойдёте со мной и станете свидетелями того, что я ничего не брал и ничего не подбрасывал. Только посмотрел и ушёл.

– Ну, хорошо, – протянула менеджер. – Галя, дай ключ.

– Кстати, о ключе – Чуваев его оставил?

– Да.

– Точно?

– Абсолютно. Я потому и запомнила, что он уехал: он подошёл, сдал ключ и предупредил, что уедет на пару дней из города. Я предложила оформить возврат, а он засмеялся и сказал, что обязательно вернётся.

– А зачем предупреждал?

– Может, человек такой.

– Может быть… – Феликс сделал пометку в записной книжке. – Чуваев не показался вам торопящимся? Напуганным? Может, растерянным?

– Нет. Он был спокоен. Шутил.

«Был уверен, что в Москве его не достанут? Видимо, да. Решил, что проведёт там пару дней, пока полиция, пользуясь его подсказками, здесь всё разрулит, и вернётся. Получается, недооценил угрозу? Или получил гарантии?»

Пока было понятно одно: здесь есть над чем подумать.

– Так мы идём? – Судя по всему, менеджер хотела поскорее отделаться от полицейского.

– Конечно.

В номере Феликс не задержался. Он был далёк от мысли, что Чуваев устроил в нём тайник, поэтому осмотрел мебель, кровать, оценил вид из окна и то, можно ли его использовать в качестве тайного хода – всё-таки второй этаж, поблагодарил менеджера, вернулся к машине, но садиться в неё не стал, закурил и просмотрел присланную из Москвы расшифровку перемещений телефона Чуваева. Просмотрел очень внимательно, однако адреса Лидии Дабре не нашёл. Проверил снова, ещё медленнее, убедился, что не ошибся, закрыл телефон и закурил следующую сигарету.

Получается, Лидия не обманула и действительно не встречалась с Абедалониумом. Точнее, с Чуваевым. Или он ходил к ней тайно? Среди вещей Чуваева нашли экранирующий чехол, соответственно, он мог прятать в него телефон во время встреч с Лидией. Или вообще не брать телефон на встречи. Или у него мог быть телефон, зарегистрированный на чужое имя…

– Слишком много «или»… – пробормотал Феликс, бездумно разглядывая старые питерские дома. – Слишком много…

Чуваев мог отправиться в Москву только в одном случае: опасаясь, что в Питере его найдут. Но в этом случае люди волнуются, а Чуваев покинул отель в спокойном расположении духа. И потом, по дороге и в Москве, пребывал, по словам Кранта, в нормальном настроении. Заволновался лишь когда узнал, что Даниэль опаздывает на встречу.

Очевидно, что Чуваев кому-то доверял. Очевидно, что этот кто-то его убил. Но кто? Таинственный спонсор? Человек, который поднял Абедалониума на вершину? Но зачем ему убивать курицу, исправно несущую золотые яйца? Единственное логичное объяснение подобному поступку звучало так: Абедалониум, или сам, или вместе, а то и по заказу спонсора, решил сыграть против группы влиятельных людей, на которых у него был серьёзный компромат. Был ли там шантаж, или они просто захотели восстановить справедливость, или же преследовали ещё какую-то цель, сейчас не важно. Важно то, что влиятельные люди узнали о готовящейся атаке, каким-то образом вышли на спонсора художника и надавили на него. Спонсор заключил сделку, обменял свою жизнь на жизнь художника, и у Лосиного Острова прозвучали два выстрела.

Правдоподобно?

Вполне.

Что смущает?

Зачем ехать в Москву? Убить Чуваева можно было и в Питере. Даниэль подтверждает, что Чуваев и есть Абедалониум, Орлик умирает, на него списываются все грехи, круг замыкается двумя смертями, полиция рапортует об успехе, публика довольна, скандал утихает. Если дальнейшие события будут развиваться в этом ключе, версия окажется единственно правильной и убийцы Чуваева – нанятый профессионал и заказчики-педофилы – никогда не будут пойманы. Если же всё пойдёт не так, это будет означать, что в самой правдоподобной версии есть изъян. Или же она изначально неверная, хоть и правдоподобная.

– Нужно подождать…

Решив так, Феликс вернулся к списку адресов и с удивлением обнаружил, что вечера Чуваев предпочитал проводить в номере. Точнее, телефон Чуваева.

«Ужинал в ресторане отеля?»

Вполне возможно, однако верится с трудом. Тем более что в один из вечеров Чуваев выбрался в бар «Деловая тыква».

«Всего один? Или в тот вечер ты забыл оставить телефон?»

Бар оказался недалеко, и, несмотря на зарождающиеся вечерние пробки, Феликс потратил на дорогу меньше двадцати минут, меланхолично заметив, что пешком получилось бы быстрее. По нужной улице поехал не быстро, километров тридцать в час, а заметив свободное парковочное место, неожиданно и очень резко ударил по тормозам, чем вызвал возмущённый сигнал от идущего позади Mini Cooper, ярко-синего, с широкой белой полосой и бортовым номером «13». Рассмеялся, закурил, подошёл к Mini Cooper, который остановился чуть дальше, подал Веронике руку и невозмутимо сообщил:

– Опыт вождения у тебя есть.

– Неужели?

– Новичок не успел бы затормозить.

– Знаешь, сколько стоит починить мою тачку?

– А вот опыта слежки нет вообще, – с прежней невозмутимостью продолжил Феликс, пропустив встречный вопрос мимо ушей.

– Ты меня заметил всего в двух кварталах отсюда.

– С чего ты взяла?

– Ты стал ехать так, чтобы я тебя не потеряла.

Это было правдой: Феликс решил посмотреть, кого заинтересовал. Хотя, если честно, догадывался, кто сидит в ярко-синем автомобиле.

– Зачем ты за мной следишь?

– Это моя работа, Вербин, мой хлеб.

– От «Манежа»?

К этому моменту девушка поняла, что прогонять её Феликс не собирается, и вернулась к излюбленной манере общения:

– Если честно, получилось случайно: я как раз собралась ехать домой и вдруг увидела, что ты идёшь к машине. Решила посмотреть, далеко ли ты собрался? Как тебе в «Марчеллисе»? Вкусно? – И поскольку Феликс промолчал, в смысле не успел ответить, продолжила: – А кто живёт в том отеле? Ты? Неплохой, говорят, я там не бывала, сам понимаешь почему, но люди хвалят. Ладно тебе дуться, Вербин, считай это проявлением питерского гостеприимства. И раз уж ты чуть не разбил мне машину, накорми меня ужином, я есть хочу. В отличие от тебя, я с утра ничего не ела. Куда пойдём? – Вероника поправила рюкзак и огляделась. – Ты ведь за этим сюда приехал?

– Ты мешаешь расследованию, – сообщил Феликс.

– Чем? – искренне удивилась девушка. – Я просто боялась, что ты заблудишься в нашем большом гостеприимном городе. Здесь несколько заведений, в какое ты собирался?

– В «Деловую тыкву».

– Почему?

– Слышала об этом баре?

– Я что, похожа на экскурсовода по злачным местам?

– Да, – хмыкнул Феликс. – Причём намного больше, чем на специалиста по творчеству Абедалониума.

– Не суди о людях по одежде – можешь крепко ошибиться. – Вероника взяла Вербина под руку и потащила ко входу. – Почему сюда? Это твой любимый бар? Бываешь здесь, когда оказываешься в Питере?

– Название понравилось.

– Никогда так больше не делай, Вербин, не приглашай девушку в заведение, ориентируясь только на название. Можешь крепко ошибиться, как ты уже ошибся с одеждой. Не то что я учу тебя жизни, но запомни это нехитрое правило – пригодится. А ещё лучше, спроси у девушки, куда бы она хотела пойти, или предложи на выбор несколько вариантов… Боже, Вербин, вы там в Москве совсем одичали?

Снаружи «Деловая тыква» выглядела нарочито небрежно, именно баром, в который забредают с определённой целью, внешний вид вызвал у голодного Феликса понятные сомнения и заставил пробурчать:

– Как думаешь, здесь можно есть?

– Если бы ты не приехал на машине, было бы можно. А так – не уверена.

– Если бы ты сказала, что собираешься меня преследовать, я бы оставил машину у отеля и поехал с тобой.

– Вот уж не думала, что ты настолько экономный, – хихикнула Вероника. – Ты ведь не собираешься предложить раздельный счёт? Если собираешься, то сразу говорю: не прокатит. Для первой встречи ещё туда-сюда, хотя тоже глупо, но мы виделись днём, так что ужин будем считать вторым свиданием.

– Тебе озвучить бюджет вечера?

– Трать не задумываясь, потом на чём-нибудь сэкономишь, – махнула рукой девушка и уверенно прошла в открытую Феликсом дверь.

Внутри «Деловая тыква» оказалась такой же небрежной, как и снаружи, но не вызывала отторжения, поскольку небрежность работала на атмосферу, мягко обволакивая посетителей ощущением пребывания в интересном, весьма своеобразном месте, в котором хочется провести время. Зал был один и не очень большой, в центре – барная стойка буквой «П», за которой работали два бармена. Вдоль стен и витрины – столики. Народу немало, нельзя сказать, что яблоку негде упасть, но бармены работали как заведённые и место для новых посетителей нашлось только у стойки.

– Вербин, зачем ты меня сюда привёл? Тебе здесь назначили свидание? Если да, то не связывайся с ней – приличная девушка в такое заведение не пойдёт.

– Ты же пошла.

Но смутить Веронику не получилось.

– А кто сказал, что я – приличная? – рассмеялась она, глядя Феликсу в глаза. – Я здесь органична. Нет, пожалуй, сейчас не органична, потому что возмутительно трезва. Вербин, поехали в другое место? Недалеко от моего дома есть отличное заведение, я оставлю машину и выпью чего-нибудь, а ты проследишь, чтобы я пошла домой, и вернёшься в отель. Поехали? Пусть хоть одному из нас будет весело.

Щебетание Вероники Феликса не раздражало, и составить себе компанию он позволил вовсе не потому, что активная девушка его продавила, а потому что мужчина, зашедший в бар со спутницей, не привлекает внимания. Впрочем, Вероника это тоже поняла и, не дождавшись ответа, сменила тему:

– Отличную я тебе легенду сделала, да? Если бы ты сюда завалился с Гордеевым, вас бы сразу срисовали как двух ментов, а так ты просто бука со своей девушкой, которую, возможно, поймал на измене, но скоро простишь. Кстати, если хочешь, выпей безалкогольного пива, это тебя смягчит. И скажи, в конце концов, зачем ты меня сюда притащил?

В этот момент бармен поставил перед ними бокалы, судя по физиономии, безалкогольные смеси вызывали у сотрудника «Деловой тыквы» отторжение, и, сделав глоток, Феликс мягко поинтересовался:

– Тебе здесь вообще всё позволяют?

Девушка поняла, что имеет в виду Вербин, но не обиделась и ответила с прежней лёгкостью:

– Ничего не позволяют. Я всего добиваюсь сама. Во многом благодаря тому, что умею ладить с людьми, идти на компромиссы, быть полезной, а иногда даю толковые советы.

Примерно так Гордеев о Веронике и отзывался. И Феликс не видел причин не доверять старому товарищу.

– Я ведь помогла с прикрытием?

– Ну…

– Можешь не благодарить. – И прежде, чем Феликс среагировал, горячо, а главное, очень серьёзно продолжила: – Вербин, не делай вид, что ты ничего не понимаешь: Абедалониум – Костя Кочергин – захоронение в Куммолово… Тема не горячая – она термоядерная. Не потому что всем интересна, а потому что важная. Это расследование задевает людей. И меня оно задевает. Поэтому я хочу о нём рассказывать. И да, я хочу узнавать в числе первых, потому что я, в отличие от ребят с больших каналов, могу делать репортажи так, как считаю нужным. Об этом все знают, и поэтому меня читают.

– Много подписчиков прибавилось?

А вот теперь девушка вздрогнула. И посмотрела на Феликса очень холодно.

– Хочешь сказать, что я строю карьеру на костях?

– Нет. – Вербин не отвёл взгляд. – Это просто любопытство. Возможно, неуместное.

– Пожалуй. – Она глубоко вздохнула, помолчала и ответила: – Много прибавилось. И после того, как я первой написала о сходстве «Мальчика нет» с Костей Кочергиным, и как рассказала о Куммолово. Но это ведь не главное.

– Считай, что я тебе поверил, – произнёс Феликс.

И Вероника, после довольно длинной паузы, тихо сказала:

– Спасибо.

И уткнулась в тарелку.

Кухня в «Деловой тыкве» оказалась на удивление неплохой. Да, без изысков, да, заточенная под пиво, зато готовили вкусно и на порциях не экономили. Еды на тарелках оказалось вдоволь, однако Феликс и Вероника так проголодались, что смели её мгновенно. И молчали, пока не почувствовали сытую расслабленность. «Небрежный» бар окончательно стал милым, даже родным, и не хотелось ничего, только сидеть посреди шума, но не воспринимая его, и молчать. Во всяком случае, Феликсу. Но он недооценил энергичную девушку.

– Вербин! – Вероника легко толкнула его в плечо. – Ты засыпаешь.

– Нет. Я отдыхаю.

– А я как сказала?

– Ты сказала неправильно.

– Я всегда говорю правильно. – Она допила коктейль, повертела бокал, но не потребовала повторить. – Короче, делай, зачем пришёл, и поехали отсюда. Мне нужно выпить, а машина мешает.

– Тебе уже продают выпивку?

– А-ха-ха, начались шуточки за триста. Ты что меня – клеишь? Сейчас ты дико похож на командировочного.

– Зараза.

– А сейчас – на Гордеева. Кстати, почему он не с тобой?

– Он занят – преступников ловит.

– А ты чего бездельничаешь?

– Я в командировке.

Ужиная, Феликс внимательно наблюдал за барменами «Тыквы», определил старшего и, оплатив счёт, подошёл к нему, сделал знак, что нужно поговорить, а когда бородатый крепыш чуть подался вперёд, сначала продемонстрировал удостоверение, очень аккуратно, чтобы окружающие не заметили, а затем – фото Чуваева.

– Видел его?

– Так и знал, что ты из полиции.

– Потому что не пил?

– Потому что много оглядывался и почти не обращал внимания на свою девушку. Она тоже полицейская?

– Нет.

– Ну, хоть кому-то в вашей семье повезло, – рассмеялся бармен и добавил: – Не обижайся, у меня брат – полицейский, я знаю, о чём говорю.

Видимо, этим и объяснялась та вольность, которую бармен позволял себе в общении.

– Феликс.

– Роман. – Бармен крепко ответил на рукопожатие.

– Мужика видел? – Вербин постучал по фотографии. – На той неделе он заходил к вам, и не один раз.

– Что натворил?

– Денег мне должен.

– Я так и подумал. – Бармен внимательно посмотрел на фото Чуваева. – Кажется, видел. Но не уверен.

– Он был один?

– Слушай, я на той неделе болел и несколько дней пропустил. Но если хочешь, оставь фото, я у ребят спрошу после закрытия. А ещё завтра наш третий выйдет, он на той неделе все дни пахал, может, вспомнит что.

Держался бармен спокойно, Чуваева не опознал – это стало понятно по выражению лица, поэтому Феликс кивнул и подвинул фото:

– Буду благодарен.

– Тогда до завтра.

– До завтра.

Они с Вероникой вышли на улицу, и сразу прозвучал вопрос:

– Чьё фото ты показывал бармену?

– Одного старого приятеля, – ровным голосом ответил Феликс. – Служили вместе, но потом пути разошлись.

– Опять ты врёшь, Вербин, причём неумело и некачественно. А я, между прочим, правда хочу выпить.

– Придёшь домой – налей себе бокал вина.

– У меня нет дома вина.

– Значит, останешься без выпивки. – Феликс проводил девушку до машины и улыбнулся: – Пока, Ника.

– Я уже спрашивала, почему ты называешь меня Никой?

– Спрашивала.

– Что ты ответил?

– Что буду так тебя называть.

– Договорились. – Она села за руль и перед тем, как закрыть дверь, вздохнула: – Пока, Вербин.

Захлопнула дверцу и больше на него не смотрела.

БЕССОННИЦА

Но не та, возвращения которой ждёшь с тоскливым отчаянием: «Опять!» Которая пьёт тебя, словно сок из пакетика, и пьёт с такой силой, что стенки сжимаются внутрь, заполняя собой пустоту. Нет. То была её особая Бессонница, внутри которой она могла заснуть и увидеть сон, необычный даже для Бессонницы, для тех улиц, по которым она бродила, танцуя для Города и разговаривая с ним. А может – обычный. И вовсе не сон, ведь невозможно понять, что спишь, когда особая Бессонница держит тебя за руку.

Когда долго гуляешь по Городу. Так долго, что Город начинает гулять с тобой.

А когда Город начинает гулять с тобой, Время съёживается и уходит греться в ближайшее заведение. Там на него никто не обращает внимания и Время по-настоящему отдыхает. Времени нравится бывать среди тех, кто о нём забыл и веселится, не помня самих себя. И ещё Времени нравится незаметно переводить стрелки часов и смотреть на удивлённые лица тех, кто о нём забыл. И понимать, что они ни о чём не жалеют. Времени немного обидно, потому что получается, что люди забывают о нём, когда у них всё хорошо, но только немножко обидно, совсем чуть-чуть, потому что нельзя обижаться на тех, у кого всё хорошо. За них можно только радоваться. Время понимает, почему люди забывают о нём, и улыбается.

И заходит в заведения, чтобы посмотреть, как они веселятся.

И не мешает, когда видит, что Город гуляет с кем-то по самому себе. Показывает тайные ходы, рассказывает о том, что случалось на улицах давно, и даже когда этих улиц ещё не было. А иногда, подмигивая, едва уловимым шёпотом ведёт разговор о том, что будет. Но такое бывает редко, и у Города должно быть особое настроение. Чаще Город показывает себя разным, наполняя девушку, внутри которой живёт Бессонница, образами и ощущениями, помогая увидеть то, что ещё не воссоздано в масле, но заслуживает этого, что сжимает её душу жаждой творить.

А Время зависает в заведениях. Или в заведении, если какое-то из них ему особенно приглянется. А какое – непредсказуемо. Иногда в старых тонах, иногда современное, иногда ультрасовременное, «заглядывающее в будущее», и глядя на такие интерьеры, Время улыбается тому, как странно люди мыслят будущее. Потому что даже Время не знает, что будет. Ему не дано. Оно всего лишь вечно идущие стрелки никогда не спящих часов.

Что же касается сегодняшнего заведения, то в «Баре обратной Невы» обстановка была классической. Деревянные панели на стенах. Зеркала за полками с бутылками. Фотографии плывущих не туда судов. Удобные диванчики вокруг столиков и табуреты с маленькими спинками у стойки.

На одном из которых она себя нашла.

– Где я?

– В «Баре обратной Невы», – ответила барменша, женщина лет тридцати, в чёрной кепке, белой рубашке с закатанными рукавами и чёрных брюках, которые поддерживали широкие чёрные подтяжки.

– В баре «Обратная Нева»?

– В «Баре обратной Невы».

У барменши были чёрные, очень усталые глаза, но она разглядела в них весёлые искорки.

– Почему?

– Потому что ты сюда пришла.

– Почему бар так называется?

– Потому что только на первый взгляд кажется, что понятие «Обратная Нева» не имеет смысла. Ну, и туристам. Однако иногда с залива приходит жуткий ветер, настолько сильный, что заставляет Неву поворачивать вспять…

– И тогда открывается твой бар?

Барменша замерла, а затем уважительно кивнула:

– Это было бы красиво…

– Спасибо.

– Странно, что я не додумалась до такого: заведение, работающее раз в двести лет…

– Только во время ураганного ветра.

– Для тех, кто хочет уберечься от него и потопа.

– Провести это время, не думая о них.

– Не думая ни о чём.

– Потому что жуткий ветер разгоняет мысли… – Она чуть подалась вперёд. – Мне кажется, я тебя знаю.

– Я бы запомнила, – вдруг ответила барменша.

– Ты – меня?

– А что такого?

– В твоём заведении наверняка полно людей… Хотя… – Она огляделась. – Почему здесь никого нет?

– Как думаешь, сколько сейчас времени?

– Город спит?

– Город никогда не спит, он ждёт, когда проснутся люди. – Барменша раскурила сигарету и протянула девушке.

– А разве можно?

– Заведение закрыто.

– А, точно. – Она улыбнулась, глубоко затянулась и пустила к потолку облако дыма. – Спасибо, что напомнила.

– Обращайся. – Барменша тоже закурила, вытащила из-за стойки пепельницу в виде песочных часов и поставила между ними. – Увидев тебя, напарник сказал, что ты профессионалка, но я сразу поняла, что нет.

– Потому что никого не клеила?

– Потому что быстро заснула, – рассмеялась барменша.

Она помолчала, а затем призналась:

– Я не помню, как оказалась здесь.

– Я это увидела.

– И решила, что я не в себе?

– Как раз наоборот: поняла, что ты в себе. Глубоко в себе.

– Я гуляю с Городом, – рассказала она, подумав.

– Он добр к тебе?

– Он рассказывает разное. Иногда хорошее, иногда страшное, но всегда интересное.

– Повезло.

– Ты не поправила меня, – заметила она.

– Когда?

– Когда я сказала, что гуляю с Городом, а не по городу.

– А что тут поправлять? Тебе повезло.

И она поняла:

– Гуляла с ним?

– Один или два раза. Давно. Когда была совсем молоденькой.

– А потом?

– Потом повзрослела. – Барменша затушила сигарету и задумчиво улыбнулась. – Так что цени каждое мгновение, которое он тебе дарит. Он гуляет не со всеми. Он у нас разборчивый.

– Я знаю.

– Как ты стала с ним гулять?

– У меня Бессонница.

Барменша кивнула так, что стало понятно: она услышала именно «Бессонница» – с заглавной буквы, как произнесла девушка.

– Но утром ты не чувствуешь себя разбитой.

– Совсем нет. Я сплю час, может, два, но просыпаюсь полная сил.

– Он умеет договариваться со Временем.

– Наверное, – протянула она, отметив про себя, что не задумывалась об этом. Как барменша, которая не додумалась открывать заведение раз в двести лет. Интересно, у неё получилось бы? – Но что Город даёт Времени взамен?

– Своё величие.

– А вдруг он позволяет разрушать себя, чтобы мы, иногда, могли быть счастливы просто потому, что он есть?

– Мы и так счастливы тем, что он есть. Мы – те, кто живёт с ним, а не здесь.

– Я понимаю разницу.

– Не сомневаюсь.

– Потому что он гуляет со мной?

– Потому что иначе он бы с тобой не гулял, – ответила барменша. И объяснила: – Город не ищет любви, но принимает её. Не красуется: посмотри на меня, полюби меня, а открывается тем, кто любит. Только так правильно: если любишь – получаешь всё, если нет – ползаешь по мостовым и тротуарам подобно червям.

– Червей много.

– Черви заметнее – о них пачкаешься, поэтому и кажется, что их много, – не согласилась барменша. – Но в действительности это не так. Людей больше.

– Поверю на слово. – Она огляделась, заметила опущенные ставни и спросила: – Почему всё закрыто?

– Потому что все ушли.

– И закрыли тебя здесь? И меня?

– Они нас не заметили. – Барменша поправила кепку и улыбнулась.

– Как? А впрочем… – Она посмотрела барменше в глаза. Заметила в них улыбку и улыбнулась в ответ. Глазами. – Зачем я здесь?

– Они все рисуют часы, но никто не рисует меня.

– Я пишу.

– Прости. – Прозвучало очень искренне.

– Многие ошибаются.

– Мне – не следовало.

– Забудь об этом.

– Ты напишешь мой портрет? – спросило Время.

– Я должна была сама предложить, – ответила она.

21 апреля, пятница

Утро началось с хороших новостей.

И подоспели они точно к завтраку: едва Феликс приступил к омлету с ветчиной и сыром, как позвонил Гордеев и сообщил, что оперативники, изучавшие видео из отеля, наконец-то отыскали кое-что важное.

– Но сначала насчёт альбома с карандашными зарисовками: криминалисты обнаружили на нём только отпечатки Чуваева. И его ДНК.

– А на карандашах?

– И на карандашах. – Никита помолчал. – Этого достаточно, чтобы признать Чуваева Абедалониумом?

– Нет, – хмуро ответил Вербин.

– Нет? – удивился Гордеев. – Опять нет? Почему?

– Потому что я не видел, как Чуваев делает эти зарисовки. Ты можешь отдать альбом какому-нибудь искусствоведу, чтобы он дал заключение: Абедалониум это рисовал или нет?

– Ну ты и задачи ставишь.

– А в чём проблема? Искусствоведы закончились?

– В Питере? Никогда.

– Я так и думал, – усмехнулся Феликс. – И пришли мне, пожалуйста, фото картинок из альбома.

– Сделаю, – пообещал Гордеев. – Теперь по отелю. Девчонки не ошиблись и никого не проморгали: мои пацаны просмотрели видео за всё время проживания Чуваева и клянутся, что он всегда являлся один, гостей не приводил и в его номер входили только горничные.

– Мило, но бесполезно. – По голосу Никиты Вербин догадался, что ему готовят сюрприз, и решил поддеть товарища.

– Дослушай до конца.

– Я весь внимание.

– Ребята у меня толковые, поэтому забрали записи не только внутренних видеокамер, но и внешних. Внимательно всё изучили и на одной записи увидели, что Чуваев выходит из отеля, проходит по улице и останавливается, словно с кем-то здоровается за руку. Парень, который его ждал, находился вне поле зрения видеокамеры отеля, видимо, знал о ней, но когда мои ребята поняли, что Чуваев с кем-то здоровается, они проверили камеры на возможном пути следования и получили изображение нашей парочки: Чуваев и незнакомец.

– Почему ты использовал определение «парочка»? – поинтересовался Вербин.

– Если бы их было трое, я бы сказал «троица». А что?

– Ничего.

Гордеев хмыкнул и продолжил:

– Короче, двенадцатого апреля, в среду, Чуваев вышел из отеля в восемнадцать ноль девять, встретился с неизвестным человеком и вместе с ним куда-то пошёл…

– Двенадцатого апреля вечером?

– Да.

– Подожди… Мне тут прислали расшифровку путешествий чуваевского телефона.

– Жду.

Вербин посмотрел журнал, скинул его Никите, извинившись, что вчера «напрочь об этом позабыл», а увидев дату, покачал головой.

– Телефон находился в номере отеля.

– А Чуваев сидел в баре «Деловая тыква» с человеком, который не хотел светиться на видеокамере.

– Интересно…

– Сходишь туда?

– Обязательно. – Говорить, что в «Тыкве» он уже был, Вербин не стал, не хотел обсуждать этот вопрос по телефону.

– Сейчас сброшу фотографии неизвестного.

– Спасибо. – Феликс выдержал паузу. – Твои ребята молодцы, Никита, отлично работают.

– Будешь должен.

– Ты точно питерский?

– Потом обсудим, – шутливо пообещал Гордеев. – Ты ведь помнишь, что мы собирались к Кочергиным?

– В пятнадцать.

– Они попросили приехать утром. Сможешь?

– Разумеется.

– Адрес я скинул, встретимся на месте.

Поэтому завтрак Феликс вновь доедал наспех. Затем быстро собрался, указал навигатору конечную точку, выехал и позвонил Шиповнику.

– Егор Петрович?

– Откуда звонишь? – осведомился подполковник.

– Из Эрмитажа.

– Подтягиваешь образовательный уровень?

– Ну, зачем-то же вы меня отправили в командировку.

– Преступника ловить. – Шиповник перешёл на деловой тон: – Получится привязать Орлика к убийству Чуваева?

Детали вчерашних событий подполковник узнал из отчёта, который Вербин написал поздно вечером.

– Пока такой возможности не вижу, – честно ответил Феликс. – Орлик не ездил в Москву четырнадцатого, есть свидетели, что он находился в Питере. А если он нанял профессионала…

– Он нанял профессионала, – с нажимом напомнил Шиповник детали их основной версии.

– Да, Егор Петрович, но если он нанял профессионала, следы мы вряд ли найдём. Но что-то мне подсказывает, что если профессионала и наняли, то это был не Орлик.

– Потому что Орлик вовремя умер? – догадался Шиповник.

– Так точно, – подтвердил Вербин. – Кроме того, мы с Гордеевым сильно сомневаемся, что Орлик располагал суммой, которую обещали Чуваеву за картину. Если деньги действительно обещали.

– А если исходить из того, что обещали?

– Тогда здесь действительно орудовала группа педофилов, Егор Петрович. И, возможно, орудует до сих пор.

– И ты будешь торчать в Питере, пока её не возьмёшь?

– Нам ведь нужен убийца?

– Нам нужен старший опер на рабочем месте. У тебя и в Москве дел хватает.

– Что же вы сразу не сказали? Выезжаю.

– Легко резвиться, находясь за тысячу километров, – усмехнулся Шиповник. – Но ведь однажды ты вернёшься и окажешься совсем рядом.

– Я об этом не подумал.

– А следовало бы. – Подполковник выдержал паузу. – Теперь по твоей художнице. Лидия Дабре, как ты наверняка догадался, это псевдоним. Настоящее имя – Лидия Сергеевна Добродеева. Тридцать три года. Уроженка Новгорода, родители в настоящее время проживают в США. Уехали давно, больше десяти лет назад, перед отъездом всю недвижимость перевели на дочь.

– Обычно продают, – заметил Феликс. – И детей берут с собой.

– Сам спросишь, почему она решила остаться. – Шиповник помолчал, видимо, просматривал записи. – Первое образование Лидия получила в Санкт-Петербургском университете, в Высшей школе менеджмента.

– Сколько лет училась?

– Только бакалавриат. А в двадцать четыре поступила в Академию художеств на живопись. Отзывы на её работы противоречивые, но в целом положительные.

– Спасибо, Егор Петрович.

– Я думаю, Никита соберёт о ней больше информации.

– К нему я тоже обращусь. За деталями. А сейчас мне были нужны сухие факты.

– Шутник. Держи меня в курсе.

– Конечно, Егор Петрович.

За разговором дорога пролетела незаметно. Феликс припарковал во дворе машину, вышел и поздоровался с курящим на лавочке Никитой.

– Давно ждёшь?

– Пять минут как приехал.

– Встреча только с родителями?

– И с адвокатом. Но он нормальный, сам увидишь. К тому же к нам у него никаких претензий, наоборот, во всех интервью подчёркивает, что расследование ведётся чуть ли не идеально. А во время разговора он будет присутствовать, потому что любит всё держать под контролем.

– Да я не против, пусть держит. Заодно и я на него посмотрю.

– А тебе зачем?

– Я гость в вашем городе, мне интересны не только памятники, но и люди, которые его населяют. Я хочу знакомиться с ними, узнавать, чем они дышат, что их волнует…

– Просто заткнись, – рассмеялся Никита. – Феликс, я умоляю: просто заткнись.

Вербин рассмеялся в ответ и огляделся.

Кочергины жили на Гастелло, в большом семиэтажном доме советской постройки напротив Чесменского дворца. Наличие в этом районе самого настоящего дворца стало для Феликса неожиданностью, будучи честным туристом, он предполагал, что все они расположены в центре и вокруг города. И спросил Никиту не о здании, а что за парк находится с той стороны улицы. Гордеев ответил, что это парк Чесменского путевого дворца.

– Какого дворца? – не понял Вербин.

– Чесменского. Путевого. Екатерина Великая построила, чтобы было где отдыхать по дороге.

– По дороге куда?

– Туда. – Никита неопределённо махнул рукой. – Говорят, часто ездила. – И добавил: – Его сейчас занимает Институт приборостроения, в котором учился старший брат Кости, и во многом благодаря студентам тогда шум поднялся. Ребят зацепила история исчезновения мальчика, и они, и студенты других вузов сделали всё, чтобы найти Костю.

Но не получилось. Тогда не получилось. И теперь, повзрослевшие, они жадно читали новости, узнавая, что восемь лет назад произошло с весёлым рыжим мальчишкой, младшим братом одного из них. Главный ответ уже прозвучал: мальчик мёртв. Был убит. Но прозвучав, он породил следующий вопрос, который теперь стал главным: кто убил Костю Кочергина?

– Моисеев. Игорь Альбертович Моисеев, – произнёс адвокат, встретив полицейских в прихожей. – Я представляю интересы семьи.

Сообщение предназначалось только Феликсу. С Никитой адвокат поздоровался за руку.

– Майор Феликс Вербин, старший оперуполномоченный Московского уголовного розыска.

– Дело выходит на межрегиональный уровень?

– Об этом пока рано говорить. – Рассказывать адвокату подноготную происходящего Феликс не собирался.

– Тогда что вы здесь делаете?

– Проверяю, может ли дело выйти на межрегиональный уровень.

– Не хотите говорить – не надо. – Моисеев чуть понизил голос. – Вы ведь понимаете, что вчерашнее сообщение, хоть и было ожидаемым, сильно расстроило моих клиентов?

Вербин и Гордеев одновременно кивнули.

– Я прошу учитывать их состояние и вести себя максимально корректно.

– Разумеется, – тихо ответил Феликс. – К сожалению, я в таких обстоятельствах не первый раз.

– Догадываюсь.

Адвокат проводил полицейских в гостиную, где их ждали родители Кости: Василий Андреевич и Мария Петровна. Видно, что расстроенные, но спокойные. Точнее, уже успокоившиеся, ведь известие пришло вчера. И вчера наверняка были слёзы и пустота внутри. Было всё, что даёт навалившееся горе. Сегодня им просто тяжело.

– В первую очередь хочу извиниться, если вопросы покажутся бестактными, – мягко произнёс Феликс, доставая записную книжку. – Поверьте, я тщательно их обдумывал и выбрал только те, ответы на которые мне необходимо знать.

– Конечно, спрашивайте.

– До исчезновения Костя убегал из дома?

Кочергины переглянулись. Сначала друг с другом, потом – с адвокатом. И только потом Василий Андреевич протянул:

– Вы не представляете, сколько раз нам задавали этот вопрос.

Судя по всему, они ожидали чего-то нового.

– Представляю, – спокойно ответил Вербин.

– Может, вам имело смысл почитать перед встречей материалы дела? – не удержался Моисеев.

– Спасибо, советник, я обязательно приму к сведению ваше замечание.

Однако смотрел Феликс на отца. В упор. И секунд через двадцать Василий Андреевич понял, что ответить придётся.

– Ни разу.

– Всё время ночевал дома под вашим присмотром?

– Ему было двенадцать лет.

Молчаливое противостояние с Кочергиным-старшим повторилось, но на этот раз Василию Андреевичу потребовалось меньше времени, чтобы понять, что нужно делать.

– Да, всегда ночевал дома.

И Вербин искренне надеялся, что больше ему не придётся так смотреть на несчастного отца.

– Поздно не возвращался? Я имею в виду, после десяти вечера.

– Никогда.

– Синяки или ссадины в неожиданных местах?

– Что вы имеете в виду?

– В драках подростки предпочитают бить по лицу. Упав или ударившись, например, о дверь или стол, можно получить синяки на руках и ногах, если говорить о ногах, то чаще – спереди. Повреждения во всех остальных местах можно рассматривать как подозрительные.

– Нет, мы ничего такого не замечали.

– Костя не был драчуном, – добавила Мария Петровна.

– Резкие перепады настроения?

– Иногда.

– Он был подростком и только-только входил в трудный возраст.

– Грубил?

– Пару раз было.

– Мне – нет, – ответил Василий Андреевич. – Но я… был строг.

Сейчас он об этом жалел. Тогда всё делал правильно, но сейчас жалел. Потому что больше не получится быть не строгим. Никогда не получится.

– Менялся ли его распорядок перед или незадолго до исчезновения?

– Нет: школа, затем тренировка – Костя занимался футболом, – ответила мать. – Если тренировки не было, то уроки.

– Мы оба работаем, но Костя почти всегда был на виду, – добавил Василий Андреевич. – Витя, наш старший, учился через дорогу и присматривал за братом. Да и тренер у него строгий был, если что – звонил. Так что нет, не менялось расписание.

– Новые друзья? Может, ребята постарше?

– Нет…

– Я об этом ничего не знаю.

– Вы не замечали, что у Кости появились деньги? Или, к примеру, новый телефон? Новые кроссовки?

– Майор? – Моисеев поднял брови.

– Я предупреждал, что некоторые вопросы покажутся бестактными. – На адвоката Вербин по-прежнему не смотрел.

– Нет, у Кости не было денег или новых вещей, – сухо ответила Мария Петровна. – Его комнату осматривали и не нашли ничего подозрительного. Никаких тайников.

Им ещё не рассказывали о найденной в вещах Чуваева флешке с грязным видео, поэтому смысл вопросов Феликса от Кочергиных ускользал. А когда не понимаешь вопросов, появляется лёгкое раздражение.

– Отношения с одноклассниками? Учителями?

– Костя не жаловался на школу и не боялся в неё ходить.

– Костю похитили между тремя часами дня, когда его видели в последний раз, и половиной седьмого вечера, когда вы вернулись с работы и не застали сына дома.

– Да, – подтвердил Василий Андреевич.

– Где его могли похитить? По вашему мнению.

– Я… – Кочергин-старший ошарашенно посмотрел сначала на жену, потом на Моисеева. – Понятия не имею.

– Восемь лет назад ваши интересы тоже представлял Игорь Альбертович?

– Восемь? Он… Нет. Нет, тогда был кто-то другой…

– Почему вы обратились к Игорю Альбертовичу?

– Он сам…

– Игорь Альбертович сам предложил помощь. – Василий Андреевич «поплыл», и Мария Петровна решительно вступила в разговор. – И мы очень благодарны…

– Сколько вы ему платите?

– Майор!

Но Вербин вновь не обратил внимания на подавшего голос Моисеева и спокойно продолжил:

– Игорь Альбертович известный адвокат с серьёзными расценками.

– Какое отношение ваши вопросы имеют к расследованию? – осведомился Моисеев.

– Я как раз пытаюсь это выяснить.

– Игорь Альбертович сказал, что готов представлять наши интересы бесплатно, ради пиара, – медленно произнёс Василий Андреевич. – Вы правы, мы бы не смогли ему платить, и мы не платим.

– Я хочу сказать…

– Чуть позже, Игорь Альбертович, – остановил Моисеева Вербин. – Чуть позже вы скажете всё, что захотите. Сейчас не надо.

– Но я – адвокат семьи!

– Я ни в чём не обвиняю ни Василия Андреевича, ни Марию Петровну.

И вновь повернулся к родителям Кости.

– Хорошие у тебя друзья, – прошипел Никите раздражённый и раскрасневшийся Моисеев.

– Этот – один из лучших, – так же тихо ответил Гордеев.

– Ты говорил, что он адекватный и проблем не будет.

– А ещё я говорил, что лучше ему не врать. Только тогда проблем точно не будет.

– Я не вру.

– А он тебя ещё ни о чём и не спрашивал.

Моисеев вздохнул и, кажется, выругался.

– Как вы получили конверт?

– Он был в почтовом ящике.

– Вы каждый день проверяете почтовый ящик?

– Нет.

– Вы всегда проверяете почтовый ящик по четвергам?

– Нет. Когда угодно проверяю. Не каждый день.

– Почему вы решили проверить почтовый ящик в прошлый четверг?

– А-а… – протянул Василий Андреевич. – Кончик конверта торчал. Был виден, в смысле. Я и забрал его. А внутри фотографии. И письмо.

И конверт, и его содержимое, естественно, побывали в полиции, но интереса не вызвали. Единственное, что отличало это послание от остальных, разосланных в информационные агентства и блогерам, так это способ доставки: не служба, а частный курьер. Его допросили в воскресенье вечером – нашли по видеокамерам, и составили фоторобот отправителя. А уже во вторник курьер уверенно опознал в отправителе Чуваева, фотографию которого Никите прислали из Москвы.

Опознал Абедалониума…

Получается, цепочка замкнулась? Или порвалась?

– У вас остались ещё вопросы?

– Я благодарю вас, Василий Андреевич и Мария Петровна, за то, что согласились встретиться. Ваши ответы очень важны для меня. – Феликс поднялся и посмотрел на Моисеева. – Вы нас проводите?

– Я… – растерянно протянул адвокат.

– Мы подождём у парадного, – произнёс Гордеев.

– Я думал, ограничимся проводами в прихожей.

– Ты ошибся.

Моисеев вздохнул, но спорить не стал. И вышел во двор всего через десять минут. За это время адвокат, судя по всему, успел провести сеанс самопсихотерапии, вернуть себе уверенность, и первый вопрос прозвучал громко и твёрдо:

– О чём вы хотели поговорить? – Далее последовал демонстративный взгляд на часы.

– Ни о чём, – равнодушно ответил Вербин.

Гордеев предпочёл помалкивать, отдав разговор в руки московского гостя.

– Тогда я пошёл?

– Я не хочу говорить, – продолжил Феликс. – Я хочу услышать ответы на вопросы, которые вы знаете, Игорь Альбертович.

– Перестаньте говорить загадками. – Голос по-прежнему звучал уверенно, однако то, как Моисеев потёр руки, выдало охватившую адвоката нервозность. – Никита, что происходит? Почему я подвергаюсь давлению?

– Мы просто задаём вопросы, – пожал плечами Гордеев.

– Почему вы занялись делом Кости Кочергина?

– Потому что оно даёт прекрасную возможность сделать себе по-настоящему громкое имя и надолго, если не навсегда, остаться на слуху. Если вы хотите обвинить меня в цинизме – пожалуйста, вам никто не мешает. Да, я циничен, но такова жизнь. Я бесконечно сочувствую Василию Андреевичу и Марии Петровне и с ужасом думаю о том, что произошло с Костей… По вашим вопросам я догадался, что вы предполагаете или уже знаете… – Моисеев на мгновение сбился, и это не было игрой. – И я в ужасе от того, о чём догадался. И надеюсь, вы поймаете мразь, которая учинила с ребёнком то, что вы предполагаете… Или знаете… И буду делать всё, чтобы добиться справедливости для Кости и его родителей. Я им нужен, а они нужны мне. Поэтому я занялся делом Кости Кочергина. Теперь мы можем попрощаться?

– Вы не представляли интересы семьи, когда Костя пропал, – мягко произнёс Феликс, делая вид, что сверяется с заметками.

– Восемь лет назад я только начинал карьеру.

– Когда стали представлять?

– На той неделе. – Моисеев сумел удержаться и не потереть руки. Но на этот раз его выдал дрогнувший голос.

– Когда именно?

– Почему вы спрашиваете?

– Я просмотрел связанные с делом материалы. – Вербин намеренно произнёс фразу как ответ на полученный в начале разговора совет. – В том числе интервью и репортажи за пятницу. Вы фигурируете в большинстве из них. Кстати, позвольте поздравить, вы весьма фотогеничны.

– Спасибо. – Моисеев кашлянул. – А в чём вопрос?

– В пятницу скандал только начался. Как получилось, что вы появляетесь даже в самых первых репортажах?

– Ну… – Вопрос был ожидаемым, но Моисеев всё равно смутился.

– Чёрт возьми, Игорь? – Никита растерянно посмотрел на адвоката. – Ты тоже получил конверт?

– Игорь Альбертович, вы – хороший профессионал, деятельный, энергичный, и поэтому были выбраны. – Феликс в упор посмотрел на Моисеева. Очень резко. – Я хочу знать, кем вы были выбраны?

В ответ – молчание. Но молчание столь красноречивое, что Гордеев снова не выдержал:

– Игорь, вспомни, о чём я говорил двадцать минут назад.

Но, судя по выражению лица Моисеева, в напоминании не было необходимости, он уже понял, что ответить придётся – и ответить честно. Играть в молчанку или отрицать очевидное не имело смысла, в этом случае полицейские станут смотреть на него так, как адвокат не хотел, чтобы на него смотрели. Ответить придётся. Но первый шаг всегда даётся с трудом.

– Не думаю, что ваш рассказ нас сильно удивит, Игорь Альбертович. Будем откровенны: вы должны даже не рассказать, а подтвердить то, что я уже знаю.

– Вы не знаете, вы догадались.

– Просмотрел материалы, – уточнил Феликс. И вопросительно поднял брови.

И Моисеев сдался:

– Мне дали время подготовиться.

Никита выругался, но тихо, едва слышно. И в разговор по-прежнему не лез – его вёл Вербин.

– Каким образом?

– Я получил письмо на два дня раньше Кочергиных. Там было сказано, что планируется большой скандал ради восстановления справедливости и наказания высокопоставленных преступников. Мне было предложено представлять интересы семьи, потому что Кочергины люди простые и не потянули бы такой проект без помощи и руководства.

– Почему предложили вам?

– Потому что я хорош и амбициозен.

– Кто доставил конверт?

– Частный курьер.

– Сколько времени вам дали на размышление?

– Примерно два часа.

– Как вы должны были подтвердить согласие?

– Помимо письма и фотографий, в конверте лежала флешка с паролем от кошелька с биткоинами. В течение предоставленного мне времени я должен был или забрать их, или нет.

Как поступил Моисеев, можно было не уточнять.

– Я составил план действий, в четверг пришёл к Кочергиным и сказал, что был на открытии выставки Абедалониума и узнал их сына на картине «Мальчика нет».

– Они не удивились?

– Удивились, конечно, но я сказал, что принимал участие в поисках Кости, был волонтёром и расклеивал листовки в своём районе. Это, кстати, правда.

Моисеев посмотрел на Никиту, тот кивнул, но снова промолчал.

– Когда я позвонил, дома была только Мария Петровна. Мы договорились о встрече. После этого Мария Петровна позвонила мужу и попросила его пораньше прийти с работы. Возвращаясь, он нашёл в почтовом ящике конверт. Через четверть часа приехал я. Дальше вы знаете.

– Больше с вами не связывались?

– Таким было условие.

– Письмо сохранилось?

– И конверт, и всё содержимое.

Их, конечно, тщательно изучат, но опыт предыдущих экспертиз подобных конвертов показывал, что никаких следов на них найдено не будет.

– Почему не рассказал? – угрюмо спросил Никита.

Моисеев нервно дёрнул плечом.

– Не думал, что это имеет значение. В письме было сказано, что такие же конверты будут разосланы журналистам, и я решил… Ну, в общем, решил вот так. – Пауза. – Никто не сможет упрекнуть меня в том, что я плохо отстаиваю интересы Кочергиных.

И это было правдой.

Через некоторое время, когда Моисеев вернулся в квартиру, а полицейские подошли к машине Вербина, Феликс закурил и поинтересовался:

– Что скажешь?

– Абедалониум тщательно готовил скандал. – Никита пожал плечами. – Но мы об этом знали.

– Одно дело – разослать сообщения журналистам, и совсем другое – подготовить адвоката и прилично ему заплатить. Теперь я абсолютно уверен, что речь идёт не только об Орлике.

– Их там целая банда богатых, озверевших от вседозволенности подонков. – Гордеев сплюнул. – Поэтому Абедалониум хочет сделать расследование максимально открытым – чтобы никто не ушёл от наказания.

– Хочет или хотел? – неожиданно спросил Вербин.

Никита осёкся. Поправился:

– Да, хотел… – Но тут же поинтересовался: – Почему ты уточнил?

– Не могу понять, как человек, разработавший настолько сложный план, позволил себя убить?

– Все ошибаются, – проворчал Гордеев.

– Но кто ошибся в данном случае?

– В смысле? – не понял Никита. – Я имел в виду Абедалониума.

– А я имел в виду, что смерть Абедалониума ничего не изменила и не остановила, – объяснил Феликс. – Убив его, враги просчитались.

– Они не могли этого знать.

– Да, – согласился Вербин. – Все ошибаются. – Он бросил окурок в урну и сообщил: – Хочу поехать в «Манеж», показать Володе фотографию неизвестного – вдруг опознает?

– Володя – это заместитель директора? – уточнил Гордеев.

– Ага.

– Вижу, у тебя появились связи в культурных кругах.

– Не без этого.

– Давай, я с тобой.

– Поехали.

* * *

– Как получилось, что Абедалониум стал свидетелем убийства детей? Где он мог увидеть это кошмарное преступление? Был ли знаменитый художник участником отвратительных оргий? Эта ужасающая мысль всё чаще приходит в голову, но мы не хотим думать об этом. И потому самый главный вопрос, который мучает сейчас всех нас, звучит так: почему Абедалониум до сих пор хранит молчание? Ведь художник наверняка знал, чей портрет выставляет, да ещё под столь многозначительным названием. Знал. И не мог не понимать, к чему приведёт публичная демонстрация картины. Знал, понимал, выставил «Мальчика нет»… и замолчал? Что означает молчание Абедалониума? Какие ещё тайны он скрывает? Или какие имена он пока не назвал, но обязательно назовёт? Обо всём этом мы поговорим в рамках программы «Культурный Петербург», сегодня, на нашем канале…

Скандал продолжал греметь, и теперь не только на всю страну, но и на весь мир: о загадочной истории, в центре которой оказался знаменитый художник, написали в Японии, Китае, Германии, Франции и США. И всех интересовала причина молчания Абедалониума. Испугался и спрятался? Ждёт, когда скандал выйдет на пик? Или когда полиция, благодаря его подсказкам, объявит об аресте преступников? Всех преступников.

Это были самые распространённые предположения. Но чем дольше молчал художник, тем чаще звучали вопросы иного плана:

– Абедалониум: гений или преступник?

– Когда наш знаменитый земляк нарушит обет молчания?

– Кто скрывается под маской?

– Почему куратор выставки отказывается говорить об Абедалониуме? Они и в самом деле незнакомы? А если незнакомы, то почему знаменитый мастер доверил свои работы малоизвестной художнице?

Лидия выключила громкость, но продолжила смотреть на шевелящих ртами ведущих. Стараясь абстрагироваться от услышанного и не злиться. Ни на кого не злиться. «Они просто делают свою работу, дают людям то, что те хотят. Ловят хайп… Или как это сейчас называется?»

Чтобы успокоиться, молодой женщине понадобилась минута. Многовато, конечно, зато меньше, чем вчера, а завтра, вполне возможно, она вообще перестанет реагировать на звучащие по всем каналам выпады. В последнее время её имя активно «полоскали» в прессе, но Лидия постепенно отращивала «толстую шкуру» и уже легко «держала лицо», слыша ехидные намёки и вопросы. Осталось сделать так, чтобы внешнее равнодушие перестало быть маской и в самом деле отражало равнодушие внутреннее.

«Я сумею. Я смогу».

Лидия выключила телевизор, вышла в холл, посмотрела на себя в зеркало: элегантный брючный костюм, белая блузка, туфли на шпильках, гладко зачёсанные волосы, очки…

– Не слишком ли я в них официальная?

Сняла, придирчиво осмотрела получившийся результат, вновь надела, прищурилась и решила остаться в очках. Ей так больше нравилось.

Пикнул телефон – водитель написал, что ждёт у парадного. Лидия накинула плащ, закрыла дверь и стала неспешно спускаться по лестнице, мысленно повторяя расписание на сегодня: три встречи в «Манеже», затем телевидение, они попросили о небольшом интервью на фоне «Мальчика нет»…

– Лидия Сергеевна?

Задумавшись, молодая женщина не обратила внимания на поднимающихся по лестнице мужчин. Впрочем, даже не задумавшись, не обратила бы: это ведь не особняк, а многоквартирный дом, в котором часто бывают чужие. Не обратила внимания, поэтому неожиданный вопрос заставил вздрогнуть и остановиться.

– Да…

А в следующий миг её грубо прижали к стене.

– Где Абедалониум? – прошипел лысый крепыш с приплюснутым носом. Прижав девушку, он встал так, чтобы она не видела его лица, лишь давление чувствовала и запах. Запах плотного потного тела.

– Что? – растерялась Лидия.

– Где Абедалониум, сука?

Второй контролировал лестницу, повернувшись к ним спиной. Впрочем, даже если бы они оба стояли напротив, молодая женщина вряд ли бы запомнила лица – так сильно она была напугана.

– Я не знаю.

– Не ври мне, тварь, а то пузо вскрою.

Лидия шумно выдохнула.

– Ты поняла?

– Да.

– Как ты с ним общаешься?

– Через мессенджер.

– Напиши ему.

– Абедалониум не отвечает уже несколько дней.

– А раньше как отвечал?

– В течение часа.

– Понятно. – Лысый обдумал ответ и приказал: – Покажи переписку.

И ослабил хватку, позволив женщине достать телефон и со второй попытки – руки сильно тряслись, – открыть мессенджер и отыскать нужного абонента.

– Вот. – Она всхлипнула. – Полиция уже читала.

– Что читала?

– Переписку, – ответила Лидия. – Полицейские прочитали, но Абедалониума не нашли.

– Мы не полицейские.

– Я заметила.

Бандит записал номер, вернул телефон и спросил:

– Почему он выбрал тебя?

– Я… я не знаю. Правда, не знаю. Это было очень неожиданно. И у меня сразу появилось много врагов.

– Почему не отказалась?

– А кто бы отказался?

Судя по всему, ответ громилу удовлетворил, и он окончательно отпустил молодую женщину.

– Считай наш визит простым любопытством фанатов Абедалониума. Если ты сказала правду, мы больше никогда не увидимся. Всё поняла?

В ответ она судорожно кивнула.

– Постой здесь минуту. Потом можешь делать что хочешь.

Судя по звукам двери, они ушли через чёрный ход.

Лидия же постояла больше минуты, много больше. Затем медленно поднялась к себе, заперлась на все замки и в голос разрыдалась.

* * *

– Я должен был догадаться, что Моисеев не сам влез в это дело, – мрачно произнёс Никита.

– Его признание ничего не изменило: Моисеев не общался с Абедалониумом, ничего о нём не знает и просто принял интересное предложение, – ответил сидящий за рулём Феликс. – По большому счёту мы лишь подтвердили, что скандал тщательно подготовлен.

– Говоришь так, будто об этом можно не упоминать в отчёте.

– Можешь не упоминать, – спокойно сказал Вербин. – Только меня предупреди: да или нет?

– Ты серьёзно?

– Серьёзно, – подтвердил Феликс. И равнодушно повторил: – Признание Моисеева ничего не изменило. – Но тут же, не позволив Гордееву ответить, произнёс: – Прикажи своим, если есть кто свободный, проверить видеокамеры из подъезда Лидии Дабре.

Никита сразу понял, что имеет в виду Вербин.

– Думаешь, Чуваев мог к ней заходить?

– Думаю, это нужно проверить.

– А телефон?

– Нет, – качнул головой Феликс. – Если Чуваев заходил к Лидии, то телефон он с собой не брал. Поэтому нужно проверить видеокамеры. Если установим связь, будет чем давить на этого… куратора.

– Сомневаешься в ней?

– Я сомневаюсь во всех, кто связан с расследованием, – проворчал Вербин. – Можешь что-нибудь рассказать о Лидии?

Подтекст вопроса читался без труда: Моисеева ты пропустил, а что с Дабре? Но Гордеев не обиделся, понимал, что Феликс имеет право задавать такие вопросы именно таким тоном.

– Не знаю, какая она художница, я в этом ни черта не понимаю и вряд ли когда-нибудь пойму. Я человек простой, у меня два режима: «нравится» и «не нравится». Нет, вру, есть ещё третий: «пофиг». Так вот, я видел работы Лидии, и они мне пофиг. Я их не понимаю. Вся эта абстракция и прочий постмодернизм проходят мимо. Но преподнести себя Лидия умеет, потому что несмотря на то, что мне пофиг на её работы и я далёк от мира искусства, я о ней слышал ещё до выставки. Я, прикинь?

– Скандалы? – уточнил Вербин, припомнив холодный и очень деловой образ молодой художницы. В его представлении, девушка абсолютно не вязалась со скандалами, с помощью которых делали себе имена те, кому бог не дал таланта в живописи или скульптуре. Не будет же элегантная и стильная Лидия развлекаться с замороженной курицей?

– Скандалы? – переспросил Гордеев. – Нет, совсем не скандалы. Скорее, яркие акции, но такие, знаешь, о которых не скажешь, срежессированы они или само получилось. Самый первый случай, который заставил город о ней говорить, случился лет шесть назад. Или восемь?

– Что она сделала?

– Работала на крыше.

– Это запрещено?

– Пока нет, – поддержал шутку Никита. – Как ты знаешь, крыши у нас – достаточно обжитое пространство. Экскурсии для туристов и всё такое. Виды открываются, панорамы – это как раз для художников. Вот Лидия и решила поработать. А дальше случилось интересное. – Гордеев заулыбался и повернулся на сиденье к Вербину, словно Феликс мог сделать то же самое. – Дело было летом, в жаркий день. На крыше, естественно, совсем горячо. И в процессе работы Лидия стала потихоньку раздеваться. А затем то ли увлеклась, то ли решила, что её никто не видит, в общем, разделась догола. Постепенно осталась в одних кедах. Место она выбрала не самое удачное для обзора, тем не менее зрители нашлись. Кто-то даже видео снял на телефон. Качество так себе, но в целом посмотреть можно.

– Сюжет есть? – пошутил Вербин.

– Не, просто раздевалась. Ещё музыку ребята наложили перед тем, как в Сеть отправить, чтобы похабные комментарии заглушить, всё-таки культурные люди. В общем, Лидия писала картину, будучи абсолютно голой, народ наблюдал, приобщаясь, так сказать, к высокому искусству, но какая-то бабушка не утерпела и позвонила в полицию. Возможно, оскорбилась, что её дедушка к оконному стеклу прилип. Трансляция набирает зрителей, информация о ней появляется в больших новостных лентах, жизнь идёт своим чередом, Лидия на солнышке работает, к ней наряд едет. Ребята поднялись на крышу, здравствуйте, говорят, звезда Интернета, интересная у вас картина получается, но лучше, конечно, закончить её в одежде.

– Как Лидия отреагировала?

– Ребята сказали, что хладнокровно. И это обстоятельство позволяет говорить о сознательной акции: не спеша, без паники или стеснения, оделась, молча выслушала нравоучительную беседу и продолжила рисовать.

– Её забрали?

– За что? – удивился Никита. – По большому счёту, она просто загорала голышом. Не знаю, как у вас в Москве, а у нас тут можно половину города за такое штрафовать.

– Это была её первая картина?

– Возможно. – Гордеев развёл руками. – Она называлась «Карта неба», как видишь, даже я запомнил, и очень удачно продалась.

– После этого случая карьера Лидии пошла в гору?

– Скорее, после продажи «Карты неба», – уточнил Никита. – Картину заметили критики и принялись рассказывать об уникальном авторском стиле, ярком эмоциональном посыле и я не знаю о чём ещё. Я в этом не разбираюсь. На Лидию обратили внимание коллекционеры и музеи среднего уровня. Сейчас на её работы есть небольшой, но устойчивый спрос, в основном за границей.

– Она там часто бывает?

– Не проверял, но могу узнать.

– Если не трудно.

– Думаешь, Абедалониум её там заметил?

– Как вариант.

Тем временем они подъехали к «Манежу» и Вербин, продолжая разговор, начал искать место для парковки.

– Нам нужно больше информации хотя бы для того, чтобы исключить Лидию.

– Ты всё-таки подозреваешь, что она знакома с Абедалониумом?

Место нашлось. Вербин припарковался, выключил двигатель, посмотрел на Никиту и едва заметно пожал плечами:

– Буду подозревать, пока не получу доказательств обратного.

///

– Не боитесь? – поинтересовался Владимир.

– Чего именно? – не понял Вербин.

– Стать любителями живописи, – рассмеялся заместитель директора «Манежа».

Внутрь полицейские прошли самостоятельно, через служебный вход, а с Владимиром встретились в зале с картинами из частной коллекции, в котором по-прежнему толпилось большое количество людей. Позвонили и попросили подойти. Заместитель директора в просьбе не отказал, однако своим поведением давал понять, что времени у него мало.

– Вы к нам зачастили.

– Надышался культурным воздухом, – улыбнулся в ответ Вербин.

– И как впечатления?

– Скоро научусь отличать Мане от Моне.

– Не поверю, пока не увижу.

– Феликс упорный, – поддержал шутку Никита. – Если решит – сделает.

– Я буду рассказывать об этом внукам. – Владимир вопросительно посмотрел на Вербина: – Вы сказали, что появились новые вопросы?

– Появились, и очень важные. – Феликс протянул заместителю директора фото незнакомца. – Узнаёте?

– Нет, – ответил Владимир, внимательно изучив изображение. – А должен?

– Не обязательно.

– Кто это? Он причастен к скандалу?

– Это мы и пытаемся выяснить, – ответил Вербин. – Он мог быть на выставке в компании человека, фотографию которого вам показывали в прошлый раз.

– Я покажу эту фотографию сотрудникам, – пообещал Владимир. – Может, его кто-нибудь узнает.

– Буду признателен.

– Это всё?

– Ещё один вопрос.

Никита отошёл ответить на телефонный звонок, а Феликс кивнул на «Мальчика нет».

– Вам не кажется, что изображение ребёнка не соответствует размерам картины?

Логичный вопрос для далёкого от искусства человека, поскольку лицо мальчика находилось в самом центре довольно большого полотна. Всё остальное пространство было занято тёмным фоном.

– Таким образом художник достигает задуманного эффекта, – объяснил Владимир. – Каждая деталь картины работает на общую композицию, и в том числе – тьма. Она ведь неоднородна и позволяет Абедалониуму играть со светом.

– Скажите, существуют способы заглянуть под верхний слой?

– Зачем?

– Мне любопытно, нет ли на пустых участках чего-либо. Для этого ведь не обязательно смывать краску?

– Не обязательно и не нужно, – медленно ответил заместитель директора. – Можно сделать снимки в инфракрасных лучах, они покажут, есть ли под верхним слоем другие изображения, но для этого необходимо получить согласие владельца. Я, правда, не уверен, но могу уточнить. К тому же полотно выставлено…

– По ночам выставка закрыта.

– Я подумаю, можем ли мы это сделать… на законных основаниях.

– Спасибо.

Гордеев закончил разговор после того, как Владимир ушёл. Вернувшись, Никита мягко взял Феликса за руку, отвёл от «Мальчика нет», возле которого стояло больше всего посетителей, и тихо сообщил:

– Идентифицировали ещё одно тело из колодца. Вася Шипилов, на два года младше Кости Кочергина, пропал восемь лет назад в Псковской области.

– Его не искали?

– Искали, конечно, но решили, что ушёл в лес, заблудился, а дальше возможны варианты: болота, звери…

– И никто не связал два этих исчезновения?

– Во-первых, разные области. Во-вторых, Вася исчез… Точнее, был похищен, как мы теперь понимаем, на три месяца раньше. И шумихи вокруг его пропажи не было: его искали, прочёсывали лес, но через месяц поиски свернули. – Гордеев вздохнул и закончил: – Будем поднимать старые дела о пропавших детях из соседних областей.

И без особой радости посмотрел на подошедшую Веронику, пребывающую в том же образе «гранж», что и вчера. Только футболку поменяла.

– Привет.

– Привет, Гордеев. – Девушка оценивающе посмотрела на Феликса. – И тебе привет.

Вербин молча кивнул. И вспомнил, что до сих пор не рассказал Никите о том, что Вероника сопровождала его в «Деловую тыкву».

– Что вы здесь делаете?

– Работу работаем, – в тон ей ответил Никита. – А ты?

– Удивительное совпадение: я тоже, – рассмеялась Вероника. – Мы несколько видосов снимали. – Девушка кивнула на выходящего из зала парня. – Надо поддерживать интерес к блогу, пока с новостями туго. Вы ведь на месте топчетесь, да?

– У нас прорыв намечается, – серьёзно ответил Никита.

– Какой? – мгновенно повелась девушка.

– А это ты нам скажи, – выдал довольный собой Никита. – Мы тебя встретили и замерли, надеясь на очередное откровение.

– Ой, Гордеев, тебе ещё в детском саду должны были сказать, что сарказм – не твоё. Бери пример с Вербина, он совсем не такой. – Вероника перевела взгляд на Феликса и необычайно заботливым, почти материнским, тоном поинтересовалась: – Как ты вчера добрался до отеля? Всё хорошо?

– Добрался до отеля? – изумился Никита.

– Мы ужинали, – невинно сообщила Вероника, поправляя шапку.

– Она за мной следила, – добавил Феликс, отвечая на вопросительный взгляд Гордеева.

– Не знаю, как принято в Москве, но у нас в присутствии человека о нём не говорят в третьем лице, – произнесла Вероника, глядя Вербину в глаза. Снизу вверх, конечно, но в какой-то момент Феликсу показалось, что они с девушкой одного роста.

И ещё ему показалось, что Вероника обиделась, поэтому он негромко извинился:

– Прости, если задел.

– Молодец! – Девушка мгновенно вернулась к прежней манере поведения. – Вербин, ты меня радуешь: только вчера приехал в город, а уже пообтесался и пропитался питерской вежливостью.

– Такой же холодной, как море?

– Такой же благородной, как империя. А теперь вы мне расскажете, что вы тут делаете? Картины здешние вы миллион раз видели, но всё равно притащились. Что происходит? Что вы узнали?

Ответить полицейские не успели – помешал пронзительный, полный боли и отчаяния женский крик, наполнивший битком набитый зал. Крик, донёсшийся от картины «Лето волшебное».

///

На первый взгляд это была одна из самых неинтересных работ Абедалониума. Причём не только из четырёх новых, но вообще из всех выставленных, а значит – из всего, что написал знаменитый художник. Неинтересная и, по мнению критиков, слишком простая, нехарактерная для мастера.

Непонятная. Непонятно, зачем выставленная. А главное, непонятно, зачем написанная?

Маленькая девочка сидит на коленях у взрослого, лет сорока, черноволосого мужчины. Он устроился в удобном кресле на веранде, окна распахнуты, видны деревья, а вдалеке блестит под солнечными лучами залив. Мужчина мягким, но очень уверенным жестом обнимает девочку. Мужчина босиком, в белых, подвёрнутых брюках и голубой полурасстёгнутой рубашке. Он изображён в профиль. Уверенно прижимая к себе ребёнка, мужчина смотрит на залив. Или на другой конец веранды. И девочка смотрит туда же. И сидит так, что её волосы скрывают большую часть лица мужчины. Кудрявые волосы девочки красиво уложены. И одета девочка красиво: на ней праздничное голубое платье, белые колготки и синие туфли с бантиками. И на первый взгляд кажется, что девочка, наверное, накрашена, хотя в её возрасте это, мягко говоря, не обязательно. Но девочка накрашена – на второй взгляд, это становится очевидным. И ещё становится очевидным, но не на второй взгляд, а далеко не сразу, только если очень-очень внимательно приглядеться и попытаться подумать, что хотел сказать художник, почему он вообще взялся за эту простенькую, даже неказистую картину… Если приглядеться, если «войти» в полотно, то приходит понимание, что девочке неуютно на коленях мужчины. Её поза не неестественна – она чужда композиции. Кажется, что Абедалониум вырезал девочку из другой картины и с помощью фоторедактора перенёс на это полотно, но благодаря этому добился невероятного эффекта понимания происходящего – у тех, кто способен понять: девочке плохо и страшно. Но она не может не обнимать за шею довольного собой мужчину. А его рука уверенно сжимает маленькое тело ребёнка.

Тот, кто мог понять – понял.

Но сколько таких? Единицы.

Остальные поняли картину «Лето волшебное» много позже.

А тогда они услышали крик. Отчаянный, полный пронзительной боли женский крик. Все услышали, все, кто был в зале. Но прежде многие обратили внимание на женщину – до того, как она закричала. Потому что на неё нельзя было не обратить внимание. Но все обратили по-разному. Кто-то без стеснения пялился. Кто-то бросил быстрый взгляд и отвернулся, демонстрируя остатки воспитания. Какой-то юноша, скорее всего блогер, навёл на женщину камеру мобильного телефона, но снять не успел: его спутница, ярко одетая, с розовыми волосами и вызывающей татуировкой на левом плече, вдруг перестала улыбаться, заставила юношу опустить руку и что-то очень коротко, но, видимо, очень ёмко высказала. И юноша смущённо вернул смартфон в карман.

Нельзя.

Женщина, что застыла перед картиной «Лето волшебное», привлекала внимание, но её нельзя было фотографировать или снимать на видео, во всяком случае тем, в ком сохранилась хоть капля человечности. Потому что на её лице отразился настоящий, неподдельный ужас. Растерянность. Горе. Она смотрела на неказистую, «слишком простую для Абедалониума» картину, и по её щекам текли слёзы. Застывший взгляд. Судорожное, прерывистое дыхание. Перекошенные губы. Скрючившиеся пальцы. Женщина смотрела на картину не менее десяти минут, затем закричала – и тем привлекла внимание Вербина, повернулась и выбежала из зала.

– Никита, проследи за ней! – быстро произнёс Феликс, рывком повернув к себе Гордеева.

– Что? Зачем?

– Не знаю! Но узнай, кто она, где живёт и куда сейчас поехала!

– Задержать?

– Если успеешь.

– Ты серьёзно?

– Да!

Гордеев кивнул и бросился за женщиной.

– Зачем она тебе? Что произошло? – спросила Вероника.

– Боюсь, ей стало плохо, – ответил Феликс.

– Вербин, перестань!

– Ника, не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.

Как можно ответить на вопрос, если не знаешь ответ? Если ещё не догадался о происходящем, но есть полное ощущение, что вот-вот, через секунду или минуту, ты обязательно ухватишься за ниточку. Что нужно лишь подумать, вникнуть в происходящее, побыть в тишине.

Шум толпы не мешал, а вот на девушку он реагировал, отвлекался, поэтому Феликс не только бросил приказ, но, глядя Веронике в глаза, поднёс к губам палец, призывая к молчанию, и подошёл к картине. Все смотрели на двери, через которые выбежала странная женщина, а Вербин – на «Лето волшебное», пытаясь понять, что упустил.

Девочка и мужчина. Девочка сидит у мужчины на коленях. Мужчина доволен, очень доволен собой, а девочка – нет. Её поза неестественна. В чём неестественность? В позе. Очень смешно. В чём неестественность? В том, что девочка не отсюда.

«Не отсюда!»

Всё это время Вероника стояла рядом с Феликсом. Молча. Поняла, что сейчас нужно сделать так, как он просит, и то ли в знак благодарности за понимание, то ли потому, что больше не к кому было обратиться, Вербин наклонился к девушке и, продолжая смотреть на картину, негромко спросил:

– Ты видишь?

– Я вижу, что с ней что-то не так, но не понимаю, что именно, – честно ответила Вероника.

– Это не корявая работа, это специально корявая работа. Я уверен, что девочка взята с другой картины. Или с фотографии. Она не отсюда, очевидно, не отсюда. И оказалась на этом полотне специально.

– Неожиданно.

– Очень неожиданно. И очень трудно догадаться.

– Это послание?

– Судя по всему – да.

– Той женщине?

– Видимо.

– Скажешь, кто она?

Вопрос заставил Феликса опомниться. Он слегка тряхнул головой, словно сбрасывая с себя морок, и негромко начал:

– Вероника, ты…

– Ты сказал, что будешь называть меня Никой, – перебила его девушка.

– Но при официальном обращении…

– Ой, Вербин, перестань, откуда между нами возьмётся официальное общение? Ну, что ты как маленький?

– Просто знай, что если я серьёзен, то буду называть тебя…

– Никой, – твёрдо произнесла Вероника, твёрдо глядя Феликсу в глаза. – Как договорились.

Спорить Вербину не хотелось, не спорить не получалось, чем бы закончился диалог, неизвестно, но, на чьё-то счастье, в зал вернулся Никита.

– Упустил. – Впрочем, это было понятно по выражению лица. – Её машина ждала прямо у дверей… В смысле, ждала не знаю где, а подъехала прямо к дверям. Она села – и до свидания. Я не успел, Феликс, извини. – Гордеев выразительно посмотрел на Веронику, ответным взглядом девушка дала понять, что уходить не собирается, и Никита поинтересовался: – Что с ней не так?

– Я пока не знаю, – ответил Вербин. – Но думаю, что следующее преступление будет связано с ней. Поэтому нужно или проследить машину, или снять фото женщины со здешних видеокамер и как можно быстрее установить личность. Никита, это очень важно.

Гордеев понял, что Феликс не отвечает на вопросы не только потому, что ещё не знает ответов, но и чтобы не тратить время, поэтому кивнул:

– И то и другое сделаю. – И достал телефон.

* * *

– Мы стали часто встречаться, – заметил Урмас, положив телефон на стол экраном вниз. И тем показав, что собирается полностью сосредоточиться на разговоре.

– Что может быть естественнее обеда? – ответил Селиверстов тоном «кому какое дело?».

– Ужин.

– Спасибо, что не сказал «завтрак».

– Да пошёл ты.

Кукк ругнулся, но было хорошо заметно, что за сутки, прошедшие с их прошлой встречи, Урмас успокоился и даже расслабился: выглядел он бодрым, уверенным, сам охотно шутил и поддерживал шутки. И ничем не напоминал того невротика, с которым Фёдору пришлось общаться вчера.

– Мои завтра улетают, уговорил отправиться в отпуск пораньше.

Как и надеялся Урмас, вечерний скандал получился недлинным и в какой-то степени дружеским. Судя по всему, жене надоело сидеть в городе и, поругавшись для виду, она милостиво согласилась с предложением улететь на острова пораньше.

– И правильно, так тебе спокойнее, – поддержал приятеля Селиверстов. – Лена спрашивала, какого хрена ты срываешь детей из школы?

– Сказал, что у нас с тобой могут возникнуть проблемы.

– И ведь не соврал.

Урмас хихикнул. Из него иногда вырывался короткий, похожий на хихиканье смешок, показывающий, что Кукк пребывает в хорошем настроении и доволен собой.

– А что тесть?

– Тесть сейчас в Китае, оттуда летит в Москву и вернётся в город не раньше чем через десять дней.

– Надеюсь, за это время мы тут всё разрулим.

– И я надеюсь.

– Узнал что-нибудь у своих европейских друзей?

– По Абедалониуму у них всё то же, что и у нас, – рассказал Урмас. Он был известным коллекционером живописи, поддерживал связь с коллегами и представителями арт-индустрии по всему миру и попытался получить от них хоть какую-то информацию о таинственном художнике. – Они на ушах стоят из-за скандала и мертвецов из колодца. Новость для них очень горячая. Все обсуждают, все гудят, все пытаются найти Абедалониума, а он никому не отвечает. Даже немцам, которые ведут его дела.

– Это точно?

– Слушай, Федь, я пересказываю то, что мне сказали. Выдумывать мне незачем. А вот насколько они мне наврали – я не знаю. Но им мне врать незачем.

Селиверстов кивнул, показывая, что согласен с резонами Кукка, мужчины подождали, пока официант расставит закуски и наполнит бокалы красным, подняли самый распространённый тост: «Твоё здоровье!» – и продолжили разговор.

– Его тамошний агент запустил тему, что Абедалониум вскрыл гнойник, «Russian true crime» и теперь скрывается от русских гангстеров и спецслужб.

– А спецслужбы тут при чём? – удивился Селиверстов.

– Откуда мне знать? У них всегда виноваты «Кей-Джи-Би» и GULAG. – Урмас глотнул ещё вина, уже без тоста. – Агент пытается вывернуться из непростой, а главное – непонятной ситуации, и, поскольку он профессионал, получается у него неплохо. Во всяком случае, за границей никто даже не заикается, что Абедалониум может быть как-то связан с убийством детей. Его считают героем, бросившим вызов русской мафии. Ну и ГУЛАГу с «Кей-Джи-Би» тоже. В общем, полный сюр, но люди верят. И, соответственно, бизнес не протухает. Коллекционеры то и дело выходят с объявлениями о покупке работ Абедалониума, но в свободной продаже их нет, даже те, кто хотел избавиться от полотен, сейчас сняли объявления. Все ждут, когда на аукционе окажутся четыре новых полотна – за них будут биться.

– То есть промоушн удался? – уточнил Фёдор.

– Ещё как, – подтвердил Кукк. – По моим ощущениям, ценник взлетит втрое. А если Абедалониума убьют – то впятеро. «Мальчика нет» теперь картина с историей, а учитывая, что Абедалониума и так ценили, её захотят все.

Урмас отлично ориентировался и в арт-рынке, и в его игроках, и Селиверстов не видел причин не доверять его суждениям.

– Кстати, ты не уточнял, кому достанутся картины из частной коллекции в случае смерти Абедалониума?

– А зачем? – Кукк поднял брови, показывая, что не понимает смысла вопроса.

– Проанализировав происходящее, можно сделать вывод, что поднявшаяся шумиха выгодна владельцам картин и особенно – новых картин, – объяснил Селиверстов. – Или тому, кто станет владельцем после смерти Абедалониума.

– Я понял, – протянул Урмас. – Попробую выяснить.

– Хорошо.

– А что у тебя?

– Порадовать нечем, – поморщился Фёдор. – Из того, что ты знаешь: дело ведёт Голубев, «важняк» из СК, а от ментов командует Васильев, но реально рулит Гордеев. Очень опытный опер.

– Слышал о нём.

– Все слышали. – Селиверстов помолчал. – Информация по делу засекречена так, словно они там собирают ядерную бомбу следующего поколения. Группа большая, но за пределы вообще ничего не выливается, им начальник ГУВД лично внушение сделал. Начнёшь задавать вопросы снаружи – могут взять на карандаш, поэтому мои знакомые рисковать не станут, и я их понимаю. Рано или поздно, что-нибудь обязательно просочится, но сейчас там глухой забор.

– Жаль, – вздохнул Кукк.

– Дело ФСБ хотела забрать, но менты как-то отбились, оставили за собой. Возможно, потому что оно межрегиональное.

– Это как?

– Как – неизвестно, информации нет. Но мне сообщили, что к группе Гордеева прикомандирован «важняк» из Москвы – майор Вербин. Я попросил пробить инфу, сказали, что очень серьёзный сыскарь.

– Что он здесь делает?

– Никто не знает. Вербин приехал в среду, и его сразу воткнули в группу Гордеева.

– На помощь вызвали? – предположил Урмас.

– Если официально навесили «межрегионалку», значит, в Москве произошло преступление, связанное с делом Кости Кочергина, и формально Вербин расследует его.

– А неформально?

– А неформально он будет искать нас с тобой.

– Что случилось в Москве, что к нам «важняка» прислали? – растерянно протянул Кукк.

– Да что угодно! – буркнул Селиверстов. – Там постоянно что-то случается.

– Может, всё-таки уехать? – произнёс Урмас. Известие о приезде «серьёзного» опера из Москвы испортило ему настроение.

– Ты лучше перестань нюхать, – посоветовал Фёдор.

– Ты что, моя мама? – огрызнулся Кукк.

Но остановить Селиверстова не смог.

– Я тот, кто знает тебя тридцать лет, Урмас, и я не хочу начинать этой фразой печальную речь на твоих похоронах. Как не хочу рассказывать об этом сокамерникам. Не забывай, что мы балансируем на краю большого и очень глубокого бассейна, наполненного отборным дерьмом, и малейшая ошибка отправит нас в него. А твоё увлечение многократно увеличивает вероятность ошибки.

– Я не ошибусь, – хмуро пообещал Кукк. – Я понимаю, что на кону.

– Хорошо. – Лёгкость, с которой сдался Селиверстов, объяснялась просто: он знал, что давить на наркоманов бессмысленно, но надеялся, что инстинкт самосохранения окажется сильнее. К сожалению, не оказался.

Некоторое время мужчины ели молча, а покончив с горячим, Урмас осведомился:

– Был на выставке?

– Нет.

– Пойдёшь?

– Когда всё уляжется. – Фёдор взял зубочистку. – А ты был?

– На открытии.

– Картину видел?

– Картина как картина. – Кукк взялся за бокал. – Мне даже в голову не могло прийти, что из-за неё будут такие проблемы.

– И мальчишку не узнал?

– Сколько лет прошло.

– Это да… – Селиверстов перевёл взгляд на окно. – Если бы можно было всё отыграть обратно…

Но Урмас его не услышал, сделал глоток вина и то ли собеседнику, а скорее всего – себе, рассказал:

– Я ходил на «Демона скучающего». Хотел посмотреть, потому что… соскучился. Ты, наверное, не поймёшь, что я имею в виду, а я реально соскучился. Это дикой силы работа. С первого взгляда с ног сшибает… Кого-то пугает, кого-то злит, кого-то восторгает, но никого не оставляет равнодушным, даже тех, кто из всей живописи знает только «Чёрный квадрат». До дрожи пробирает… – Ещё один глоток. – Я ведь тогда тоже в аукционе участвовал, ну, когда «Демона» впервые выставили. Не потянул… А сейчас думаю: повезло. Отвёл бог.

– Веришь в легенду? – с улыбкой поинтересовался Фёдор.

– В неё трудно не поверить, потому что никого из владельцев «Демона», кроме Абедалониума, нет в живых, – тихо ответил Кукк.

– Их было всего двое.

– И оба убиты, – прежним тоном произнёс Урмас. – Сто процентов из ста.

– Но Абедалониум жив.

– Ты уверен?

* * *

– Женщину зовут Алёна Олеговна Иманова, в девичестве – Попова, – сообщил Гордеев, закончив говорить по телефону. – Фотографии из «Манежа» получились хорошие, поэтому её быстро вычислили с помощью системы распознавания лиц. Алёна Олеговна – известная светская дама, так что ошибка исключена. Автомобиль, на котором она уехала из «Манежа», сейчас находится на Итальянской улице… Чего ты сидишь? Поехали!

– Сейчас, сейчас… – Вербин вбил в навигатор адрес, проложил маршрут и выехал с парковки, аккуратно вписавшись в поток.

– Иманова живёт на Итальянской?

– Нет, она прописана по другому адресу, – ответил Никита, сверившись с присланными материалами. – Сейчас… – Он отправил запрос и примерно через минуту продолжил: – Но на Итальянской живёт её деверь, Ильяс Надирович Иманов, заместитель главы одного из городских комитетов.

Тон, которым Гордеев произнёс имя, не оставлял сомнений в том, что речь идёт о человеке известном и важном, однако Феликс всё равно уточнил:

– Большая шишка?

– Изрядная.

И оба они подумали о том, что в предполагаемую группу педофилов скорее всего входят люди влиятельные, высокопоставленные и богатые. Орлик в полной мере соответствовал первому и третьему критериям, не получилось ли так, что теперь они вышли на преступника, удовлетворяющего всем трём показателям?

– На картине изображена девочка, – напомнил Никита. Обошёлся без вступительных разъяснений, знал, что Феликс поймёт его с полуслова.

– Возраст подходит, – коротко бросил Вербин.

– Согласен.

– А кто муж Алёны?

– Эльмар Надирович Иманов, бизнесмен.

– Чем занимается?

– А чем они все занимаются? Бизнесом. – Гордеев помолчал и напомнил: – Я ведь сказал, что Ильяс, брат Эльмара, – изрядная шишка в правительстве города. – Напомнил так, словно всё объяснил. Впрочем, да – объяснил. – Приехали, ищи место для парковки.

В родном городе Никита прекрасно обходился без навигатора. Во всяком случае, в центре. И место для парковки нашлось почти сразу: Феликс вклинился между блестящим BMW и работягой «Ларгусом», после чего полицейские прошли во двор красивого жилого дома, а войдя – увидели на глазах растущую толпу. И Вербин, который не верил в совпадения, коротко выругался:

– Кажется, опоздали.

– Кажется, да, – угрюмо согласился Никита, вытащил удостоверение и громко поинтересовался: – Что случилось?

– Женщина выпала.

– Когда?

– Только что.

– Из какой квартиры?

– С пятого этажа. Вроде.

Задавая вопросы, полицейские не останавливались, уверенно разрезали толпу, а увидев тело – переглянулись.

– Это она.

Красивая молодая женщина, которая закричала, увидев картину «Лето волшебное». Алёна Иманова. В той же одежде, но сейчас – мёртвая. Голова повёрнута под неестественным углом, широко распахнутые глаза смотрят в никуда, на сером асфальте медленно собирается лужа крови.

Гордеев наклонился, попытался нащупать пульс, качнул головой и посмотрел на Феликса:

– Нет.

– Кто-нибудь уже позвонил в «Скорую» и полицию? – громко спросил Вербин.

– Да.

– Да.

– И я позвонила.

– Скоро приедут.

– Нужно подняться на этаж, – сказал Вербин.

– Согласен, – отозвался Гордеев.

– Пожалуйста, не приближайтесь к телу! – Вербин огляделся и скривился, увидев въехавший во двор ярко-синий Mini Cooper. С белой полосой и бортовым номером «13».

– Когда-нибудь она меня достанет, – проворчал Никита.

– Сейчас на неё нет времени, – ответил Феликс. – Пошли.

Надёжную металлическую дверь парадного им открыл кто-то из местных. Пропустил полицейских и произнёс:

– Мне кажется, женщина упала из квартиры Ильяса Надировича.

– Номер квартиры скажете?

– Нет.

– Почему решили, что из его квартиры?

– Я их вместе видел.

– Ладно, разберёмся.

Вышедшая консьержка хотела что-то добавить, но Вербин уже кивнул Никите на лифт, а сам направился к лестнице. Наверху, естественно, оказался чуть позже Гордеева и чуть запыхавшись. Отрицательно качнул головой, отвечая на невысказанный вопрос, встретил ли кого по дороге, и указал на приоткрытую дверь:

– Входим?

– Входим.

Оперативники понимали, что в квартире их вряд ли поджидает засада, но Никита на всякий случай достал пистолет, несильно толкнул дверь ногой и крикнул:

– Это полиция! Есть кто внутри?

Тишина.

– Повторяю: мы из полиции! И мы входим в квартиру!

Большая прихожая, даже, скорее, холл. Дорогая мебель, ростовое зеркало, в стойке чёрный зонт-трость. Впереди – двустворчатые двери в гостиную. Двери открыты, видна цепочка окон, их в большой, обставленной резной мебелью комнате не менее шести. Одно из средних распахнуто, возле него, прислонившись спиной к радиатору отопления, сидит черноволосый мужчина лет сорока. Начищенные до блеска туфли, чёрные носки, синие брюки, белая сорочка. Верхняя пуговица расстёгнута. На белоснежной ткани сорочки отчётливо виднеется большое кровавое пятно и торчащая из него рукоятка ножа.

– Как думаешь, «Скорую» имеет смысл вызывать?

Никита попытался нащупать у мужчины пульс, не нашёл и в точности воспроизвёл эпизод десятиминутной давности: покачал головой и коротко ответил:

– Нет. – И резко повернулся к двери, среагировав на звук затвора. – Вероника!

Щелчок, щелчок, щелчок – девушка фотографировала убитого с порога гостиной.

– Какого чёрта?!

– Это моя работа!

– Не смей выкладывать эти фотки! – взревел Гордеев. – Или я тебя убью!

Эмоциональное восклицание достигло цели: Вероника опустила фотоаппарат и сделала шаг назад. Посмотрела на Вербина, поддержки не нашла и торопливо, немного сбивчиво, произнесла:

– Всё, я поняла – никаких фоток.

– Просто уходи, – прошипел Никита. – Здесь место преступления, понятно? Это тебе не игрушки!

Девушка повернулась и выбежала на лестничную клетку.

Гордеев вернул пистолет в кобуру, попутно подумав, не его ли вид сделал своенравную Веронику покладистой, и посмотрел на подошедшего к трупу Вербина.

– Теперь вопрос, чьи пальчики на ноже? И есть ли они там?

– От ответа будет зависеть очень и очень многое. – Гордеев выглянул в окно, увидел подъехавший патруль и распорядился: – Феликс, я пойду вниз, а ты сиди, пока наши не явятся. Я предупрежу, что ты здесь.

– Договорились.

Оставшись один, Вербин внимательно оглядел помпезную гостиную: хрусталь, позолота, тяжёлые гардины, итальянская мебель, портрет хозяина в резной раме – художник идеально передал властное самодовольство городского служащего – и вышел в коридор, на ходу натягивая тончайшие латексные перчатки, которые на всякий случай прихватил из машины. Первая дверь налево – кабинет. Мебель такая же вычурная, гардины тяжёлые, портрет на стене не парадный, как в гостиной, а более «человечный» – Ильяс изображён на берегу залива. А на письменном столе, который, возможно, никогда не использовали по прямому назначению, на маленькой треноге установлена картина, которую Вербин искал. Авторская копия «Демона скучающего». Рядом распечатанный конверт с коротким письмом:

«Дорогой Ильяс Надирович! В эти дни в моём родном городе проходит очень важная для меня выставка. Первая выставка, которую я рассматриваю как подарок Санкт-Петербургу. Но я считаю, что одного подарка недостаточно. Я долго думал над тем, как можно особо отблагодарить людей, с которыми сводила меня судьба. Особо отблагодарить особенных для меня людей. Я всегда восхищался вашей энергией, направленной во благо города, и в знак своего уважения прошу принять этот скромный дар. Абедалониум».

* * *

Новая загадка Абедалониума! Связаны ли смерти на Итальянской с расследованием убийства Кости Кочергина? Интерфакс Северо-Запад

Вероника сдержала слово: фотографии из квартиры Иманова не опубликовала. Но броский заголовок и два фото Алёны: уходящей из зала и лежащей на земле, «выстрелили» не хуже. А самое главное, разумеется, заключалось в том, что девушка вновь опередила всех: покинув квартиру Иманова, Вероника не стала тратить время, устроилась на лавочке в противоположном от места трагедии углу двора и быстро написала статью, не забыв, разумеется, уточнить, что поехала из «Манежа» за Алёной, а не полицейскими – чтобы не подставлять мужиков.

И вновь оказалась в топе.

Женщина убила старшего брата мужа и выбросилась из окна после посещения выставки Абедалониума. ТАСС Санкт-Петербург

Подобными заголовками ленты новостей запестрели примерно через час после публикации Вероники. И многие из них сопровождали статьи сделанными девушкой фотографиями.

Роковое совпадение? Или нечто другое? Можно ли говорить, что крупный чиновник городского правительства стал жертвой выставки? ФОНТАНКА.ру

Вероника написала текст «на коленке», пока эмоции не улеглись. Писала, глядя на зевак, автомобили экстренных служб, врачей и полицейских. Наверное, поэтому её статья получилась самой искренней и остальные каналы просто перепевали её на свой лад.

Существует ли «проклятие Абедалониума»? Напомним, что два первых владельца самой знаменитой картины художника были убиты. Погиб работник музея, решивший сжечь «Демона скучающего». После открытия выставки мы узнали о трагедии Кости Кочергина, чья смерть явно была насильственной. И вот – новое убийство! Связано ли оно с Абедалониумом и его картиной «Лето волшебное», которая, как утверждают свидетели, произвела на Алёну Иманову сильнейшее впечатление? РБК Петербург

Вероника не могла не упомянуть вторую картину из частной коллекции. Догадывалась, что полицейские этому не обрадуются, но поскольку чёткого запрета не было, написала, что обратила на Алёну Иманову внимание в тот момент, когда женщина остановилась перед полотном «Лето волшебное» – одной из самых непонятных работ художника. «Судя по всему, теперь мы больше узнаем и о картине, и о том, почему Абедалониум её написал…»

Сообщения об аресте Эльмара Иманова, брата убитого Ильяса Иманова и мужа покончившей с собой Алёны Имановой, оказались преждевременными. Представитель господина Иманова сообщил, что Эльмар Надирович находится в своём доме и готов ответить на вопросы следователей. Правда, сейчас, по словам того же представителя, господин Иманов пребывает не в лучшем психологическом состоянии… Северная Звезда

Девушка догадывалась, что не лучшее психологическое состояние Эльмара Иманова вызвано не столько одновременной потерей жены и брата, сколько тем, что на картине «Лето волшебное» был изображён Ильяс. Видимо, Ильяс. А как получилось, что картина вызвала у Алёны истерику и привела к двум смертям, ещё предстояло выяснить.

* * *

– Гордеев сильно злится?

– Вообще не злится, – ровным голосом ответил Феликс.

Но Вероника не поверила.

– Врёшь.

– Чуть-чуть, – изменил показания Феликс.

На этот раз девушка задумалась. Но не потому, что поверила, а потому что хотела поверить. Размышления продлились с минуту, затем последовал осторожный вопрос:

– Правда?

– Ты нас не подставила, Ника. В статье ты связно объяснила, как оказалась на Итальянской, и все прекрасно понимают, что мы с Никитой при всём желании не могли тебе помешать. Фото из квартиры ты не выложила, за что тебе отдельная благодарность, а рассказать о преступлении имела полное право.

– Согласись, я рассказала профессионально?

– У тебя получился крутой материал.

И снова – довольно длинная пауза, за которой последовало признание:

– Не ожидала.

– Я не стесняюсь говорить правду, когда это уместно.

– Твои коллеги обычно помалкивают.

– Я в командировке.

– И можешь говорить о чём угодно?

– Кроме профессиональных тем.

– Тогда о чём мы будем говорить?

– А ты предложила встретиться, чтобы выведать что-нибудь о ходе расследования?

– И это тоже, – не стала отрицать Вероника.

– И даже не скрываешь?

– Я не стесняюсь говорить правду, когда это уместно.

– А сейчас уместно?

– Конечно. Ты ведь знаешь правду, поэтому врать бессмысленно.

– А если бы я не знал?

– Что? – не поняла девушка.

– Правду.

– Какую?

– Не важно какую. Если бы я не знал правду, ты бы мне соврала?

Вероника поджала губы и отвернулась. Воспользовавшись этим, Феликс улыбнулся.

Девушка позвонила, когда Вербин только-только вернулся в отель. Спросила, чем всё закончилось, Феликс ответил, что приездом криминалистов.

«Что собираешься делать вечером?»

Вербин промолчал.

«Только давай сегодня без машин, хорошо? И сначала погуляем? Ты когда последний раз был у нас? Пора проведать знакомые места».

И теперь они гуляли по пасмурному, но не дождливому Питеру, похожему на человека, который поднёс к лицу носовой платок, но передумал чихать. К вечеру похолодало, и Феликс порадовался, что не оставил в отеле шарф и перчатки. Вероника же явилась на встречу в длинной, ниже колен, синей куртке, слегка мешковатой, зато тёплой, и шапке. Шарф, перчатки, сапоги прилагаются, поэтому можно долго гулять по вечернему городу, задышавшему недавно ушедшей зимой.

– Пойдём сегодня в «Деловую тыкву»?

– Ты ведь всё равно не отстанешь?

– Не отстану, – подтвердила девушка. – А ты бы отстал?

– Нет.

– Значит, идём?

– Да.

– Обрати внимание: я не спросила «зачем?».

– Представляю, каких усилий тебе это стоило.

– Я заноза, да?

– Ты выбрала отличную тему для разговора.

– Давай поговорим о другом.

– О чём?

– О том, что я голодная.

– Я тоже.

– Едем в «Тыкву»? На такси отсюда минут пятнадцать.

– Нужно поесть до «Тыквы», – подумав, сказал Феликс.

– Почему?

– Во-первых, нужно, чтобы там нас ничего не отвлекало. Во-вторых, я – за разнообразие, а кухню «Тыквы» я уже попробовал.

– Знаю неплохое заведение неподалёку. Тебе понравится.

– Я разборчивый.

– Заодно и проверим.

– А столик там найдётся?

В пятничный вечер в хороших заведениях аншлаг.

– Там работают мои друзья, – ответила девушка. – Но нужно позвонить.

Позвонить, затем двадцать минут погулять, потому что всё было занято, и явиться к первому же освободившемуся столику. А когда явились, то выяснилось, что Вероника изменила стилю «гранж», выбрав облегающее чёрное платье, которое подчёркивало фигуру намного лучше, чем джинсы и футболка.

– Превосходно выглядишь.

– Не ожидал?

– Ты полна сюрпризов, – не стал скрывать Феликс.

– То ли ещё будет.

– Жду не дождусь…

С администратором Вероника обменялась поцелуями, Вербина представила: «Мой большой друг, да, всё правильно: очень длинный и пока не женат», о чём-то пощебетала с барменом, выбрала блюда, едва взглянув на меню, а когда Феликс определился с заказом и им принесли по бокалу вина, поинтересовалась:

– Вербин, ты действительно считаешь меня занозой?

– Я с удовольствием послушаю твою версию.

– Уверен, что с удовольствием?

– С удовольствием и с интересом.

Несколько мгновений девушка смотрела Феликсу в глаза, а затем совершенно неожиданно рассказала ему всё. Во всяком случае, всё то, что посчитала важным:

– Мне двадцать шесть лет. Я потеряла отца, когда мне было четырнадцать. Мать живёт в Калининграде с новым мужем. Дети нового мужа живут в Москве и не мешают нашей парочке наслаждаться жизнью друг с другом. Раз в год они приезжают в Москву, и раз в год – в Питер, не могу сказать, что я с нетерпением жду их в гости, но отношения у нас хорошие. Машину мне подарил бывший – подарок на развод. Алиментов не платит, мы договорились на разовые отступные. Квартира, в которой я живу, досталась от бабушки, а ту, в которой выросла, я сдаю. Я окончила журналистику и числилась среди тех, кто «подавал надежды». Меня взяли в очень крупную, известную на всю страну радиостанцию, но меньше чем через год выкинули, потому что я выложила в блог материал, который они не взяли в эфир, чтобы не обидеть крупного спонсора. На всякий случай: этого радио больше нет, и я этим удовлетворена, потому что бóльших лицемеров в жизни не встречала. Я на фрилансе, меня ценят, мои материалы охотно берут разные агентства, но история Абедалониума – мой шанс перейти в другую лигу. Поэтому я написала о скандале, не посоветовавшись с пресс-службой ГУВД, поэтому внимательно изучала все материалы и догадалась о Куммолово, поэтому поехала сегодня за вами. Я не слишком быстро говорю?

– Я успеваю.

– Не все могут этим похвастаться. Чаще сильно опережают.

Этот комментарий Феликс оставил без внимания. Девушка же сделала глоток вина и сообщила:

– Если честно, больше рассказывать не о чем. Давай закажем десерт.

– Если хочешь – закажи, я наедаться не буду. – Салата и горячего оказалось вполне достаточно, чтобы утолить голод. Не более. А кухня и в самом деле была недурна.

– Собираешься бегать с кем-то наперегонки?

– Я не знаю, как может закончиться вечер, поэтому предпочитаю быть сытым, но не объевшимся.

– А зачем сытым?

– Чтобы выпить.

– Наконец-то нормальный вечер! – обрадовалась Вероника.

– А как же вино?

– Вербин, не будь занудой. Вино – это часть ужина. А теперь мы идём развлекаться, ведь так?

Внешне всё было именно так: красивая пара решила провести вечер пятницы в «Деловой тыкве». Странный, конечно, выбор, но почему нет? Вкусы у людей разные.

Феликс заранее забронировал столик, поскольку понимал, что в пятницу в баре будет больше гостей, чем в будни, и войдя, увидел, что не ошибся – все столики, кроме их, оказались заняты, а за стойкой работали четыре бармена: к Николаю и его вчерашнему помощнику добавились ещё два парня. Но подходить к ним Феликс не стал, устроился за столиком и огляделся, надеясь увидеть среди посетителей незнакомца с фотографии.

Надежда не оправдалась. Зато Вероника не преминула отметить поведение спутника:

– Вербин, ты ведёшь себя как шпион.

– Сильно заметно?

– Смокинга не хватает, а так – вылитый Джеймс Бонд.

– Тебе нравится?

– Ещё не знаю. Зависит от того, что нас ожидает. – Она выдержала паузу. – Перестрелка?

– У меня нет оружия.

– Я думала, твоё оружие – мозги, – невинно заметила девушка. – Неужели я ошибалась?

– Иногда оружие приходится маскировать.

– Или зачехлять.

– Ты придумала, что закажешь?

– Ты же сказал, что напиваться нельзя?

– Любишь это дело?

– Я тебя дразню, Вербин, проверяю наличие чувства юмора.

– Ника, я взял тебя с собой только по одной причине: лучше ты будешь рядом, чем следить за мной, стоя на холоде.

– Как приятно, что ты обо мне заботишься. – Девушка положила ладонь на руку Феликса. – Я выберу для тебя самый красивый пакет.

– Пакет чего? – не понял он.

– Забудь, – махнула рукой Вероника. – Пусть будет бокал вина. Один.

– Сейчас закажу.

Феликс подошёл к стойке, кивнул Николаю, вчерашнему бармену, тот ответил, взглядом указал на напарника и велел ему принять у Вербина заказ.

– Говорят, ты меня искал?

– Не тебя, а своего старого товарища, – уточнил Феликс.

– Полицейский потерял друга?

– В жизни всякое случается. Меня зовут Феликс.

– Михаил. – Они обменялись рукопожатием, и бармен продолжил: – Я посмотрел фото, которое ты оставил. Тот человек приходил в «Тыкву» несколько раз.

– А этот?

Вербин протянул Михаилу фотографию неизвестного, с которым Чуваев встретился у отеля.

– Этого я здесь вижу постоянно, – улыбнулся бармен. – Зовут Арсен.

– Просто Арсен? – уточнил Вербин.

– Мы паспортными данными не обмениваемся.

– Он не похож на кавказца.

– Арсен – это коротко. Он как-то сказал, что полное имя – Арсений. Нормальное русское имя.

– Как себя ведёт?

– Спокойно. Дружелюбно. Как правило – один. Надирается иногда, например, в прошлое воскресенье был в стекло, но агрессивным не становится.

– Полная характеристика.

– У Ромки брат – полицейский, он периодически расспрашивает меня о разном, вот я и научился изъясняться на понятном вам языке. Мы, филологи, легко адаптируемся к коммуникативным особенностям собеседников.

– С вами нужно держать ухо востро.

– Почему?

– Потому что адаптируетесь. – Вербин не ожидал, что незнакомец с видео окажется завсегдатаем «Тыквы», обрадовался, но виду не показал. – Что можешь сказать о втором?

– В смысле, о первом?

– Ты ещё и математик?

– Ладно-ладно. – Михаил понимал, что чем быстрее ответит на вопросы, тем быстрее сможет вернуться к работе, поэтому постарался перейти на деловой тон. – Второй, который первый, появлялся у нас несколько раз и только с Арсеном. Вёл себя тихо.

– Как они держались вместе?

– Как друзья, которые давно не виделись.

– Девочек снимали?

– Один раз уехали в компании, но не с профессионалками: они ребята болтливые, весёлые и при деньгах, девчонки с ними охотно познакомились.

– Вернёмся к Арсену. Ты сказал, что в прошлое воскресенье он как следует надрался. Разве это подходящий день?

– Для Арсена – да, – тут же ответил бармен. – Я потому его в своё время и запомнил – Арсен частенько надирается именно по воскресеньям.

«Интересная привычка…»

– Что Арсен о себе рассказывал?

– Феликс, при всём уважении, мне нужно работать. Давай так: если Арсен сегодня явится, ты сам у него спросишь, что и как, а если не явится – поболтаем после закрытия. А я пока припомню всё, что о нём знаю.

– До закрытия я не дотяну – дел много, спать надо. Вот мой телефон. – Вербин протянул Михаилу визитку. – От руки я дописал телефон напарника. Если захочешь что-нибудь рассказать – не стесняйся. Но только нам двоим, больше никому. Договорились?

– У меня есть выбор?

– Миша, выбор есть всегда. Вопрос лишь в том, к чему приводит сделанный выбор. Продиктуй мне свой номер.

– Зачем?

– Вдруг я захочу тебя о чём-нибудь спросить?

Феликс вбил в память телефона продиктованный барменом номер, вернулся за столик и поднял бокал:

– Твоё здоровье.

– Вербин, ты такой простой… Но мне приятно. – Вероника сделала глоток вина.

– К тебе не клеились?

– Почему спрашиваешь?

– Волнуюсь.

– Вербин, открою секрет: бывает так, что я хожу в бары совсем одна.

– И чем это заканчивается?

– Какой ты любопытный. – Девушка улыбнулась. И эта улыбка совсем не походила на те, которыми она одаривала окружающих, будучи одетой в стиле «гранж». Эта улыбка была женственной, чарующей. Но уже через мгновение Вероника вернулась к прежнему тону: – Сам подумай, кто будет ко мне клеиться? Все видели, что я с тобой.

– Не благодари.

– А вдруг я пропустила интересное приключение?

– Тогда извини.

– Ты всё-таки душнила, Вербин… Закончил свои дела?

– Поговорил.

– Что будем делать дальше?

– Культурно отдыхать.

– Так и знала, что в итоге у нас получится романтическое свидание. Место, правда, так себе, в следующий раз пригласи меня в приличное заведение, хорошо?

– Мы были в другом заведении.

– Вербин, перестань душнить. Я ведь не капризничаю, а учу тебя благородному обхождению. Кстати, ты женат?

– Вовремя ты задала вопрос.

– Разве я ещё не спрашивала?

– Ты была уверена в себе.

– Я и сейчас уверена. Так ты женат?

– Был.

– А-а…

– Она умерла.

Девушка вздрогнула:

– Извини.

– Тебе не за что извиняться.

– Я попросила прощения за то, что из-за моих вопросов ты стал грустным.

– До этого я был весёлым?

Вероника рассмеялась.

– До этого ты был таким, каким я к тебе уже привыкла. – Но тут же вновь стала серьёзной: – С тех пор один?

– Я… – Феликс не собирался исповедоваться. Не потому, что время и место неподходящие, а потому что не любил. Но затем вспомнил честный рассказ Вероники и решил ответить тем же. – Некоторое время назад у меня завязались отношения, но нам пришлось расстаться, и я не знаю, что между нами сейчас происходит.

Потому что Марта уехала и ни разу не написала и не позвонила. Хотя не могла не знать, что люди, которых она боялась последние годы, больше не смогут причинить ей зла.

– Ты хорошо держишься.

– Я умею притворяться.

– Да уж…

Вербин выдержал короткую паузу, а затем вопросительно поднял брови:

– Пробил тебя на жалость?

Несколько секунд девушка обдумывала вопрос, затем вспыхнула:

– Ты мне соврал?

– Нет. – Феликс ответил честной улыбкой.

– Почему?

– А зачем?

– Все врут.

– Врут, чтобы показаться лучше, чем есть на самом деле. А мне это не нужно.

– Потому что и так хорош?

– Потому что не хочу.

– Не хочешь врать?

– Да, Ника, не хочу.

– Это всё Город, он всегда проверяет гостей, и они становятся настоящими, – неожиданно произнесла девушка. И поспешила уточнить: – Те из них, у кого внутри есть настоящее. – Выдержала недлинную паузу, задумчиво глядя Феликсу в глаза, и улыбнулась. Но не «снова», а глазами. Взглядом. – Знаешь, Вербин, что мы с тобой сделаем? Мы сейчас закажем по сотке крепкого, выпьем и пойдём гулять по набережным.

– Гулять ночью?

– В этом смысл, Вербин. – На этот раз Вероника улыбнулась не одними глазами. – В этом смысл…

двенадцать лет назад

Питерский дождь.

И каждый представил что-то своё…

Для кого-то резкий, очень шумный, за считаные минуты выливающий на старые крыши мегатонны воды, мгновенно смывающий с города надоевшую пыль, заставляя трясти головой и весело отфыркиваться. Для кого-то долгий, затянутый, когда серое плывёт перед глазами, а монотонный перестук навевает сон. Кто-то вспомнит мелкую морось, которая не любит, когда её зовут туманом; кто-то – сверкающие на солнце капли грибного дождя; а кто-то поёжится, представив, как холодная вода мешается с хлопьями снега…

В эту осень Город радовал жителей дождями на любой вкус.

Или одним непрекращающимся, бесконечно длинным дождём, периодически меняющим обличья, представляющимся то ливнем, то моросью и надёжно закопавшим солнце в толщу мокрых туч. Этой осенью питерский дождь исполнял соло. Вода была повсюду, не уходила и не пряталась, проникала под любую одежду и смеясь бежала по мостовым и тротуарам.

А рядом растекалась кровь.

Потому что в эту осень Город страшил жителей убийцей с громким именем. Безжалостным и неумолимым убийцей, который прятался в дожде и всегда подходил к жертве сзади. Но не преследовал, никогда не шёл за ней по пятам, рискуя оказаться замеченным или попасться на глаза патрулю. Никогда не преследовал, а появлялся вдруг: из-за угла, из-за дерева, из-за припаркованного фургона…

Сегодня – из-за припаркованного фургона.

К вечеру дождь усилился, не превратился в ливень, но стена из капель стала очень плотной и глушила свет окон и фонарей, помогая ночной тьме переделывать улицы на свой вкус. Город погрузился в дождливый мрак, различить в котором хоть что-то было весьма непросто, поэтому убийца чувствовал себя уверенно и спокойно. Вышел из-за машины, оказавшись в шаге за бредущим по тротуару мужчиной, поднял руку с пистолетом, но выстрелить не успел: несмотря на тьму, дождь и уличный шум, незамеченным убийца не остался – мужчина резко повернулся, одновременно взмахнув рукой и сбив руку убийцы вправо, что-то крикнул и бросился бежать. Надеясь, что ему помогут. Что рядом окажутся полицейские или убийца не станет стрелять при прохожих. Бросился бежать. Но лучше бы мужчина бросился сражаться, потому что есть мгновения, когда нужно полагаться на себя. Когда глубоко в душе, под толстым слоем цивилизационных запретов, юридических ограничений, наставлений мамы: «Лучше не вмешивайся», – и веры в то, что «кто-нибудь поможет», вспыхивает маленькое, почти задавленное, но такое важное пламя: «Сражайся!» Или тебя убьют. Или унизят. Или отнимут всё, что захотят, а захотят они всё.

Сражайся!

За свою жизнь. За свою честь. За свою веру. За возможность спокойно гулять по ночным улицам родного города.

Сражайся!

Но мужчина выбрал бегство. По абсолютно пустой улице, на которой никто не пришёл на помощь. Никто не стал свидетелем. Не спугнул убийцу, который с лёгкостью догнал мужчину и на ходу выстрелил ему в голову.

22 апреля, суббота

– Как прошёл вечер? – поинтересовался Гордеев, которому сегодня выпало быть за рулём.

– Смотря с какой точки зрения, – протянул в ответ Вербин. – Еда оказалась неплохой.

Уточнять, что ужинал он не в «Тыкве», а в другом заведении, Вербин счёл необязательным.

– Что полезное добыл?

– Второй бармен подтвердил, что Чуваев захаживал в «Деловую тыкву» в компании нашего незнакомца, которого бармен уверенно опознал. Сказал, что зовут Арсен, Арсений, и он довольно часто появляется в баре.

– Фамилия?

– Они не обменивались паспортными данными.

– Логично, конечно, но лучше бы обменялись. – Никита помолчал, после чего поинтересовался: – Барменам доверять можно? Не предупредят Арсена?

– Мне кажется, нет, – ответил ожидавший вопроса Вербин. – Что вчера, что позавчера говорили нормально, я не почувствовал подвоха.

А учитывая опыт Феликса, ответить Гордеев мог только так:

– Доверимся твоему чутью. – Пауза. – Теперь будешь пасти Арсена?

– Что ещё остаётся?

– Каждый вечер болтаться в «Тыкве»?

– Надо же где-то ужинать.

– Оставил барменам телефон?

– Оставил.

– Тогда зачем ездить?

– Надо же где-то ужинать, – повторил Вербин. – А «Тыква» не так далеко от отеля.

– Далековато, вообще-то.

– Люблю прогулки перед сном.

– Романтик, – хмыкнул Никита. И тут же, видимо решившись, спросил: – Вчера один ужинал?

В ответ Феликс мог промолчать, давая понять, что не хочет распространяться о личной жизни, или соврать. Но Вербин считал, что Никита не заслуживает ни первого, ни второго, поэтому ответил честно:

– Нет, не один.

– Что у тебя с Вероникой?

– Ничего. – Поймал недоверчивый взгляд товарища и очень серьёзно повторил: – Никита, даю слово: ничего.

Энергичная девушка Феликсу нравилась. Даже, наверное, больше, чем нравилась, и поэтому он не хотел упрощать их отношения.

– А в планах?

– Какие могут быть планы? Я убийство расследую.

– Потом уедешь и обо всём забудешь?

Гордеева тема волновала, поэтому Вербин решил расставить точки над «i».

– Никита, если тебе есть что сказать – говори, – негромко предложил Феликс. – Если не знаешь, как сказать то, что хочешь сказать, то подумай и после этого начинай разговор.

– Ты ей нравишься. Только не говори, что не видишь.

– Вижу.

– Вот. – Гордееву явно было очень неловко, но и молчать он не мог. – Веронике изрядно досталось в жизни. Ты знаешь, что в четырнадцать она потеряла отца?

– Да.

– Мать после смерти мужа стала искать новую партию, за что её, конечно, трудно осуждать. Нашла, сейчас, говорят, счастлива. Однако из-за её поисков Вероника заканчивала школу предоставленная самой себе. Но справилась, что в таких случаях не у всех получается. Окончила школу, поступила на журналистику в СПБГУ, с первого курса подрабатывала, поэтому с трудоустройством проблем не возникло, да и не могло возникнуть – Вероника считалась восходящей звездой. А потом у неё всё пошло кувырком. Сначала умерла бабушка, которая поддерживала Веронику после смерти отца – её смерть стала очень сильным ударом. Потом Вероника вышла замуж, но неудачно. Парень считался завидным женихом: и красивый, и из богатой семьи. Но, как оказалось, плотно сидел на героине. Хотел Веронику подсадить, но она молодец – не поддалась. Пыталась его вылечить, ездила по врачам, уговаривала ложиться в разные клиники, а когда поняла, что бесполезно – заговорила о разводе. Расстались, вроде, мирно, но сам понимаешь, опыт для неё был очень горьким.

– Не сомневаюсь.

– Ничего, что я тебе сплетни пересказываю?

– Это не сплетни, – серьёзно ответил Феликс. – Ты хочешь защитить Веронику, но не можешь на меня давить. Поэтому рассказываешь правду.

– Да, всё так. – Никита помолчал, совершил пару обгонов, вернулся в свой ряд и продолжил: – И напоследок у Вероники возникли проблемы с работой – она пошла против очень крутой компании, в которой работала… ну, в те времена компания была крутой. Медийные киллеры с серьёзной крышей, которая позволяла им вести себя предельно нагло. Вероника раскопала грязные делишки их спонсора, сделала большой материал о крупном мошенничестве и предложила опубликовать. А когда ей велели заткнуться, выложила материал в блоге. Спонсор с тех пор живёт в Лондоне и рассказывает в интервью о царящей в России «атмосфере ненависти», а Вероника вылетела с работы, попала в «чёрный список» и долгое время публиковалась только в своём блоге. Потом медийных киллеров оставили без работы, крупные агентства снова стали брать у Вероники материалы, но на контракт с ними она не идёт, остаётся на фрилансе.

И сама история, и то, каким тоном Гордеев её рассказал, объяснила Феликсу причины необычайной терпимости, которую демонстрировал Никита по отношению к своенравной девушке.

– Ты её не обижай, пожалуйста, – закончил, тем временем, Гордеев. – Вероника хорошая.

– Мог бы не говорить.

– Я на всякий случай. А то кто вас, москвичей, знает?

– Жить в Москве и быть москвичом далеко не одно и то же. Ты должен это понимать по собственному опыту.

– Как жить в Питере и быть питерцем?

– Ага.

– Я тебя услышал.

– А я – тебя.

– Вот и договорились. А теперь к делу.

Если верить навигатору, к особняку Иманова полицейские должны были подъехать через двадцать минут, которых было более чем достаточно, чтобы продумать предстоящий разговор. А Феликсу – для получения информации, которой у него ещё не было.

– Первое и главное: мы точно знаем, что Эльмар, брат убитого Ильяса Иманова, пришёл к нему вместе с Алёной. Это подтверждено видеокамерами и перемещениями телефона, – рассказал Никита, не отрывая взгляда от дороги. – Эльмар и Алёна встретились на улице, рядом с домом, поднялись в квартиру Ильяса, произошла ссора, о причинах которой, надеюсь, мы скоро узнаем. В результате ссоры Алёна вылетела из окна, Ильяс получил одно проникающее в спину, два в живот и скончался до прибытия «Скорой», а Эльмар ухитрился улизнуть от нас и добраться до своих. На какое-то время он пропал со всех радаров, затем появился адвокат Усубов и сообщил, что у Эльмара нервный срыв, но он готов ответить на наши вопросы.

– Не слишком ли нагло они себя ведут? – поинтересовался Вербин.

– А вы в Москве брата видного члена городского правительства, пусть и мёртвого, сразу в изолятор тащите? – в тон ему ответил Гордеев.

– Зависит от оснований.

– Усубов сказал, что оснований у нас не будет, и оказался прав: отпечатки на ноже принадлежат Алёне и только ей, а на её руках обнаружена кровь Ильяса. Эксперты клянутся, что оставшийся в теле нож никто не трогал, то есть не было попыток уничтожить чьи-то отпечатки. А на плече Алёны – гематома с чётким отпечатком большого пальца Ильяса.

– Получается, Алёна ударила его ножом, Ильяс схватил её и вытолкнул в окно?

– Получается так, – подтвердил Никита.

– А Эльмар на всё это просто смотрел?

– Сейчас узнаем.

– Для этого его нужно разговорить.

– Думаю, он обязательно что-нибудь расскажет, иначе бы не согласился на встречу.

– Адвокат будет?

– Да.

– Значит, они что-то придумали.

– Именно. – Гордеев бросил взгляд на навигатор. – Есть ещё кое-что: на лице Ильяса обнаружена слюна. В смысле, не те следы, которые могут появиться, как если бы ему кричали в лицо… Эти следы тоже есть. А именно…

– Плевок, – подсказал Вербин.

– Да, – кивнул Никита. – И предположительно, это слюна Эльмара.

– Быстро вы проводите экспертизу.

– Я ведь сказал, что Ильяс был большой шишкой, – напомнил Гордеев. – В Смольном топают ножками – у нас люстры на потолке качаются. Люди всю ночь работали не покладая рук.

А окажись убитый обычным человеком, результаты были бы, в лучшем случае, дня через три. А брат убитого провёл бы это время под стражей.

Ещё один взгляд на навигатор:

– Приехали. Дом должен быть где-то здесь.

Но правильнее, конечно, называть его особняком: большое трёхэтажное здание с трудом помещалось на участке, производя впечатление излишне массивного и чересчур помпезного строения, даже в ряду себе подобных – на этой тихой улице стояли только богатые дома, а въезд перегораживал шлагбаум. На территорию особняка машину полицейских не пустили, попросили припарковаться на гостевой площадке слева от шлагбаума. На крыльце их встретил плотный, улыбчивый брюнет в джинсах, белых кроссовках и вязаном джемпере. Представился адвокатом Усубовым и проводил в большую гостиную, где полицейских ожидал хозяин особняка. Внутри, как и предполагал Феликс, наблюдались мраморные полы, венецианская штукатурка, хрусталь, резная мебель и позолота где только можно – вкус у братьев Имановых оказался схожим. В холле гостей встречал большой парадный портрет Эльмара и Алёны. В гостиной висели два отдельных: слева и справа от камина.

– Господин Иманов, Эльмар Надирович.

Хозяин ждал посетителей в кресле, увидев их, подниматься не стал. И даже после представления Усубова не обозначил желания протянуть для рукопожатия руку. Продолжил сидеть, как сидел.

В ответ Феликс коротко бросил: «Майор Вербин», – и без спроса устроился на стоящем напротив кресла диване. Гордееву пришлось повести себя так же. Если Иманов и Усубов оказались задеты поведением полицейских, они этого не продемонстрировали. Адвокат уселся в соседнее с Имановым кресло, а Эльмар задумчиво произнёс:

– Алёна хотела жить именно здесь, недалеко от Петергофа. Я не считал это удобным, но исполнил её желание. Я её баловал. – Пауза. – Рассказал, чтобы вы понимали наши отношения. И поняли, что я сейчас испытываю.

– Мы постараемся не затягивать, – пообещал Гордеев.

– Будем признательны, – сухо обронил Усубов.

– В первую очередь нас интересует, что произошло вчера. Изложите, пожалуйста, вашу версию событий. Конечно, только тех, в которых вы принимали непосредственное участие.

– С какого момента?

– Как посчитаете нужным.

Иманов бросил взгляд на адвоката, тот коротко кивнул, словно подтверждая, что всё идёт по плану, и хозяин особняка начал рассказ:

– Я уехал на работу приблизительно в десять утра, в это время Алёна была в нормальном настроении. Даже, наверное, весёлом настроении и много шутила, потому что вечером нас ждали в гости. Мы договорились созвониться после обеда и окончательно решить, где встретимся: в гостях или у меня в офисе. Я уехал… – Иманов потёр левой рукой шею. – Потом, как я понимаю, что-то случилось, Алёна спешно собралась и поехала в город. Не в той одежде, в которой должна была быть вечером, в обычной. Позвонила мне. Была очень расстроена в этот момент, даже, наверное, на грани истерики. Сказала, что мы должны срочно встретиться у дома брата. Я был недалеко, приехал почти сразу… Я вчера сам был за рулём, без водителя… Решил покататься… И мы с Алёной встретились.

Его речь становилась всё более и более медленной, видимо, Иманов действительно переживал. Или нервничал. Или недостаточно хорошо выучил текст.

– Алёна Олеговна сказала, зачем ищет встречи с вашим братом? – мягко перебил Иманова Никита.

– По личному делу, о котором я бы не хотел распространяться.

– Эльмар Надирович, хочу напомнить, что мы имеем дело с убийством или, вполне возможно, с двойным убийством.

– К которым мой клиент не имеет никакого отношения, – вступил в разговор Усубов. Он или знал, или не сомневался в результатах экспертиз и выводах криминалистов.

– Эльмар Надирович – единственный свидетель преступления.

– И мой клиент готов честно рассказать всё, что видел. Чему был свидетелем.

– Я должен знать, с чего началась ссора.

– Зачем?

– Чтобы решить, мог ли ваш клиент принимать в ней участие.

– Вы расследуете ссору или убийство?

– Это связанные события.

– К убийству мой клиент не имеет отношения. И мы будем ходить по кругу, пока вам не надоест.

– Алёна сказала, что брат её оскорбил, – подал голос Иманов.

Судя по спокойствию адвоката, это была запланированная реплика, приготовленная на случай, если полицейские станут давить сильнее ожидаемого.

– Алёна Олеговна уточнила, как именно Ильяс Надирович её оскорбил?

– Нет.

– Вы спрашивали её об этом?

– Нет.

– Почему?

– Моя жена спокойная, уравновешенная женщина, но ни во время телефонного разговора, ни при нашей встрече она такой не была. Честно говоря, я вообще не помню её такой… – Иманов на мгновение сбился. Не хотел, машинально получилось, под влиянием эмоций, которые он тщательно скрывал. И коротенькая пауза сказала Феликсу, что некоторое время назад Эльмар уже видел жену в подобном состоянии. Впрочем, было бы странно, если Эльмар и Алёна спокойно прошли через то, что им довелось пережить. – Я решил оставить расспросы до встречи с братом.

– На записи с домовых камер отчётливо видно, как Алёна Олеговна о чём-то вам рассказывает, причём весьма эмоционально.

– Она ругалась.

– Вы мрачны.

– Я должен был улыбаться? Родной брат крепко поссорился с моей любимой женой… Вы видите повод для веселья?

– Во время разговора вы смотрели видео на телефоне Алёны Олеговны. Кстати, мы не смогли найти телефон.

– Возможно, его украл кто-то из прохожих, – предположил Иманов. – У Алёны был очень дорогой телефон.

– Он мог пережить падение с пятого этажа?

– Откуда мне знать?

Гордеев посмотрел на Феликса, который до сих пор помалкивал, увидел едва заметное пожатие плечами и вновь повернулся к хозяину особняка.

– Извините, что я вас перебил, Эльмар Надирович, пожалуйста, продолжайте.

– Мы поднялись в квартиру брата, и Алёна… Алёна сразу начала скандалить. Я был так изумлён, что плохо помню, что именно она кричала. В основном это были оскорбления, в том числе очень грубые. А брат держался так, словно действительно виноват. И это меня окончательно смутило… – Иманов нервничал, но его волнение было вызвано не опасениями, что его в чём-то уличат, а тяжестью воспоминаний – это полицейские и видели, и понимали. – Брат иногда смотрел на меня, ждал поддержки, а когда понял, что не дождётся, стал очень зло отвечать Алёне и один раз даже замахнулся на неё. Тут я не выдержал, отбил его руку и начал ругаться. Не помню деталей, но я кричал что-то о том, что он обязан уважительно относиться к моей жене. Мы все были на взводе, очень сильно раздражены и, наверное, поэтому я не заметил… – Иманов выдержал продуманную паузу. – Я только потом осознал, что, пока мы с братом ругались, Алёна сходила на кухню, взяла нож, вернулась и ударила брата сначала в спину, а потом, когда он повернулся – несколько раз в живот. Я не помню, сколько именно – в этот момент брат стоял ко мне спиной и… – Эта пауза была не продуманной, а естественной, очень искренней. – …И толкнул Алёну в окно. Я думаю, это получилось инстинктивно, брат защищался.

– А вы? – очень мягко спросил Никита.

– Я оторопел.

– Мой клиент находился в состоянии аффекта, – быстро, но не скороговоркой добавил Усубов.

– Почему вы не помогли брату? – негромко спросил Вербин.

– То есть? – не понял Иманов.

– Можно было попробовать остановить кровь или вызвать «Скорую». Вы не сделали ни того, ни другого.

– Он выбросил мою жену в окно. У меня на глазах.

– Мой клиент кинулся на помощь любимой жене, – вставил своё слово адвокат.

– Я должен был узнать, как она. Увидеть её. – Хозяин особняка выдержал паузу. – В тот момент у меня не было других мыслей.

– Судя по записям с домовых видеокамер, к телу супруги вы не подходили, – заметил Гордеев.

– Я не смог, – вздохнул Иманов. – Услышал, что люди сказали, мол, разбилась насмерть, и не смог.

Этот ответ прозвучал искренне, но при этом – заученно. Не заученно искренне, а просто – заученно. И при этом – искренне. Этот ответ, наверное, придумал адвокат, но он полностью совпал с внутренним ощущением Иманова. А вот про телефон он солгал. Судя по всему, Алёна выронила его перед тем, как Ильяс толкнул её в окно, и Эльмар его забрал. И не забыл отключить.

– Напомню, что мой клиент пребывал в состоянии аффекта, – повторил Усубов.

– Я не мог там оставаться. – Иманов продолжил до того, как адвокат закончил говорить. – Вышел на улицу, сел за руль и уехал.

– Куда вы поехали?

– К нему. – Кивок на адвоката.

– Почему окно было открыто? – спросил Гордеев.

– Брат часто держал окна открытыми. Считал кондиционированный воздух мёртвым.

– На лице Ильяса Надировича обнаружили вашу слюну.

– Видимо, вылетела в пылу… разговора. Мы кричали друг на друга.

– Вы или ваш брат заказывали ювелирные украшения у Леонида Дмитриевича Орлика? – вдруг спросил Вербин.

Неожиданный вопрос заставил Иманова и Усубова сбиться. Несколько мгновений они в замешательстве смотрели на полицейского, затем адвокат поинтересовался:

– Какое отношение это имеет к нашему делу?

– Хочу подтвердить, что никакого, – спокойно объяснил Феликс.

– Но…

– Я знаю про Орлика, однако мы с Алёной никогда к нему не обращались. – Иманов решил, что проще ответить, чем пытаться выудить из полицейских правду.

Чтобы не затягивать.

– «Знаете» – это значит «знакомы»?

– Нет, слышал о нём и видел его работы. Мы не знакомы.

– А ваш брат?

– Клиентом тоже не был, брат обязательно бы похвастался. А был ли знаком – понятия не имею.

– Почему вы спрашиваете об Орлике? – настороженно осведомился Усубов.

– У нас есть для этого основания, – официальным тоном ответил Гордеев. – Как и для следующего вопроса. – Он поднялся с дивана и передал хозяину особняка две фотографии. – Вам не доводилось встречаться с этими людьми? Или видеть их в окружении Ильяса Надировича?

Иманов, что стало некоторой неожиданностью для полицейских, фото Чуваева и Арсена изучил внимательно, не просто мельком глянул, после чего уверенно ответил:

– Нет, ни разу. Или просто не запомнил. – Пауза. – Кто это?

– Люди, которые, как мы считаем, могут иметь отношение к ссоре между Алёной Олеговной и вашим братом, – ответил Феликс, глядя Иманову в глаза. Но смутить пока не сумел.

– Каким образом они могут быть причастны?

– Это всего лишь предположение.

– Мы закончили? – довольно громко спросил Усубов.

– Один вопрос и, думаю, да, – вежливо произнёс Вербин.

– Задавайте.

Феликс тоже поднялся на ноги, подошёл к креслу и показал Иманову открытую на смартфоне фотографию. Показал так, чтобы изображение видел только хозяин особняка.

– Пожалуйста, покажите эту картину.

До сих пор Иманов был мрачен. Угрюм. Расстроен. Но при взгляде на экран смартфона его лицо перекосилось от боли. Которая сменилась бешенством, когда Феликс уменьшил изображение и отец Сары увидел картину целиком. Сжал кулаки и хрипло выругался.

– Что там? – быстро спросил адвокат.

– Сиди, – резко бросил Иманов.

Вербин убрал смартфон и вопросительно поднял брови, отвечая на очень жёсткий и очень тяжёлый взгляд хозяина особняка.

– Ты не должен об этом спрашивать, – медленно произнёс Иманов.

– Буду благодарен, если мы вернёмся к прежнему тону.

– Это всё должно остаться…

– Эльмар Надирович, пожалуйста, следите за словами, – перебил клиента Усубов. – Наши посетители находятся при исполнении.

– Забудут.

– Давайте не будем проверять эту теорию?

И, как ни странно, Иманов послушался. Сделал пару глубоких вздохов, встал и кивнул Вербину:

– Пойдём. – И добавил для Усубова и Гордеева. – А вы оставайтесь. Мы с ним поговорим и скоро вернёмся.

Феликс демонстративно положил смартфон на журнальный столик.

Иманов заметил, но не среагировал. Вывел Вербина в холл, коротким жестом показал, что нужно подняться на второй этаж, остановился перед одной из дверей и, глядя на неё, произнёс:

– Это не должно всплыть.

– Если всплывёт, то не от меня, – твёрдо ответил Феликс. – Точнее, это уже всплыло, Эльмар Надирович. Кто-то вытащил грязь, и я ищу того, кто это сделал. Но не знаю, каким будет следующий шаг, потому что пока игру ведёт он.

Иманов прошипел короткое ругательство, но предназначалось оно не полицейскому.

– Что было на видео, которое показала вам Алёна Олеговна?

– Ты хотел видеть картину. – Иманов открыл дверь, как оказалось – в детскую, сделал пару шагов и остановился: – Портрет предназначался для этой комнаты. Алёна не стала здесь ничего менять, говорила, что не готова. Да и я не был готов.

Это была большая и очень красивая детская, предназначенная для любимой принцессы: светлые тона, множество игрушек и картина на стене – девочка на качелях. Здесь её поза была абсолютно уместна. И платье. И красивая причёска. А на лице – ни грана косметики. Обычная маленькая девочка на красивых качелях.

– Брат насиловал мою дочь, – глухо произнёс Иманов. – И теперь мы знаем, почему два года назад Сара покончила с собой. – Ещё одно ругательство. – Вчера утром, после того как я уехал, Алёне пришло сообщение, что на выставке Абедалониума есть очень интересная картина, которая напрямую связана с Сарой. И фото. Только снятое так, что не видно… всего остального. Снята так, как ты мне показал сначала – только Сара. Жена поехала в «Манеж», увидела картину, и тут ей прислали видео. Дальше ты знаешь.

– Дальше всё было так, как вы рассказывали?

– Да. Я не сказал только о том, что мне известна реальная причина ссоры, – ответил Иманов, не отрываясь глядя на портрет дочери.

– Зачем вы забрали телефон?

– Я никому не покажу это видео, – покачал головой Иманов. – Никогда и никому.

И как его обвинять? Кто его обвинит?

– Вы уверены, что на видео был ваш брат? – тихо спросил Вербин.

– Сара называла его «дядя Ильяс».

– А лицо? Фигура?

– Видеокамера была установлена на лбу. Ну, или где там… В общем так, что съёмка велась от первого лица.

– То есть брата вы не видели?

– Нет, – медленно произнёс Иманов. – Но зачем Саре так называть насильника?

– Где всё происходило?

– В квартире брата, в комнате, которую он отвёл Саре.

– Где в это время находились вы с супругой?

– Улетали на неделю, решили отдохнуть от всего… И от всех… Алёна себе этого так и не простила.

– Как ваш брат отреагировал на обвинение?

– Отрицал. Но…

Иманов замолчал. И молчал так долго, что Вербину пришлось мягко напомнить о себе:

– Но?

– Я видел, что он в замешательстве. – Иманов покачал головой. – Это было не отрицание растерявшегося от необоснованного наезда человека, а именно замешательство от того, что всплыло нечто тайное. Я видел страх в его глазах… И… – В это мгновение Иманов вспомнил о «странных» вопросах, которые задавали полицейские, и посмотрел Вербину в глаза: – Хочешь сказать, что брат не насиловал Сару?

– Я пока не знаю.

– Как это?

– Мы ведём расследование, и ваш случай уже второй, связанный с картинами Абедалониума. Кстати, как получилось, что он написал портрет вашей дочери?

– Алёна этого хотела. Причём не просто портрет, а портрет от художника с большим именем и… – Иманов нахмурился, а затем неожиданно попросил: – Покажи мне ещё раз те фотки.

///

– Портрет Сары Имановой был написан два года назад, – рассказал Феликс, когда они с Никитой выехали с «улицы миллионеров». – В то время Абедалониум уже получил мировую известность, но сохранил особое отношение к Санкт-Петербургу и его жителям и иногда соглашался писать портреты на заказ. Разумеется, очень редко, как говорил желающим Крант, «только если мастеру понравится типаж». При этом ценник выставлялся хоть и большой, но не запредельный, поэтому желающих заполучить в домашнюю коллекцию картину от самого Абедалониума отбоя не было. Алёна Иманова грезила портретом дочери, отправила заявку, как и все остальные, и ей повезло: перезвонил Крант, сообщил, что Абедалониума заинтересовало предложение и он хочет прислать своего человека, чтобы принять окончательное решение. Ты уже понял, кто был этим человеком?

– Чуваев.

– Ага, – подтвердил Вербин. – Со второй попытки Эльмар его опознал, хотя видел всего один раз.

– То есть Абедалониум приезжал к клиентам под видом собственного помощника?

– Возможно, возможно… – Феликс задумчиво посмотрел на встречные машины. – Чуваев попросил одеть девочку так, как она должна быть на картине, и несколько часов её фотографировал. Через два дня Крант сообщил Имановым, что Абедалониум выбрал их. А ещё через неделю они получили портрет.

– Так быстро?

– А ты знаешь, как работают художники?

– Понятия не имею.

– Я тоже, – рассмеялся Вербин. – Может, быстро, может, нет… Имановы стали обладателями портрета от самого Абедалониума и хвастались им налево-направо. А через несколько месяцев их дочь покончила с собой.

– Я помню тот случай, – протянул Гордеев. – Девочка выпрыгнула из окна, и никто не смог объяснить причину её поступка… Что было на видео?

– Имановы были уверены, что на видео Ильяс насилует их дочь.

– А в действительности?

– В действительности Эльмар уничтожил телефон. Говорит, что ни лица, ни фигуры насильника на видео не видно. Только девочка, которая называет мужчину «дядей Ильясом».

– Вот почему он ни разу не назвал брата по имени, – догадался Никита. Он тоже умел быть внимательным.

– Согласен… Брат для Эльмара умер во всех смыслах, – кивнул Феликс. – Но кое-что не сходится.

– Что именно?

– Если бы мы не заметили Алёну в «Манеже» и не поехали за ней, то не связали бы смерти Ильяса и Алёны с выставкой. А случай с Костей Кочергиным показывает, что Абедалониуму нужна шумиха.

– Связали бы, – уверенно ответил Гордеев. – Пока ты общался с Имановым, мне позвонили наши и рассказали, что несколько информационных агентств получили пакеты с флешками, на флешках – видеозаписи развратных действий с Сарой Имановой. К счастью, никто эту грязь не опубликовал, все побежали к нам.

– Тогда сходится.

– Второе. В компьютере Ильяса нашли детскую порнографию. В том числе – самодеятельную.

– Девочки?

– Только девочки.

– Спроси, как было снято.

– Я спросил. Ребята сказали, что все самодеятельные видео сняты с налобной камеры.

– Кто-нибудь из детей называл насильника «дядей Ильясом»?

– Спрошу, – пообещал Никита. – Но не думаю, что это важно: Сара его знала, а другие – не факт.

– Уточнить нужно… И пусть обратят внимание на локации: Эльмар сказал, что Ильяс насиловал Сару в своей квартире.

– Неосторожно, – заметил Вербин.

– Согласен. – Гордеев помолчал. – Догадался о третьей новости?

– Где нашли «Демона»?

– В кладовке. Мы пока не знаем, кто доставил картину, подозреваю, частный курьер, как и в прошлых случаях. Постараемся его найти. Иманов вскрыл коробку, посмотрел, что внутри, но выставлять напоказ не стал. Как и Орлик.

– Тут есть над чем подумать…

– Получается, Иманов входил в ту же группу педофилов? – высказал напрашивающееся предположение Гордеев.

– Но там были исключительно мальчики.

– Педофилам не всё равно?

– Насколько я помню – нет, – ответил Феликс. – Это расстройство уже сформированного предпочтения.

– Тогда получится, что Абедалониум сдал нам второго преступника. И причастен он или к первому, или ко второму преступлению… Или ни к одному из них. – Гордеев помолчал. – Но как он узнал о преступлениях?

– Победитель этой викторины получит главный приз. – Феликс прищурился. – Можно предположить, что, узнав о самоубийстве Сары, Абедалониум вспомнил весёлую, жизнерадостную девочку, понял, что с её смертью что-то не так, каким-то образом добрался до компьютера Ильяса и обнаружил доказательства творимых им мерзостей.

– И замолчал на два года?

– И написал «Лето волшебное».

– Почему так сложно?

– Потому что, допустим, уже написана картина «Мальчика нет».

– Абедалониум планирует большой скандал, – протянул Гордеев. – И банда педофилов – не единственная цель, по которой он хочет ударить.

– Кстати, у нас до сих пор нет ни одного подтверждения того, что Чуваев обучался в художественной школе или просто занимался живописью, – напомнил Феликс, просматривая записную книжку.

– То есть Чуваев – Абедалониум Шрёдингера?

– Вроде того.

– Что нам это даёт?

– Пока нет доказательств – ничего. Но история Имановых показывает, что события развиваются по заранее написанному сценарию и смерть Чуваева, если предположить, что он действительно Абедалониум, реализации планов не помешала. Возможно, он учитывал вероятность своей гибели.

– У него должны быть помощники, – подумав, высказался Никита.

– Скорее всего есть, – не стал спорить Вербин. – Но знают ли они, на кого работают?

– Что ты имеешь в виду?

– Скандал сейчас на пике и связан с серьёзным уголовным преступлением… Точнее, уже с двумя серьёзными преступлениями. Помощник Абедалониума должен быть очень мотивированным человеком, чтобы не явиться к нам с повинной.

* * *

Помыть руки?

Всего лишь вымыть руки?

Это самое меньшее, что хотелось сделать после просмотра видео. Не до конца просмотренного видео. Не очень длинного, минут на двадцать, видео, но она останавливала его два раза. Отворачивалась, глубоко дышала, потом заставляла себя продолжить просмотр. В третий раз не заставила, выключила, вышла на балкон, закурила. И, разглядывая дрожащие пальцы, сказала себе, что нужно принять душ. А ещё, наверное, выпить. Нет, не вина, вино сейчас не возьмёт, нужно налить грамм сто водки и махнуть залпом. Она тоже, скорее всего, не возьмёт, но заглушит. У водки есть свойство на какое-то время притуплять восприятие. Потом, конечно, всё вернётся, нахлынет, накроет с головой, но для «сейчас» «потом» не имеет значения. Сейчас нужно что-то сделать с тем дерьмом, которое вползло в душу во время просмотра видео. Забыть не получится, нужно заглушить, чтобы хоть на время стало легче.

«А у меня есть водка?»

Кажется, да, одна бутылка, которой лет пять или шесть, осталась после весёлого застолья с друзьями. С тех пор подобных мероприятий в её квартире не было, вот бутылка и застряла.

Она затушила сигарету, жест получился нервным, но пальцы уже не дрожали, прошла на кухню, порылась в ящиках, нашла бутылку, открыла и налила треть стакана – больше не решилась. Постояла, а затем резко подняла стакан, зажмурилась и влила в себя водку. Думала, что вырвет, но водка словно почувствовала происходящее и повела себя так, как хотелось: заглушила внутреннюю боль – и только.

Правда, снова захотелось курить, но сначала она вскрыла лежавшую в холодильнике упаковку нарезанной ветчины и съела три куска. Есть не хотела, но нужно было закусить.

Затем вытащила из шкафа коробку, в которой лежал разобранный кнопочный телефон, собрала его и вставила сим-карту, номер которой отправила в ответ на присланное видео. Симку она купила неделю назад и ещё не зарегистрировала. И не будет регистрировать, потому что жить ей – ровно один разговор.

Снова вышла на балкон, достала следующую сигарету, а когда докурила её почти до фильтра, пришёл вызов с неопределившегося номера.

Ответила:

– Да?

И услышала:

– Теперь ты видишь, с какой мразью мы имеем дело? – Вопрос был задан спокойным, но очень печальным тоном.

* * *

– Вам рассказать, какой сейчас скандал разгорается? – отчеканил Голубев, награждая оперативников холодным взглядом. – Или сами догадываетесь?

Ответа он не ждал, но получил:

– Скандал разгорелся в пятницу, – ровным голосом поведал Вербин. – Сейчас он развивается.

Голубев, который как раз набирал воздух для следующей фразы, сбился, кашлянул, несколько мгновений смотрел на Феликса, уже не холодно, а недружелюбно, и спросил:

– Думаешь, тебя отсюда не уберут, если мы попросим?

– Думаю, уберут, – спокойно ответил Вербин. – Но убийство Иманова и всплывшая грязь – это не новый скандал, а развитие прежнего. Второй привет от Абедалониума.

Это все понимали, даже Голубев, однако соглашаться с Феликсом следователь не собирался. Выдержал паузу и, подчёркнуто обращаясь только к питерским полицейским, сообщил:

– Скандал грандиозный. Ильяс Надирович Иманов далеко не последний человек в правительстве… Был. И сейчас наши шефы проводят с руководством города срочное совещание, по итогу которого выяснится, будем ли мы дальше заниматься этим делом. – Только теперь Голубев посмотрел на Феликса: – Мы – это все мы.

– Вряд ли они решатся поменять коней на переправе, – буркнул Васильев.

– Кто знает, на что они решатся, Андрей Андреевич, – вздохнул следователь. – Ходят слухи, что нашим шефам уже высказана претензия, что мы не предотвратили.

– Не предотвратили что? – не сдержался Гордеев. – Убийство Иманова или изнасилование Сары? Если второе, то пусть дадут список педофилов – мы предотвратим.

Голубев коротко ругнулся.

– Никита, учись у Вербина хорошему, – строго произнёс Васильев. И посмотрел на Феликса: – А ты следи за языком. Витя… – Полковник впервые назвал следователя по имени. – Может, и резковат, но он прав – у нас проблемы. Это, во-первых. А во-вторых, мы в одной лодке, и не нужно её раскачивать больше, чем она уже болтается. Я достаточно ясно выразился?

В кабинете ненадолго повисла тишина, а затем Феликс повернулся к следователю:

– Прошу извинить меня за необдуманное высказывание.

Фраза прозвучала не вымученно, а спокойно и по-деловому, как должна была прозвучать. Голубев это понял и ответил:

– Всё в порядке. – И добавил: – Да, скандал начался в пятницу.

Мир был восстановлен, и Васильев вернулся к делам:

– Пока мы ещё занимаемся расследованием, я хочу знать, есть какая-то связь между делами Иманова и Орлика, кроме Абедалониума?

– Брат Иманова сказал, что Ильяс никогда не обращался к Орлику за ювелирными украшениями, – доложил Гордеев. – Но не смог с уверенностью ответить, были ли они знакомы. Будем разбираться?

– Вербин?

– Думаю, это другое преступление. Дети разнополые, там – мальчики, здесь – девочки, а насколько я помню, педофилам это важно. Но нужно дождаться мнения экспертов.

– Это разумно, – поддержал Вербина Васильев. – Но сейчас я хочу услышать вашу рабочую версию, пусть даже сырую, потому что у нас её будут спрашивать.

Феликс и Гордеев переглянулись, и Никита уверенно начал доклад:

– Исходная версия не претерпела значительных изменений, Андрей Андреевич. Мы считаем, что Абедалониум намеренно спровоцировал шумный скандал с целью привлечения внимания к выставке. И, возможно, покарать тех, о чьих преступлениях он каким-то образом узнал или… – Гордеев выдержал паузу. – Или сам был причастен. Этот вариант мы не исключаем.

– Резонно, – кивнул Голубев.

– Кто-то из целей Абедалониума узнал о готовящемся скандале, принял меры для его предотвращения, а когда не получилось – устранил художника.

– В чём смысл? – быстро спросил Васильев. – Абедалониума убили после начала скандала.

– Вероятно, чтобы он не сказал больше, чем нарисовал.

– Годится.

– Или же убийца рассчитывал, что со смертью Абедалониума скандал не выйдет за рамки, очерченные картиной «Мальчика нет», – подал голос Вербин.

– Что ты имеешь в виду? – не понял Голубев.

– Если предположить, что Иманов не связан с группой педофилов, то есть Абедалониум дал наводку на два разных преступления…

– То после скандала с картиной «Мальчика нет» Иманов мог решить, что, убив Абедалониума, он остановит лавину, – догадался Васильев.

– Совершенно верно, Андрей Андреевич, – подтвердил Феликс. – Алёна Иманова на выставку не собиралась, я специально уточнил у Эльмара, поехала, только получив настойчивое предложение посмотреть на конкретную картину. При этом, даже увидев «Лето волшебное», трудно догадаться, что за ним стоит. Могут появиться сомнения, но не более.

– Поэтому Алёне присылают видео, – закончил Никита. – Но мы не узнаем откуда, потому что Эльмар уничтожил телефон жены.

– То есть у Абедалониума есть помощник, который продолжает раскручивать скандал?

– Это одна из версий, – кивнул Гордеев. – Вторая: Абедалониум заложил в мессенджер отложенные сообщения, которые с заранее просчитанным интервалом пришли Алёне.

– А частные курьеры развезли пакеты журналистам.

– Да. Сейчас всё можно спланировать заранее.

– Фактически Абедалониум создал систему «Мёртвая рука», которая эффективно сработала после его смерти.

– Версия с помощником мне нравится больше, – заявил Голубев.

Потому что помощника можно найти, арестовать и представить публике.

– Мы от первой версии ни в коем случае не отказываемся и гипотетического помощника ищем, – ответил Гордеев.

– Есть подвижки?

– Появилась слабая ниточка. – Феликс понял, что речь идёт о таинственном Арсене, напрягся, поскольку не хотел рассказывать о нём Голубеву, но Никита не подкачал: – Но она настолько слабая, что пока о ней говорить рано.

– Хорошо. – Следователь обдумал услышанное и посмотрел на Вербина: – Получается, киллера для Абедалониума нанял Иманов?

– Иманов мог выйти на Чуваева.

– Каким образом?

– Чуваев приезжал под видом помощника Абедалониума фотографировать Сару Иманову – по этим фото был написан портрет.

– Кто приезжал: Абедалониум или Чуваев? – с нажимом уточнил следователь.

– У меня до сих пор нет уверенности, что это один человек, Виктор Эдуардович, – твёрдо сказал Вербин.

– Да, я помню… – Все понимали, как сильно Голубеву хочется сообщить миру о смерти знаменитого художника и каких усилий стоит ему сдерживаться.

– У нас есть возможная связь, точнее, возможность связи Иманова и Чуваева. Что переводит Иманова в главные подозреваемые по моему делу.

– Логично, – вновь поддержал Вербина Васильев.

Следователь же молча кивнул, и Феликс понял, что зашёл с правильной карты: и Голубеву, и Васильеву и, наверное, Гордееву понравилось, что копать под члена городского правительства с подмоченной репутацией будут не они, а пришлый москвич.

– А если ты ошибаешься и преступления Иманова – эпизоды первого дела? Если Иманов, как и Орлик, входил в группу педофилов?

– Для меня это обстоятельство ничего не меняет, – пожал плечами Феликс. – У Иманова был выход на Чуваева, значит, я его разрабатываю.

– Хорошо. – Голубев сделал пометку в блокноте и посмотрел на Никиту: – Что с педофилами?

– Отрабатываем контакты Орлика. И с видео работаем, пытаемся определить место, где оно было сделано. Пока результатов нет. Проводим работу с родственниками убитых мальчиков, после Кочергина и Шипилова удалось идентифицировать ещё одно тело, это Яша Котик из Петрозаводска. Считалось, что он сбежал из дома – у него уже были попытки.

– Неблагополучная семья?

– Так точно. – Никита вздохнул. – Теперь будем искать других девочек с видео Иманова.

– Сколько эпизодов?

– Два десятка. И это только те, которые он снимал.

– Понятно. Вербин?

– Основное направление – Иманов. Ищу убийцу Чуваева.

– Без этого не уедешь?

– Не хочу, чтобы мне эти дни в прогулы записали.

Голубев усмехнулся, впервые усмехнулся шутке Феликса. Но тут же опомнился и вернулся к прежнему тону:

– Будешь всюду ходить за Гордеевым?

– В том числе.

– А ещё?

– Думать.

– Эти дни мы точно отметим как прогулы.

Феликс вежливо улыбнулся, отметив про себя, что первый обмен шутками, кажется, удался.

– Можешь назвать главный вопрос этого дела? – внезапно спросил следователь.

Голубев надеялся подловить Вербина, но не получилось.

– Для чего Абедалониум это затеял? – мгновенно ответил Феликс, чем вызвал у присутствующих замешательство.

– Чтобы привлечь внимание к выставке, – растерянно протянул Никита. – Разве нет?

Полковник и следователь промолчали, но было очевидно, что других ответов у них нет.

– Он привлёк к выставке очень большое внимание, – подтвердил Вербин. – Но одновременно – и к себе. Одно дело указать на преступников, и совсем другое – отвечать на неудобные вопросы, откуда ты о них узнал?

– В интервью Абедалониум рассказал о Куммолово, – напомнил Васильев. – Вполне возможно, что когда он ночевал в усадьбе, стал свидетелем захоронения одной из жертв.

– Почему не сообщил в полицию? Почему молчал восемь лет? Как узнал об Орлике? Как узнал, что Иманов насиловал племянницу? – Вербин выдержал короткую паузу. – Абедалониум и без того знаменит, зачем ему вся эта грязь?

– Решил добиться справедливости, – предположил Гордеев.

– И ждал восемь лет?

– Твоя версия? – Голубев вопросительно поднял брови.

– Будь у меня версия, этот вопрос не стал бы для меня главным в расследовании, – ответил Феликс. – Я не понимаю мотива, а следовательно, каждая версия вызывает сомнения. Как и тот факт, что оба подозреваемых мертвы.

– Второй, скорее, случайно, – отметил следователь. – Если бы не ярость Алёны Имановой, Ильяс был бы жив.

– Согласен.

– И мешал бы нам изо всех сил.

– Или сидел под замком и рассказывал правду.

Коллеги заулыбались.

– Разве нет? – притворно удивился Феликс.

– Я чувствовал, что твой приезд приведёт к крупным неприятностям, – буркнул Васильев.

– Я бы сказал: всё усложнит, – уточнил следователь.

В общем, Голубева можно было понять. Что у них было? Скандал, вызванный тем, что на картине знаменитого художника оказался запечатлён пропавший восемь лет назад мальчик. Причём скандал, возможно, высосанный из пальца, основанный на случайном совпадении или искусственно созданный – что мешало Абедалониуму нарисовать портрет Кости Кочергина по фотографии? Ради скандала. Чтобы вызвать интерес к выставке. Возможно, у некоторых полицейских или полицейских руководителей изначально были подобные мысли, но затем события начали развиваться с невероятной скоростью: захоронение в Куммолово, появление Вербина с сообщением об убийстве или возможном убийстве Абедалониума, первое грязное видео, подозрение на существование группы педофилов, в которую, как теперь оказалось, мог входить видный член городского правительства.

– Ты любишь шумные дела, – вздохнул Голубев.

– Это они меня любят, – пожал плечами Феликс. – Я не напрашиваюсь, я просто копаю до самого дна. А если нужно – то чуть глубже.

* * *

«Я могу отчитаться за каждую копейку своего состояния. Только не спрашивайте о первом миллионе…» Эта фраза была популярна среди выходцев из девяностых – тех из них, кому удалось не только выйти, но вынести с собой капитал. Именно к таким людям относился Фёдор Селиверстов: умный, цепкий, хваткий и, как многие «герои» той эпохи, появившийся из ниоткуда, не имеющий отношения к «старым» питерским семьям и потому особенно голодный. В отличие от Кукка, Селиверстову не повезло или, наоборот, повезло не познакомиться с дочерью могущественного человека, и добиваться всего ему пришлось самостоятельно. Магазин, затем сеть магазинов, ресторан, несколько ночных клубов, автосалон, затем три автосалона, финансовая компания, экспортно-импортные операции, как следствие – интересы в порту… Интересы у Селиверстова были разными, при этом он обладал невероятным чутьём, знал, когда следует фиксировать прибыль и перенаправлять освободившиеся средства во что-то новое. И никогда, ни разу, Фёдор Селиверстов не становился фигурантом уголовного дела: ни когда добывал свой первый миллион, ни впоследствии, что позволило ему выйти из девяностых с репутацией добропорядочного предпринимателя. Добропорядочного, но не слабого: все знали, что характер у Селиверстова жёсткий, человек он злопамятный и лучше с ним не связываться. Впрочем, ладить с людьми Фёдор тоже умел, особенно с нужными людьми, и, возможно, сочетание этих качеств позволило ему не просто остаться в игре в нулевых и десятых, но укрепить своё положение и войти в число виднейших граждан города, пусть и не в первые пару-тройку сотен.

А положение, в свою очередь, гарантировало, что никто не спросит Фёдора, как он заработал первый миллион…

///

Утро получилось бурным, но в этом Селиверстов мог винить только себя, точнее, сделанный около трёх месяцев назад выбор очередной подруги. На первый взгляд выбор мог показаться едва ли не идеальным: красивая, умная, страстная девушка, да к тому же с хорошей родословной – приходилась внучкой одному из перестроечных баронов, породниться с которым были не прочь все здравомыслящие питерские альфонсы и не только они. Происхождение сделало девушку не только капризной, но изрядно самоуверенной, Снежана почему-то решила, без всяких на то оснований, что Селиверстов рассматривает её в качестве невесты, и вела себя соответствующе. Как жена. После бурного утреннего секса, в котором она была большой мастерицей, Снежана поинтересовалась планами на день. Фёдор ответил, что у него несколько деловых встреч. Что, в общем, было правдой. Снежана спросила по поводу вечера, а узнав, что Фёдор не собирался проводить его с ней, закатила скандал. Обвинения были стандартными для последних недель: мало времени вместе, шлюхи, которых он нагло посещает, несмотря на их отношения, и прочее, прочее, прочее… В финале был обещан разрыв.

Самое же любопытное заключалось в том, что сцена не произвела на Селиверстова вообще никакого впечатления – настолько скандалы Снежаны стали обыденными. Даже настроение не особенно испортилось. Фёдор стоически перенёс атаку и твёрдо дал понять, что планы не поменяет. На том и расстались.

Навсегда или нет – неизвестно.

Затем Селиверстов позвонил домработнице, которая должна была прийти только в понедельник, попросил заехать прибраться – ходить по полу, усыпанному осколками разбитых тарелок и залитому йогуртом вперемешку с кофе, удовольствия не доставляло, переоделся, поскольку йогурт и кофе попали не только на пол, сел в Maserati и отправился завтракать – кроме секса и скандала Снежана ничего не предложила. Посидел в одиночестве, наслаждаясь вкусной едой и ароматным кофе, полистал новости в телефоне, когда надоело, стал разглядывать прохожих, а расплатившись, неожиданно отправился в «Манеж» – решение принял подойдя к машине, почувствовал, что должен там оказаться, и поменял планы. Подъезжая, изумился длиннющей очереди на вход и, оставив машину чёрт-те где, поскольку ближайшие парковки оказались переполнены, специально побродил по площади, продолжая удивляться ажиотажу: ведь одно дело читать о нём в новостях и совсем другое – наблюдать собственными глазами. Посмотрел на людей, послушал вопли активистов, требующих немедленно закрыть выставку, затем позвонил хорошему знакомому и через десять минут прошёл внутрь через служебный вход в сопровождении заместителя директора «Манежа» по имени Владимир.

– Вы говорите, что удивлены? Фёдор Анатольевич, это мы удивлены! Вы не представляете, какое столпотворение началось после скандала с картиной «Мальчика нет». Посетителей было столько, что мы даже задумывались, в шутку, разумеется, о круглосуточной работе выставки. Думали, что больше людей быть не может, но теперь, когда выяснилось, что «Лето волшебное» тоже связано с преступлением, люди стали приходить в огромных количествах. Мы работаем с десяти утра до одиннадцати вечера, а выставку хотим продлить на месяц.

– Печально, что интерес к живописи пробудился благодаря преступлению.

– Громкому преступлению, – вздохнул Владимир. – Кто бы мог подумать, что Ильяс Надирович окажется чудовищем? Он не то чтобы сильно интересовался живописью или вообще культурой, но мы как-то виделись на светском мероприятии, были представлены, и он произвёл впечатление человека, умеющего вести себя на людях. Культурная общественность шокирована. Фёдор Анатольевич, вы не против, если я вас оставлю? Очень много дел.

Вопрос прозвучал вовремя, поскольку только умение вести себя на людях не позволило Селиверстову попросить Владимира оставить его в покое.

– Понимаю вашу занятость.

– Рад был познакомиться.

Заместитель директора «Манежа» помчался по своим делам, а Фёдор отправился в неспешное путешествие по залам. По переполненным залам. И если очередь снаружи производила сильное впечатление, то обилие людей внутри оглушало и… немного раздражало, конечно. Посетителей было неисчислимое количество, и подавляющее большинство из них считало необходимым обмениваться впечатлениями со спутниками. Причём делали они это громко.

– Говорят, он сам принимал участие в оргиях.

– Абедалониум?

– Да.

– Вряд ли.

– Тогда откуда он знает?

– Может, детская травма?

– Боже, какой кошмар.

– Мы ничего о нём не знаем.

– А почему Абедалониум молчит?

– Говорят, прячется от банды.

– Он же за границей живёт, чего ему бояться?

– Ну, мало ли… Эти твари его где хочешь достанут. Абедалониума лишь неизвестность спасает.

– Он очень известен.

– Назови его имя.

– Какой же он талант…

Все говорят об одном и том же. И здесь, и в Сети. В Сети, конечно, громче, грубее, особенно анонимы. Кто-то защищает Абедалониума, кто-то льёт на него помои, есть такие, кому нравится топтаться на знаменитостях, остальные наблюдают.

– Как Абедалониум узнал об Иманове?

– Он же рисовал портрет несчастной девочки.

– Писал.

– Спасибо за уточнение.

– Обращайтесь.

– Думаете, Иманов прямо при художнике устраивал свои… художества?

– Может, Сара ему призналась?

– Несчастный ребёнок…

Селиверстов протолкался, хоть и вежливо, но именно протолкался, через зал с картинами из частной коллекции, лишь мельком взглянув на «Мальчика нет» и «Лето волшебное», возле которой сейчас стояло больше всего посетителей, и наконец-то оказался там, куда, собственно, ехал. В зале, который считал главным, у полотна, которое считал основным, – у «Демона скучающего». И очень долго стоял перед ним, вглядываясь в того, чьё лицо великий художник спрятал во тьме.

* * *

Это был старый питерский дом в старом питерском центре, построенный, как понял Вербин, ещё до революции. Красивый благородный дом, сумевший сохранить себя не только снаружи, но и внутри, не обветшать, превратившись в унылое «муниципальное строение», переломанное, перестроенное и опошленное. Нет. Каким-то чудом дом пережил и Гражданскую войну, и безжалостную Блокаду, устроенную немцами и финнами во время Великой Отечественной войны, и бандитское разграбление девяностых. Не сдался. Или жильцы не сдались. В результате парадное встретило Вербина полностью сохранившейся лепниной, витражами и даже оригинальными дверьми, в том числе – в квартиры. Только входная оказалась надёжной, металлической, но явно сделанной на заказ и потому не сильно выбивающейся из стиля. Ещё из нововведений – видеокамеры, к счастью, небольшие и потому не привлекающие внимания. А закуток для консьержа в доме был предусмотрен изначально. Но не лифт, поэтому на третий этаж пришлось подниматься пешком. Впрочем, подняться по такой лестнице было одно удовольствие.

И повернуть звонок, стоя перед тяжелой деревянной дверью, а потом – увидеть Лидию.

– Я ждала вас раньше, полицейский Феликс, – спокойно произнесла она, с улыбкой рассматривая Вербина. – Проходите.

На ней была белая рубашка мужского кроя с закатанными рукавами и расстёгнутая на одну пуговицу больше, чем предполагала деловая встреча, светло-голубые джинсы, настолько светлые, что казались белыми, носки и пушистые белые тапочки.

– Ждали, потому что умны, – ответил Феликс, снимая куртку.

– Вас это удивляет?

– Это не было ни комплиментом, ни иронией. Это констатация.

– Для чего вы произнесли её вслух?

– Чтобы посмотреть на вашу реакцию.

– Значит, не так уж я умна, раз не догадалась. – Лидия выдержала паузу, поняла, что Вербин не собирается отвечать, и небрежно спросила: – Почему вы молчите?

– Вы произнесли фразу, чтобы увидеть мою реакцию.

– И я её увидела, – кивнула молодая женщина, после чего сделала приглашающий жест рукой: – Прошу. Может, кофе?

– Если вы будете столь любезны…

– Почему я? – удивилась Лидия. И громко произнесла: – Фёкла! – А когда в комнату вошла служанка, распорядилась: – Сделай два кофе, пожалуйста. Мне как обычно, а моему гостю…

– Чёрный американо. С сахаром.

– Ты слышала.

Самая большая комната… Вербин предположил, что самая большая, поскольку не мог представить, что в квартире окажется ещё одна зала подобного размера… служила гостиной. Обставлена она была в современном стиле, что контрастировало со старым парадным, но при этом с большим вкусом, без вычурности.

– Вас не смущает мой наряд? – поинтересовалась Лидия, свободно расположившись на диване и подобрав под себя ноги. Тапочки она сбросила.

– Почему он должен меня смутить? – Феликс устроился в кресле напротив.

– Вы показались удивлённым при нашем знакомстве в «Манеже».

– Я ожидал, что художница…

– Будет выглядеть необычно? – плавно перебила полицейского Лидия.

– Привлекать внимание, – уточнил Вербин.

– Да, многие считают это важным: привлечь к себе внимание любым доступным способом. Не скрою, я долго думала над образом, в котором буду появляться в «Манеже», и решила остановиться на деловом стиле: всё-таки там не мои работы, я выступаю в роли сотрудника. – Молодая женщина мягко улыбнулась. – И знаете, полицейский Феликс, угадала: хороша бы я была, комментируя скандал в какой-нибудь футболке или с красными волосами.

– Думали покраситься?

– Мне бы пошло?

– Не уверен.

– Потому что вы представляете меня такой, какой увидели в первый раз.

– Вы не такая?

– Я разная, – рассмеялась Лидия. – Если вы говорите об одежде, то я всегда одеваюсь по настроению.

– Вам важно, как вы выглядите?

– Для всех важно, как они выглядят, но не все это понимают. Одеждой человек не только показывает, кто он есть, или кем хочет стать, или кем хочет прикинуться, но и выражает своё отношение к тому, с кем встречается. Или к мероприятию, в котором принимает участие. Если на торжественное открытие чего-нибудь или вручение какой-нибудь премии участники, а то и организаторы позволяют себе являться в затрапезном виде, в грязных джинсах с «пузырями» на коленках или несвежей сорочке, это абсолютно всё скажет об уровне мероприятия. И впечатление не изменится, несмотря на все усилия пиар-службы.

Феликс хотел ответить, но Фёкла внесла кофе, а когда вышла – Лидия поинтересовалась:

– Видели мои работы?

– Фотографии в Сети не дают полного впечатления.

– Совершенно с вами согласна. – Она сделала глоток кофе и кивнула на мольберт, идеально вписывающийся в продуманную обстановку гостиной. Стоящая на нём картина была накрыта чёрной тканью. – Я выставляю здесь некоторые свои работы, хвастаюсь друзьям. Одни картины оказываются здесь на вечер, другие остаются надолго. Хотите посмотреть?

– Хочу.

– Подойдите и посмотрите.

Подниматься с дивана Лидия не собиралась.

Вербин улыбнулся, поставил кофе на маленький столик и подошёл к мольберту.

– Не думал, что вы работаете здесь.

– Вы ведь понимаете, что в квартире я не пишу? У меня есть мастерская.

– Далеко?

– Снимайте ткань одним уверенным движением снизу вверх и ни о чём не беспокойтесь – краска давно высохла.

Лидия идеально вела разговор так, как считала нужным, уверенно игнорируя темы, которых не хотела касаться. А давить на неё Феликс пока не собирался. Поэтому он снял ткань – одним уверенным движением снизу вверх, и сделал два шага назад.

– Совсем другое впечатление, да?

– Да, – согласился Вербин. – Не как от фотографии в Сети.

– Что скажете?

– Скажу чуть позже… В такие работы нужно войти.

И даже не оборачиваясь понял, что произвёл на Лидию именно то впечатление, которое планировал.

– У кого вы подслушали это выражение? – негромко спросила молодая женщина.

– Само пришло в голову.

– Специально подбирали слова, чтобы не обидеть?

На этот вопрос Вербин отвечать не стал, стараясь именно «войти» в абстрактную картину Лидии Дабре. На первый взгляд странную, как все работы этого направления, и потому требующую особого внимания.

– Это холодное море, – минуты через две сказал Феликс. – Но не подо льдом. Я не знаю, будет ли на этом море лёд, но сейчас его точно нет. И ещё его недавно штормило. Вода очень холодная, море только начало успокаиваться, и в какие-то мгновения кажется, что слышен шум недавнего шторма. Наверное, сейчас осень. У холодного моря. На берегу нет ветра, поэтому холод не чувствуется злым и можно продолжать смотреть на горизонт, потому что нет желания уходить.

– Это Ладога, – очень тихо произнесла Лидия. – Работа называется «Осенний закат». Он показался мне необычайно красивым, и я написала эту работу за три дня. С тех пор она стоит здесь. – Пауза. – Как вы узнали?

– Я вошёл в вашу картину.

Вербин вернулся в кресло и сделал глоток кофе. Затем ещё один. А следующим допил то, что оставалось в чашке. Всё это время Лидия смотрела на него не отрываясь, а когда Вербин поставил чашку на столик, спросила:

– Зачем вы стали полицейским, Феликс?

– Чтобы искать ответы.

– Любите загадки?

– Посложнее.

– А зачем пришли ко мне?

– Чтобы понять, почему Абедалониум сделал вас куратором.

– Это важно?

– Я пока не знаю. – У Вербина была мысль попросить ещё кофе, однако разговор неожиданно «разогнался» и обрывать его Феликс не хотел. – Мне интересен Абедалониум, мотивы его поступков, ход мыслей.

– Всем интересен Абедалониум, – обронила Лидия.

– А ему интересны вы.

– Почему вы так решили?

– Полагаю, Абедалониум не тот человек, чтобы доверить свою первую персональную выставку тому, кто ему безразличен или неприятен.

– Пожалуй, – согласилась Дабре. – Признаюсь, мне нравится ваш вывод.

– Абедалониум вам интересен? – быстро спросил Феликс.

– Конечно.

– Что вы о нём думаете?

– В каком смысле?

– В любом.

– Хотите знать, не завидую ли я ему?

– А вы завидуете?

– А как вы думаете?

– Думаю, нет.

И Вербин вновь удивил молодую женщину. Но не ответом, а тем, как ответ прозвучал.

– Вы честны, – протянула Лидия. – Вы действительно честны.

– Что вас удивляет? – мягко спросил Феликс.

– Меня удивляет ваша уверенность во мне, несмотря на общеизвестную ревность, которую творцы, сейчас я говорю не только о художниках, испытывают друг к другу, – столь же мягко ответила Дабре. – В первое мгновение я решила, что вы намеренно мне льстите, но потом поняла, что это не так.

Она была молода, но людей «читала» неплохо.

– Я видел вас на выставке, Лидия, и не мог не обратить внимания на то, как вы смотрели на картины.

– Я очень люблю работы Абедалониума, Феликс, – не стала скрывать Дабре. – Об этом все знают. А поскольку мы работаем в разных направлениях, не могу испытывать зависть. Я отражаю мир иначе.

– А что вы скажете о «Демоне скучающем»?

– Это вершина, на которую могут подняться исключительно гении, – мгновенно ответила Лидия. – Работа, что случается с художником один раз в жизни.

– Она действительно оказывает такое впечатление, как говорят?

– Вы её видели?

– Конечно.

– И как?

– Возможно, я не смог войти в неё, как сумел войти в вашу работу, – уверенно солгал Вербин. Солгал так, что Лидия его не прочитала. – И возможно, это к лучшему.

– История знает достаточно полотен, которые вызывали у публики смешанные чувства. Назовём их так, – медленно ответила художница. – Как и случаев, когда полотна, по тем или иным причинам, начинали называть «проклятыми».

– Почему это происходит?

– Как правило, в результате совпадений и на основе суеверий, конечно же. В основе всех подобных историй лежат прошитые в нас суеверия.

– Вы пытаетесь уйти от ответа.

Он не сказал: «Вы лжёте». Она это оценила.

Но замечание приостановило разговор, и Лидия спросила:

– Ещё кофе, полицейский Феликс?

– С удовольствием.

Она вновь позвала Фёклу. Затем продолжила:

– Я не знаю, как это происходит. Но я знаю, что это происходит, и вы только что были тому свидетелем: вы ощутили холодное море в абстрактной картине. Ведь Ладога – это тоже море, только запертое. Во всяком случае, я отношусь к ней как к морю. Я считаю её морем, стала считать давно, ещё в детстве, и всегда писала Ладогу, как море. Как многие пишут Байкал, или говорят так о Байкале. Это моё личное, понимаете? Моё вот здесь… – Лидия коснулась рукой груди. – И вы почувствовали, полицейский Феликс. Я больше чем уверена, что художник способен отразить в полотне чувства, которые его обуревают. Обязан отразить. А Ладогу я люблю…

– А я её увидел, – негромко сказал Вербин. – И почувствовал вашу любовь.

– Спасибо. – Фёкла как раз вернулась с кофе, создав такую нужную паузу. – Но иногда художника обуревают иные чувства. Разные. Не стану их перечислять, ограничимся тем, что это не любовь. И те чувства тоже умеют впитываться в холст, в краску. В зрителей. Их можно ощутить. И можно сказать, что именно они притягивают случайности и совпадения, но совсем не те случайности и совпадения, как те работы, которые переполняет любовь. И тогда возникает легенда о «проклятой» картине. – Быстрый взгляд на Вербина. – Вы ведь наверняка просмотрели самые известные истории о «Демоне»? Их не скрывают.

– Просмотрел, но не настолько внимательно, чтобы считать себя специалистом в этой области, – пошутил Феликс.

– «Проклятия» картин специалисты не исследуют, – поддержала шутку Дабре. – По крайней мере те специалисты, о которых мне известно и которых я уважаю. Повторюсь: по моему мнению, легенды, что сопровождают многие известные полотна, есть плод усилий коллективного бессознательного, опирающегося на суеверия и совпадения. Возьмём, к примеру, «Крик» Эдварда Мунка. Говорят, картина мстит всем, кто осмелится её уронить и даже прикоснуться.

– Как именно мстит?

– Вы читали.

Отрицать не имело смысла.

– Один рабочий покончил жизнь самоубийством, один погиб в автокатастрофе, ещё один сгорел при пожаре. – Вербин помолчал. – Считаете, что все эти истории основаны на суевериях?

– В данном случае, скорее, на совпадениях. – Лидия едва заметно передёрнула плечами. – Будем откровенны: истории, которые произошли давным-давно, когда картина только появилась и требовалось…

– Продвижение, – догадался Феликс.

И получил ответную улыбку.

– Такие истории вызывают обоснованные сомнения.

– Хотите сказать, что кто-то убил трёх человек, чтобы привлечь к картине Мунка внимание? – Вербин постарался произнести вопрос с искренним изумлением. Получилось неплохо.

– Мы никогда не узнаем, – ровным голосом ответила Дабре.

– Вас это не смущает?

– Я могу рассуждать отвлечённо, потому что…

– Мы никогда не узнаем.

– Кажется, нам доставляет удовольствие заканчивать друг за другом фразы. Это похоже на игру.

– Игру со смертью… – протянул Вербин. И уточнил: – Я вернулся к нашей теме.

– Я поняла. – Лидия коротко рассмеялась. – А знаете, полицейский Феликс, учитывая психиатрические проблемы Мунка, он мог стать убийцей. Но мы не сможем ничего доказать.

– А что с «Демоном скучающим»?

– Людей, которые называли себя владельцами этой картины, убили, – ответила Дабре, глядя Вербину в глаза. – Два случая из двух.

– Последнее время картиной владел Абедалониум.

– У автора должен быть иммунитет.

– Вы считаете смерти владельцев совпадением?

– В каждом случае проводилось тщательное расследование, – напомнила художница. – У меня нет оснований не доверять ни нашей, ни французской полиции.

– Вы использовали очень странный оборот: «люди, которые называли себя владельцами этой картины».

– У такой картины не может быть владельца, – неожиданно твёрдо ответила Дабре. – Она слишком велика для права собственности. Человек может её купить, но никогда не станет её владельцем. Скорее, картина будет владеть им.

– «Демон» будет владеть человеком?

– Мы ведь говорим о «Демоне скучающем»?

– Да, о нём. – Феликс помолчал. – И о том, что когда картине требовалось продвижение…

– Были убиты два человека, – закончила за него Лидия.

– И говорят – сотрудник музея.

– О нём стараются не вспоминать, поскольку его смерть признана случайной, в то время как у «Демона скучающего» репутация картины-убийцы.

На несколько мгновений в гостиной воцарилась тишина, Лидия и Феликс смотрели друг другу в глаза, а затем Вербин вновь улыбнулся:

– Когда мне поручили это дело, я и представить не мог, что буду рассуждать о «проклятых» картинах и связанных с ними суевериях.

– А почему вам поручили это дело? – поинтересовалась художница. – Вы ведь из Москвы.

– Но такова, наверное, аура «Демона скучающего», которая обволакивает всех, кто оказывается в поле досягаемости. – Вербин тоже умел обходить темы, которых не хотел касаться. – Ведь у «Мальчика нет» никакой репутации не было.

– Я правильно понимаю, что мы подошли к главной теме встречи? – наигранно невинным тоном поинтересовалась Лидия. – Если так, то мне нечего добавить к тому, что я уже говорила.

– А что вы скажете о скандале вокруг «Лета волшебного»?

– История Сары Имановой столь же кошмарна, как и Кости Кочергина.

Эту фразу Лидия готовила и даже, возможно, репетировала, поэтому прозвучала она идеально, в полной гармонии с тоном и мимикой.

– Вы были знакомы с Ильясом Имановым?

– К счастью, нет.

– Почему к счастью? – мгновенно среагировал Вербин.

Но Лидия не смутилась, а значит, её замечание не стало оговоркой.

– По слухам, Ильяс был не самым приятным в общении человеком. Но только по слухам. Его не интересовали художницы.

– А кто его интересовал?

– Актрисы.

– Известный ловелас?

– В данном случае «ловелас» кажется чрезмерно утончённым определением. – Взгляд художницы на очень короткое мгновение стал неимоверно злым. – Неподходящим.

– Можете назвать чьё-нибудь имя? Хочу составить полный портрет господина Иманова.

– Вам разрешили вести расследование? – Лидия показалась искренне удивлённой.

– Да, – коротко подтвердил Феликс.

– Надеюсь, вы докопаетесь до всех его делишек.

– Я постараюсь, – пообещал Вербин. – И не только до них.

– Что вы имеете в виду?

– Две картины – два преступления. Что вы об этом думаете?

– Я потрясена и шокирована. – Она в точности повторила произнесённую в «Манеже» фразу.

– Скажите, пожалуйста, четыре картины из частной коллекции прибыли отдельно?

– Нет, вместе с теми, что были упакованы в Европе.

– Но они находились отдельно?

– Не понимаю, что вы имеете в виду, Феликс. – В голосе Лидии послышалась лёгкая растерянность. – Каждая картина упакована отдельно, они не свалены кучей. Четыре интересующих вас полотна были упакованы точно так же, как те, что прибыли из Европы – из музеев и частных собраний, но помечены, что являются собственностью Абедалониума. В пометке не было смысла, поскольку остальные картины мы прекрасно знали, а эти увидели впервые.

– В отношении этих картин были какие-то распоряжения?

– Абедалониум потребовал для них отдельный зал. Отдельный зал для «Демона скучающего», что понятно, и отдельный зал для них. Впрочем, тоже понятно, потому что эти полотна выставлялись впервые.

– Абедалониум сказал, как они должны висеть, как их нужно подсветить?

– Нет, оставил на наше усмотрение. Но остался доволен фотографиями и видео, которые я ему отправляла.

– Как он отреагировал на скандал?

Дабре ответила вопросительным взглядом.

– Лидия?

– Последний раз мы связывались с Абедалониумом в день открытия выставки. После этого он перестал отвечать на мои запросы. Я об этом неоднократно говорила и в том числе – вам.

– Простите. – Вербин идеально сыграл смущение и кивнул на записную книжку: – Не пометил.

– Бывает.

– Как вы познакомились с Абедалониумом?

– Я никогда с ним не встречалась, если вы об этом. – Художница выдержала паузу и добавила: – Наверное.

– Почему наверное?

– Расскажите, как выглядит Абедалониум? – предложила в ответ Лидия.

Вербин улыбнулся.

– Вы меня поймали.

Ответной улыбки не дождался. Похоже, разговор стал тяготить молодую женщину.

– Даниэль дал мне номер телефона, сказал, что он принадлежит Абедалониуму. У меня не было оснований не доверять его словам.

– Вы говорили с Абедалониумом?

– Только переписывались. Ни одного звонка.

Это подтверждалось проведённой питерскими коллегами проверкой.

– Вас не смутило, что номер телефона российский?

– Насколько я помню, Абедалониум – гражданин России.

– Логично.

– Разумеется.

Лидия посмотрела на часы. Намёк получился прозрачным, Феликс понял, что пора прощаться, закрыл записную книжку – художница отметила его жест одобрительным взглядом, и неожиданно спросил:

– Вас кто-нибудь расспрашивал об Абедалониуме? – Пауза. – После того как начался скандал с «Мальчиком»?

И понял, что попал в точку: услышав вопрос, художница вздрогнула. Поняла, что выдала себя, и вздрогнула ещё раз – в то время, пока Феликс произносил второй вопрос. А вот хороший ответ придумать не смогла.

– Спрашивали, конечно, но всем очевидно, что я ничего не знаю. И все верят.

– Эти тоже поверили? – Вербин задал вопрос очень мягким тоном.

Снова пауза, за которой последовал ещё один не самый удачный ответ:

– Кто «эти»?

– Вы мне скажите. – Феликс стал предельно серьёзным. – А лучше – опишите. – И чуть подался вперёд.

А Лидия очень неожиданно и очень по-детски всхлипнула.

* * *

В субботний день, к тому же радующий хорошей погодой – дождя нет и не предвидится, солнце то и дело выглядывает из облаков, тепло напоминая, что заканчивается второй месяц весны, – нет ничего лучше прогулки. По скверам, паркам или набережным, собираясь в музей или магазин, или просто пошататься по городу в приятной компании или с одним-единственным спутником или спутницей, а затем зайти куда-нибудь выпить кофе или перекусить. Немного согреться, потому что солнце выглядывает не слишком часто и на улице достаточно свежо. Посетителей в заведениях полно, и кафе «БутерBrodsky», что на набережной Макарова, не было исключением: хостес печально сообщала новым гостям, что мест нет, но Вербин догадался забронировать столик, и они с Полиной не просто оказались внутри, но уютно устроились в светло-сером зале со сводчатым кирпичным потолком. Устроились у окна, из которого открывался вид не только на проезжающие по набережной машины, но и на дома с противоположной стороны Малой Невы. Полина сидела к залу спиной, Вербин – вполоборота, и потому их негромкий разговор не долетал до чужих ушей.

– Спасибо, что согласились помочь.

– Спасибо, что привлекли к расследованию, – улыбнулась в ответ девушка. – Это мой первый опыт.

– И как вам?

– Пока я не сделала ничего, что могло показаться особенным – только собирала информацию.

– Как бы мне ни хотелось предстать в романтическом ореоле, суровую правду жизни не скрыть: любое расследование на девяносто процентов состоит из сбора информации.

– А десять процентов – это погони, перестрелки и драки?

– Нет, десять процентов – это сидеть и думать, анализировать то, что узнал, и складывать пазл.

– А как же бумажная работа?

– Это наша боль, – махнул рукой Феликс. – Зато становится понятно, почему из бывших оперов получаются писатели. Пусть не часто, но получаются.

– Хорошо сочиняете? – Полина изобразила невинный взгляд.

– Приучены к усидчивости. – На невинный взгляд Вербин ответил выразительным.

– Я должна была догадаться.

Они рассмеялись, и девушка перешла к делу:

– Если позволите, я начну с набросков, которые вы прислали.

– С чего будет угодно, – отозвался Феликс, раскрывая записную книжку и делая пометку: «Альбом Чуваева».

– Конечно, файл, пусть даже в хорошем разрешении, это не оригинал, но я бы сказала, что это рука Абедалониума.

– Вы уверены?

– Да. Могу объяснить, на чём основана моя уверенность.

– Я пойму?

– Вероятность есть.

– Тогда не надо.

Они вновь рассмеялись.

– Я просмотрела художников интересующего вас периода и выделила троих, чьи манеры и стиль наиболее близки к работам Абедалониума. То есть они, теоретически, могли быть его учителями.

– Всего трое? – уточнил Феликс.

– Всего трое, – подтвердила Полина. – Не могу сказать, что картины Абедалониума абсолютно уникальны, но в его работах заметны характерные, весьма примечательные приёмы, которые и позволили мне выделить именно этих…

– Художников, – подсказал Вербин.

– Не подозреваемых?

– Учить живописи не запрещено.

– Пожалуй. – Девушка раскрыла блокнот. – Наименее вероятный претендент на роль учителя Абедалониума – Василий Матвеевич Чернышёв, Москва. Среди его ранних работ есть интересные, но он довольно быстро ушёл в написание парадных портретов членов ЦК, затем – в написание парадных портретов президентов банков и нефтяных компаний. Других работ у него уже не было, а выработанный в восьмидесятых стиль он сохранил до самой смерти. Василий Матвеевич умер четыре года назад. – Полина подняла взгляд на Феликса: – Я ведь правильно помню, что вас интересуют не только живые художники?

– Абедалониум появился пятнадцать лет назад, значит, его учитель мог умереть лет двадцать назад, не более.

– Хм…

– Что-то не так?

– Я… – Девушка ответила Вербину задумчивым взглядом: – Давайте я всё расскажу, а вы сами решите, так или нет?

– Давайте, – покладисто согласился Феликс.

– Второй претендент на роль учителя – Семён Аркадьевич Майский, Киев. Его, как и Чернышёва, я выбрала из-за ранних работ, но потом он стал специализироваться на больших полотнах, вроде: «Партия сказала – мы построили ТЭЦ за два года», пять на шесть метров, сто фигур, бульдозер, тайга.

– Именно такие?

– Утрирую, конечно, однако у Майского действительно есть гигантские полотна, но все они сейчас пылятся в запасниках. Сам живёт в США.

– Пишет?

– Не пишет и не выставляется.

– Стилистика гигантских полотен?

– В ней ничего не осталось от раннего Майского, если вы об этом.

– Как давно он живёт в США?

– С начала девяностых. – Полина выдержала короткую паузу: – Не подходит?

– Трудно сказать, – протянул Феликс. – Пока всё указывает на то, что Абедалониум рос в Санкт-Петербурге и учился здесь же. То есть более или менее на роль подходит Чернышёв, но никак не Майский.

– Далеко ездить?

– Да.

– В таком случае, третий претендент вам совсем не понравится.

– Почему?

– Он давно умер. В тысяча девятьсот девяностом.

– Действительно давно, – согласился Вербин. – Почему вы его выбрали?

– Потому что во всём остальном он идеально подходит на роль учителя Абедалониума, – твёрдо ответила девушка. – Его зовут… звали… Константин Григорьевич Зиновьев. В отличие от двух предыдущих кандидатов, Зиновьев остался верен своим ранним работам, не ушёл в коммерцию и постепенно вырос в очень сильного художника. Вот, пожалуйста, посмотрите работы, которые мне очень понравились. – Полина протянула Феликсу планшет и, пока он просматривал файлы, продолжила: – И ещё в этих картинах отчётливо заметны некоторые приёмы, которые активно использует Абедалониум. Не все, конечно, но они есть. Вы замечаете?

– В этом вопросе я полностью полагаюсь на вас. – Вербин вежливо улыбнулся.

– Ах, да, – опомнилась девушка. – Всё время забываю, с кем говорю.

– Сделать так – моя главная задача в любом разговоре.

– Чёрт! – Полина прищурилась: – Мне нужно начинать волноваться?

– Не всё так плохо. – Феликс вернул девушке планшет, намекнув, что ждёт продолжения.

И был понят.

– Если вам интересно моё мнение, я бы сказала, что учителем Абедалониума является Зиновьев. Или же Абедалониум вдохновлялся его работами.

– Если бы мне не было интересно ваше мнение, Полина, я бы к вам не обратился.

– Вы могли найти более опытного эксперта.

– Я рад, что обратился именно к вам, Полина, ваши комментарии полны и профессиональны. И спасибо, что не использовали заумные термины, я не настолько погрузился в расследование, чтобы начать говорить на языке искусствоведов.

Девушка вновь рассмеялась, но тут же вернулась к делу:

– Вас не смущает тот факт, что Зиновьев очень давно умер?

– Смущает, конечно, – не стал скрывать Вербин. – Но если вы говорите, что по всем остальным параметрам он подходит идеально, я попробую разузнать детали его биографии.

– Хотите сказать, что возможны варианты?

– Когда мы имеем дело со сложным преступлением, возможны любые варианты, – медленно ответил Феликс. – Поэтому всё приходится проверять.

– Конечно. – За разговором они успели плотно перекусить – салат и горячее, и теперь тянули кофе, размышляя, не попробовать ли здешние десерты. – Можно задать вопрос? Обещаю, я никому ничего не скажу!

Добавление прозвучало настолько искренне, что Вербин с трудом сдержал улыбку.

– Полина, спрашивайте о чём угодно и рассказывайте кому угодно, потому что я не отвечу на вопросы, на которые не имею права отвечать.

– Конечно, – повторила девушка. – Вы знаете, почему молчит Абедалониум?

– Нет, – качнул головой Феликс.

– И вы до сих пор не знаете, кто скрывается за псевдонимом?

– В современном мире сохранить инкогнито трудно, но возможно. Абедалониум умеет пользоваться компьютером и ведёт дела через немецкую юридическую компанию. И мы пока не можем добраться до его настоящего имени.

– Немцы не помогают?

– Нет.

– Скажите, Феликс, вы… – Полине было трудно задать этот вопрос. Неимоверно трудно. – Абедалониум причастен к этому кошмарному преступлению? К гибели тех мальчиков?

– Я веду расследование.

– Вы подозреваете Абедалониума?

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что он молчит.

– Только поэтому?

– Нет… – Девушка покрутила в руке чайную ложку. – Чем больше я думаю об этом деле… А я думаю о нём не только потому, что помогаю вам… Так вот, чем больше я думаю об этом деле, тем чаще мне вспоминается фраза, что гений и злодейство ходят рука об руку.

– Считаете Абедалониума гением? – Вербин задал вопрос очень аккуратным тоном, не допускающим ни грана иронии, и получил искренний ответ:

– До выставки, наверное, нет. Абедалониум нацелен на иностранный рынок и частных коллекционеров, поэтому «живьём» его работу я видела всего один раз. Картина мне понравилась, но не могу сказать, что была потрясена.

– Что это была за картина?

– «Радость замершая», – сразу же ответила Полина.

– Это та, на которой девушка бежит по Садовой?

– Под дождём к Михайловскому замку. – Полина едва заметно улыбнулась. – Только многие говорят, что она не бежит, а летит.

– Потому что когда радость – настоящая, иначе не получается. В такие мгновения взлетаешь.

– Бывало? – очень тихо спросила девушка.

– Бывало, – не стал скрывать Феликс.

Они всё-таки заказали по десерту, просто чтобы не тянуть один лишь кофе, и Полина продолжила:

– Я очень обрадовалась, узнав, что Абедалониум решил устроить выставку в Питере, отправилась в «Манеж» в день открытия и была потрясена, увидев «Демона скучающего». Стояла перед картиной минут двадцать, не меньше и тогда поняла, что Абедалониум – гений. Возможно, он останется гением, написавшим лишь одно гениальное полотно – такое бывает, но этого достаточно. «Демон скучающий» – картина невероятной силы. Если вглядываться, «Демон» начинает завораживать, вползать в тебя, возможно, захватывать тебя. Абедалониум не показал ничего, но показал всё. У «Демона» нет лица, но в какой-то момент начинаешь его видеть. А потом неожиданно понимаешь, что стоишь не перед картиной, а перед демоном, которому неистово скучно и который готов на всё, чтобы разогнать свою скуку. Или обуздать пылающие внутри страсти. – Полина посмотрела Феликсу в глаза. – Всё это я почувствовала в первый день выставки, когда скандала ещё не было. А когда узнала о Косте Кочергине и, самое главное, об ужасном колодце в Куммолово, то подумала: а вдруг «Демон скучающий» – это автопортрет?

* * *

Тот апрельский вечер выдался приятным, достаточно тёплым – целых плюс десять, и безветренным. И сухим. Дождь не обещали, но, выходя из дома, Валентина всё равно взяла зонтик. Стильный чёрный зонтик-трость, она его любила. И ещё любила носить в такую погоду чёрный плащ чуть выше колен, который подчёркивал фигуру, скрывая её и тем возбуждая особенный интерес.

Когда-то давно, будучи совсем молоденькой девчонкой, Валентина искренне считала, что привлекательность достигается исключительно демонстрацией тела, чем больше на виду – тем лучше. Затем ей объяснили, что воображение – лучший возбудитель, что мужчине достаточно увидеть совсем чуть, чтобы начать представлять, что скрывается под тонкой или толстой тканью, под блузкой или плащом. Сначала Валентина не поверила, всем нам тяжело расставаться с привычными стереотипами, но ей предложили понаблюдать, посмотреть, кто ценится «на рынке» и почему они ценятся, и Валентина, будучи девушкой неглупой, постепенно приняла правоту советчиков. А вместе с ней и следующую аксиому: «Классика всегда в цене». Мода приходит и уходит, она – дыхание времени, его игрушка, которую можно в любой момент заменить на следующую, но с классическим стилем время так и не научилось справляться. Он выше игр, и время с тем смирилось.

Поняв это, Валентина сделала всё, чтобы превратиться из привлекательной красотки в стильную даму, рядом с которой любой мужчина чувствовал себя как минимум бароном. Хотя… не любой мужчина, а только тот, кто мог себе это позволить. Валентина не играла в классику, а жила ею, носила одежду с таким изяществом, словно получила воспитание и выросла в благородной семье с традициями. Умела преподнести себя, бегло говорила на английском и неплохо – на французском. Надевала только настоящие драгоценности. Продавала себя, и продавала дорого. Но ведь классика всегда в цене, не так ли?

Пройдя по улице, девушка увидела остановившуюся у тротуара машину – дорогую, чёрную, уселась на переднее сиденье и улыбнулась:

– Привет.

– Добрый вечер.

– Я соскучилась. – Пошлая и лживая фраза прозвучала очень и очень искренне – правила высшей лиги требуют от игроков быть отличными актёрами. – Какие планы на вечер?

– Самые ужасные.

– Звучит интригующе.

– Ты даже не представляешь, насколько это будет… интригующе.

– Хочешь меня удивить?

– Собираюсь.

– Надеюсь, получится, – легко рассмеялась девушка.

– Уверена, что надеешься?

– Я люблю сюрпризы.

– Ты не будешь разочарована.

* * *

Заканчивая разговор – и лёгкий обед, – Феликс поинтересовался у Полины, не нужно ли её подвезти, по ответному взгляду понял, что предложение поступило вовремя, помог девушке добраться в дальний конец Петроградки и вернулся в отель. По дороге позвонил Шиповнику, доложил обстановку, рассказал, что пытается определить учителя Абедалониума, добился ворчливого: «Присылай контакты – пробьём твоих художников», – поблагодарил и на следующем светофоре отправил подполковнику имена. Затем набрал номер Никиты, попросил проверить видеокамеры, установленные в парадном Лидии, объяснив, конечно, для чего это нужно. Услышал: «Постараюсь кого-нибудь найти, но не обещаю», – понял, что всё будет сделано, и вздохнул. Чувствуя неловкость от того, что не сообщил Гордееву о сделанных Полиной выводах насчёт найденного у Чуваева альбома.

Знал, что ставит под удар свои отношения с Никитой, но не сообщил. Потому что Гордеев обязательно доложит Васильеву и Голубеву, после чего следователь сразу же обнародует информацию об убийстве Абедалониума. Не забыв, разумеется, попенять Вербину на упрямство. Пинков Голубева Феликс не боялся, а вот сообщать журналистам о смерти художника считал преждевременным. А основания для такой осторожности отсутствовали.

Никаких оснований, кроме нюха.

Дорога до отеля отняла меньше времени, чем рассчитывал Феликс. Настолько меньше, что при желании можно было и вздремнуть перед поездкой в «Деловую тыкву», однако Вербин сдержался. Вместо этого достал ноутбук и занялся накопившейся бюрократией. Рассчитывал управиться за час, но процесс затянулся, и остановить его получилось только одним способом: через два часа Феликс закрыл ноутбук, сказав себе:

– На сегодня хватит!

И в то же самое мгновение, словно его подслушивали, раздался телефонный звонок. Взгляд на экран – Вероника. Впрочем, можно было догадаться.

– Алло?

– Я думала, сегодня мы тоже идём в «Тыкву».

– Мы? – удивился Феликс.

– Так ты всё-таки идёшь? – «удивилась» в ответ девушка. – Какой ты молодец, Вербин. Глупо, что ты мне ничего не сказал, наверное, хотел устроить сюрприз, да? Я так и поняла. Ты такой милый…

– С чего ты взяла, что я собираюсь в «Тыкву»?

– С того, что ты мне ничего не сказал.

– Потому что не собирался.

– Ой, Вербин, зачем ты опять? Мы ведь выяснили, что врать мне ты не умеешь даже по телефону. Просто прими как данность и больше не пытайся. Ты собирался, конечно, у тебя ведь там дела и прочая служба, просто не хотел меня с собой брать, ведь так? Чего ты молчишь? – Однако пауз для ответа девушка не делала. – Я ведь не обижаюсь, просто хочу услышать. В общем, подтягивайся, если будет желание, здесь сегодня народу полно, но я заняла столик на двоих и уже устала отбиваться от ищущих компанию мужиков. Вербин, ты не представляешь, сколько в Питере озабоченных самцов! Скажи, в Москве так же? И они тоже вылезают по субботам? И по пятницам, наверное? Ты ведь ходишь по барам в поисках быстрых приключений? Милый, здесь занято, а если ты останешься, я попрошу мужа взять с собой бейсбольную биту. Да, он едет, и я как раз объясняю ему самый короткий маршрут! Вербин, это не тебе! Видел бы ты его обиженную моську. Такой смешной! У тебя есть бейсбольная бита? Или тебе нельзя? Ты ведь не против, что я назвала тебя мужем? Так проще объясняться с самцами. Если скажу «мой мужчина», наверняка услышу: «А чем я хуже?» Придётся объяснять, объяснение затянется, тут приедешь ты, увидишь, почувствуешь ревность, разозлишься… Что ты мне ответил про бейсбольную биту? А так он понял, что я – приличная женщина, и отвалил. Но если захочешь, я покажу тебе этого ловеласа, объяснишь ему, что я пошутила. Хотя он не в моём вкусе. – Очень короткая пауза. – Вербин, чего ты молчишь?

Чтобы не сказать лишнего.

Феликс прекрасно понимал, насколько сильно девушка интересуется расследованием, но не ожидал, что Вероника отправится в «Тыкву» без него. Даже не предупредив. Тем более что он бы не отказал во встрече – глупо отказывать после двух предыдущих.

– Почему не позвонила?

– А почему ты не позвонил? Не знаю, как в Москве, а у нас мужчина приглашает девушку на свидание.

«А если мужчина не звонит, девушка приезжает сама…»

Однако вслух Феликс этого не сказал, потому что когда-то был женат.

И ещё потому, что прикидывал, может ли Вероника испортить ему дело в «Тыкве»? Бармены, разумеется, её «срисовали», и если Арсен заявится, могут указать на него девушке. Как поступит Вероника? В лучшем случае, позвонит ему. В худшем – начнёт пялиться на Арсена или попытается с ним познакомиться и тем выдаст себя. Если Арсен в чём-то замешан, то больше он в «Тыкве» не появится.

– Ты через сколько будешь? – осторожно спросила девушка. – Вербин, ты меня слышишь? Я что, всё испортила? Хочешь, я уеду?

– Дождись меня, – вздохнул Феликс. – Если верить навигатору, я буду через двадцать минут.

– Здорово! А, ты за рулём! Бухать не будешь? Ничего, что я уже выпила бокал? Наш столик слева от входа. На тот случай, если ты меня не узнаешь, я сейчас закажу шесть кружек пива и тарелку чипсов. А, ты же за рулём… Ладно, потом попросим перелить пиво в пластиковые бутылки. Ведь главное, чтобы ты меня узнал…

///

По субботам с парковкой в центре города плохо независимо от времени года. И даже от времени суток. Люди едут отдохнуть, развлечься, по магазинам, и даже вечером, когда по большому счёту остаётся только «развлечься», машин на улицах много. Улица, на которой располагалась «Деловая тыква», напоминала привокзальный паркинг в момент прибытия пятничного «Сапсана», но Феликсу повезло: за дом до бара освободилось место и Вербин решил, что лучше пройтись пешком, чем рисковать и ехать дальше в надежде оставить машину на пятьдесят метров ближе.

Выйдя, Феликс постоял, раздумывая, покурить сейчас или потом, вместе с Вероникой, в итоге достал сигарету, чиркнул зажигалкой, выпустил дым, проводив облачко задумчивым взглядом, затем неспешно, чтобы спокойно покурить, направился к «Деловой тыкве»… И остановился, заметив в арке парочку.

Нет, остановился, потому что заметил троицу…

Не парочку. Парочка не привлекла бы внимания, прошёл бы дальше. А троица – привлекла, заставила приостановиться и приглядеться.

Невысокий плотный парень прижимает девушку к стене, на первый взгляд – обжимаются и целуются, вряд ли на улице, пусть даже вечером и в арке, влюблённые решатся на что-то большее. Но влюблённые ли? Ведь у входа в арку стоит ещё один парень, чуть выше первого, но такой же плотный. И он не наблюдает, а следит, чтобы напарнику не помешали. Изнасилование? Семейные разборки? Ограбление? Но что можно взять у молодой девушки? Телефон? Это недолго: удар, тычок и отступление. Нет нужды задерживаться.

– Чувак, проходи. – Второй сообразил, что высокий прохожий заприметил парочку, и отклеился от стены. – Не мешай.

– А можно я тоже в очередь? – пьяным голосом осведомился Феликс. И чуть пошатнулся.

– Что? – Второй на мгновение растерялся, затем сообразил, что имеет в виду «мало что соображающий пьяница», улыбнулся…

Хотел улыбнуться, но не успел.

Потому что Феликс не пошатнулся, а вышел на удар, и в тот момент, когда второй начал улыбаться, кулак Вербина влетел ему в скулу. Сначала прямой левой, затем – прямой правой. Потому что «играет» только серия. «Никогда! – повторял первый тренер маленькому Феликсу и всем другим начинающим боксёрам. – Никогда не наносите один удар. “Двойка” или “тройка”! Только так!» Феликс наставления усвоил, и если первый удар заставил крепыша потерять равновесие, то второй отбросил на несколько метров.

Старый тренер был бы доволен.

Плотный резко обернулся, ладонь, которой он сжимал девушке рот, соскользнула, и Вероника закричала.

– Полиция! – рявкнул Вербин.

Он был готов к схватке, но плотный решил не доводить дело до драки, отскочил, дёрнул напарника за руку, помогая подняться на ноги, и они помчались в темноту питерских дворов.

– Я вышла покурить! – выдохнула Вероника, бросаясь Феликсу на грудь. – Вербин, я просто вышла покурить! Хотела тебя встретить и вышла покурить!

И разрыдалась, прижимаясь и дрожа всем телом.

* * *

Перед глазами расплывается.

Как в тумане… Или это от слёз? Или от боли? Или от страха? Или от всего сразу?

Как понять?

Как выделить главное?

Никак. Потому что и слёзы, и боль, и страх… Только тумана нет. Но изображение нечёткое – вроде, дверь? Или шкаф? Или дверь, а рядом шкаф? И какие-то полки? А рядом с ними стиральная машина? Ничего непонятно, кроме того, что очень страшно. И холодно, потому что она полностью обнажена, а в помещении прохладно. И больно, потому что после удара болит голова. Сильно стянуты руки – не пошевелить. И ноги. И тело перехватывает широкий ремень. Невозможно дёрнуться, даже если были бы силы. Но сил нет, потому что страшно.

Болит голова.

Болят руки и ноги.

Трясёт от страха и холода.

Слёзы постепенно высыхают, и она понимает, что в том, что всё вокруг расплывается, виноваты не они. И не туман, которого нет. Просто она окружена полиэтиленовой плёнкой. Плёнка на полу, потолке и свешивается с потолка, образуя прозрачные стены. Она смотрит сквозь пластиковые стены, и поэтому всё расплывается. Всё то, что позади прозрачных стен. И ещё понимает, что не ошиблась: есть и шкаф, и полки, и стиральная машина, и дверь куда-то, но они там, за плёнкой, которая отгораживает её от мира.

Которая отгораживает её жизнь от мира.

Её жизнь…

Валентина поняла, что означает плёнка, и завыла. Не застонала, не закричала, а именно завыла, потому что когда надежды нет – раздаётся тоскливый вой. И задёргалась, пытаясь вырваться из пут. Инстинктивно задёргалась, ведь разум понимал, что связали её крепко, разумом она уже сдалась, но инстинкты требовали сопротивляться. Пусть связана, пусть страшно, пусть всё болит – сопротивляйся! Дерись! Кусайся! Царапайся!

Вдруг поможет?

Сражайся!

Девушка задёргалась изо всех оставшихся сил, но добилась лишь того, что раскачала стул и упала на бок. И увидела перед собой ноги убийцы.

– Да, да, знаю – тебе страшно. Но так должно быть, Валя, иначе зачем всё это?

Девушка почувствовала, как её возвращают в прежнее положение.

А затем, сквозь туманящий сознание ужас, поняла, что убийце нужно именно это: её крики, её мольбы, её стоны, её рыдания, её страдания.

Её душа.

Всё происходит для того, чтобы, со звериной жестокостью, издевательством и кровью, вытащить из неё душу.

И родилась ненависть.

«Не отдам!»

И когда первый удар раздробил коленную чашечку, Валентина так сильно прикусила нижнюю губу, что показалось – откусила. Промолчала. И потом промолчала. И потом. А потом боль стала такой, что кричать не имело смысла.

БЕССОННИЦА

Но не та, с которой остаёшься один на один, постепенно понимаешь, что проигрываешь, и мечтаешь только об одном – убежать. Не ждать, когда она вцепится, проникнет в каждую каплю тебя и завладеет, заставляя метаться в лабиринте беспросветной тьмы в поисках… не выхода, но себя. Нет. То была её особая Бессонница. Её личная спутница, помогающая видеть скрытое и бывать там, где нельзя.

То была Бессонница её путешествий.

– Я помню, что вход в пещеру отделан чёрным мрамором. Вроде простенько: только прямые линии и прямые углы, но получилось на удивление стильно. Напомнило вход в подземный зиккурат. Или подземный вход в зиккурат. Как будто мавзолей перенесли на Петроградскую сторону и зачем-то закопали. Я не знаю зачем, а спросить было не у кого – вокруг никого. Но пусто было не так, как когда мы с Городом остаёмся вместе, а по-настоящему пусто – людей не было в тот час на Петроградке. Дремал дежурный, но я не стала его будить, потому что зачем? К тому же я хотела во всём разобраться и не была уверена, что это действительно закопанный мавзолей: во-первых, символы над входом не совпадали; во-вторых, если переносить и закапывать мавзолей, то зачем переоблицовывать его в чёрное? Я решила, что это другой зиккурат, и долго ехала на эскалаторе, но оказалась совсем не в зиккурате, а в большом полукруглом помещении, освещённом очень тепло. Не в смысле, что в нём было жарко, температура оказалась вполне комфортной, потому что я её не заметила… А свет был тёплым. Он шёл от конусообразных светильников, которые держали выходящие из стен «руки». Металлические, конечно, не думай ничего такого. И не руки, а металлические держатели, но я представила их руками. Руками великанов, которые сидят вдоль стен, только с той стороны и держат светильники, похожие на факелы. А в центре я заметила несколько круглых отверстий, в которых прятался другой свет – холодный. Как будто бы из тех отверстий шла зима. Это было интересно, поэтому я села на скамью и стала читать стихи. На фотографии у меня именно такое выражение лица: когда я пытаюсь вспомнить или решить, какое стихотворение прочитать дальше.

– На фотографии?

– Я разве не показывала? Смотри. – Она достала телефон, пролистала альбом и повернула экран к нему: – Вот.

Она на круглой скамье, окружающей большое отверстие в полу, из которого идёт холодный свет. А вокруг он действительно тёплый. На ней широкие джинсы, кожаная куртка и кроссовки. Следующее фото сделано ближе. Она улыбается. На этот раз куртка расстёгнута совсем, съехала с плеч и видно, что под курткой надета только тонкая белая майка на узеньких бретельках. И ещё заметно, что под майкой ничего нет.

– Ты была не одна?

– Я кокетничала с мальчиком.

Кокетничала так, что стало отчётливо видно, что под тонкой тканью белой майки ничего больше нет.

– С каким ещё мальчиком?

– Очень симпатичным. Он вышел из электрички и долго-долго разглядывал меня, не решаясь подойти. А потом спросил, можно ли меня сфотографировать, а я ответила, что можно, но только на мой телефон. Он сделал несколько снимков, я разрешила ему сесть рядом, и мы смотрели фото и смеялись. И смеялись так громко, что разбудили дежурного, который сидел у того конца эскалатора, у входа в зиккурат. Дежурный проснулся, пришёл и сказал, что хочет закрыть станцию на ночь, потому что ей нужно отдохнуть, а мы всё равно уже везде опоздали и придётся вызывать такси. А мы немножко побегали от дежурного, потом пошли по эскалатору пешком, потому что дежурный сказал, что раз мы такие шустрые, то можем подняться сами, и выключил электричество, но потом всё равно включил, потому что подниматься нам было высоко, а дежурный улыбался, думая, что я не вижу. И мальчик улыбался. И тоже хотел, чтобы я не видела, что он улыбается, наверное, потому что смущался своего желания быть со мной. Гулять со мной. И смущался радости того, что гуляет со мной. Я уже говорила, что была белая ночь? Мы обошли весь Васильевский остров и много говорили, но я не помню о чём. Мы просто говорили, смотрели на Город, на залив, на Неву, друг на друга и снова на Город. Нам было хорошо.

– Ты с ним виделась потом?

– Нет.

– Почему?

– Такие ночи невозможно повторить. Мы оба это поняли.

– Расставание было грустным?

– Расставание было счастливым. В такие ночи невозможно расстаться грустно.

– Почему ты вспомнила о той ночи?

– Потому что сейчас она не белая. Ты привёл меня в небелую ночь.

– Я не привёл, мы встретились.

– Ты ехал, но решил остановиться.

– Я не знаю почему.

– Ты увидел меня. Так бывает: ты едешь, или идёшь, или просто живёшь, а потом видишь её. Не обязательно меня. Ты видишь её. И вдруг понимаешь, что ехал к ней. Или шёл. Или жил. А может быть, и не жил до этого мгновения, а даже не следил за тем, как Время двигает стрелки часов. Знаешь, Времени нравится, когда его не замечают, но не безразлично, а счастливо, понимаешь разницу?

– Какая разница, если всё равно не замечают?

– Видишь, поэтому ты остановился – ты ищешь… Что ты хочешь мне показать?

На этот раз он понял вопрос.

И ещё понял, что не сможет больше прикидываться обыкновенным.

И спросил:

– Ты когда-нибудь заходила в Плутание?

– В Плутонию?

– Мне нравится, что ты читала эту книгу, но я говорил о другом. Неужели ты не знаешь, что в каждом Городе есть своё Плутание? Чаще всего оно уходит под землю, ведь где ещё плутать, как не там? Но в Питере плохо получается строить под землёй, поэтому устроили Плутание дворами, сплели их колодцы так, чтобы путаться и плутать.

– Но зачем? – удивилась она.

И услышала логичный ответ:

– По Городу можно бродить – и восхищаться, бродить – и наслаждаться, бродить – и радоваться, а можно – просто бродить, не зная, где окажешься и сможешь ли оказаться там, где хочешь. Для того придумано Плутание.

Сплетающее дворы-колодцы с бесконечными глазами-окнами, устремлёнными друг в друга. Выглядывая из них, становишься частью глаза и смотришь пред собой – в другие глаза, иногда затянутые плёнкой штор, иногда распахнутые напоказ, и очень редко ловишь взгляд ответный, интересный, проникающий, словно прикасающийся… взгляд. Или смотришь вниз, на камни двора, на людей, что сидят на лавочках, или машины, что стоят там, где должны стоять лавочки для людей. Или на машины, которые никогда не поедут, но продолжают стоять там, где не сидят на лавочках люди. Всё зависит от того, что за двор, на камни которого ты смотришь из глаза-окна. Но каким бы двор ни был – аккуратным или заброшенным, в нём всегда будет арка, выводящая твой взгляд – или тебя самого – на улицу или в соседний двор, ничем не отличимый от твоего или, наоборот, отличный всем на свете. Арка может оказаться узкой, в которой едва разминёшься с соседом, и широкой, где легко проедут две машины; свободной не только ветру, но и людям, или запечатанной красивыми воротами; ярко освещённой или полностью скрытой мраком, или играющей тенями одинокой пыльной лампочки, в которых, кажется скрывается большая угроза, чем в полной тьме. Арки бывают одиночными или открывающими длинную аркаду, далеко-далеко уходящую в таинственный Питер; аркаду, то и дело рассыпающуюся на короткие ответвления, заканчивающиеся тупиками дворов; и на длинные дороги, сходящиеся в большие перекрёстки и разбегающиеся вновь.

Аркаду, имя которой – Плутание.

– А где мы в него вошли?

– Ты не помнишь?

– Нет.

– Почему?

– Думала о чём-то.

– В первую арку ты вошла на Васильевском, а через три колодца повстречала меня.

– Давно?

– По ощущениям – часа полтора назад.

– А по времени?

– В питерских дворах Время тоже путается и начинает плутать. Здесь можно доверять только ощущению его… Стой!

Он схватил её за руку и резко утащил в сторону, заставив прижаться к стене. Мимо промчался автомобиль с погашенными фарами.

– Спасибо, – пробормотала она, думая, нужно ли ругаться на водителя-лихача.

Но пока думала, автомобиль уехал и ругаться стало ненужно.

– Иногда в Плутание заезжают на машинах, – рассказал он. – Это очень плохо, потому что Город недолюбливает машины везде, он считает, что здесь им совсем не место. Поэтому машины ездят по дворам, проезжают через арки, но не могут выехать на улицы. Тогда водители останавливаются и просят показать дорогу. Одни при этом грустны и растеряны, другие агрессивны и злы, но даже если ты уверена, что улица находится за следующей аркой – просто покажи рукой, но ни в коем случае не садись к ним, потому что на машине из Плутания не выбраться, и из машины не выбраться тоже. – Он помолчал. – Почти все мёртвые машины, которые ты видела во дворах, когда-то заблудились.

– А куда подевались водители?

– Лучше об этом не думать.

– А мы выйдем?

– Конечно.

– Почему ты так уверен?

– Меня не оставляет уверенное ощущение.

– Ощущение уверенности?

– Или уверенность ощущения.

– А где мы выйдем? – спросила она.

Он сначала наморщил лоб, видимо сверяясь с ощущением уверенности, а затем ответил:

– Думаю, где-то в районе Лиговки.

– Невозможно.

– Почему?

– Ты сам сказал, что я вошла в Плутание на Васильевском, но при этом точно помню, что не пересекала Неву.

– Это Плутание, детка, – улыбнулся он. – Питерское, а потому – совершенно невозможное.

Следующая арка вывела их на улицу, которая, конечно, показалась знакомой. Но доверять тому, что кажется, она не захотела и подбежала к табличке:

– Пушкинская?

– Подумаешь, немного ошибся, – пожал плечами он. – Но Лиговка совсем рядом.

– Мне не нужна Лиговка.

– А что тебе нужно?

– Понять.

– Если не сможешь почувствовать, то никогда не поймёшь, – вдруг очень серьёзно ответил он.

– Что я должна почувствовать? – тихо спросила она.

И услышала:

– По-настоящему почувствовать себя в Городе, с которым танцуешь.

23 апреля, воскресенье

– Если бы знала, чем всё закончится, я бы сама их наняла, – задумчиво произнесла Вероника, и не было понятно, шутит она или говорит всерьёз. Девушка недавно проснулась, но с кровати не поднялась, лежала на спине, заложив левую руку за голову, и разглядывала потолок. – В самый первый вечер наняла бы. Ну, может, во второй. Нет, во второй ты был без машины, а в такси не так романтично. Хотя нет, как раз в такси было бы романтично: ты бы обнимал меня всю дорогу, а я бы успокоилась и потихоньку заснула на твоём плече. Да, нужно было нанять их именно во второй вечер… И вообще, Вербин, какого чёрта ты вчера приехал на машине? В результате никакой романтики и я всю дорогу чувствовала себя ужасно одинокой.

– Я сидел за рулём, на соседнем сиденье.

– Я. Чувствовала. Себя. Одинокой. У тебя есть что сказать по этому поводу? Если нет, мог бы просто промолчать. А ещё лучше – извиниться перед тем, как промолчать.

– Извини.

– Правда? – У Вероники вспыхнули глаза, но она продолжила смотреть в потолок. – Очень хорошо. Хочешь что-то добавить?

– У тебя не очень удобный диван.

– Это старый диван, он мне дорог как память. Что ты ещё хочешь сказать?

– Кофе остывает.

– Ой, я совсем о нём забыла! Спасибо. – Вероника перекатилась на живот и посмотрела Феликсу в глаза. – И спасибо, что не полез меня вчера раздевать.

– Не за что. – Вербин ответил на взгляд девушки, взял с подноса кружку и сделал первый утренний глоток чёрного кофе.

– Ты повёл себя, как благородный человек. – Вероника уселась, потому что пить лёжа неудобно, и взяла свою кружку двумя руками. – Не думала, что в Москве такие остались.

– Да, в Москве ещё остались москвичи. Нас мало, но мы есть.

– Сноб. Сейчас, небось, ругаешь себя? А я не знаю, как относиться к твоей вчерашней робости: как к милому проявлению воспитанности или как к глупости? Но то, что от машины до дома ты нёс меня на руках, было очень… – Она не подыскивала нужное слово, она специально его не произнесла. – Я мало что помню, но почувствовала, что именно тогда пришла в себя. Мне стало тихо и тепло. – Ещё одна пауза. – Спасибо.

– Я сказал твоей соседке, что ты пьяна в доску.

– Мы никого не встретили.

– Ты же ничего не помнишь, – притворно удивился Феликс.

– Во мне пропала великая актриса, Вербин. А может, ещё не пропала. Я не решила. – Вероника сделала глоток кофе и улыбнулась.

Без успокоительного вчера не обошлось. Да и не могло обойтись, учитывая обстоятельства.

Феликс вытащил рыдающую девушку из арки, усадил в машину, велел проглотить таблетку и запить водой. И воду, и нужные препараты он всегда держал под рукой. Пока ехали, таблетка начала действовать, Ника затихла, стала сонной, вот Вербин и отнёс её в дом. Определил, где спальня, оставил одну, велев переодеться ко сну, минут через пять заглянул, увидел, что натянувшая пижаму девушка сидит на кровати, бессмысленно глядя в одну точку, и отправил чистить зубы. Дождался, уложил, хотел выйти, но Ника, не открывая глаз, очень по-детски попросила: «Останься, пожалуйста». И Феликс лёг рядом, не раздеваясь, поверх одеяла. Девушка прижалась к нему и мгновенно заснула. Вербин планировал побыть с Никой минут десять, а затем перейти на диван, но его самого сморило, и проснулся он чуть меньше часа назад. Осторожно, ухитрившись не потревожить девушку, поднялся с кровати и вышел из комнаты. Привёл себя в порядок, отправился на кухню, но по дороге заглянул в другие комнаты, без задней мысли, просто осмотреться. А вот кухню обыскал внимательно, особенно холодильник: нужно было понять, где что лежит и можно ли рассчитывать на завтрак? Обыск закончился быстро, результаты оказались примерно такими же, как если бы Вербин проводил исследования собственной холостяцкой кухни. Но кофе он нашёл, причём хороший кофе. Подождал, а услышав, что девушка шумно заворочалась – специально, конечно, сварил кофе и вернулся в спальню.

– И ты опять врёшь, Вербин, – ты не спал на диване. Я, конечно, вчера была не в форме, потому что ты меня чем-то опоил, но ты так храпел…

– Я не храплю.

– Об этом будешь рассказывать какой-нибудь несчастной на первом свидании.

– То есть тебя мой храп несчастной не сделал?

– Я рада, что ты быстро сознался, не люблю тратить время на пустяки.

Они рассмеялись, но, возвращая на поднос кружку, Ника стала серьёзной, и Феликс негромко спросил:

– Чего они хотели?

– Я не помню.

Врать она не умела. Или не умела врать ему.

– Ника, не заставляй меня сожалеть о том, что я вчера нарушил все существующие правила, – мягко произнёс Вербин. – На тебя было совершено нападение, и это не шутки. Пожалуйста, скажи, чего они хотели?

– Спрашивал… – Девушка едва заметно дёрнула плечом и на вопрос отвечала намного медленнее своей обычной речи. – Он спрашивал, кто прислал информацию о Косте Кочергине. Почему я была в Куммолово? Знаю ли я Абедалониума? Хотел ещё что-то спросить, но тут мимо пролетел его напарник и он меня отпустил. Вербин, чем ты его ударил? Всё-таки взял с собой бейсбольную биту? – Две последние фразы Ника произнесла обычным тоном, приободрилась, вспомнив процесс спасения. – Почему ты не стал в них стрелять? Потому что здесь Питер, а не Москва? Культурная столица?

– Больше ни о чём не спрашивал?

– Я же сказала: не успел. Вербин, ты меня вообще не слушаешь? А ведь мы даже не женаты!

– Это хорошая новость, – протянул Феликс.

– То, что мы не женаты?

– То, что они задавали эти вопросы.

– Почему?

– Вопросы означают, что у них нет доступа к полицейским материалам. То есть нашим удалось качественно засекретить ход расследования.

– Вербин, ты реально нездоров, – всплеснула руками Ника. – Я перепугалась, понимаешь? Я была в шоке. На меня напали. Мне сдавливали горло и бог знает что хотели со мной сделать! А тебя интересует только то, что у них нет доступа к документам?

– Вижу, ты быстро поправляешься, – хладнокровно ответил Феликс. – Но давай сегодня ты не будешь выходить из дома?

– Ты в своём уме? У меня полно дел!

– Хотя бы до обеда?

– Ты принесёшь мне обед? Так мило…

– То есть ужинов тебе уже недостаточно?

– Ура! Мы идём ужинать! Вербин, я тебя обожаю! – Ника неожиданно прильнула к Феликсу, обняла его двумя руками за шею и чмокнула в щёку: – А у нас будет собака?

– Какая собака? – растерялся Вербин.

– Вижу, ты ещё не готов.

– К чему?

– Потом узнаешь. – Ника слезла с кровати и потянулась. Облачённая лишь в тонкую пижаму. Получилось провокационно. – О посуде не беспокойся, я вымою. Ты, кстати, далеко собираешься в воскресный день?

– На работу, милая.

– Ты же знаешь, что мне не нравится, когда ты меня так называешь.

– Я нарочно.

– Я так и поняла. За эти годы я хорошо тебя изучила.

– Ты живёшь в мире своих иллюзий.

– Это всё твои транквилизаторы, любимый, после них у меня всегда путается сознание.

– Не выходи из дома и никому не открывай.

– Во сколько ты вернёшься?

– Как только вернусь – ты об этом узнаешь.

– На такие ответы ты имел право лишь до тех пор, пока мы не познакомились. – Эту фразу Ника произнесла в прихожей, глядя на то, как Феликс натягивает куртку, а когда он закончил, подошла вплотную и, глядя ему в глаза, совсем другим тоном, серьёзным, без намёка на шутку, сказала: – Последний раз о вчерашнем: спасибо.

– Хорошо, что ты мне позвонила.

Ника улыбнулась:

– Я не жалею, что вышла тебя встречать. Вот. – И подтолкнула к двери: – Проваливай.

И Вербин провалил.

Вышел из парадного, улыбнулся и прищурился – утро выдалось ярким, солнечным, закурил и позвонил Гордееву:

– Что скажешь?

– Нападавших проследить не удалось, – рассказал Никита. – В «Деловую тыкву» они не заходили, Нику взяли там, где видеокамер нет, и ушли грамотно, дворами.

– Я прислал описание.

– Ага. С художником встретиться не хочешь?

– Постараюсь. Но не могу сказать, что хорошо их запомнил.

– Ты же совсем рядом был.

– Я их бил, а не разглядывал.

– Настоящий Емельяненко, – прокомментировал Никита. – Даже имя на Ф.

Гордееву Феликс позвонил по дороге к дому Ники, обрисовал ситуацию и попросил разобраться. Но бандиты оказались опытными ребятами.

– Я заплатил за Нику и поговорил с барменами: Арсен вчера не заходил.

– Спасибо.

– Будешь должен, – хмыкнул Гордеев. – Ты куда сейчас?

По фону он понял, что Вербин находится на улице.

– В «Манеж». И буду рад, если у тебя получится подъехать.

– Для чего?

– Есть одна мысль.

– Можешь выразить её по телефону?

– Накормлю завтраком.

– Выезжаю!

Феликс вбил в навигатор адрес «Манежа» и всю дорогу думал… Не о том, кто может стоять за нападением и для чего оно понадобилось, а о том, что в третьей, самой дальней, комнате большой квартиры Ники на полу лежал полиэтилен и стоял мольберт с закрытой тряпкой картиной. И судя по запаху, который чувствовался, несмотря на наличие мощной вытяжки, и состоянию краски на полиэтилене, недавно здесь занимались живописью.

///

Эта лавка скорее всего никогда не существовала – потому что она казалась слишком ненастоящей. Эту лавку можно было отыскать в соседнем доме, потому что она казалась слишком питерской. Небольшой и странной. Самое главное – странной, идеально подходящей для имперской столицы, дворы которой были колодцами. И если лавка пряталась неподалёку, то скорее всего в цокольном этаже – об этом говорило маленькое зарешечённое оконце в левом верхнем углу картины, через которое с трудом пробивались солнечные лучи. Пробивались, чтобы осветить сидящие на полках куклы. Сломанные куклы. Беловолосые и голубоглазые, пластиковые и деревянные, в разноцветных платьях… Куклы были разными, но все беловолосые и голубоглазые. И все – с разбитыми конечностями. У всех кукол, которых Абедалониум рассадил по полкам, были повреждены суставы рук и ног, а судя по бурым пятнам на платьях, это были не единственные повреждения несчастных игрушек. Кто их довёл до такого? Дети? Переломали и сдали в магазин? Или перевернулся перевозивший игрушки грузовик? Но первый же взгляд на хозяйку магазина заставлял отказаться от любых предположений, кроме одного: эта женщина продаёт кукол, сломанных лично ею. Пожилая женщина с короткими крашеными волосами и необыкновенно неприятным лицом. Но не уродливым, нет. Абедалониум был слишком утончённым художником, чтобы характеризовать персонажа откровенным уродством. Точнее, он был великим художником, поэтому по отдельности черты лица торговки не вызывали отторжения, были обыкновенными чертами, как у любого другого человека, но Абедалониум сложил их так, что на свет явилась отвратительная маска, отражающая отвратительную внутреннюю суть пожилой торговки.

– «Магазинчик сломанных кукол».

– Я знаю, – язвительно ответил Никита. – Что тебе мешало насладиться великим искусством в одиночестве?

– Выставка закончится, и кто знает, когда ты в следующий раз увидишь работы Абедалониума? – рассмеялся в ответ Феликс. – Да к тому же в моей компании. Рано утром в воскресенье.

Не то чтобы рано, чуть больше десяти, но для воскресенья это всё равно что встать на рассвете.

– Ты ведь понимаешь, что мне хочется тебя убить?

– Некоторые желания ведут нас в ад.

– То есть понимаешь?

– Когда я позвонил, ты уже не спал.

– У меня много дел.

– Именно поэтому мы здесь, чтобы их у тебя стало ещё больше.

– Ты издеваешься?

– Чуть-чуть, – не стал скрывать Вербин.

– Так я и знал. – Гордеев огляделся. – Опять здесь?

Они стояли в зале с полотнами из частной коллекции, который, несмотря на раннее утро воскресенья, был изрядно полон.

– Здесь выставлены четыре картины, две из которых имеют прямое отношение к преступлениям, – негромко произнёс Феликс. – Можно предположить, что в двух оставшихся полотнах Абедалониум зашифровал отсылки к другим делам.

– Я думал об этом, – кивнул Гордеев.

– Не сомневаюсь.

Вербин не льстил, он действительно был уверен, что Никита прорабатывал эту версию.

– Я не стал разрабатывать остальные картины… – Гордеев остановился, улыбнулся и уточнил: – Пока не стал, как ты понимаешь… Не стал, потому что в предыдущих случаях Абедалониум выводил нас на неизвестные преступления.

– О Косте Кочергине все знали.

– Только то, что он пропал. И пропал давно.

– И тем не менее. – Вербин кивнул сначала на одну, затем на другую картину. – Я уверен, что эти полотна тоже рассказывают о преступлениях. Они были совершены здесь, в Питере, но дела или не было, или оно не раскрыто.

– Ты издеваешься? – На этот раз Никита возмутился по-настоящему.

– Уже нет.

– Как я пойму, о каком преступлении идёт речь, если дела не было?

– Слухи, сплетни… Осведомители говорили, что преступление, кажется, имело место быть, но подтвердить не смогли.

– Например?

– Человек исчез, а тело не нашли. Как с Костей Кочергиным.

– Один человек?

– Судя по тому, что мы уже знаем – нет. Абедалониум специализируется на «серийниках»: серийный насильник, серийные насильники и убийцы. Посмотрим, кто будет следующим.

Несколько мгновений Гордеев яростно смотрел на Вербина, а затем сдался:

– Что искать на картинах?

– Намёк. Отсылку. Указание на жертву или преступника. Что-то, что напомнит тебе о каком-то преступлении или возможности преступления…

– Стоп!

– Что?

Сначала Феликс подумал, что Никите позвонили и он сообщает, что прекращает «эксперимент», однако следующая фраза показала, что Вербин ошибся.

– Ты хренов психотерапевт, – проворчал Никита, глядя на «Магазинчик сломанных кукол». – Без гипноза обошёлся, сука.

– Принять за комплимент?

– Позже выясним. – Гордеев сделал шаг назад и перевёл взгляд на Феликса. – Всё, как ты сказал: преступление не было расследовано, потому что не нашли ни одного тела. Но исчезновения были… Сука, я должен был догадаться!

Восклицание получилось настолько эмоциональным, что привлекло внимание любителей живописи, и это заставило полицейских отойти в дальний угол.

– Белокурые, высокие, длинноногие, третий-четвёртый размер груди – точно, как куклы на полках. – Кивок на полотно. – В общем, примерно шесть лет назад случился скандал – исчезла вице-мисс Санкт-Петербург. Не после церемонии, разумеется, а через какое-то время. Но исчезла с концами. И по описанию полная шняга: вышла из дома и не вернулась. Пробили её путь по камерам, он оказался коротким: зашла в «чистую» зону и провалилась. И там же телефон вырубился. Обыскали зону: тела нет, человека нет. А обыскали, поверь, на пять с плюсом. Спрашиваем у менеджера, у подруг: что могло случиться? Все руками разводят. У любовника стопроцентное алиби, да и не с руки ему было от девчонки избавляться, они вместе везде появлялись и были помолвлены. Короче, ни депрессии, потому что всё у неё удачно складывалось; ни наркоты, по отзывам, конечно, ни нового любовника. Просто исчезла по дороге на вершину: ходили слухи, что ей главную роль в кино предложили. Как сквозь землю… С нас, естественно, требовали, мы трясли всех, кого можно, и постепенно начали узнавать, что в течение пары предыдущих месяцев перед пропажей вице-мисс исчезло несколько очень похожих на неё девчонок. Белокурые, высокие, длинноногие, с третьим-четвёртым размером груди.

– Из эскорта?

– Из очень дорогого эскорта, – уточнил Никита. – То есть пропадали девочки из всех служб эскорта. Обозначилась система, мы начали отрабатывать все случаи, но ни одного тела так и не нашли. Исчезновения же как под копирку: вышла из дома, оказалась в «чистой» зоне – больше не появилась. У нас тупик. А тут возвращается одна из пропавших девушек – она три месяца путешествовала на яхте какого-то шейха, без телефона, разумеется. И я до сих пор не знаю, как наши ребята ухитрились в её случае пропустить проверку выезда из страны. Лажанулись, короче.

– И после её возвращения расследование постепенно свернули, – догадался Вербин.

– Да.

– Да… – Феликс вновь посмотрел на картину. Точнее, в сторону картины – её загораживали любители искусства. – «Сломанные куклы», значит… Что на картине напомнило тебе об этом деле? Сами куклы?

– Центральный персонаж, – неожиданно ответил Гордеев. – Если не ошибаюсь, а я не ошибаюсь, на первом плане картины «Магазинчик сломанных кукол» изображена Барбара Аркадьевна Беглецкая, которую в определённых кругах называют Барби.

– Эскорт?

– Очень крутой. Вот уже десять лет – топ-раз. Я допрашивал её по тому делу, и Барби дала наводку на двух пропавших девочек… Но на картине не она.

– Не понял?

– На картине – не Барби, а столь же некрасивая женщина её возраста. Я среагировал не на лицо, а на… ощущение, что ли? И на то, что она продаёт девчонок. В общем, сложилось.

– Теперь уверен?

– Больше в голову ничего не приходит, – произнёс Гордеев, глядя на «Магазинчик» и, судя по всему, полностью сосредоточенный на картине.

– Барби действительно такая страшная?

– Может, не такая, но с виду очень неприятная. Зато в общении – изумительная душка. Барби великолепно компенсирует недостатки внешности умением располагать к себе. И она умная.

– Проверяли её на причастность к исчезновениям?

– Нет, – честно ответил Никита. – Она ведь, считай, была одной из пострадавших: двух толковых сотрудниц потеряла.

– Она могла не убивать, но знать убийцу. Или догадаться, кто из клиентов мог это сделать. Или поставлять ему жертв: слухи наверняка заставили девочек стать осторожнее, а Барби они полностью доверяли.

– Нужно с ней поговорить, – решил Гордеев. – Дай мне пять минут.

Разумеется, потребовалось больше времени, с четверть часа, в течение которых Никита непрерывно кому-то звонил, а Феликс добывал кофе. А когда вернулся, услышал хрестоматийное:

– Хорошая новость: у меня есть все адреса Барби. Плохая новость: её никто не видел со вчерашнего дня.

– В этом есть что-то странное? – поинтересовался Вербин, отдавая Никите стакан с кофе.

– Говорят, нет: она частенько уезжает на выходные развлечься с очередным любовником.

– Нанимает из эскорта? – уточнил Феликс.

– Да. – Никита глотнул кофе. – Сомнение вызывает только то, что вчера Барби не ответила ни на один звонок. Но такое тоже бывало, поэтому никто не забил тревогу.

– Где находится телефон? – Вербин не сомневался, что Гордеев это выяснил, и не ошибся:

– В загородном доме.

– Далеко?

– Курортный район.

– Съездим?

– Съездим, конечно, – согласился Никита. – Но ты обещал завтрак.

– Куплю тебе в автомате шоколадку.

– Я слишком стар для сладкого, – покачал головой Гордеев. – Но по дороге есть неплохое заведение, где мы сможем быстро и толково перекусить.

Речь, как оказалось, шла о питерской шаверме, но сделанной от души и потому вкусной. Тащить её в машину Вербин запретил – «запах останется», – поэтому поели в маленьком придорожном заведении. А заодно ответили на звонок Ники. Именно ответили, потому что Феликс поставил телефон на громкую связь.

– Вербин, ты где?

– На работе.

– Твоя работа в Москве, ты что, уехал домой?

– Нет ещё.

– Тогда почему не отвечаешь? Вербин, что ты от меня скрываешь?

Никита видел, что разговор идёт шуточный, но всё равно не удержался от вопроса:

– Почему ты позволяешь ей так говорить с собой?

– Потому что сегодня мы спали вместе.

– Феликс? – изумлённо вытаращился Гордеев.

– Вербин, кому ты там сознаёшься в своём возмутительном поведении?

– Всё было невинно, – сообщил довольный произведённым эффектом Феликс.

Никита прекрасно понял, что имеет в виду Вербин, но шутку продолжил и с наигранным удивлением осведомился:

– Ты невинно спал с женщиной?

– С Никой.

– Тогда ладно.

– Скажи Гордееву, что я всё слышу.

– Никита знает, что ты слышишь.

– Вербин, когда ты приедешь?

– Хочешь сказать, что сегодня мы опять ужинаем?

– И не дома, – уточнила девушка. – Раз уж ты запер меня в квартире, то вечером обязан вывести в свет.

– Скажи, тебя отговаривали от поездки в Питер? – поинтересовался Никита.

– Несколько человек, – подтвердил его «догадку» Феликс.

– И как ты здесь оказался?

– По глупости.

– Гордеев, скажи Вербину, что я всё слышу! И скажите, в конце концов, куда вы едете?

– Ника, никогда не задавай вопрос «куда?».

– Не ожидала, что ты суеверный.

– Мама научила.

– Мне казалось, что тебя воспитывала улица.

– И улица тоже. – Феликс выдержал паузу и другим тоном, совсем не шутливым, спросил: – Ты дома?

– Да, – тихо ответила Ника. – Я же пообещала.

– Спасибо.

– Но я проголодалась.

– Потерпи до ужина.

– Сделаю себе что-нибудь.

– У тебя пустой холодильник.

– Вербин, я тебя ненавижу.

– До вечера, Ника.

– Увидимся.

Никите девушка ничего не сказала. Полицейские это заметили, но оба промолчали. Закончили с едой, взяли ещё кофе, сели в машину и вернулись на маршрут, и только тогда Феликс спросил:

– Не знаешь, Ника училась рисовать?

– Училась ли она живописи? – уточнил Гордеев. – Рисовать мы все учились, даже ты.

– Это не одно и то же?

– Только за пределами Санкт-Петербурга.

– Как же с вами тяжело, – шутливо посетовал Вербин.

– Это мы ещё об архитектуре не заговорили, – с деланной скромностью произнёс Никита.

– Так что случилось между Никой и живописью?

– Понятия не имею, училась она или нет, но не удивился бы. Вероника натура разносторонняя и увлекающаяся.

– Спасибо.

– Почему спросил?

– В одной из комнат её квартиры стоит профессиональный мольберт с закрытой тряпкой картиной, поэтому я не знаю, закончена она или нет. Но писали её недавно – краска на полиэтилене не до конца высохла.

– На каком ещё полиэтилене?

– Которым пол застелен.

– В квартире? Там же запах!

– В комнате мощная вытяжка.

– Ну, может быть…

– Что скажешь насчёт мольберта?

– Ты в Питере, Феликс, привыкай.

– М-да…

– Из вежливости не стану спрашивать, что можно обнаружить в квартире коренного москвича.

– Уж точно не пакет с частями тела.

– А я всё думал, когда ты пошутишь на эту тему?

– Удачно получилось?

– Одна из тех самых шуточек за триста, которые вы так любите.

– Мы в целом ребята весёлые. – Вербин посмотрел на навигатор. – Почти приехали, а вокруг лес.

– Это Курортный район, – проворчал Гордеев. – Здесь везде лес.

– А море?

– Не море, а залив. Он где-то там. – Никита небрежно махнул рукой в сторону. – Если я правильно понимаю твой московский навигатор, нас интересует вон тот белый дом.

В действительности – светло-серый, но светлый настолько, что издалека казался белым. Двухэтажный, среднего размера коттедж располагался на окраине небольшого посёлка, когда-то, наверное, рабочего, а сейчас почти полностью состоящего из подобных строений. Участок тихий, на третьей от дороги линии, примыкает к лесу, обнесён тёмно-серым, под цвет крыши и отделки, забором. Полицейские позвонили в калитку, ответа не получили, но в щель сумели разглядеть на площадке чёрный Mercedes.

– Её?

– Да, это тачка Барби, – кивнул Гордеев, сверившись с записями.

– Значит, она здесь.

– Телефона недостаточно?

– Не всегда. Но по большому счёту и машины недостаточно.

– По большому счёту я с тобой согласен.

Позвонили ещё раз, подождали, переглядываясь, а затем Вербин докурил сигарету и спросил:

– Как думаешь, на участке есть собака?

– До сих пор не лаяла.

– Тогда полезли, – предложил Феликс. – Забор не такой уж высокий.

– Без ордера?

– У нас есть весомые подозрения на совершение преступления.

– Какие?

– Ты же видел картину.

– И что?

– Если Барби причастна к исчезновению тех девушек или знает убийцу, она мертва.

– Или сбежала, бросив и машину, и телефон.

– Не узнаем, пока не проверим, – улыбнулся Феликс, прикидывая, как лучше всего справиться с забором. – Как думаешь, соседи одолжат нам стремянку?

* * *

– Никогда бы не подумал, что Ильяс на такое способен, – рассмеялся Урмас, приступая к салату.

– Ты хорошо его знал? – притворно удивился Селиверстов. – Был другом? Виделся каждую неделю?

Притворство в его голосе прозвучало настолько отчётливо и зло, что Кукк перестал есть и округлил глаза:

– Ты чего наезжаешь?

– Я… – Селиверстов потёр подбородок, посмотрел на свой салат, взял вилку, но тут же вернул её на стол. – Извини, Урмас, настроения совсем нет.

Они опять встретились в ресторане, причём в том же самом, и опять за обедом. Но Урмас успокоился, принял предложенные Фёдором ответы и больше не спрашивал, что будет, если их застукают вместе. Ничего не будет, они друзья и деловые партнёры, имеют право на встречи в любое время и не обязаны ни перед кем отчитываться.

– Почему нет настроения? – Кукк, в отличие от собеседника, удивился искренне. – У нас же всё тип-топ: публика получила новую жертву и нового преступника. Все обсуждают Ильяса и его девочек. О нас забыли.

– О нас не забудут, – не согласился Селиверстов. – Во-первых, у полиции слишком много нитей, за которые они тянут. Во-вторых, интересы Кочергиных представляет Моисеев, а он сделает всё, чтобы выжать из скандала максимум, и будет пинать полицию до тех пор, пока они отработают все возможные версии.

– Может… – Урмас оторвался от салата и поднял левую бровь. – Может, отправим кого-нибудь к Моисееву?

– И выведем скандал на новый уровень?

– Он испугается.

– А если нет? – Селиверстов покачал головой. – Моисеева лучше не трогать… Но кое в чём я с тобой согласен, Урмас: скандал с Ильясом намекает, что все картины из частной коллекции написаны по мотивам преступлений. И если так, если этот хренов Рембрандт и в самом деле громко сдаёт четыре старых преступления, есть шанс, что полицейские разорвутся и не станут глубоко копать по каждому эпизоду.

– Во-во, – поддакнул Кукк.

Фёдор бросил на жующего эстонца быстрый взгляд и взялся наконец за салат.

– Узнал что-нибудь о наследниках Абедалониума?

– Всё-таки думаешь, что он мёртв?

– А он объявился?

– Нет, нигде не объявлялся: ни здесь, ни там. – Кукк отодвинул пустую тарелку. – Теперь о том, что мне удалось узнать от европейских друзей-коллекционеров. Абедалониум вёл дела… Точнее, надеюсь, ведёт и будет вести… через агента. При этом агент клянётся, что у него никогда не было личных контактов с Абедалониумом – общение шло строго через Сеть. Агент получал картины, продавал их и переводил деньги на счёт в швейцарском банке. Распоряжение относительно четырёх картин из частной коллекции сделано две недели назад: после окончания выставки в Санкт-Петербурге они должны отправиться агенту. У него будет три месяца, чтобы выставить их в какой-нибудь крупной галерее или музее, но только если агент сочтёт нужным. Если не сочтёт, может сразу начать переговоры с аукционными домами.

– Пока в памяти свеж скандал, – пробормотал Селиверстов.

– Да, – подтвердил Кукк.

– Это последние непроданные работы Абедалониума.

– Да.

– Деньги за них отправятся в Швейцарию, и мы никогда не узнаем, кто их получил.

– Всё так. – Урмасу надоело отвечать однообразным «да».

– А «Демон скучающий»?

– Тоже отправляется агенту, но агент не раскрывает полученные на его счёт распоряжения.

– Его могут выставить на продажу?

– Хочешь прикупить?

Селиверстов ответил настолько выразительным взглядом, что Кукк смутился, взялся за горячее и, глядя в тарелку, произнёс:

– Думаю, судьба «Демона» находится в руках агента. Если сочтёт, что за картину можно выручить хорошие деньги – продаст.

– Ладно, забываем об этой линии, – решил Фёдор, ковыряя своё горячее. – Как Абедалониум узнал о делишках Ильяса?

– Мы до сих пор не знаем, как Абедалониум узнал о наших делишках, – язвительно заметил Кукк. – А ты интересуешься чужой историей.

– Если поймём, что случилось там, можем понять, что случилось у нас.

– Тоже правильно, – подумав, согласился Урмас. – Мы знаем, что Абедалониум написал портрет Сары. Но вряд ли Ильяс развлекался с ней при художнике.

– Думаю, Абедалониума заинтересовала смерть девочки, – медленно протянул Селиверстов. – Он видел её весёлой, а потом узнал, что она покончила с собой.

– И что?

– Он взломал компьютер Ильяса, – прежним тоном продолжил Фёдор. – Вот как он обо всём узнал: он взломал компьютер Ильяса.

– Он художник или хакер?

– Хм… – Селиверстов вновь задумался. – Вряд ли хакер.

– Вот.

– Но с ним работает хакер, это очевидно.

– То есть мы больше не считаем главным подозреваемым Колю Ферапонтова?

– Мы о нём не забываем, но… – Фёдор поднял указательный палец. – Первое: Коля до сих пор не предъявил нам ультиматум. А ведь если договариваться, то договариваться сейчас, потом на наши активы найдётся много желающих и не факт, что Коля хоть что-то получит.

– Это верно, – поёжился Кукк.

– Второе… – продолжил Селиверстов, пропустив мимо ушей замечание Урмаса. – Ни мы, ни Ферапонтов-старший, ни Орлик – никто из нас не имеет отношения к делишкам Ильяса. Единственное, что нас связывает – Абедалониум.

– А нас с Абедалониумом – Орлик.

– Старый ублюдок мог что-нибудь ляпнуть, похвастаться, например…

– Абедалониум узнал и взломал его компьютер.

– Или компьютер старшего Ферапонтова, если предположить, что Илья копил на нас компромат.

– Нет, – не согласился Фёдор. – Если бы видео существовало, мы получили или ультиматум от Абедалониума – с суммой, которую должны заплатить за то, чтобы остаться в стороне, либо журналисты и полицейские получили видео с нашим участием. Тот факт, что открылось новое преступление, косвенно говорит о том, что мы с тобой, Урмас, проскочили. Во всяком случае, пока.

Кукк кивнул, показав, что согласен с собеседником, а затем неожиданно выдал:

– Жаль, что Алёна зарезала Ильяса.

– Почему? – удивился Селиверстов. – Зарезала и зарезала, хрен с ним.

– У него были отличные связи, – объяснил свою позицию Урмас. – Мы с тобой люди не последние, но будем откровенны: Иманов мощнее. Он бы скандал задавил.

– Не задавил бы. – Селиверстов показал официантке, что можно нести десерт, и задумчиво протянул: – Интересно, кого Абедалониум вытащит на свет следующим?

* * *

– В центре комнаты находится кресло, в котором обнаружено тело женщины, предварительно опознанной, как Барбара Аркадьевна Беглецкая…

Странно, но сегодня монотонный бубнёж, обязательный фон осмотров мест происшествий, который Феликс давно научился не слышать, не просто лез в уши, но раздражал. Мешал думать, мешал поймать ту самую мысль, которая объяснила бы творящееся вокруг… безумие. Безумие? Или чёткую, тщательно выстроенную систему? Развитие хитроумного плана, которому не помешала даже смерть разработчика. Можно ли поверить, что человек способен разработать такой план? Идеальный, если вдуматься, план, который до сих пор не дал ни одного сбоя.

«Не пора ли плюнуть на сомнения и согласиться с тем, что в Москве убили Абедалониума, который спланировал серию разоблачений?»

– Думаю, она выпила яд, – произнёс Никита и тем вырвал Феликса из размышлений.

– Сама?

– Окончательный вердикт медэкспертов будет через несколько дней, но неофициально они говорят, что нет оснований подозревать насильственную смерть: в доме, судя по всему, больше никого не было, следов борьбы не обнаружено.

– Ага… – Вербин прищурился. – Что за яд?

– Не знаю, как у вас в Москве, а у нас токсикология занимает время, – язвительно ответил Гордеев. – Медэксперты говорят, что очень быстрый, но не мгновенный. И судя по выражению лица Барби, ей было больно… Или она испугалась.

– Если она приняла яд без принуждения, то чего ей бояться?

– Все боятся, – развёл руками Никита. – Как бы бандиты ни хорохорились, они все боятся смерти, все, без исключения. Бандиты – не воины, они не знают ни благородства, ни самопожертвования, бандиты – трусливая падаль, вся их так называемая «смелость» проявляется только в тик-токе или когда четверо на одного и направлена на принуждение тех, кто слабее. Когда бандит чует силу, он ложится и начинает скулить. В тот момент, когда Барби поняла, что сделала, она страшно перепугалась, но было поздно.

Спорить Феликс не стал. Да и с чем тут спорить?

Кивнул, показав, что полностью согласен с мнением Никиты, особенно насчёт бандитов, потёр подбородок и медленно прошёлся по гостиной, в которой нашли Барби. Здесь ещё работали специалисты, но группа местных и городских руководителей, явившихся зафиксировать своё «участие в важном расследовании», уже поглазела на мёртвую сутенёршу и отправилась обсуждать происходящее на свежий воздух. В доме им было душно. А без них стало свободнее. И если бы не фон, то думалось замечательно. Однако привычный фон почему-то мешал. Почему?

«Потому что ты не хочешь идти туда, куда тебя подталкивают. Но пока не видишь другого пути…»

А что он видит? Дорогое кресло, с виду удобное. Парное, конечно же, но второе кресло, стоящее правее, никого не заинтересовало, а в этом полулежит сильно пожилая и сильно некрасивая женщина с неприятным выражением на грубом лице… Впрочем, после смерти приятных выражений не бывает. Одета по-домашнему, в ночную рубашку, тёплые тапочки и толстый халат.

Женщину зовут Барбара Аркадьевна Беглецкая, шестьдесят восемь лет, владелица нескольких компаний, основной бизнес – организация эскорт-услуг. Обширный круг знакомств. Репутация «надёжного» человека, сотрудничество с которым не создаст ненужных проблем.

Напротив кресла висит авторская копия «Демона скучающего». Раньше там висела другая картина – на стене остался не выгоревший на солнце прямоугольник большего размера, – картину сняли и заменили «Демоном», и «Демон» стал последним, что видела Барби перед смертью. Она хотела или так получилось?

Традиционное письмо отыскалось в сумочке.

«Дорогая Барбара! В эти дни в моём родном городе проходит очень важная для меня выставка. Первая в моей карьере выставка. Я рассматриваю её как подарок Санкт-Петербургу, но считаю, что одного подарка недостаточно. Я долго думал над тем, как можно особо отблагодарить людей, с которыми сводила меня судьба. Особо отблагодарить особенных для меня людей. Барбара, ты всегда точно знала, что мне нужно, и помогала это получить. Я был в тебе уверен и знал, что ты никогда не подведёшь. И в знак своего уважения прошу принять этот скромный дар».

– Теперь мы знаем, что Барби была знакома с Абедалониумом, – протянул Никита, перехватив направленный на картину взгляд Феликса.

– Предполагаем, – уточнил Вербин.

– Какой же ты зануда, – с чувством произнёс Гордеев.

– Необязательно быть знакомым с тем, чей секрет собираешься раскрыть. – Авторская копия не обладала мощью оригинала, но всё равно притягивала и взгляд, и мысли. И, несмотря на размеры полотна, Демон не казался маленьким. – К тому же из письма не следует, что Абедалониум угрожает Барби раскрытием её грязного секрета.

– Мы не знаем, как Барби прочитала письмо, – парировал Никита. – Не знаем, как поняла.

– Другими словами, прочитав это достаточно ровное письмо и увидев подарок, Барби каким-то образом поняла, что Абедалониум собирается раскрыть её секрет, и покончила с собой?

– Похоже на то.

– А перед этим повесила картину так, чтобы лучше видеть?

– А ты бы что с ней сделал? – поинтересовался Гордеев.

– Сжёг бы и попытался сбежать, – пожал плечами Вербин. – Учитывая род занятий Барби, у неё наверняка есть и тайные фонды, на случай если придётся уносить ноги, и, возможно, паспорт на другое имя. Трудно поверить, что Барби решила покончить с собой.

Ответ прозвучал логично, однако он расходился с фактами, о которых напомнил Никита:

– У нас дурацкая ситуация, Феликс: мы можем верить только своим глазам и ждать результатов экспертизы. Мы уже знаем, что нет признаков борьбы, и если в доме не окажется других следов, кроме Барби и девушки, нам придётся принять версию, которая тебе не нравится.

Версию самоубийства, вызванного страхом раскрытия грязной и кровавой тайны Барбары Аркадьевны Беглецкой, знаменитой питерской сутенёрши. И, как пока получалось, безжалостной серийной убийцы.

Перебравшись через забор, Феликс и Никита поднялись на открытую террасу, примыкающую к южной стороне дома, через панорамные окна увидели женщину в кресле и попытались привлечь её внимание. Минут через пять поняли, что бесполезно. Гордеев принялся звонить коллегам, а Вербин отправился осматривать другие двери, но все они – и парадная, и ведущая в подвал, – оказались заперты. Ломать не стали, дождались приезда криминалистов, которые аккуратно вскрыли «французское окно». В гостиной полицейские обнаружили мёртвую Барби, а в подвале – зверски замученную молодую женщину. Рост сто восемьдесят два сантиметра, натуральные светлые волосы, голубые глаза, длинные ноги, четвёртый размер груди – тот самый типаж, о котором говорил Гордеев. Валентина Даниловна Мульченко – сумочку с документами полицейские обнаружили здесь же, в подвале, и теперь собирали информацию о жертве.

– На столике вы видите молотки, которыми, предположительно, и нанесены травмы, – произнёс криминалист.

Кровь на трёх из восьми разложенных на сервировочном столике молотках не оставляла сомнений в том, что именно они стали орудиями преступления, но прозвучало классическое «предположительно», поскольку вывод должен быть подтверждён результатами экспертизы.

– Локтевые суставы убийца разбивал вот этим молотком, пальцы – этим, а колени – самым тяжёлым.

– От чего наступила смерть? – спросил Вербин.

– После истязаний ей нанесли укол шилом. Проткнули затылок.

– Шилом? – переспросил Гордеев.

– Вот оно. – Криминалист указал на прячущийся среди молотков инструмент. – Самое обыкновенное шило.

И самый обыкновенный подвал: старый шкаф, полки с разным барахлом, стиральная машинка, дверь в соседнее помещение. Комната, в которой нашли Валентину, оказалась самой большой из подвальных. В её центре и была оборудована «зона смерти» из плотного полиэтилена: Барбара позаботилась о том, чтобы ни одна капля крови не вылетела наружу, оставив ненужные следы.

– Внутри всё в крови, – сказал криминалист. – Но я не понимаю. Если Барби решила покончить с собой, зачем всё это? – Он кивнул на полиэтилен. – Какая разница, разлетится кровь по подвалу или нет?

– Привычка, – ответил Гордеев. – Она воссоздала привычную картину.

– Раньше здесь никого не убивали, – сказал Вербин.

– С чего ты взял? – удивился Никита.

– Полукресло, в котором находилась девчонка во время экзекуции, не привинчено к полу. Если сильно дёргаться, можно упасть. А дёргалась она сильно.

– Убийца мог вколоть Мульченко наркотик.

Криминалист кивнул, показывая, что согласен с Гордеевым.

– Если одурманить жертву, она не будет кричать, и убийца потеряет изрядную часть наслаждения. – Феликс медленно обошёл вокруг «зоны смерти». – Если экспертиза покажет, что девчонка была под наркотой, у меня возникнет много вопросов к личности убийцы. Поэтому имеет смысл принять тот факт, что предыдущие убийства совершались не здесь. Сейчас мы имеем дело с импровизацией.

– Пусть так, – согласился Гордеев. – Несколько лет назад Барби снесло крышу и она стала убивать. Затем по каким-то причинам прекратила, может, её током ударило и ролики на место встали. – Никита машинально коснулся указательным пальцем виска. – Затем появляется Абедалониум со своим подарком. Барби напугана настолько, что решает покончить с собой. Но перед этим совершает последнее убийство, но не в том месте, где раньше, а у себя дома.

– «Серийник» не убивает, а наслаждается процессом убийства, каждым мгновением, включая подготовительные мероприятия. Он кайфует, когда готовит площадку и представляет, как затащит на неё жертву. Он тщательно подбирает молотки, представляя, как будет наносить удары. Он ловит каждый крик, каждый вздох жертвы. Каждая капля крови и раздробленная кость вызывают у него восторг. Убийца живёт ради этих мгновений и не позволит какой-нибудь мелочи испортить наслаждение. Тем более – последнее наслаждение. – Феликс выдержал паузу. – Полукресло должно было быть привинчено к полу.

– Но оно не привинчено.

– Я вижу.

– И о чём это говорит?

– Раз это не привычное место, откуда взяться соответствующему креслу? – подал голос криминалист. – А возиться она не стала.

Вербин выразительно посмотрел на полиэтилен, но промолчал. Никита поймал его взгляд и тут же поинтересовался:

– Что?

– Пока ничего. Перечисляю детали, которые вызывают у меня сомнения, – ответил Феликс и повернулся к криминалисту: – Вы нашли одежду и обувь, в которых Барби убивала девушку?

– Пока нет.

– Найдите обязательно… – Вербин посмотрел на Никиту: – Почему она переоделась перед самоубийством?

Гордеев пожал плечами.

По большому счёту, можно было заканчивать и возвращаться в город.

Феликс ещё раз оглядел подвал, «зону смерти», задержал взгляд на фотоаппарате Polaroid, уже упакованном в качестве улики; на стопке фотографий – убийца фиксировал каждый этап экзекуции; и спросил:

– Фотографии других жертв нашли?

– Ещё нет.

– Они должны быть здесь. Или в квартире. – Пауза, а затем взгляд на Никиту: – Есть ощущение, что будет закрыто несколько дел об исчезновении. Тех дел, которым примерно шесть лет.

– Догадываюсь.

– И ещё… – Вербин отвёл Гордеева в сторону, подальше от любопытного криминалиста, и тихо произнёс: – Ты можешь уговорить своих пока не раскрывать связь между смертью Барби и Абедалониумом?

– Почему?

– Потому что преступнику это нужно, но журналисты от него материалы не получили.

– А если получат?

– Тогда другое дело.

– А если не получат?

– Тогда посмотрим, откуда им станет известно о смерти Барби.

Несколько мгновений Никита обдумывал слова Феликса, а затем молча кивнул.

* * *

Ещё один мазок. И ещё. И маленький штрих там, где, кажется, всё уже закончилось. Но случайно брошенный взгляд показал, что не закончилось – нужно усилить, добавить немного краски, чтобы получилось идеально – на её взгляд. Чтобы результат по-настоящему радовал.

Она сделала два шага назад, посмотрела на холст, прищурилась, прикидывая, с чего начнёт работу в следующий раз, вздохнула и занялась кисточками. И руками.

Возвращением в реальную жизнь. Полную тайн и странных событий.

Но как же трудно оторваться от занятия, которое приносит радость! От картины, которая только пишется, но увлекает так, что каждый перерыв в работе приносит почти физическую боль. Поэтому вздох, который она издала прежде, чем выйти из помещения, был полон грусти.

«Скоро вернусь…»

Единственное утешение.

Чтобы окончательно привести себя в порядок, ей пришлось принять душ, но голову мыть не стала – сушить долго. Собралась, оделась и вышла, оставив телефон на кухонном столе. Прошла через несколько дворов – здесь пролегал «безопасный» маршрут, на котором не было ни одной видеокамеры, – и минут через семь оказалась на набережной. И тоже в «чистой зоне». Где её можно увидеть, но нельзя записать. Оказавшись на безопасном пятачке, она достала из кармана глушащий сигналы чехол, вытряхнула из него кнопочный телефон, батарейку и сим-карту, собрала их, а когда телефон определился в Сети, набрала первый номер из трёх, которые были записаны в память карты, дождалась мрачного:

– Откуда у тебя этот номер?

И, улыбнувшись, произнесла:

– Три человека, которым Абедалониум подарил копию своей самой знаменитой картины, мертвы. Скажите, что вы сейчас почувствовали? О каком своём преступлении вы вспомнили?

– Ты кто такая?! Ты зачем звонишь? Если позвонишь ещё раз, я тебе ноги оторву!

Она улыбнулась и нажала «отбой».

Два других разговора прошли примерно так же, только обошлось без угроз: абоненты отключались, едва услышав вопрос. Но ей не требовались ответы. Закончив третий разговор, она увидела, что первый начал перезванивать, вновь улыбнулась, разобрала ставший ненужным телефон, бросила его в воду и тем же «безопасным» маршрутом вернулась к картине, по которой успела соскучиться.

* * *

– Я думала, людей будет меньше, – сказала Ника, оглядывая зал «Деловой тыквы». Не вечер пятницы, конечно, и даже не субботы, но гостей в заведении всё равно оказалось изрядно. – Завтра же будний день.

– Редко развлекаешься по воскресеньям?

– Я – рабочий человек, Вербин, у меня нет времени развлекаться.

– Ты же фрилансер.

– Спасибо, что напомнил. Значит, у меня ещё и нет денег, чтобы развлекаться. Видишь, как всё совпало?

Честно говоря, Феликс побаивался вести девушку в «Тыкву», ожидал, что, увидев место, где ей вчера пришлось пережить несколько неприятных минут, Ника разволнуется и «закроется» на весь вечер, но девушка удивила. Вздрогнула, когда они проезжали мимо арки, но сразу успокоилась, потому что ожидавший подобной реакции Вербин в то же мгновение сжал её руку. И Ника расслабилась, благодарно улыбнулась, но ничего не сказала. В заведение вошла в чуть приподнятом, во всяком случае с виду, настроении, улыбнулась барменам и почти скороговоркой изложила заказ, добавив, что «за эти дни выучила меню наизусть». И не забыв, конечно, выразительно посмотреть на Феликса. А Феликс, дождавшись, когда они окажутся за столиком вдвоём, негромко спросил:

– Позволишь личный вопрос?

– Вербин? – Ника подняла брови, широко распахнула глаза и несколько раз хлопнула ресницами, изображая абсолютное изумление. – Вот уж не думала, что ты настолько робок.

Это означало: «Спрашивай, конечно!»

– Ты рисуешь?

– В смысле: занимаюсь ли я классической живописью?

«Чёртов Питер!»

– Да.

– А-а. – Кажется, она смутилась. Нет, не показалось – смутилась. И от откровенно притворного изумления не осталось и следа. – Ты… ты открывал картину?

Девушка мгновенно поняла, почему Феликс задал вопрос.

– Нет.

– Ты же сыщик.

– Не в данных обстоятельствах.

– Но квартиру осмотрел.

– Не осматривал, а заглянул во все двери. – Феликс улыбнулся. – Надо было узнать, действительно ли мы одни.

В обычном случае Ника обязательно пошутила бы на эту тему, но сейчас она была слишком смущена. Всё ещё.

– Спасибо, что не посмотрел. – Ника накрыла ладонью руку Феликса. – Терпеть не могу показывать незаконченные работы.

– Никто не любит.

– Поэтому не посмотрел?

– Нет. Не посмотрел, потому что я просто заглянул в комнату. Не с целью, а из любопытства.

Феликс сегодня вновь ограничивался безалкогольными коктейлями, Ника же остановила выбор на белом вине и, сделав маленький глоток, рассказала:

– Я очень редко пишу, только для удовольствия и только когда накатывает абсолютно непреодолимое желание. Родители ничем таким не занимались, а вот бабушка – да. И в той комнате ты видел её… назовём это оборудованием. – Она улыбнулась. – Бабушка Ника была художницей. Её так звали – Ника. Меня хотели назвать в её честь, но бабушка попросила назвать Вероникой, объединить два имени. Поэтому я немного… совсем немного смутилась, когда ты придумал называть меня так же, как бабушку. – Девушка помолчала. – У меня не было особенной тяги к живописи, мне нравилось, но не более. А бабушка меня учила, настояла на том, чтобы я поступила в художественную школу. И знаешь, я ей безмерно благодарна. Художницей не стала, но теперь мне есть чем заняться, когда… Ну, в общем, в разные моменты жизни. – Девушка грустно улыбнулась, возможно, вспомнив какой-то из «разных» моментов, сделала ещё глоток вина и поинтересовалась: – Как прошёл твой день?

– Достаточно живо, – поразмыслив, ответил Феликс.

– С кем-то встречался?

– В основном наблюдал за происходящим и делал выводы.

– Это правда, что Барби убили?

Небрежно заданный вопрос изумления не вызвал, лишь лёгкое удивление.

– Откуда знаешь?

– Ой, Вербин, ну, что ты как маленький? Ты ведь понимаешь, что информация – мой хлеб, и важные новости мне рассказывают без напоминаний. А смерть такой тётки – новость важная. Но подробности никто рассказать не смог… Барби убили?

– Официальная версия – покончила с собой. – Феликс не видел оснований скрывать эту информацию.

– А на самом деле?

В ответ – широкая улыбка.

– Думала, ты уже понял, что мне можно доверять, – наигранно обиженным тоном сообщила девушка. – Если ты говоришь «нельзя», значит, нельзя, и я этого не делаю. Я тебя ни разу не подводила, и не потому, что я такая хорошая, а потому что не хочу, чтобы ты считал меня такой, какой я не являюсь. Но мне же интересно, Вербин, я…

Феликс, продолжая улыбаться, поднял левую ладонь, заставив Нику замолчать, несколько секунд смотрел ей в глаза и рассказал:

– Никто не знает, что в действительности произошло. Сейчас ждём, что скажут эксперты – все эксперты: и медики, и криминалисты. Но пока, по предварительным заключениям, основной является версия самоубийства.

– А ты считаешь, что Барби убили?

– В подобных случаях я всегда предполагаю убийство, – твёрдо ответил Феликс. – Предполагаю до тех пор, пока не получаю доказательств обратного.

– В каких подобных?

– Есть основания предполагать причастность Барби к серьёзному преступлению.

– И она покончила с собой, боясь, что её раскроют?

– Да.

– Как она умерла?

– Отравилась.

– Или была отравлена?

– Или так, – подтвердил Феликс.

– Ага… – Ника помолчала, а затем решила поделиться с Вербиным имеющейся информацией: – Барби была осторожной. Она прекрасно знала, с кем можно конфликтовать, а с кем нет. И никогда не вылезала за пределы очерченных границ. Знаешь, бывает, когда шустрая обслуга, ну, те ребята, которые поставляют большим людям наркоту, «шкуры» или что-нибудь ещё, в какой-то момент начинают считать себя чересчур значимыми, ведь круг знакомых позволяет, и пытаются «решать вопросы». Или пробовать решать вопросы. Дальше два варианта: или шустрая обслуга получает по голове, или действительно зарабатывает репутацию решал. Так вот, Барби в эти игры не играла и даже не пыталась, хотя могла: и круг знакомств, и мозги смогли бы ей помочь. Но Барби было комфортно на своём уровне. А если бы она что-нибудь узнала о своих клиентах и рискнула их шантажировать, то это не было бы отравлением – ей бы башку прострелили.

– То есть яд означает, что или Барби действительно покончила с собой…

– Или её убил человек, не входящий в стандартный клиентский круг Барби. Там сейчас таких эстетов не водится.

– Или этот способ выбран как раз для того, чтобы отвести подозрения от обычной клиентуры Барби.

– Вербин, не усложняй, – покачала головой девушка. – Никто из них не станет заморачиваться ничем подобным. Ты бейсбольную биту видел? Вот их уровень. Я имею в виду не только манеру поведения, но интеллект. Гладкий, без извилин, деревянный, как Буратино и простой, как программа начальной школы, инструмент. Так что у этого способа убийства, если, конечно, мы говорим об убийстве, может быть ещё один мотив: убийца показывает, что не имеет ничего общего с обычной клиентурой Барби. Или не желает иметь ничего общего. – Ника помолчала. – Ты как на Барби вышел?

Она специально выдержала пусть и короткую, но заметную паузу, показывая Феликсу, что это не «внезапный» вопрос, о которых они давным-давно договорились, а обыкновенный, не имеющий целью заставить Вербина дать машинальный ответ. Он оценил и потому ответил честно:

– «Магазинчик сломанных кукол».

– И что? – не поняла девушка.

– Долго рассказывать.

– Вербин, я думала, мы договорились.

– Честное слово: долго рассказывать, – ответил Феликс, глядя девушке в глаза. – Да и не хочу сейчас.

– Но расскажешь?

– Обещаю.

– Хорошо. – Ника покрутила бокал и задумчиво улыбнулась: – Получается, три из четырёх картин из частной коллекции связаны с преступлениями?

– Я не говорил, что «Магазинчик сломанных кукол» связан с преступлением.

– Ты сказал, что с преступлением может быть связана Барби, а она мертва. И она… – Девушка как раз закончила поиск картины в Сети. – Абедалониум написал Барби?

– Совсем не похожа.

– Но вы поняли, что это она… И куклы… – Ника убрала телефон и очень серьёзно посмотрела на Вербина: – Она что, убивала своих девочек?

Настолько далеко заходить в своём рассказе Феликс не собирался. Но и лгать девушке не хотел. Возникла неловкая пауза, выйти из которой получилось идеальным образом: Вербин приподнялся и помахал рукой:

– Арсен! Привет, братан! Иди к нам!

Вошедший в «Деловую тыкву» мужчина, лет тридцати пяти, поколебался, но в итоге направился не к барной стойке, а к столику.

– Привет.

– Не узнаёшь? – жизнерадостно осведомился Феликс, ногой подвигая гостю стул.

– Нет.

– Даже её?

Ника мгновенно сориентировалась и рассмеялась:

– А кто обещал на мне жениться?

– Когда?

– В прошлое воскресенье, – помог девушке Феликс.

И Ника тут же подхватила:

– Всего неделя прошла, а ты меня уже забыл.

Арсен быстро ощупал девушку взглядом, особенно задержавшись на тонкой трикотажной кофте с большим вырезом, которая плотно прилегала к телу Ники, отчётливо показывая, что бюстгальтером девушка сегодня пренебрегла, и вздохнул:

– Инстинкты меня не подводят. – И тут же перевёл взгляд на Феликса: – Я ведь вёл себя прилично?

– Разумеется.

– Если что-то было не так, то прошу извинить. – Мужчина мягко улыбнулся. – Вы ведь видели, каким я был.

– Мы тогда все были такими, – рассмеялся Вербин.

– Я помню только то, что с тобой было весело, – прощебетала Ника.

– Не сомневаюсь.

– И то, что ты звал замуж.

– Женщины такого не забывают.

– Но иногда забывают, что они уже замужем.

– К счастью, ты вовремя опомнилась, – вклинился в разговор Вербин.

– К счастью для кого, милый?

Они рассмеялись, и Феликс небрежно осведомился:

– А Лёша сегодня будет?

– Лёша? – насторожился Арсен.

– Ну, да. Плотный такой. Вы вместе были.

– Лёша не приходил в воскресенье.

– Лёша был здесь раньше, – спокойно ответил Феликс. – Вы приходили вместе.

Арсену понадобилась всего пара мгновений, чтобы догадаться:

– Мы не знакомились в то воскресенье.

– Майор Вербин, уголовный розыск. – О том, что розыск – московский, Феликс решил не уточнять.

– Что бы вам обо мне ни говорили – это ложь, – мгновенно нашёлся Арсен.

– Вы не против? – Подошедший Никита уселся так, чтобы прижать Арсена к стене. – Майор Гордеев, уголовный розыск.

– Может, кто-нибудь из вас покажет документы? – мрачно пошутил Арсен. – Так, для разнообразия.

Феликс просьбу проигнорировал, предоставив официальную часть Никите, который, убрав удостоверение, перевёл взгляд на девушку:

– Подожди нас у стойки, пожалуйста.

Ника знала, что услышала не просьбу, а приказ и, попробуй она остаться, Вербин её не поддержит, поэтому ответила милой улыбкой и без разговоров поднялась со стула.

– То есть она не из ваших? – прокомментировал происходящее Арсен.

– Ну, три опера на одного тебя было бы слишком.

– Можно на «вы»? Не поймите превратно, но я хотел бы сохранить в наших отношениях определённую дистанцию.

– Конечно. Извините.

– Со всеми бывает, – усмехнулся Арсен. Он полностью взял себя в руки и держался на удивление спокойно.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Арсений Сергеевич Клён.

– Клён?

– Что-то не так?

– Уточнил на всякий случай.

– А заодно, если вас не затруднит, уточните, пожалуйста, причину нашего неожиданного знакомства. Что я сделал?

– Это мы и хотим узнать, – вдруг сказал Феликс, чуть подавшись вперёд.

Однако смутить Арсена у него не получилось.

– Так узнавайте. А когда узнаете – приходите.

– Мы можем вас задержать…

– За что?

– По подозрению в совершении преступления.

– Какого?

– Вам об этом знать необязательно.

Арсен хмыкнул и покачал головой. И даже улыбнулся. Держался он идеально, но глаза не соответствовали мимике – взгляд как стал холодным, в тот миг, когда Арсен догадался, что перед ним полицейский, таким и оставался.

– Мы можем вас задержать, судя по всему, вы прекрасно знаете наши права. А можем просто расспросить и отпустить – это вы тоже знаете. Выбор за вами, Арсений Сергеевич.

– Я ничего такого не знаю, поскольку до сих пор меня в полицию не таскали, но поверю на слово. Мне нужен адвокат?

– Вам виднее.

– Ах, да, вы ведь не знаете, что я натворил…

– Совершенно верно, – с улыбкой подтвердил Феликс.

– А для чего вы упомянули Алексея?

– Алексея Чуваева, – уточнил Вербин. Дождался, когда Арсен кивком подтвердит, что услышал имя, и продолжил: – Вы знакомы?

– Мы не старые друзья, если вы об этом. А так да, знакомы.

– Когда и при каких обстоятельствах вы познакомились?

– Примерно две недели назад, может, чуть больше. Здесь, в «Тыкве». Это было случайное знакомство в баре. Оказались рядом за стойкой, он пошутил – я посмеялся, я пошутил – он посмеялся. Так и познакомились. Я здесь часто появляюсь, а он случайно забрёл. Вот и всё.

– И вы стали встречаться?

– Как вы догадались?

– Что? – не понял Феликс.

– А что вы имели в виду? – невинно поинтересовался Арсен.

Несколько мгновений мужчины смотрели друг на друга, а затем Арсен сложил губы в поцелуй. И улыбнулся.

– Вот, чёрт, – прокомментировал происходящее Никита.

– Ну, да. – С каждым мгновением Клён держался всё более уверенно. – Это вроде не запрещено?

– Где вы встречались?

– У меня. Я человек молодой, живу один.

– Как часто?

– Несколько раз. Потом Лёша сказал, что должен ненадолго уехать, и с тех пор я его не видел.

– Он говорил, куда собирается?

– В Москву.

– Вы ему звонили?

– Он просил не беспокоить.

– Командировочный роман?

– Вроде того, – пожал плечами Арсен. – Но я не против. Я с самого начала знал, что у этих отношений нет будущего. Это, конечно, печально, но такова жизнь.

– Чем вы занимаетесь?

– Ищу свою вторую половинку.

– Я о профессии, – довольно жёстко добавил Гордеев.

– Вы вроде сказали, что вас интересует Лёша?

– И все его знакомые.

– Значит, мне нужен адвокат?

– Решать вам. – Никита прищурился. – Арсений Сергеевич, вы не будете против проехать со мной, чтобы документально оформить те ответы, которые вы сейчас дали?

– Вы ведь сказали, что не станете меня задерживать.

– Это не задержание. Быстро всё оформим, и отправитесь по своим делам.

– У меня есть выбор?

– Задержание. – Гордеев улыбнулся. – Вопросы вы слышали, другие вряд ли появятся, разве что я попрошу вас дать чуть более развёрнутые ответы. После этого можете быть свободны.

– Мне не очень понравилось, что вы начали спрашивать обо мне, – медленно произнёс Клён.

– О вас, Арсений Сергеевич, мы через час будем знать всё, – сообщил Никита, глядя Клёну в глаза. – Так что вопрос о вас считайте данью вежливости – просто хотел наладить нормальные отношения.

– Я могу позвонить и предупредить, что меня везут в полицию?

– Адвокату?

– Нет. Но я хочу, чтобы мои знакомые знали, что меня везут в полицию.

– Конечно, звоните.

– Можно в туалет на дорожку?

– Вы не против, если я составлю вам компанию? – Никита выдержал малюсенькую паузу и добавил: – До двери.

– Мне скрывать нечего, – рассмеялся Арсен и кивнул Вербину: – Рад был познакомиться.

– Увидимся.

Ответ Феликса мужчину не обрадовал, но от комментариев он воздержался.

А когда они с Никитой покинули «Тыкву», за столик моментально вернулась Ника. Девушка с трудом удержалась, чтобы не сфотографировать «клиента», и теперь жаждала получить хоть какие-то ответы.

– Вербин, кто это?

– Гордеев скоро выяснит.

– Вы схватили первого попавшегося человека?

– Настоящие псы режима, да?

– Вы – мои герои. – Ника уходила с полным бокалом и вернулась с полным. Но вряд ли с тем же. С другой стороны, белое вино лёгкое и пьяной девушка точно не была. – Кто такой Лёша?

– Спасибо, что подыграла.

– Как у меня получилось?

– Идеально. – И это действительно было так: Ника выступила блестяще.

– И поэтому ты ничего не расскажешь?

– Ника, я поделился всем, чем мог. Об этом человеке я ничего не скажу.

– Он имеет отношение к делу?

– Да.

– Арсен изменился в лице, когда ты упомянул Лёшу.

– Арсен не ожидал увидеть меня в «Тыкве».

– Почему ты его отпустил?

– Теперь он никуда не денется, – пожал плечами Феликс. – И постепенно я вытащу из него всё, что мне нужно.

– Уверена, ты это умеешь… – Ника помолчала. – Ты из-за этого Лёши приехал в Питер?

– Да.

– Он как-то связан с картинами и всем этим бардаком?

Ответить честно Феликс не мог. С другой стороны, ответ получился почти честным:

– Связан, но я пока не понимаю как.

– Что он натворил в Москве?

– Мне нельзя об этом говорить.

– Терпеть тебя не могу.

– Дать тебе телефон клуба?

– Какого клуба? – не поняла девушка.

– Тех, кто меня терпеть не может.

– Я думала, это просто группа в соцсети.

Вербин улыбнулся. Ника тоже, глядя на полный бокал, который она поставила рядом, но ни разу не притронулась.

– На этом всё?

Феликс вопросительно поднял брови.

– Больше мы в «Тыкву» не придём? – очень тихо спросила девушка.

– Нет.

– Жаль… Я только начала привыкать ужинать с тобой. – Она взяла бокал, но поднять не успела.

– Ты несколько раз повторила, что «Тыква» – не самое лучшее место для свиданий, – негромко произнёс Феликс.

Бокал остался недвижим.

– И здешние бармены нас знают, – добавила Ника. – Будут наблюдать и комментировать.

– И кухня так себе, не очень подходит под вино.

Бокал пришёл в движение – девушка его отодвинула.

– Но заплатить за него тебе придётся.

– Отвезти тебя домой?

– Да. – Её руки больше не играли с бокалом. – Если тебе по пути.

* * *

– Здесь, что ли? – спросил сидящий за рулём внедорожника Лях.

– Вроде, – отозвался Жаба, внимательно разглядывая окружающий пейзаж. В смысле, разглядывая то, что получалось разглядеть в свете фар и на фоне едва-едва сереющего, готовящегося с минуты на минуту схлопнуться тьмой, неба.

– Вроде или точно? – уточнил Лях. – Что навигатор показывает?

– Показывает, что мы на месте, но сам знаешь, как сейчас навигаторы работают.

– Нормально работают, если связь есть.

– Связь есть, но не самая живая.

Услышав слово «живая», Лях усмехнулся так, словно напарник выдал весёлую шутку.

Они были бандитами: Жаба, прозванный так за жадность, и Лях – этого звали по фамилии, но откуда она взялась, никто не знал, поскольку в польские корни невысокого, плотного крепыша никто не верил. Хотя Лях любил о них поговорить. Звёзд с неба Жаба и Лях не хватали и даже не пытались, поскольку хорошо понимали свой уровень – то ли сами додумались, то ли им доходчиво объяснили. В своей группировке были на хорошем счету, но не отказывались подработать на стороне: выбить долг, запугать или наказать. Кого – не важно, на кого укажут. Работали старательно, заслужив репутацию громил, на которых можно положиться. И потому Жабу и Ляха совершенно не смутило место, в которое их привёл навигатор: тёмный проезд между заброшенными ангарами, то ли складами, то ли небольшими цехами. За двадцать минут, что бандиты ползли сюда от шоссе, они не встретили ни одной машины, ни встречной, ни попутной, но это обстоятельство их обрадовало, поскольку сегодня Жабе и Ляху предстояло выступить в роли чистильщиков: забрать и спрятать тело. От такой работы они тоже не отказывались.

– Не могу понять: на кой ляд отсюда жмура забирать? – искренне удивился Жаба после того, как закончил с изучением окрестностей. – Я бы, наоборот, сюда его привёз.

– Не хотят, чтобы нашли, – объяснил Лях.

– Кто его здесь найдёт?

– Он же сказал, что жмур здесь давно валяется, полгода, а участок на той неделе продали под застройку. Поэтому надо зачистить. И мы сделаем так, чтобы остатки этого жмура никто никогда не нашёл.

– Ну, да, – согласился Жаба.

Но согласился не тем тоном, который рассчитывал услышать Лях, поэтому прозвучал вопрос:

– Что не так?

– Не люблю со старыми жмурами возиться, – поморщился Жаба. – Грязи много и воняют.

– Зато платят хорошо и работать проще, – выдвинул свои аргументы Лях. – Это тебе не из квартиры жмура вытаскивать или из коттеджа в центре посёлка. Здесь точно лишних глаз не будет.

– Это верно. – Напоминание о щедром гонораре, половину которого они уже получили, улучшило настроение Жабы.

– Какой дом?

– Вот этот.

Лях остановил внедорожник у полуразрушенного сарая, выключил двигатель и фары, затем они с Жабой открыли окна и несколько мгновений вслушивались и всматривались в тёмную питерскую ночь.

– Никого.

– Так и должно быть.

Открыли заднюю дверь внедорожника, натянули медицинские комбинезоны, резиновые сапоги, перчатки, взяли пластиковый мешок, лопаты и направились к сараю.

– Он просто здесь лежит? – переговоры с заказчиком вёл Лях, вот Жаба и любопытствовал.

– В левом дальнем углу под кучей старых мешков и другого мусора.

– Ну хоть как-то замаскировали.

– Небось ещё и нагадили сверху.

– Это уж как водится…

Лях открыл дверь и захрипел, получив две подряд пули в грудь, а через секунду, третью – в лоб. Убийца использовал пистолет с глушителем, поэтому Жаба не сразу понял, что случилось. Он даже спросил:

– Что случилось? – думая, что напарник просто остановился на пороге.

В следующий миг Лях повалился на землю, Жаба догадался, что происходит, но было поздно: первая пуля влетела ему в левый глаз, вторая – в грудь. Третья, когда Жаба упал, в затылок.

Убедившись, что бандиты мертвы, убийца втащил их в сарай, облил тела и само строение бензином, поджёг, сел на велосипед и поехал прочь.

В тёмную питерскую ночь.

девять лет назад

Нереальность происходящего била под дых каждой реальной деталью.

Берег, глубокая ночь, безоблачная и безлунная. Сколько раз он бывал на Ладоге? Много. Не каждый месяц, конечно, но много, один или два раза за сезон на недельку или выходные – точно. Сколько раз смотрел на звёзды? Не сосчитать, ни разов, ни звёзд. Но в такой компании – никогда. Да и не хотелось сейчас смотреть на звёзды. Вообще никуда не хотелось, и потому взгляд то и дело утыкался в землю.

Старый причал. На первый взгляд показался знакомым, потом сказал себе, что все полуразвалившиеся старые причалы похожи: деревянный настил, торчащие сваи… Что вокруг в ночи видно плохо и невозможно понять, бывал уже здесь или явился впервые.

В чужом автомобиле. Глядя на чужой быстроходный катер, который как раз подходил к причалу. Очень медленно, но уверенно, судя по всему, капитан хорошо знал эти воды и не в первый раз являлся на уединённый берег за грузом, который лежал в багажнике чужого автомобиля.

Номер катера закрыт, лицо капитана скрывает маска, что Арсена сначала смутило, а затем обрадовало, потому что чем меньше знаешь – тем лучше. И ему достаточно знать лицо человека, которого прислали «помочь решить проблему». Лицо здоровенного, под два метра, массивного мужика, который позвонил, велел явиться на пригородную автобусную остановку, посадил в машину и привёз к Ладоге. Словоохотливостью не отличался, но в дороге не молчал, болтал о разном, даже шутил. А сейчас спросил:

– Ты готов?

– Я? – удивился Арсен.

– А кто? – удивился в ответ здоровяк.

– Я должен буду это сделать? – догадался Арсен.

– Для этого ты здесь.

– Но…

– Не обсуждается.

Эту короткую фразу здоровяк произнёс, глядя прямо перед собой. Не на спутника, а прямо перед собой, и Арсен понял, что это означает: у него не спрашивали, ему говорили, как будет. Или будет так, как они скажут, или капитан катера увезёт отсюда два тела.

– Я никогда ничего подобного не делал, – очень тихо сказал Арсен.

– Отмечать дебют я с тобой не поеду, – сказал здоровяк. – Но чем смогу – помогу.

– Чем?

– Поддержу.

– Пошли! – неожиданно резко бросил Арсен, который внезапно понял, что чем быстрее он сыграет свою роль, тем быстрее они закончат дела на пустынном ладожском берегу.

– Торопиться не нужно, – размеренно ответил здоровяк и сжал плечо спутника. Мягко, но крепко, не вырвешься. – Сделай глоток. – И протянул Арсену фляжку.

– Потом.

– Потом тоже, – кивнул здоровяк. – Но и сейчас нужно.

– Зачем?

– Просто выпей. Коньяк тебя не возьмёт.

Зато согреет. Чуть расслабит. Успокоит.

Арсен сделал два больших глотка и почти минуту сидел с закрытыми глазами, не думая ни о чём. Вообще ни о чём. Потом повернул голову и посмотрел на здоровяка. Тот улыбнулся и хмыкнул:

– Не за что.

Больше ничего говорить не требовалось.

Они вышли из машины, открыли багажник и посмотрели на лежащего в нём мужчину. Руки и ноги туго стянуты скотчем, во рту – кляп, в глазах – страх. Увидев Арсена, мужчина замычал, пытаясь что-то сказать, но его слова никого не интересовали. Решение принято.

– Знаешь, когда я попросил уладить проблему, я не планировал принимать участие в… – Арсен скривил губы. – В улаживании. – Пауза. – А теперь этому рад.

– Это не самая хорошая привычка, – сказал здоровяк.

– Постараюсь впредь не допускать нелепых ошибок.

– А вот это правильно. – Здоровяк протянул Арсену пистолет. – Оружие «чистое», поверь на слово: нигде не светилось. В магазине три патрона. На мой взгляд, достаточно двух, но для тебя происходящее в новинку, так что я заложил третий выстрел. Стреляй в голову. Если промахнёшься – нужно будет подойти ближе. Я буду всё время находиться за спиной. Если повернёшься до того, как сделаешь три выстрела – я тебя убью.

– Зачем мне поворачиваться? – не понял Арсен.

– Да кто тебя знает?

Арсен взял оружие, сделал шаг, приставил ствол к груди извивающегося в багажнике мужчины и надавил на спусковой крючок. Звук выстрела показался оглушительным. Мужчина перестал двигаться и быстро-быстро задышал. Очень быстро. Он был ещё жив. Арсен улыбнулся и выстрелил ещё раз. И только третий – в голову. После чего, не оборачиваясь передал пистолет за спину, рукояткой вперёд. Он знал, что оружие с его отпечатками станет крючком, на котором его будут держать очень и очень долго, но такой была плата за свободу.

– Теперь всё.

И стёр с лица брызги крови.

– Молодец.

– Что дальше?

– Мы с тобой уедем, тело утопят, машину сожгут.

«Он не даст показания, меня не посадят».

Но об этом здоровяк не знал, он был исполнителем и не интересовался, по какой причине на пустынном ладожском берегу повстречались Арсен и мужчина, показания которого могли надолго отправить Арсена в тюрьму.

24 апреля, понедельник

– То есть вы притащились в «Манеж», поторчали перед картиной и неожиданно поняли, что речь идёт о Барби? – спросил Васильев, с сомнением разглядывая стоящих в центре кабинета оперов.

– Ну, примерно, – промямлил Никита.

– В целом, так, – подтвердил Феликс.

– А потом поехали и нашли её убитой, да?

– И вызвали всех, кого полагается.

Васильев крякнул и потёр подбородок. По всей видимости, он хотел сказать: «Молодцы», – но решил не торопиться.

Сегодня совещание проходило в Следственном комитете, Голубев был хозяином кабинета и до сих пор не предложил оперативникам присесть. То ли положением упивался, то ли демонстрировал недовольство тем, что Вербин и Гордеев не посоветовались перед поездкой в дом Барби и обнаружение трупа стало их заслугой. Хотя, казалось бы, разве это достижение? Они ведь не преступника поймали, а нашли очередное тело.

В общем, следователь пребывал в режиме: «давай их накажем и займёмся делами», и, наверное, поэтому разговор начал Васильев.

– Что значит «примерно»? – поднял брови полковник. – Никита, уточни, пожалуйста, как именно всё случилось? Потому что пока доклад получается неубедительным.

Чтением отчёта, над которым Гордеев корпел половину ночи, Васильев заморачиваться не стал. Как и Голубев, который, судя по взгляду, ждал ответа Никиты не меньше, а может, даже больше, чем Васильев.

– Мы понимали, что две последние картины из частной коллекции, вероятно, тоже связаны с преступлениями, поэтому Феликс попросил меня вспомнить старые дела, разумеется нераскрытые, и прикинуть, не вижу ли я намёки и отсылки к ним. Я сначала посмеялся, сказал, что на кино похоже, а потом вдруг увидел страшную старуху, продающую молодых девчонок, и меня осенило.

– Как Архимеда? – кисло уточнил Голубев.

– Только я не в ванне сидел.

– Но ты не знал о преступлении, – вернул себе слово Васильев. – Девчонки пропадали, однако тел никто не видел.

– Не знал, – подтвердил Гордеев. – Я сначала понял, что Абедалониум нарисовал Барби, а потом вспомнил историю с исчезновением вице-мисс.

– Почему вспомнил? – тут же спросил следователь.

– Во-первых, потому что Барби проходила по тому делу. Во-вторых, потому что куклы на полках сломанные. – Никита помолчал. – Только я не думал, что в «Магазинчике сломанных кукол» в точности описано, как Барби расправлялась с жертвами. Я думал, что картина иносказательная, имеется в виду, что Барби ломает их нравственно, превращая в шлюх.

– Понятно, – негромко произнёс Васильев.

– А почему Вербин решил, что на двух оставшихся картинах должны быть отсылки к преступлениям? – поинтересовался Голубев, глядя на Гордеева.

– Вербин подумал, – невозмутимо ответил Феликс, глядя в окно.

– Да?

– Да.

– Объясни ход мыслей, – попросил Васильев, торопясь разрядить стремительно накаляющуюся обстановку.

– Один раз – случайность, два – совпадение, третья картина доказала, что мы имеем дело с системой, – выдал известную максиму Феликс. – Больше сомнений нет: Абедалониум сдаёт нам старые преступления, и четвёртое полотно тоже с чем-то связано.

– С чем? – не удержался Голубев.

И заслуженно получил издевательский по сути, но предельно вежливый по тону ответ:

– Преступление произошло в Санкт-Петербурге, но я не могу сказать, когда именно и кто его расследовал.

– Что же ты о нём знаешь?

– Ничего. Но я и о Барби не знал, а теперь знаю, – хладнокровно произнёс Феликс. – И в последней картине рано или поздно разберусь.

– Уверен?

– Уверен.

Голубев и Васильев переглянулись, и следователь неохотно кивнул оперативникам:

– Присаживайтесь. – Что было мгновенно исполнено. – По городу поползли слухи, что Абедалониум рассылает авторские копии «Демона скучающего», и тот, кто получит такую картину, будет убит. Или покончит с собой.

Возникла пауза. Следователь думал, что оперативники прокомментируют сообщение, оперативники, в свою очередь, не понимали, что здесь комментировать.

– Что скажете? – спросил Васильев примерно через полминуты.

– Это не мы, – тут же ответил Никита.

– А кто заволновался? – уточнил Феликс, на мгновение опередив собиравшегося вернуться в разговор Голубева.

В результате следователь проглотил фразу, которую готовился произнести, и выдал встречный вопрос:

– Какая разница?

– Возможно, это наш следующий клиент, – невинно объяснил Вербин.

Ответ следователь пробурчал себе под нос. Кажется, в нём присутствовали нецензурные выражения.

– Авторские копии «Демона скучающего» получили многие уважаемые люди города, – нейтральным тоном произнёс Васильев. – И мы не станем проверять их на причастность к преступлениям – к неизвестным преступлениям! Без серьёзных на то оснований. А картина в подарок таким основанием не является.

– Я понимаю. – Вербин в точности скопировал тон полковника.

– Точно понимаешь?

– Мы обсудили уровень моего участия в расследовании, Андрей Андреевич, и мне кажется, я ни разу не вышел за установленные рамки.

– Да, претензий к тебе нет.

– Спасибо.

– Но могут появиться, – громко произнёс Голубев. – Я получил заключение авторитетного и очень опытного искусствоведа, из которого следует, что наброски в альбоме, обнаруженном среди вещей Чуваева, сделаны Абедалониумом.

Феликс тщательно продумал реакцию и то, как он её продемонстрирует, поэтому никто из присутствующих не усомнился в том, что сообщение стало для него неожиданностью.

– Это ни о чём не говорит, – тихо сказал Вербин.

– Не доверяешь заключению эксперта?

– Доверяю.

– Тогда в чём дело?

– На альбоме нет других отпечатков, – добавил Васильев.

– Эксперт не видел, как Чуваев делал наброски.

– Я не настроен шутить, – резко бросил Голубев.

– Я тоже. – Твёрдо, но не резко ответил Феликс. – Вы поинтересовались моим мнением, Виктор Эдуардович, оно не изменилось: я по-прежнему считаю, что обнародование факта смерти Абедалониума ничего не изменит в ходе расследования. И по-прежнему считаю, что мы не располагаем достаточной информацией, чтобы с уверенностью говорить о факте смерти Абедалониума.

– Да почему?! – Голубев хлопнул по столу ладонью. Замер. Помолчал и негромко произнёс, обращаясь ко всем присутствующим: – Извините. – И чуть тише: – Почему?

Кому предназначался вопрос, можно было не уточнять.

– Готовясь к выставке, Абедалониум специально написал, или достал из запасника, четыре картины, в которых отражены четыре преступления, – ровным голосом произнёс Вербин. – Он сделал так, чтобы эта информация стала достоянием общественности. Он продумал, в какой последовательности мы будем эту информацию получать. Он разработал план, который исполняется даже в его отсутствии. Предположительно – по причине смерти.

– И что?

– И такой человек позволил себя убить? Да ещё так просто: самостоятельно явившись в ловушку? Он слишком умён, чтобы получить пулю в голову на окраине Лосиного Острова.

– Если Чуваев – не Абедалониум, наша основная версия рассыпается, – тихо напомнил Никита.

– Нет, – покачал головой Вербин. – Чуваева могли принять за Абедалониума, а настоящий художник молчит, потому что не хочет, чтобы охота на него продолжилась. Абедалониума устраивает, что преступник считает его мёртвым и он ждёт, когда мы его возьмём.

– И кто этот преступник?

– Либо кто-то из дружков Орлика, либо человек с четвёртой картины. Члена правительства и старую сутенёршу из списка подозреваемых можно вычеркнуть.

– Но получается, что сообщением о смерти мы сыграем Абедалониуму на руку, – заметил Гордеев. – Подтвердим убийце, что художник мёртв.

– Но Абедалониум может в любой момент заявить, что он жив и здоров, – повторил старый аргумент Феликс. Помолчал и продолжил: – Однако больше всего меня смущает тот факт, что все причастные к обнародованным преступлениям люди – мертвы.

– Абедалониум не мог спрогнозировать смерть Иманова.

– Ну…

– Есть сомнения? – поднял брови Васильев.

Феликс понимал, что его предположение выглядит, мягко говоря, надуманным, но тем не менее ответил:

– Мы не знаем, как развивался скандал, вполне возможно, что если бы Ильяса не ударила Алёна, его бы убил Эльмар. Абедалониум дал им время разобраться, не предусмотрел он только того, что мы с Никитой окажемся в «Манеже» и заметим Алёну.

– Вы часто оказываетесь в нужное время в нужном месте.

– Это наша работа, – пожал плечами Феликс. – Мы ведь ведём расследование.

Гордеев ухитрился сохранить на лице непроницаемое выражение. Васильев же, пряча улыбку, уткнулся в телефон, который весьма вовремя пискнул о принятом сообщении, и громко произнёс:

– Есть первые выводы экспертов: Барби умерла, приняв батрахотоксин, что для наших широт большая экзотика. Это яд какой-то лягушки. Самый сильный из небелковых. – Полковник закончил читать и посмотрел на Голубева: – В аптеке такой не купишь.

– Думаю, в Питере вообще такой не купишь.

– Зачем владелице эскорта хранить дома лягушачий яд? – удивился Гордеев.

– Для клиентов? – предположил Васильев.

– Для клиентов у неё девочки.

– Барби общалась с разными людьми, в том числе опасными, – не очень уверенно протянул следователь. – Вот и держала под рукой… средство. – Подумал и добавил: – Яд – это так по-женски.

– Кто-нибудь в Питере уже умирал от батрахотоксина? – поинтересовался Вербин.

– Эксперты сказали, что нет. – Васильев не забыл уточнить. – Но, как ты понимаешь, за точность статистики никто не ручается.

– Понимаю, конечно.

Феликс произнёс фразу без намёка или иронии, сухим деловым тоном, давая понять, что статистика одинаково неточна и в обеих столицах, и по всей стране. Поэтому Голубев промолчал.

– Никита, тебе что-нибудь ещё присылали?

– Так точно, сегодня утром. – Гордеев включил планшет и откашлялся. – Эксперты в один голос утверждают, что место преступления не вызывает подозрений. Отпечатки на стакане и бутылке с водой оставила только Барби. Отпечатки в правильных местах. По всем признакам – самоубийство. Теперь время. Барби приехала в коттедж вечером в субботу и больше его не покидала. По крайней мере, с телефоном.

– С похищением жертвы время бьётся? – быстро спросил Вербин.

– Более-менее.

– Когда наступила смерть?

– Позже, чем смерть найденной в подвале девушки.

– Насколько позже?

– Часа на два-три.

– Ага… – Феликс прищурился, припоминая обстановку в коттедже. – Ночью?

– Около пяти утра.

– Свет не был включён.

– В темноте уходить проще, – поразмыслив, сказал Голубев.

– Допустим…

– Что касается одежды, в которой Барби крошила девушку, её остатки нашли в бочке на заднем дворе – Барби их сожгла.

– Зачем? – Сейчас Вербин не играл и обвёл участников совещания по-настоящему удивлённым взглядом: – Зачем сжигать одежду, если она решила покончить с собой? Зачем Барби вообще переоделась?

– Машинально действовала по привычному протоколу, – брякнул Никита. Но он и сам понимал, что объяснение прозвучало не слишком убедительно.

– Выглядит притянуто, – вздохнул Васильев. – Но мы опираемся на факты. А факты говорят, что кроме Барби и жертвы в доме никого не было. – Последовал выразительный взгляд на Феликса.

Вербин кивнул, показав, что оспаривать выводы криминалистов не собирается.

– К перечисленным фактам можно добавить, что на молотках обнаружены отпечатки Барби, – продолжил Гордеев. – И только её.

– На всех молотках?

– Только на тех, которыми пользовалась. Остальные чисты.

– Это логично – Барби наверняка тщательно мыла молотки после каждого убийства, – вставил своё слово следователь.

– Почему она не надела перчатки во время экзекуции?

– С чего ты взял, что не на… а-ааа, отпечатки… – Голубев чуть покраснел. – Может, ей так нравилось?

– На руках Барби обнаружены следы крови, – уточнил Гордеев. – Она действительно не надевала перчатки.

– Почему не помыла молотки?

– Не сочла нужным.

– Сжечь комбинезон она сочла нужным, – напомнил Феликс.

– Сжигание комбинезона – это символический акт, а мытьё молотков – рутина. Покончив с жертвой, Барби оставляет последний использованный молоток и медленно идёт к лестнице. С её руки капает кровь… Барби поднимается по лестнице, выходит из дома, стаскивает комбинезон, маску, бросает их в бочку, обливает жидкостью для розжига и наблюдает за тем, как пламя пожирает следы преступления. Барби стоит у открытого огня, ночью и понимает, что скоро умрёт.

Офицеры дружно уставились на Никиту, который, впрочем, ничуть не смутился и уверенно закончил:

– А теперь представьте, что вместо этого Барби несёт молотки к раковине и начинает драить их губкой.

Васильев и Голубев перевели взгляды на Феликса.

– Согласен полностью, – улыбнулся Вербин. И едва слышно пробормотал: – Культурная, чтоб вас, столица.

Услышал только Гордеев – и тоже улыбнулся.

– Значит, вопрос снимается, – подытожил полковник. – Что насчёт девчонки?

– Жертва – Валентина Даниловна Мульченко, двадцать четыре года, в эскорт пришла прошлой зимой.

– Поздновато начала.

– Если есть спрос, начать можно в любом возрасте, – не согласился Гордеев. – А спрос на Мульченко существовал изрядный: она была особенно хороша именно в эскорте – эффектная и образованная.

– Работала у Барби?

– Да.

– В крови нашли наркотик?

– Нет. – Никита сделал паузу. – И стул во время экзекуции не падал: внутри полно крови, так что следы падения были бы хорошо различимы.

– Это здесь при чём? – не понял следователь.

– Обсуждали кое-что, когда осматривали подвал. Феликс оказался не прав.

– Такое бывает? – Тон Голубева стал ироничным.

– Случается, – не стал скрывать Вербин.

– Мульченко вышла из дома, зашла в «чистую» зону, где нет видеокамер, видимо, там они договорились о встрече, и мы перестали её видеть. Затем в эту зону заехал телефон Барби, минут через пять телефон Мульченко отключился и больше не включался. – Никита оторвался от планшета и сообщил: – Скорее всего, Барби использовала хлороформ.

– А потом везла девчонку через весь город в Курортный район?

– Это же Барби! Даже если бы её остановили, она бы уболтала любого патрульного.

Феликс молча кивнул.

– В спальне обнаружен скрытый сейф, в котором Барби хранила фотографии с предыдущих экзекуций и «трофеи»: трусики, которые были на жертвах во время мучений. – Пауза. – Она убила девять девушек. Мульченко стала десятой.

– Мульченко обнаружена без трусиков, – припомнил Феликс. – Их нашли?

– В кармане халата, который был надет на Барби.

– Тебя устраивает? – поинтересовался Голубев.

– Вполне.

Эта деталь не вызывала вопросов.

– Барби – серийная убийца, – покачал головой Васильев. – Кто бы мог подумать?

– Видимо, из-за своего уродства, она ненавидела красивых женщин, – предположил следователь. – С удовольствием их продавала, а когда стало невмоготу – принялась убивать.

– Почему остановилась? – осведомился Вербин.

– Этого мы никогда не узнаем.

Оспорить это высказывание было невозможно. Да, факты указывают на то, что начала убивать. Да, факты указывают на то, что остановилась. А потом убила и покончила с собой.

Упрямые факты.

– Думаю, события развивались следующим образом… – Судя по всему, лирическая вставка Гордеева о ритуале сожжения комбинезона так сильно подействовала на Голубева, что он решил поделиться своими выводами в аналогичном стиле. – В продажном гареме Барби появляется девушка её «типажа» – Мульченко, возникает напряжение. Сначала – лёгкое, но постепенно усиливающееся. Мульченко приносит прибыль, к тому же Барби дала себе слово больше не убивать, как бы сильно ей того ни хотелось, и подавляет инстинкты. Но вечно так продолжаться не может. И тут начинается скандал вокруг «Мальчика нет». Барби заинтересовывается, приезжает на выставку и узнаёт себя на картине «Магазинчик сломанных кукол». И не просто себя – Барби узнаёт себя рядом с жертвами, которые убиты именно так, как убивала она. Барби в шоке. Слегка успокоившись, она просчитывает ситуацию и понимает, что либо мы проверим другие работы из частной коллекции на возможную связь с преступлениями, либо, что более вероятно, Абедалониум раскроет её секрет, как раскрыл тайну Орлика. После случая с Имановым Барби окончательно убеждается, что она – следующая, или через одного, и решает устроить «прощальный аккорд». Она привозит в загородный дом Мульченко, убивает, как убивала раньше, после чего принимает яд.

– Ей было достаточно сжечь компрометирующие материалы, – очень тихо сказал Гордеев. – И мы бы ничего не смогли ей предъявить.

– У Абедалониума были улики против Иманова и Орлика, которые он разослал журналистам и блогерам, – парировал Голубев.

– На этот раз не разослал, – тихо, в тон Никите, добавил Феликс. – Но Барби всё равно испугалась.

– Или она устала, решила убить напоследок и покончить со всем этим. Барби была сумасшедшей, и мы никогда не воспроизведём те логические цепочки, которые в конце концов заставили её сделать то, что она сделала. – Следователь выдержал паузу, во время которой в упор смотрел на Вербина. – Или ты хочешь сказать, что некий убийца, назовём его… ну, к примеру, Абедалониумом… привёз Мульченко и Барби в коттедж, убил Мульченко, заставил Барби принять яд и уехал, никем не замеченный?

– Нет ни одного факта, подтверждающего эту версию, Виктор Эдуардович.

– Именно, Вербин, именно! Будем опираться на факты. А факты говорят, что убийца – Барби. Но… – Голубев выдержал паузу, не услышал ни от Гордеева, ни, что важнее, от Феликса никаких комментариев и решил показать, что готов пойти навстречу: – Мы обязательно проверим видеокамеры и выясним, не подъезжал ли к дому кто-нибудь, кроме Барби. А заодно постараемся увидеть, кто сидел за рулём её машины.

Васильев кивнул и добавил:

– Это сделают ребята с «земли».

– Спасибо, – с чувством произнёс Гордеев, которому совсем не хотелось бросать на проверку своих людей.

– Вербин? – Теперь следователь смотрел на Феликса.

– Это будет здорово.

– Прекрасно. Наша основная цель?

– Нужно понять связь между Абедалониумом, Барби, Имановым и Орликом. Или дружками Орлика, – сухо сказал Васильев.

– Занимаемся, – коротко подтвердил Никита.

– Хорошо, – одобрил Голубев. – Теперь по поводу вчерашнего задержанного… – И посмотрел на часы.

Следователь намеренно оставил эту тему напоследок и специально показал, что торопится: она была ему не очень приятна.

После задержания Арсена Гордеев позвонил Голубеву и попросил организовать неотложный обыск в его квартире. Да, оснований никаких, только чутьё, что нужно сразу и очень сильно надавить на приятеля Чуваева, но… Добиться ордера следователь не смог, а брать на себя ответственность не стал. Велел «отработать задержанного как следует, чтобы появился повод для обыска, а не только ваше чутьё». Однако пока Арсен держался очень хорошо.

– Как его там? – нехотя переспросил следователь, дав понять, что за важными делами некая информация может и забыться.

– Арсений Сергеевич Клён, тридцать три года, холост, уроженец Новгорода, по профессии программист, – доложил Никита, ни голосом, ни мимикой не выдав своего отношения к происходящему.

– Компьютерщик, значит, – хмыкнул Голубев. – Мы обсуждали, что у Абедалониума должен быть такой специалист.

– Совершенно верно, – нейтральным тоном подтвердил Феликс.

– Где работает?

– Фрилансер.

– Откуда доходы?

– Оказывает консультационные услуги как самозанятый.

– Кому оказывает?

– Проверяем.

– Что-нибудь подозрительное накопали?

– Пока нет, – вздохнул Гордеев. – И вряд ли в ближайшее время накопаем.

Все понимали, что Клёна придётся скоро отпустить, но никто не хотел произносить эту фразу вслух.

– Как он держится? – спросил Васильев.

– Уверенно и спокойно, – рассказал Никита. – Сначала чуть напрягся, не ожидал, что мы на него выйдем, но молниеносно взял себя в руки и придумал отличную версию, объясняющую их с Чуваевым знакомство.

– Что сказал?

– Что они гомосексуалисты.

– Это так?

Никита пожал плечами и посмотрел на Феликса.

– Не знаю насчёт Чуваева, можно уточнить у Кранта, но Клён точно не гомосексуалист, – уверенно произнёс Вербин. – При знакомстве Клён сделал на Нику характерную «стойку» и буквально облапал её взглядом. Так что в плане сексуальных предпочтений у него всё в порядке.

– «Облапал взглядом» в твоём присутствии? – уточнил Васильев.

– В том-то и дело.

– Ага… – Полковник удовлетворённо кивнул, а в следующее мгновение среагировал на прозвучавшее имя: – Подожди! Что ещё за Ника?

Деваться было некуда.

– Вероника Ларионова, – ответил Вербин.

– Журналистка?

– Так точно.

– Что она делала с вами в баре? – холодно спросил Голубев.

– Со мной, Никита ни при чём, – уточнил Феликс. – Ника проследила меня от отеля.

– Почему не прогнал?

– Она бы всё равно не ушла, – развёл руками Вербин. – А так хотя бы обеспечила мне прикрытие.

– То есть ты взял гражданское лицо на оперативное мероприятие? – Следователь сделал пометку в блокноте. Улыбаясь.

– В баре было полно гражданских, – негромко заметил Гордеев.

Однако Голубев его «не услышал».

– Андрей Андреевич?

– Я с ними поговорю, – хмуро пообещал полковник.

– Очень хорошо. – К чему относилось это замечание следователя, осталось невыясненным. – Клён говорил с кем-нибудь?

– Позвонил адвокату, попросил приехать, если не перезвонит утром. Соответственно, адвокат явился, и сейчас они общаются. Ребята сказали, что адвокат готовит жалобы.

– Хороший адвокат?

– Отличный и дорогой. – Никита помолчал. – Вчера Клён держался дружелюбно. Дал показания, подписал всё, что требовалось, пожелал спокойной ночи. Когда узнал, что мы его задерживаем, закрылся и теперь общается строго официально.

– Раз мы его отпускаем, то нужно организовать очень плотное наблюдение, – проворчал Васильев. – Следить за каждым шагом и каждым словом, потому что Клён – наш единственный живой клиент.

И выразительно посмотрел на Голубева.

Голубев взгляд «не заметил».

* * *

– Папочка? – Девушка игриво огляделась. – Папочка, ты здесь?

Тишина.

– Мы решили поиграть? Папочка, я совершенно потерялась в твоём огромном, очень красивом доме. Мне здесь страшно, но страшно интересно.

Натуральная платиновая блондинка с распущенными кудрявыми волосами была одета в кружевное платье старого кроя с корсетом на шнуровке и длинную, в пол, но очень лёгкую, почти прозрачную юбку. Больше ничего, даже туфель. Девушка путешествовала по особняку босиком, поэтому шаги получались бесшумными, едва различимыми в ночной тиши. Коридор и лестницы были едва освещены, установленные здесь маленькие, искусно спрятанные светильники не разгоняли плотный полумрак, а наполняли его тенями, поэтому девушка несла в левой руке трёхглавый подсвечник.

– Папочка?

– Я приказывал не называть меня так, – послышалось из темноты.

Она улыбнулась, направилась на голос и вскоре оказалась в большой зале, стены которой были плотно увешаны картинами, написанными задолго до появления первой электрической лампочки и потому органично смотрящимися при свечах. Портреты, пейзажи… Девушка впервые оказалась в этом помещении, напрочь позабыла об игре и пошла очень медленно, завороженно разглядывая старые полотна. И потому испуганный возглас – в тот миг, когда появившийся из-за спины мужчина сжал обнажённые плечи блондинки – прозвучал невероятно естественно.

– Ты воровка?

– Нет, – запинаясь, ответила девушка, с трудом возвращаясь в игру.

На самом деле ей очень хотелось продолжить путешествие по залу, похожему на музей.

– Врёшь!

– Я призрак этого дома!

Белое платье, белая кожа, бледные губы, потому что ни грана помады, светлые волосы… В волнительном пламени свечей девушка вполне могла сойти за привидение.

– Здесь нет призраков. Ты – воровка!

– Я – призрак. – Она прикоснулась пальцами к щеке мужчины. – Чувствуешь, какая я холодная?

– Сейчас я тебя согрею, – пообещал мужчина.

– Правда?

Он вырвал из её руки подсвечник, поставил на небольшой столик, повалил блондинку на диванчик, предназначенный для созерцания картин, и задрал воздушную юбку. И зарычал, не увидев на девушке трусиков – их отсутствие было частью сценария. Как и следующие слова девушки:

– Мой лорд, умоляю, простите! Я сделаю что угодно! Я украду для вас любую картину!

– И «Джоконду»?

– И «Джоконду», мой лорд! Я хорошая воровка!

– Как же ты попалась мне?

– Потому что вы очень умны, мой лорд! Никто, кроме вас, не смог бы меня поймать!

– Ты украдёшь для меня, – выдохнул мужчина. – Но сначала ты кое-что мне дашь!

– Мой лорд… – В её голосе послышалось вожделение.

Девушка была профессионалкой высокого уровня, и невозможно было понять, играет она или действительно завелась от грубой ласки. При этом блондинка ухитрилась принять максимально удобную позу на небольшом и довольно жёстком диванчике, сделав так, чтобы заказчику было удобно, но тот, поёрзав какое-то время, велел:

– Поработай.

Что именно от неё требуется, девушка поняла без уточнений. Мужчина развалился на диванчике, блондинка же опустилась на колени и некоторое время старательно возбуждала руками и ртом. Добившись результата, ловко натянула презерватив, запрыгнула сверху, спиной к клиенту, однако продемонстрировать умения в полной мере у неё не получилось – всего через несколько фрикций мужчина застонал, дёрнулся несколько раз и обмяк. Блондинка по инерции сделала пару движений, слезла, повернулась, но сказать ничего не успела: едва девушка обернулась, ей в лицо прилетел тяжёлый кулак. Первый удар в скулу, тут же второй – в нос. А после того, как девушка упала, разъярённый мужчина принялся пинать её ногами.

///

– Швы накладывать не пришлось, – равнодушно доложил телохранитель.

Он едва не начал доклад словами: «На этот раз…» С трудом сдержался, на ходу перестроил фразу, поэтому немного сбился. Но хозяин не заметил, как сидел, вертя в руке стакан с порцией виски – решил начать, не дожидаясь полудня, так и продолжил сидеть. То ли задумавшись о чём-то, то ли тупо пялясь на противоположную стену – такое у Кукка бывало. Единственное, в чём телохранитель был уверен, так это в том, что мысли Урмаса далеки от избитой девушки.

Первой проститутке досталось очень сильно: прежде, чем телохранитель сообразил, что происходит, осатаневший от неудачи Кукк успел порвать девушке лицо. Орал что-то бессвязное и порывался «добить». Но отдышавшись, поступил «цивилизованно»: проститутке оплатили поход в лучшую пластическую клинику города и выдали щедрую компенсацию «за простой». Две следующие девочки, нынешняя и прошлая, отделывались побоями и только компенсацией. Тоже щедрой, но не настолько, как в первый раз.

– Хорошо. Свободен.

Урмас любил завтракать в одиночестве, поэтому кухарка, расставив тарелки, тоже удалилась. После её ухода Кукк выпил бокал апельсинового сока, пожевал омлет, раскрыл планшет, лениво покрутил ленту новостей и вздрогнул, увидев броский заголовок.

Очередной броский заголовок, который напрочь испортил ему настроение. Урмас прочитал статью, поковырял омлет, даже не прикоснувшись к гренкам, налил кофе и набрал номер Селиверстова.

– Я знаю, почему ты звонишь, – произнёс Фёдор прежде, чем мужчины обменялись приветствиями.

– Что скажешь?

«Хозяйка питерских путан покончила с собой!»

– Что я могу сказать? Ушла эпоха. – Селиверстов коротко рассмеялся. – Венок, наверное, пошлю, но на похороны точно не поеду.

– Да я не об этом. – Кукк едва не выругался, не понимая и не принимая вальяжный тон Фёдора. – Как думаешь, Барби могла быть связана со всей этой историей?

– В статье об этом ни слова.

– Если бы об этом было в статье, я бы не позвонил, – язвительно произнёс Урмас.

– Позвонил бы, – хмыкнул Селиверстов. – Только с другим вопросом.

Кукк понимал, что Фёдор прав, понимание ему не нравилось, и он поспешил вернуться к главной теме:

– Что думаешь?

– Думаю, если бы наша страшненькая, но миленькая Барби оказалась в списке Абедалониума, об этом уже трещали все новостные каналы.

– А если им запретили полицейские?

– Ну, запретили и запретили, – пожал плечами Селиверстов. – Плевать.

– Почему? – растерялся Кукк.

– А почему нам должно быть не плевать? – удивился Фёдор. – Каким боком нас это касается?

– Скандал разрастается, – ответил Урмас. – Беспокойно.

– Купи себе что-нибудь, например, спортивную машину, и расслабься, – посоветовал Селиверстов. – А если серьёзно… – Он выдержал паузу. Достаточно длинную, чтобы её обозначить, и достаточно короткую, чтобы Кукк не успел вставить слово. – А если серьёзно, то всё не так уж плохо.

– Что ты имеешь в виду?

– Если ты прав и Барби входит в список Абедалониума, то получается, что, раскрывая преступление, Абедалониум указывает на конкретных людей. Понимаешь? Он целится в тех, о ком точно знает.

– А о нас не знает, – сообразил Кукк.

– Именно.

– То есть опасаться нечего? – приободрился Урмас.

– Ближайшая неделя будет достаточно нервной, – не стал скрывать Селиверстов. – Но я уверен, что если мы будем тверды, то переживём её.

* * *

После совещания Вербин отправился за кофе, а когда вернулся, Гордеев встретил его широкой улыбкой.

– Есть две новости: интересная и очень хорошая. С какой начать?

– У нас Рождество?

– У нас приближается Вальпургиева ночь.

– Всё время забываю, что я в Питере, а здесь свои праздники.

– А-ха-ха… – Никита взял стаканчик, который Феликс купил ему, открыл, подул, но пить не стал. Рассказал: – Интересная новость: ночью случился пожар на заброшенном складе в пригороде. Пожар потушить не успели – ехать далеко, а вызвали команду поздно. К тому же горело никому не нужное полуразрушенное здание… А когда сгорело, внутри обнаружили два трупа с пулевыми ранениями. А рядом со складом – их внедорожник. Интересно?

– Те два парня, которые наехали на Нику? – догадался Вербин.

– И, судя по всему, на Лидию. От них мало что осталось, но я перешлю тебе прижизненные фотографии, покажешь Нике.

– Обязательно, – кивнул Феликс, прихлёбывая свой кофе. – Телефоны проверили?

– В процессе.

– Кто они?

– Мелкие бандиты, которых мог нанять кто угодно. Ну, разумеется, из тех, кто знал, чем они занимаются. Контакты проверяем.

– Специализация?

– Широкого профиля: вышибить долги, запугать, убрать тело… Думаю, их выманили за город под предлогом зачистки места преступления и убили.

– За что?

– Об этом ты подумай, – рассмеялся Гордеев. – Потому что я планирую заниматься очень хорошей новостью. – Он выдержал очень короткую паузу и сообщил: – Мы определили место, где было снято видео Орлика с Костей Кочергиным.

– Ого! – Вербин хлопнул Никиту по плечу. – Поздравляю!

– Спасибо.

– Это может стать прорывом… С «контингентом» поработали?

– Да, основная инфа пришла от них, – подтвердил Гордеев. – Показывали видео, замазав, разумеется, действующих лиц, и несколько человек уверенно опознали коттедж в районе Большой Ижоры. Теперь потянем за эту ниточку.

– То есть это не дача Орлика?

– Нет.

Они понимающе переглянулись. Появление в деле некоего коттеджа означало, что их предположение верно и за преступлением против Кости Кочергина и других мальчиков стоит целая группа педофилов. Высокопоставленных и не бедных. Из которых они, пока, знают только Орлика. Остальные постараются вывернуться. Сделают всё, чтобы не оказаться привлечёнными к столь грязному делу.

– Тебе дадут докрутить? – тихо спросил Вербин.

– Думаю, дадут. – Никита сделал глоток кофе. – После Куммолово поднялась очень большая волна. Во многом благодаря прессе и Веронике… Люди в шоке и нам приказано разобраться, невзирая на чины.

– Хорошо, что дадут.

– Ну, сам понимаешь, что, когда дело дойдёт до настоящих чинов, директива может измениться.

– Не будем о грустном, – предложил Феликс, прекрасно понимая, что Никита прав.

– Не будем, – согласился Гордеев. – Есть ещё одна неплохая новость: пока ты ходил за кофе, я получил информацию на Клёна. Скинул тебе.

– Спасибо.

– Если коротко: Клён талантливый программист и, возможно, хакер.

– Почему «возможно»? – не понял Вербин.

– Потому что, чем он сейчас занимается, никому не известно, а то, что было раньше, не доказано. – Никита посмотрел на часы, но продолжил рассказ: – Девять лет назад Арсен работал в «Сбере». У него всё шло отлично, был на хорошем счету, но внезапно нагрянувшая проверка выявила масштабные хищения. Я не вдавался в детали, со слов товарищей скажу, что кто-то разработал очень умную схему, позволившую обойти внутреннюю защиту и снимать деньги с корпоративных счетов, маскируя кражи под обычные списания. Схему вскрыли. Клён оказался главным подозреваемым. Улик против него не было, поэтому решили взять в плотную разработку одного из его помощников, в смысле – подельников. Надавили, он «поплыл», наши были уверены, что дожмут и получат показания на Клёна, но в один прекрасный день свидетель пропал и с тех пор не объявлялся. В итоге, обвинения Клёну не предъявили, но из «Сбера» настоятельно посоветовали уволиться по собственному желанию.

– «Волчий билет» выписали?

– Я не знаю, но в банках и крупных компаниях Клён больше не работал. Некоторое время за ним наблюдали, однако он вёл себя крайне осторожно, деньгами, происхождение которых не мог объяснить, не «светил», и в конце концов от него отстали. – Никита вновь посмотрел на часы. – Сегодня я буду очень занят.

– То есть я в одиночном плавании?

– Есть ощущение, что в одиночестве тебе остаться не позволят, – усмехнулся Гордеев.

Намёк получился настолько толстым, что его можно было использовать в качестве рекламы бодипозитива.

– Я помню наш разговор, – тихо ответил Феликс. – И не собираюсь никого обижать: ни тебя, ни её.

Эту реплику Никита комментировать не стал.

///

Расставшись с Гордеевым, Феликс сначала засел за «любимую» бюрократию, закончив отчёт, над которым работал половину ночи, затем вышел на улицу, но, усевшись в машину, двигатель заводить не стал, положил руки на руль и задумался над тем, что означает устранение громил.

Заказчик, то есть кто-то из педофилов или все оставшиеся проявил разумную осторожность? Он хотел узнать, как всплыли их с Орликом делишки, нанял уголовников надавить на Лидию и Нику, но остался недовольным исполнением – или исполнителями – и велел обрубить концы. Версия простая, скорее всего неправильная, но сбрасывать её со счетов не нужно. Второе предположение: бандиты узнали что-то, чего не должны были узнать ни при каких обстоятельствах. Например, имена заказчиков, и поняли, что эти люди причастны к убийству Кости Кочергина. Возможно, попробовали их шантажировать, но это маловероятно – мелкие сошки так себя не ведут. Скорее всего, им просто было нельзя знать имена.

Эти две версии были основными, однако Вербину больше нравилась третья, фантастическая, неожиданно пришедшая в голову и крепко в ней застрявшая. Итак, оставшиеся на свободе педофилы наняли громил в надежде получить хоть какую-то информацию от Лидии или Вероники, а человек, который контролирует развитие скандала, показал им, что трепыхаться поздно: ловушка захлопнулась, и, что бы они ни делали, он всегда будет на шаг впереди.

Третий вариант означал, что скандал развивается не сам по себе: Абедалониум оставил контролёра. Или у него есть соучастник, например, таинственный спонсор. Или же Абедалониум лично контролирует ход операции.

– Не важно кто, важно, что есть человек, осуществляющий оперативное управление, – пробормотал себе Феликс. А в следующее мгновение зазвонил телефон, Вербин надавил на кнопку «Ответ» и вежливо произнёс: – Доброе утро, Егор Петрович.

– Чем занимаешься?

– Пережил утреннее совещание в СК.[4]

– Опять умничал?

– Вам уже доложили?

– Ещё нет, но я в тебе не сомневаюсь.

– Спасибо, Егор Петрович.

– Ты за рулём?

– Так точно.

За мгновение до звонка Феликс завёл двигатель и начал выбираться с парковки.

– Материалы я тебе отправил, а пока послушай о самом интересном из трёх твоих художников. – Шиповник сделал паузу. – Зиновьев Константин Григорьевич родился в одна тысяча девятьсот пятьдесят первом году в Красноярске. С детства проявлял талант к живописи, и его работы неоднократно отмечались на выставках и смотрах… Ну, в общем, где на них смотрели – там и отмечали. Окончил художественную школу, поступил в институт имени Сурикова, считался восходящей звездой, но был слишком своенравен и его совсем не привлекал тогдашний мейнстрим.

– Соцреализм?

– Да. Как мне сказали, Зиновьев мог стать самым известным художником страны, писать парадные изображения генсеков и вдохновляющие полотна, но он был рабом искусства и не изменил ему. И потому работы Зиновьева охотно брали музеи и коллекционеры. Отучившись, он вернулся в Красноярск, но на месте не сидел, объездил всю Сибирь, написал блистательное полотно «Дедушка», которое называют «главным портретом Байкала», а потом увлёкся красотами Средней Азии и переехал в Душанбе. Там и погиб в одна тысяча девятьсот девяностом. Страшно погиб, вместе со всей семьёй – в его дом ворвались погромщики… Ну, в общем, что они творили, ты и без меня знаешь. Зиновьева зверски избили, повесили на воротах и подожгли.

– Откуда такие подробности? – угрюмо спросил Вербин.

– Есть фото, увидишь в материалах. Во время погромов некоторые ухитрялись фотографировать, и журналисты, и обычные люди, рискуя жизнью документировали творящиеся там зверства. – Шиповник помолчал. – Теперь важная деталь: у Константина Зиновьева был сын – Борис, одна тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года рождения. Он тоже считается погибшим.

– Действительно важная деталь… – протянул Феликс. – Смерть Бориса Зиновьева подтверждена?

– Нет. Собственно, смерть Константина Зиновьева подтверждена косвенно: по той самой фотографии, о которой я говорил, и рассказам очевидцев. Считается, что жена и сын были в доме, когда его подожгли, но тел никто не видел. То есть, наверное, видели, после всего этого, но официального опознания не проводилось. – Ещё одна пауза. – А из подожжённых домов таджики никого не выпускали.

– Попробуете поднять информацию на Бориса Зиновьева?

– Я уже озадачил Колыванова, но ничего не обещаю.

– Уже озадачили? – удивился Вербин.

– Чуваев родился в Таджикистане, – небрежно произнёс подполковник.

Запомнил. Запомнил, среагировал на совпадение и направил человека искать дополнительную информацию. Поэтому работать с Шиповником было очень комфортно.

– Спасибо, Егор Петрович, – с чувством поблагодарил начальника Феликс.

– Не за что. Дело получается интересным?

– Очень.

– Тогда работай, а мы поможем.

Разговор закончился, когда Вербин подъехал к «Манежу». Отыскал парковочное место и привычно направился к служебному входу, отметив про себя, что желающих посетить выставку меньше не становится: несмотря на понедельник, очередь уходила далеко от главного входа, и теперь её «окучивали» не один, а целых два пикета «активистов». Но при этом они ни в чём не обвиняли Абедалониума. Грязные намёки прекратились после истории с Имановым, и больше к ним никто не возвращался. Но всех, разумеется, интересовало, почему знаменитый художник продолжает хранить молчание.

Оказавшись внутри, Феликс прошёл в зал частной коллекции, по-прежнему наиболее заполненный, и остановился напротив четвёртого полотна – «Мёртвая».

Последнего неразгаданного.

Для Вербина – последнего, а вот обычные любители тайн и шифров вынуждены были делить внимание между «Мёртвой» и «Магазинчиком сломанных кукол». О чём говорили те, кто изучал «Магазинчик», Феликс не слышал, да его это не интересовало, а вот фразы соседей иногда долетали.

– Точно вам говорю: она и есть убийца!

– А почему «Мёртвая»? Она ведь живая.

– В этом шифр: мёртвая женщина лежит у её ног, а на картине Абедалониум показал убийцу.

– Вряд ли.

– Вот увидите.

– А я думаю, эта женщина считается пропавшей, как Костя. Абедалониум специально так тщательно её написал, чтобы можно было прогнать портрет через систему распознавания лиц.

«Пробовали, ничего не получилось», – подумав, Вербин улыбнулся и сосредоточился на картине, на которой…

Дождь.

Классический питерский дождь, бьющий и сверху, и сбоку, со всех сторон сразу. От которого невозможно укрыться. Который обязательно проникнет под одежду, какой бы «водоотталкивающей» она ни была. Дождь, холодный даже летом, а уж осенью – совершенно ледяной. Дождь, естественный для величественного города, идеально сочетающийся со старыми домами, дождь, под которым так красиво разводятся мосты. Питерский дождь, чувствующийся абсолютно во всём – художнику удалось передать его с волшебной точностью. И ещё – классическую питерскую осеннюю тьму, когда мокрые тучи мягко укладываются на старые крыши и забирают весь возможный свет, заменяя его чёрным антрацитом, рассекаемым косыми стрелами дождя.

Художник знает Питер. Художник чувствует Питер. А мастерство и невероятный талант позволяют ему перенести знания и чувства на холст. Капли, конечно, не заползают под одежду, но зритель ощущает их ледяной холод и ему становится зябко.

Потому что в Питере осень.

На заднем плане картины изображён очень красивый дом, расположенный на площади Льва Толстого. Феликс узнал специально – именно на этой площади. Помнил, что видел здание где-то на Большом проспекте Петроградской стороны, просмотрел панорамы в картах и отыскал. Заодно узнал, что оно называется «Дом с башнями». Ну, а то, что оно одно из красивейших строений Питера, Феликс определил для себя сам. Но прекрасный дом, едва подсвеченный придавленными тьмой фонарями, лишь фон для женщины, давшей полотну название. Для женщины, идущей под дождём. Для женщины, при первом взгляде на которую понимаешь, что с ней что-то не так. Инстинктивно чувствуешь, что она чужая, вызывающая странную смесь жалости и желания держаться подальше. И невозможно понять, как Абедалониум это сделал? Как, взяв обыкновенные черты лица, он связал их в образ, вызывающий желание не приближаться? Не отвращение, какое вызывает хозяйка «Магазинчика сломанных кукол», а неясный страх.

А потом читаешь название и всё встаёт на свои места.

По площади Льва Толстого идёт мёртвая женщина. Под питерским дождём. В питерской тьме. Идёт… И совершенно непонятно, что происходит: то ли по Петроградской стороне действительно ходят мёртвые люди, то ли женщина ещё не знает, что мертва. И продолжает идти по Петроградской стороне. И путь её лежит за пределы картины. Мы не знаем куда.

Но мы точно знаем, что женщина – мёртвая.

– Он всё-таки невероятный, – вздохнул Вербин.

Произнёс не просто так: краем глаза Феликс заметил, что к нему подошла Ника. Как ей казалось – незаметно. Вербин дал ей возможность поверить в это, а когда улыбающаяся девушка собралась к нему обратиться, произнёс свою фразу.

– Как ты узнал, что я здесь? – поинтересовалась Ника.

– Я из полиции, мне положено всё знать.

– Так и знала, что ты это скажешь. Вербин, ты абсолютно предсказуемый.

– Привет.

– Привет. – Она улыбнулась. – Что мы здесь делаем?

– Я провожу расследование, а ты – не знаю.

– Тебе самому не надоели эти глупые шуточки?

– Я велел тебе оставаться дома.

– Да, я помню.

– Что пошло не так?

– Я вдруг поняла, что рядом с тобой мне спокойнее. Ты спас меня в прошлый раз, спасёшь и в следующий. А дома я совсем одна.

– Теперь говори правду.

– Ты – бесчувственное бревно.

– Я на работе.

– Сейчас?

– Всегда.

– Ты такой милый, Вербин, такая душка… – Ника вновь сменила тон. – Я правильно поняла, что ты приехал в «Манеж», чтобы посмотреть на картину? Так интересно наблюдать за тем, как ты постепенно опетербурживаешься и начинаешь немного понимать искусство, чувствовать его…

– Это заразно?

– Это аура культурной столицы. Ты становишься лучше и скоро начнёшь говорить людям «спасибо».

– Я всегда говорю людям «спасибо».

– Скоро ты начнёшь это делать без внутреннего московского отторжения.

– Москвичи народ простой и вежливый, в отличие от снобов.

– Ой, Вербин, какой ты душный. Но я рада, что ты решил посмотреть оригинал, это выдаёт умение работать. Ты молодец. Кстати, почему явился без кофе? Ты ещё не забыл, какой я люблю? Если забыл – не важно, я не знаю, какой хочу сейчас. Ой, Володя, привет! Рада тебя видеть!

Заместителю директора «Манежа» Феликс позвонил едва приехал, Владимир ответил, что пока занят, подойдёт позже и слово сдержал, появившись в зале на удивление вовремя.

– Теперь вас интересует эта картина?

– Да, – подтвердил Феликс. – Буду благодарен за любую информацию о ней. За абсолютно любую, даже если она не кажется вам значимой или достойной упоминания. Чем «Мёртвая» выделяется? Кроме того, что на ней нарисовано не то, что на других картинах.

– Написано, Вербин, написано, – не сдержалась Ника. – Володя, извини моего друга, он – москвич.

Владимир покосился на девушку, вздохнул и вновь обратился к Феликсу:

– Таких в Москве не встретишь, да?

– Ты понимаешь, – подмигнула Ника. Но тут же замолчала, увидев, что Вербин считает, что шутки сейчас неуместны.

– Владимир?

Заместитель директора пожал плечами:

– Я проверил всё, что связано с «Мёртвой», и могу с уверенностью сказать, что её единственное отличие… кроме того, что на ней изображено не то же, что на остальных… указано в страховом полисе. Картина повреждена.

– Что?

– Что?

– Страхователь особо уточнил, что во время заключительной работы над картиной Абедалониум случайно повредил холст, но решил не переписывать её, а подклеил изнутри и закрыл слоем краски.

– Абедалониум порвал холст? – быстро спросил полицейский. – Ножом? Ножницами? Порез большой?

– Нет, там небольшая круглая дырка, видимая лишь с обратной стороны. Не знаю, чем он её проделал, но дырка идеально круглая. Не очень большая.

– Соразмерная, – прошептала Вероника, но на замечание не обратили внимания.

– Где она расположена? – спросил Вербин.

– Я знаю где. – На этот раз девушка произнесла фразу чуть громче и была услышана.

Однако реакция оказалась не такой, как хотелось бы Веронике: Феликс посмотрел на неё с удивлением и лёгким движением бровей приказал молчать и не перебивать заместителя директора.

– Вы можете показать, где примерно расположено отверстие?

– Конечно. – Владимир достал из кармана авторучку, приблизился к картине и указал на точку в районе переносицы женщины. – Здесь.

– Да, именно там, – согласилась Ника.

И наконец-то привлекла внимание Феликса.

– Что всё это значит? – тихо спросил он.

– Чуть позже, – в тон ему ответила девушка, улыбнулась вернувшемуся Владимиру, но Вербин видел, что она расстроена. – Спасибо.

– Надеюсь, информация была полезна.

– И я надеюсь. – Феликс пожал заместителю директора руку, а когда он ушёл, вновь перевёл взгляд на Нику.

– Ты слышал о Подлом Охотнике?

Феликс прищурился, а затем что-то мелькнуло в памяти.

– Убийца? Он, вроде, орудовал в Питере лет десять назад?

– Двенадцать, – поправила его девушка. – Двенадцать лет назад были застрелены пятнадцать человек. А на площади Льва Толстого Подлый Охотник убил свою последнюю жертву. Только то была не женщина, а мужчина, думаю, поэтому никто не догадался, о чём картина. – Ника вздохнула и отвела взгляд. – Первой жертвой Подлого Охотника стал мой отец.

* * *

– Считаю ли я, что Абедалониум может быть причастным к преступлениям? Нет, нет и нет. Категорически нет. Наше общение с Абедалониумом не было долгим и проходило исключительно в Сети, однако он произвёл впечатление абсолютно адекватного, умного, тонкого человека. Ничто в общении не выдавало в нём зверя, способного на те гнусные преступления, которые все обсуждают. Напомню, что Абедалониум долгое время жил в Санкт-Петербурге, здесь начинал карьеру и стал знаменитым. Работы Абедалониума находятся в лучших частных коллекциях города и в больших музеях. Вполне возможно, что Абедалониум вращался и продолжает вращаться в высшем свете, благодаря чему знает много неприглядных историй о богатых и высокопоставленных людях. И я рада, что Абедалониум не побоялся выставить на свет их грязные делишки. Не побоялся вскрыть гнойники.

– Тогда почему Абедалониум молчит?

– Думаю, потому что скрывается от мести тех, о ком он уже рассказал, и преследования тех, кто знает за собой грехи и боится, что Абедалониум расскажет о них. Сейчас все боятся Абедалониума, никто не знает, чей грязный секрет будет обнародован следующим, и в этих обстоятельствах самое разумное для него – скрываться.

– Вы думаете, жизни Абедалониума что-то угрожает?

– Страшная история Кости Кочергина показывает, о каких безжалостных людях идёт речь. Это настоящие звери в человеческом обличье, которые почуяли опасность и способны на всё…

Лидия убрала звук телевизора, по которому шло её большое интервью, и перевела взгляд на экран ноутбука.

Лидия Дабре уверена, что Абедалониум непричастен к преступлениям.

Лидия Дабре надеется, что Абедалониум жив.

Лидия Дабре. Чем знаменита талантливая питерская художница?

Лучшие работы Лидии Дабре.

Статей о ней с каждым днём становилось всё больше. Разумеется, одного только скандала не хватило, чтобы сфокусировать внимание публики на молодой и очень талантливой художнице, но агент Лидии был опытным и хватким, быстро понял, что нельзя упускать удобный случай продвинуть подопечную и сумел с выгодой использовать частые появления девушки на экранах и в статьях. Агент пробил первые публикации, привлёк к ним интерес, а дальше они стали множиться, как снежный ком.

Лидией заинтересовались.

О ней заговорили.

Поползли слухи, что агент Абедалониума не исключил возможности взять Лидию под крыло и вывести в мир большого современного искусства. Эта новость произвела фурор. Друзей она Лидии не прибавила, однако сейчас, «на фоне разворачивающейся трагедии», злопыхатели воздерживались от ударов, но уколы в её адрес сыпались, и не было сомнений, что когда всё уляжется, молодую художницу начнут с наслаждением топтать. Впрочем, если к тому времени ею действительно заинтересуется агент Абедалониума, на это мелкое обстоятельство можно будет наплевать.

До сих пор завистники Лидию не беспокоили: её успех не был настолько значимым, чтобы вызвать злобу у какого-нибудь бездарного, но авторитетного деятеля искусств и его клаки. Кроме того, девушка держалась в стороне от творческого сообщества и не привлекала к себе внимания. Но неожиданный выбор Абедалониума вывел Лидию из тени, в которой ей было удобно и уютно. Требовать от Абедалониума изменить неожиданный выбор желающих не нашлось, но двусмысленное положение, в котором оказался знаменитый художник, его выставка и всё с нею связанное придало им наглости. Почти сразу зазвучало: «Как хорошо, что я оказалась/оказался в стороне от сомнительной чести курировать скандальную выставку». Теперь начали щипать «грубые работы этой Дабре».

Творческие деятели готовились рвать очередную жертву, поэтому выпавший шанс следовало использовать с максимальной эффективностью и взлететь как можно выше – чтобы снизу не доплюнули.

Лидия была достаточно умной и хладнокровной, чтобы понимать, что шанс нельзя упускать. Но ей не нравилось то, что приходилось делать. Нет, не говорить «правильные» слова, а вообще говорить слова. Выступать. Давать интервью. Улыбаться фотографам. Всё, к чему стремились многие коллеги, что воспринималось ими как вершина, как «сладкое бремя славы», вызывало у Лидии отторжение. Однако она знала, что должна. Она блестяще играла роль, тщательно скрывая истинное отношение к происходящему, но настоящей становилась только подходя к мольберту.

Там была её жизнь. Там был её рай. Её убежище и её мир.

И поэтому сейчас, просмотрев накопившиеся записи, Лидия не поехала, как собиралась, в «Манеж». Сегодня у неё не было ни сил, ни желания появляться на публике. Написала, что неожиданно разболелась голова, и отправилась в мастерскую, расположенную совсем рядом, через два дома вниз по улице. Переоделась в заляпанные краской джинсы и рубашку, подошла к мольберту и закрыла глаза. Не глядя на картину, над которой работала последние дни. Полностью отрешившись от окружающего.

Лидия могла стоять так или несколько секунд, или полчаса, каждый раз по-разному. Она не могла заранее сказать, сколько понадобится времени, чтобы открыть глаза, чтобы…

На этот раз понадобилось меньше трёх минут.

Лидия открыла глаза и увидела то, как продолжит работу. Увидела то, что будет написано и как будет написано. В деталях. В мазках. В оттенках краски.

Увидела то, что через час или два появится на холсте.

Увидела и улыбнулась.

БЕССОННИЦА

Но не та, в которой тебя крутит несладкая полудрёма, постепенно погружая в омут полного непонимания происходящего; в тоску, что представляется наваждением, но всегда является на самом деле; в унылую безнадёгу безысходности. Нет. То была её особая Бессонница. Её личная. Неповторимая. Которая, подобно хорошей барменше, мешает сон с реальностью в коктейль такой крепости, что его можно поджигать. Коктейль, который выпивается залпом, оставляя послевкусие пронёсшегося по душе урагана, сорвавшего покровы с тайн, как крыши со старых домов. Урагана, позволившего увидеть не только скрытое, но то, чего, возможно, никогда не происходило…

– Я не помню, где это было. Скорее всего на Невском, но я думаю, что нет, хотя не знаю, почему я так думаю. В тот день со мной случилась Бессонница и мы с ней брели по тротуару медленно, хотя ветер был попутным и не пронизывал насквозь. Скорее, прыгал рядом, а иногда крутился в ногах.

Она говорила медленно, держа двумя руками большую кружку с какао, в котором густо плавали зефирки. Держала кружку так, словно грела об неё ладони и грелась сама, но ей точно не было холодно. Хотя, может, и было, потому что она встретила его в пижаме, а больше в квартире никого не было, никто не делился с ней теплом в ту ночь. Он сварил для неё какао и теперь внимательно слушал. А она радовалась, что он приехал и сделал ей какао, хотя она не звонила, и с удовольствием рассказывала о том, что случилось в прошлую Бессонницу.

Она всегда была с ним честна.

– В переходе я долго стояла, любуясь светом ламп, и меня фотографировал какой-то мальчик. Потом он убежал, но скоро вернулся и отдал мне телефон. Сказал, что больше так не будет. Я сказала, что телефон не мой, но он сказал, чтобы я всё равно его взяла. Я взяла. А утром я не нашла дома чужой телефон, хотя искала, а в своём увидела фотографии того, как я любуюсь светом переходных ламп. Получилось очень красиво, а я даже не сказала тому мальчику спасибо. Просто взяла телефон, потому что он сказал, чтобы я взяла. В моей Бессоннице порой случается странное, и я хочу об этом рассказывать. – Она доверчиво посмотрела ему в глаза.

Он улыбнулся в ответ.

Она сделала глоток какао и сказала:

– Ты умеешь варить его для меня. Только ты.

Он снова улыбнулся и легко-легко, почти незаметно, коснулся кончиками пальцев её руки. Теперь улыбнулась она и вернулась к рассказу:

– Когда я вышла из перехода, в городе не оказалось никого. Я не знаю, как так бывает, но так бывает – по какой-то причине все вокруг решили куда-то деться, и мы с Городом остались наедине. Даже бегающий мальчик исчез, но я к тому времени о нём забыла и вспомню только завтра, когда увижу фотографии и не найду чужой телефон. А тогда я вышла на улицу, которая, наверное, была Невским, но я не знаю точно, осмотрелась и увидела автобусную остановку. Было очень темно, потому что светился только каждый пятый фонарь и одно окно в доме, но я поняла, что вижу автобусную остановку. Я не хотела ехать, но подошла к ней и встала. А там было стекло, внутри которого обычно реклама, но не сейчас, сейчас про неё забыли, и когда проехала машина, в свете фар с той стороны стекла я увидела силуэт девушки с собакой на поводке. Девушка была в шапке с помпоном, а собака, кажется, эрдельтерьер. Девушка стояла, как стоят, когда ждут автобус, а собака сидела, как сидят, когда хозяйка долго никуда не идёт. Я спросила, как у них дела, и девушка ответила, что ест мороженое. А собака повернула голову в мою сторону, думая, стоит ли на меня лаять, но потом решила, что не нужно. Она правда была эрдельтерьер. Я спросила, почему они стоят, а не гуляют, и девушка ответила, что они погуляли и возвращаются, но на автобусе получится быстрее. Потом проехала ещё одна машина, и я увидела, что девушка и собака стоят и сидят в прежних позах, и непонятно, съела девушка мороженое или спрятала его от меня. Тогда я стала смотреть на Казанский собор, потому что свет одного фонаря из пяти делал его ещё более величественным, чем всегда. И я так долго смотрела, что автобус уехал без меня. Домой я пришла пешком. Утром, когда Бессонница ушла, все вернулись, я не смогла найти чужой телефон, зато увидела красивые фотографии в своём, я захотела узнать о девушке, с которой не познакомилась ночью, и забила в поисковик сочетание «девушка с эрдельтерьером на Невском», хотя не была уверена, что встреча получилась на Невском. Вот тогда я и узнала, что они погибли на той остановке. Однажды вечером. Я не помню когда. Пьяный водитель гнал по проспекту и врезался в остановку. Они погибли: девушка и эрдельтерьер. А водитель и сейчас живёт. Он заплатил за то, чтобы жить и забыть о том, что убил девушку и эрдельтерьера, и все сделали вид, что он ничего не сделал. Что не было девушки и эрдельтерьера, только машина побилась о муниципальное хозяйство. – Она вздохнула. – Жаль, что я с ними не познакомилась.

– Ты ходила туда потом? – спросил он.

– Конечно, – ответила она. – И в Бессоннице, и просто так, но больше не видела ни девушку, ни эрдельтерьера. Наверное, я их чем-то обидела.

– Или они ушли, – предположил он.

– Но тогда зачем приходили? Зачем встретились со мной?

– А о чём ты подумала после встречи?

– Я подумала, что когда все оставляют меня в Городе, это примерно то же самое, когда я приглашаю всех в свои картины. Тех, кто сумеет прийти, конечно, но всех. Что хочу стирать грани и показывать мир во всей его полноте, ведь когда появляется картина, в мир входит то, чего не было раньше, и он становится другим. Он обретает эту часть себя, новую, и глядя на картины, их начинаешь чувствовать, как часть мира.

– Как привычную часть?

– Нет. Как то, чего никогда раньше не было.

24 апреля, понедельник

– Эта история произошла двенадцать лет назад, осенью, – рассказала Ника, когда они с Феликсом, вышли на площадь Льва Толстого и остановились примерно в той точке, с которой художник писал «Мёртвую». – Дождливая была осень, даже для Питера дождливая. Мы ко многому привычные, дождь тут обыденность, но нам, как правило, дают время просохнуть, а в тот год дождь как зарядил в конце августа, так и не мог остановиться до ноября, когда зима началась. То льёт, то капает, то моросит, то просто шуршит за окном. Вот тогда и появился Подлый Охотник – в самом начале сентября. Под дождём. Его сначала хотели назвать Мокрым, но Подлый лучше отражает суть – он подкрадывался сзади и убивал выстрелом в затылок. Один выстрел в затылок. Из одного и того же пистолета. И убивал только мужчин. Моего отца Подлый Охотник убил в парке, следующего – в арке, потом были улицы, переулки, даже подземные переходы. И никаких следов. Видеокамер тогда было не очень много, но ни на одной из них он не засветился. Девять жертв в первый месяц, шесть во второй. А потом Охотник исчез. Просто перестал убивать.

– Подозреваемые у полиции были?

– Об этом лучше спросить у Гордеева.

– Да, извини.

Ника кивнула, помолчала и продолжила:

– История Подлого Охотника для меня личная… в каком-то смысле. Поэтому я помню детали. Не смогу перечислить последовательность убийств, но первое и последнее я запомнила. Дело было громким, поэтому странно, что твои дружки-полицейские о нём не вспомнили.

– Я сам полицейский, – буркнул Феликс.

– И как ощущения? – осведомилась девушка.

– Иногда хочется задержать кое-кого.

– У тебя здесь нет полномочий.

– Есть. Я в командировке.

– А я надеялась, что ты хоть здесь побудешь обычным человеком.

– Разочарована?

– Тебя жалко.

Переговорить Нику не было решительно никакой возможности. Вербин понял это ещё несколько дней назад, но продолжал поддевать девушку: ему приятно было с ней общаться, в том числе – в таком ключе. Кроме того, лёгкая пикировка не мешала ему заниматься делами.

– Увидел что-нибудь?

– Ещё нет.

Феликс открыл фото «Мёртвой» на планшете, Ника – на телефоне, и теперь они сравнивали картину Абедалониума с реальностью, словно играя в «Найди отличия».

– Ты уверен, что должна быть подсказка?

– Обязательно.

– Почему?

– Потому что мы определили преступление – благодаря дырке в полотне, но не получили от Абедалониума никакой дополнительной информации о преступнике.

– Он хочет, чтобы мы сами догадались, – поняла девушка.

– Да, – отозвался Вербин, не отрываясь от планшета. – Но мы не можем догадаться, потому что нам не о чем догадываться, у нас нет деталей пазла: Подлый Охотник не оставлял следов. Значит, подсказка должна быть на картине.

– Пойдём выпьем кофе? – неожиданно предложила Ника, убирая телефон. – Мне холодно.

– Это моя фраза, – пошутил Феликс.

– Нет, моя, – рассмеялась в ответ девушка. – Приезжая в город, вы всегда надеваете на себя всё, что взяли, поэтому не мёрзнете.

День сегодня получился не особенно солнечным и ветреным, что и заставило Нику искать тепла.

– Сейчас пойдём, – пообещал Вербин. – Но сначала пересчитай окна четвёртого этажа на картинке и в реальности. – Вербин повернул к девушке планшет. – Только внимательно.

– В пределах десяти я всегда внимательна, – язвительно ответила Ника. – Потом, бывает, начинаю путаться.

– Даже если речь идёт о твоём гонораре?

– Размечтался! – рассмеялась девушка. А затем прищурилась: – На картине не хватает одного окна.

– Да, – подтвердил Феликс.

– Это может быть случайностью?

– Может. Но других отличий я не нашёл. А ты?

– Я и это не нашла. – Ника посмотрела на Вербина снизу вверх. – Что теперь?

– Узнаем, кто жил в отмеченной квартире двенадцать лет назад.

– Это понятно, – кивнула девушка. – Я о планах на день.

Феликс понял, что Ника имеет в виду ужины, к которым она начала привыкать, но был вынужден разочаровать девушку:

– Мне нужно встретиться кое с кем, а потом заехать в управление. И, возможно, я там застряну.

– Возможно?

– Скорее всего.

Гордеев отправился обыскивать особняк, в котором убили Костю Кочергина, и Вербин хотел дождаться его возвращения и узнать результаты.

– Есть какие-то подвижки? – догадалась Ника.

– Я не могу о них говорить, – очень серьёзно ответил Феликс. – Однако существует вероятность, что я просижу в управлении далеко заполночь.

– А сейчас?

– Сейчас у меня встреча с женщиной.

– Я так и поняла, Вербин, и рада, что ты не стал мне лгать. – Девушка вздохнула. – И заметь: я не прошу взять меня с собой.

– Это деловая встреча.

– То есть ты собираешься ей заплатить? – притворно изумилась Ника.

Феликс рассмеялся.

– Когда всё закончится, я поделюсь с тобой деталями происходящего, а пока… Скажем так: мне нужна эта встреча, но я не в восторге от того, что она состоится. Там всё сложно.

– Вербин, ты ведь догадался, что я над тобой подшучивала?

– Да. – Он вздохнул. – Давай я напою тебя горячим кофе и посажу в такси?

– Мне на метро быстрее: нужно заскочить на телеканал и дать интервью.

– Ты крутая.

– И внимательная, – добавила Ника.

– Что ты имеешь в виду? – не понял Феликс.

– Почему ты так легко меня отпускаешь? – быстро спросила девушка. – Вчера ты требовал, чтобы я заперлась на все замки и нос не высовывала на улицу, а сейчас даже не вздрогнул, узнав, что я собираюсь ехать на метро.

– Но ведь ты сумела добраться до «Манежа», – попытался пошутить Феликс.

– Вербин, пора бы привыкнуть, что я знаю, когда ты врёшь.

– А вот сейчас твои шансы резко упали.

– Не смеши меня.

Ника, возможно, знала, когда он лжёт, но Феликс, в свою очередь, видел, что девушка догадалась, что случилось нечто важное, хочет знать ответ и обидится, если он не ответит.

– Бандитов, которые на тебя напали, убили этой ночью.

Девушка вздрогнула, вопросительно подняла брови, беззвучно переспрашивая, поняла, что Феликс не шутит. и тихо спросила:

– Кто?

– Надеюсь, скоро выясним.

– Почему их убили?

– Не знаю, – развёл руками Вербин. – Но основная версия – их убийство связано с нашим дело.

– Они напали только на меня?

– Нет.

– Ага… – Ника покусала нижнюю губу. – Получается, кто-то очень захотел узнать, что происходит, возможно, начал собственное расследование, но другой кто-то объяснил, что этого делать не нужно?

«Не слишком ли быстро ты во всём разобралась?»

Однако вслух Феликс произнёс другое:

– Получается.

– Ох, Вербин, во что ты меня втянул?

У Феликса был не очень большой опыт длительных отношений, но он точно знал, что должен сейчас произнести:

– Извини, пожалуйста.

– Отлично, – одобрила Ника. – Мне нравится твой стиль, Вербин, поэтому, возможно, я всё-таки выйду за тебя замуж. Да не парься ты! – Она заметила взгляд Феликса и рассмеялась. – Значит, так, за меня не беспокойся: я быстро сгоняю на телеканал, а оттуда домой на такси. Так правильно?

– Да.

– А ты иди к своей бабе.

– Сначала к бабе, потом в управление.

– Вербин, о твоих бабах могу шутить я, но не ты. Тебе нельзя.

– Почему?

– Потому что мне не нравится. – Ника вновь посмотрела на «Дом с башнями». – И ты обещал напоить меня горячим кофе, потому что я замёрзла. Уже забыл?

Не забыл, просто не успел довести до кофейни.

– Перечисли, о чём я ещё забыл?

– Сам вспоминай, я не справочная. – Девушка взяла Вербина под руку. – Где твоя кофейня?

* * *

– Здесь удобное место, Урмас Маанович? – осторожно спросил водитель.

Кукк вздрогнул – последние минут десять он пребывал в глубокой задумчивости, огляделся и кивнул:

– Да. Нормально.

– Доставать? – уточнил сидящий на переднем сиденье телохранитель.

– Разумеется, – огрызнулся Кукк, открыл дверцу и широким шагом направился к берегу.

Он велел отвезти себя к заливу, в «тихое, уединённое место». Куда именно – безразлично. Кукк периодически ставил перед помощниками странные задачи, но водитель у него был опытным, город и окрестности знал отлично и привёз шефа именно туда, куда Урмас хотел, не придраться: берег совсем рядом, в сотне шагов от дороги, но построек поблизости нет и случайных прохожих, к счастью, не оказалось. Кукк постоял у края воды, видимо, продолжая размышлять, а затем, не оборачиваясь, спросил:

– Готово?

– Да, Урмас Маанович.

Пока Кукк предавался размышлениям, телохранитель вытащил из багажника специально купленный мольберт, деревянный, дешёвый и очень простой, установил его у воды и водрузил картину. «Демон скучающий». Авторская копия, сделанная лично Абедалониумом, о чём свидетельствовали подпись и послание, конверт с которым телохранитель так же закрепил на мольберте. Кукк несколько минут смотрел на получившуюся инсталляцию, затем взял протянутую телохранителем бутылку с жидкостью для розжига, старательно облил и чиркнул зажигалкой. И долго стоял, глядя, как огонь пожирает картину, уничтожая фигуру, лица которой никто и никогда не видел.

А когда языки пламени прорвали холст, раздался приглушённый звонок. На третий сигнал Кукк нехотя достал из кармана телефон, посмотрел на экран и поднёс трубку к уху.

– Что-то плохое?

– Как ты догадался? – угрюмо спросил Селиверстов.

– Позвонил бы ты минут через десять, я бы спросил про хорошее, – ответил Урмас, продолжая смотреть на горящую картину.

– Не буду интересоваться, чем ты занимаешься. – Селиверстов выдержал короткую паузу. – Мой товарищ сказал, что они нашли тот самый дом.

– Этого следовало ожидать, – обронил Кукк.

– Да. Но мы ни при чём. – Селиверстов вздохнул. – Мы всё ещё ни при чём.

* * *

Единственное, в чём Феликс был сейчас абсолютно уверен, так это в том, что они тонут, а точнее, что их сознательно топят в огромном количестве «нитей» и «зацепок», которые требовали времени и сил на проверку, давали результаты, но вели туда, куда запланировал Абедалониум: к мешку с доказательствами и трупу, на который эти доказательства указывали. После расшифровки очередной картины в группу добавляли людей, которые начинали тщательно проверять новые улики и проводить прочие оперативные мероприятия, необходимые с точки зрения протокола, но дающие результат только по одному конкретному преступлению. По одному из четырёх. Связанных между собой исключительно Абедалониумом. Группа богатых педофилов, развратник из правительства, спятившая сутенёрша и киллер, решивший набраться опыта на обыкновенных людях. В последнем Феликс ещё не был уверен, но чувствовал, что Подлый Охотник будет представлен именно так.

Четыре абсолютно разных преступления. Четыре мёртвых человека. В последнем Феликс ещё не был уверен, но догадывался, что владелец квартиры, на которую указывала «Мёртвая», уже погиб. И человек, который всё это придумал и дал старт происходящему, тоже якобы мёртв. Абедалониум пребывает в идеальной позиции для того, чтобы остаться в тени. Кто будет искать художника, если все подозреваемые мертвы, включая его убийцу, каким наверняка окажется Подлый Охотник? Абедалониум становится Альфой и Омегой расследования, с него оно началось, на нём и закончится. Четыре громких преступления раскрыты, четыре преступника мертвы. Все довольны.

– И даже меня ты попытаешься сделать довольным, – пробормотал Феликс, припарковав машину у заведения, в котором у него была назначена следующая встреча. – Ты отдашь мне убийцу Чуваева. И позаботишься об убедительных доказательствах.

В этом деле по-другому не бывает.

В заведении Вербин должен был встретиться с Димочкой Кляйном, главным помощником Барби, приходящимся, по слухам, ей сыном. С ним, разумеется, уже пообщались, но прочитав отчёт, Феликс понял, что оперативники не напрягались и ограничились стандартными вопросами. Дело ведь ясное: Барби рехнулась, убила одну из своих девочек, а затем отравилась. Всё это она проделала в одиночестве – в выводах экспертов никто не сомневался, и Димочка прошёл по касательной. Наверное, обрадовался такому обороту и был весьма недоволен назначением ещё одной встречи.

– Меня попросили уделить тебе время, – сообщил он Феликсу, старательно давая понять, что, не исходи просьба от важного человека, ни за что не снизошёл бы до болтовни с полицейским. – Но затягивать не будем. – И посмотрел на дорогие швейцарские часы. Солидный деловой человек, готовящийся унаследовать бизнес Барби, не мог себе позволить тратить время на пустяки.

Кляйн оказался худощавым брюнетом с большими ушами и чрезмерно узким, вытянутым к животу лицом, зачем-то небритым. Модная щетина, больше похожая на прилипшую пыль, Димочке абсолютно не шла, но Кляйн от неё не избавлялся, возможно, надеясь, что она придаст ему хоть немного мужественности, которая напрочь отсутствовала в нескладной фигуре.

– Хочу поговорить о Валентине Мульченко. – Учитывая обстоятельства, Феликс пренебрёг и приветствием, и тоном, в котором был хотя бы намёк на дружелюбие – только сухая деловитость.

– Что именно интересует?

– Она пользовалась популярностью?

– Обойдёмся без уточнений. – Кляйн сделал всё, чтобы голос прозвучал уверенно.

– Я не уточнял, – пожал плечами Вербин. – Я вопрос задал.

– Эффектная и умная, – ответил после короткой паузы Димочка. – С ней многие хотели познакомиться. – Он пошевелил пальцами. – Будет её не хватать.

– Как Барби относилась к Мульченко?

– Как к ценному активу.

– Без зависти?

– Кто завидует «шкурам»? – искренне удивился Кляйн. – Только будущие «шкуры».

– Я имел в виду: к молодости Мульченко? К её красоте? – уточнил Вербин.

– Барби не могла похвастаться ни тем, ни другим, причём красоты у неё никогда не было, но зависть… – Димочка покачал головой. – Нет. У Барби было всё, о чём эти красотки могли только мечтать. В том числе – мужики. Когда Барби была молода, они на неё слетались, как му… – Он вовремя спохватился и поменял версию: – Как пчёлы на мёд. Я сам удивился, когда узнал. Нет, не от Барби узнал, если ты подумал, то есть это был не хвастливый трындёж старой тётки, а честный рассказ её ровесника. Барби много с кем тут переспала, но чем она мужиков брала, мне непонятно…

О мёртвой работодательнице можно говорить любым тоном.

– Как Барби отнеслась к той истории с Мульченко? – перебил Кляйна Вербин.

Резко перебил, потому что увидел, что Димочка увлёкся и потерял над собой контроль – самое время сбить его неожиданным вопросом. А вопрос Феликс сконструировал наугад: он понятия не имел ни о какой «той истории», но предположил, что карьера проститутки редко складывается без неприятных эпизодов.

Выстрел получился точным.

– Рассказали, значит, – проворчал Кляйн.

– Рассказали, – кивнул Вербин. – Но я бы хотел услышать вашу версию, Дима.

– Зачем тебе моя версия?

– Чтобы понять, могу ли я доверять вашим словам. – Короткая пауза и очень веское добавление: – Всем вашим словам.

– А-а… – Кляйн потаращился на свои дорогие часы, видимо, прикидывая, сколько времени он ещё может уделить полицейскому и как именно следует преподнести историю, и неохотно рассказал: – Моя версия не будет отличаться от той, которую ты уже слышал. А моё отношение в точности такое, как у Барби: мы считаем избившего Вальку ублюдка – ублюдком. К счастью, ей досталось не так сильно, как Аделаиде, но всё равно изрядно. А самое главное, она не была готова к такому обращению.

– Мульченко не была готова? – прищурился Феликс.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду: «шкуры» знают, что им может достаться в любой момент. Издержки профессии. Но нельзя вечно быть на стрёме и нервничать, так и сторчаться можно, поэтому, если их долго не бьют, в какой-то момент «шкуры» расслабляются. Валька сильно расслабилась, и то, что она огребла, к тому же сильно огребла, едва её не сломало, она неделю из квартиры не выходила. Барби была в ярости, но клиент повёл себя цивилизованно: извинился, оплатил лечение и щедро дал денег: и Вальке, и нам – компенсировал упущенную выгоду.

– Назовите его имя, пожалуйста, – попросил Вербин так, словно ему нужно было проверить уже известную информацию.

– Кукк, – неохотно проворчал Кляйн. – Урмас Кукк. У него, похоже, даже после кокса вставать перестал, вот и бесится, козёл.

«Урмас Кукк… – Феликсу задумчиво посмотрел на имя, которое он написал на новой странице. – Интересно, эта ниточка была запланирована или появилась случайно?»

* * *

– Места у нас хорошие, – зачем-то сообщил Воронов, начальник районного убойного отдела, оглядывая посёлок. – Очень люблю здесь купаться. Ну, не прямо здесь, а в этих местах.

– У тебя дача поблизости? – поинтересовался Никита.

– Сейчас – да, рядом совсем. А полюбил я здешние места с юности, однокурсник неподалёку жил, и мы часто у него зависали. Но у него, конечно, не такой домина был. – Воронов прищурился на цель их визита. – Не такой крутой.

Дом, в который Гордеев привёз группу, не то чтобы потрясал воображение, но привлекал внимание. И среди остальных зданий на этой улице с ним могли соперничать два или три, не больше. Трехэтажный особняк, парадный подъезд которого украшали четыре колонны, утопал в зелени… Точнее, сейчас, весной, только готовился в ней утонуть, а плотное сплетение кустарника и деревьев не оставляло сомнений в том, что, когда почки превратятся в листья, особняк предстанет во всей красе. К тому же, и это обстоятельство вызвало у Гордеева лёгкое удивление, высокий кирпичный забор окружал участок с трёх сторон – от соседей, а с улицы между кирпичными столбами были установлены изящные кованые решётки, благодаря которым у полицейских получилось и полюбоваться парадным подъездом, и оценить, насколько зелено здесь станет через месяц.

– Я правильно понимаю, что в доме никто не живёт? – уточнил Никита.

– И не живёт, и даже на выходные не приезжает, – кивнул Воронов. – Раз в неделю приходит домработница.

– И одна моет эту махину?

– Вряд ли моет. Порядок поддерживает. – Воронов помолчал. – Наследники долго бодались, однако договориться, кому отойдёт дом, не сумели и решили выставить его на продажу. Обычное дело.

– Судя по всему, наследство им досталось хорошее.

– Дай бог каждому, – согласился Воронов. – Илья Ферапонтов большим человеком был.

– Кто-нибудь из наследников приедет?

– Старший сын с адвокатом. Две его сестры живут за границей… А вот и они, кстати.

Не сёстры, а старший сын с адвокатом.

Водитель чёрного Audi заранее нажал на кнопку брелока, в результате ворота открылись, когда автомобиль оказался рядом с ними, и Audi, едва притормозив, сразу проехал во двор. Следом вошли полицейские.

– Добрый день.

– Ордер покажите, – отрывисто бросил наследник, Николай Ильич Ферапонтов, крупный, плечистый мужчина, одетый в синий деловой костюм и белую сорочку с расстёгнутым воротом.

Однако даже не обозначил попытки взять протянутую Гордеевым бумагу – её принял адвокат, такой же высокий, как Ферапонтов, но худой мужчина в сером костюме. Прежде чем взять – поздоровался, затем внимательно прочитал документ, едва заметно кивнул Ферапонтову и произнёс:

– Мой клиент хочет сделать заявление. Этот дом являлся частным владением его отца, Ильи Семёновича Ферапонтова. Дом был приобретён Ильёй Семёновичем без каких-либо консультаций с моим клиентом после того, как мой клиент женился и стал жить отдельно. Мой клиент ни разу не был в этом здании до смерти Ильи Семёновича и не знает, чем здесь занимался его отец.

– Ни разу? – искренне удивился Гордеев.

– Мне отец отдал семейный особняк в Курортном районе, – объяснил Ферапонтов-младший. – Я его использую и как дом, и как круглогодичную дачу, в общем, дети у меня там живут почти безвылазно. Отец приезжал к нам в гости, а периодически и жил там, сколько хотел. Или когда хотел побыть с внуками. А этот особняк отец купил для себя – бывать на берегу в одиночестве и устраивать приёмы. Я, честно говоря, не думал, что здесь такие хоромы. Был очень удивлён, когда мы сёстрами приехали… Собственно, поэтому мы не смогли его поделить и решили продать.

– Вы работаете в компании отца?

– Это имеет значение?

– Приёмы, – тихо подсказал адвокат. – Если ты работал с Ильёй Семёновичем, то должен был бывать на приёмах.

– Я мог бывать на них и не работая с ним, – проворчал Ферапонтов. Но тем не менее ответил: – У меня свой бизнес. На старте отец меня поддержал и вошёл в большую долю, мы владели фирмой семьдесят на тридцать. Но он никогда не лез в управление и уж тем более в стратегию развития. Всё отдал мне и искренне обрадовался, когда я выкупил его долю. Он сказал, что гордится мной. А его бизнесом я занимаюсь последние месяцы и не могу сказать, что сильно этому рад.

– Что вы имеете в виду?

– У отца было много активов, и как следствие появилось много желающих эти активы захватить. В том числе из бывших деловых партнёров отца.

– Понимаю…

– Возможно. – Судя по всему, Ферапонтов-младший включал манеры только при общении с равными. – Что вы здесь ищете?

– Помещение, – ответил Гордеев.

– Помещение? – удивлённо переспросил Ферапонтов. – Какое помещение?

– В нашем распоряжении есть видео с признаками преступления, и есть весомые подозрения, что видео было сделано в этом доме, – рассказал Никита.

– Отец умер год назад. Какой теперь смысл искать помещение, в котором, возможно, было совершено преступление?

– Смысл в том, чтобы узнать правду, – жёстко ответил Гордеев. – Это во-первых. Во-вторых, если в здании действительно совершались те преступные деяния, которые мы предполагаем, то в них принимал участие не только ваш отец. И мы планируем отыскать этих людей. И наказать.

– А в-третьих, у вас есть ордер. – Адвокат повернулся к наследнику. – Коля, мне жаль, но мы можем только наблюдать за происходящим.

Ферапонтов кивнул, помолчал, покусывая губы, а затем неожиданно спросил:

– В чём вы подозреваете отца? – Причём совсем другим, не начальственным тоном.

– Педофилия, растление малолетних, убийство, – тихо, в тон Ферапонтову, ответил Никита.

Адвокат выругался.

– Это связано с делом Кости Кочергина? – уточнил Ферапонтов. Ему не потребовалось много времени, чтобы догадаться, о каком расследовании идёт речь.

– Напрямую.

– То есть видео, о котором все говорят…

– Было снято здесь, – жёстко сказал Гордеев. Подумал и уточнил: – У нас есть веские основания предполагать, что оно было снято здесь.

– Дом выставлен на продажу, – быстро произнёс адвокат. – Скажите, есть ли возможность не упоминать точный адрес…

– Кеша, заткнись, – угрюмо перебил его Ферапонтов. И вновь посмотрел на Никиту: – Ищите где хотите. Я подожду на улице.

И закурил.

И Гордеев заметил, как сильно дрожат его пальцы.

Нужную «локацию» отыскали быстро – через десять минут после начала обыска: по отсутствию окон Гордеев предположил, что комната находится в цокольном этаже и не ошибся – она оказалась рядом с «зоной СПА», как обозвал эту часть этажа Воронин, поскольку здесь располагались сауна, большая гидромассажная ванна и небольшой бассейн. А самое главное заключалось в том, что комната совсем не изменилась и выглядела точно так же, как на видеозаписи.

* * *

Синяя дверь, ручку которой украшает человеческий череп. Не настоящий, конечно, даже не в размер, а небольшой набалдашник, чётко работающий на создание правильной атмосферы. За дверью небольшой, очень уютный зал и множество бутылок рома на полках позади бармена. Ром, ром, ром и только ром – из всех возможных стран и всех возможных оттенков вкуса: от брутального жёсткого до мягкого фруктового. Ром и коктейли на его основе – ничего иного в баре St. Martin не подавали.

– Вас не удивило, что я предложила встретиться именно здесь? – поинтересовалась Ада.

– Я устал удивляться тому, что вы меня постоянно удивляете, – ответил Феликс, располагаясь напротив женщин. – Добрый день, Полина.

– Здравствуйте.

– Хорошо, что вы узнали друг друга, – рассмеялась Ада, внимательно глядя на Вербина.

– Это профессиональное, – улыбнулся в ответ Феликс.

– Вы могли сделать вид.

– Для чего?

– Просто предположила, – легко ответила женщина. – Я ведь совершенно не разбираюсь в нюансах детективной службы, вот и предполагаю разное. Феликс…

– Ада?

– Здесь подают прекрасный ром. Мы уже взяли по коктейлю, потому что Полине после пар нужно расслабиться…

Девушка негромко рассмеялась.

– А вам я рекомендую чистый. Здесь поистине великолепный выбор, а некоторые сорта можно попробовать только здесь.

– Я на машине.

Кожина выдержала очень короткую паузу, после которой негромко, но твёрдо произнесла:

– Нет. – И едва заметно улыбнулась.

– Почему вы так думаете?

– Узнав, где я предлагаю встретиться, вы проверили, что это за место, и оставили машину у отеля. Поэтому попросили перенести встречу на полчаса. – Снова улыбка. – Неужели я не права?

Отнекиваться не имело смысла.

– Какой ром порекомендуете?

– Я в них совершенно не разбираюсь, – прощебетала Ада. – Давайте кого-нибудь спросим?

Вербин повернулся, чтобы подозвать официанта, но уже оборачиваясь понял, что в этом нет необходимости: Аде не требовалось поднимать брови или шевелить пальцами, наблюдающий за Кожиной официант по мимике понял, что понадобились его услуги, и обернувшись, Феликс встретился с ним взглядом. Затем последовал короткий диалог, после которого перед Вербиным появился снифтер с янтарным напитком.

– Аромат чудесен.

– В таком случае, за встречу.

Бокалы соприкоснулись, Вербин с удовольствием покатал во рту крепкий ром с ярким цитрусовым вкусом и нашёл его великолепным.

– Феликс, я предложила встретиться, чтобы обсудить вопрос, который вы наверняка себе уже задавали. Я говорю уверенно, поскольку себе я его задавала. – А Вербина Ада считала умным. Таким же, как она. – Когда же я поняла, что не могу ответить на него самостоятельно по причине недостаточной квалификации, то позвонила Полине. И вы не представляете, Феликс, как я обрадовалась, узнав, что Полина размышляет над тем же самым вопросом.

Кожина намеренно не говорила, в чём заключается вопрос, и Вербин подыграл:

– Скажу честно: я стал задумываться об этом совсем недавно.

– Мы с Полиной не отвлекались на оперативные мероприятия, поэтому подумали чуть раньше.

– Конечно.

– До звонка Ады Николаевны я считала, что меня чересчур заносит, – призналась девушка. – Предположение выглядело фантастическим.

– Я сказала Полине, что не фантастическим, а неожиданным, и попросила посмотреть на выставленные в «Манеже» картины с новой точки зрения. Сравнить и поделиться выводами. Уверена, выводы вам понравятся, Феликс, не удивят, но понравятся. Полина?

Могло показаться, что девушка слегка смущается, однако голос прозвучал очень уверенно:

– Как я уже говорила, в карьере Абедалониума чётко прослеживаются два больших этапа: до написания «Демона» и после. Примерно два десятка ранних работ безусловно талантливы, но они никогда бы не заинтересовали своих нынешних владельцев, во всяком случае, за их нынешнюю цену, не появись «Демон». Сейчас я говорю не о репутации картины, а об уровне мастерства, с которым она написана.

Ром неожиданно закончился, и Вербин, поразмыслив, незаметно попросил официанта повторить. Решил, что где пятьдесят, там и сто, а разницы, по большому счёту, никакой. Тем более что взятый на пробу ром понравился Феликсу почти так же, как любимый виски.

– Но картины второго этапа, назовём его «мастерским», тоже неоднородны, – продолжила тем временем Полина. – Меня с самого начала охватило странное ощущение, что полотна несут неявные, но важные отличия, которые трудно отыскать с первого взгляда и трудно объяснить, но, когда я целенаправленно занялась изучением и сравнением выставленных полотен, всё встало на свои места. Есть несколько картин, примерно десять, работая над которыми Абедалониум приближался к той вершине, на которой возвышается «Демон скучающий». На мой, разумеется, взгляд, поскольку не все полотна высоко оценены на аукционах. В этот список я внесла картину «Радость замершая», самую дорогую работу Абедалониума; «Чей-то друг», которую критики разорвали, назвав «ещё одним пейзажем Аничкова моста»; «Времени портрет», «Бесконечность питерская»…

– Дорогая, мы поняли, что есть работы, которые произвели на тебя бóльшее впечатление, чем другие, – прощебетала Ада и распорядилась повторить и им с Полиной.

Девушка посмотрела на Феликса, в ответ Феликс чуть пожал плечами, улыбнулась и, глядя Вербину в глаза, продолжила:

– Тогда сразу о главном: я убеждена, что четыре картины из частной коллекции написаны не Абедалониумом.

– Как такое возможно? – выдохнул Феликс.

– Не знаю, – развела руками девушка. – Стиль необыкновенно похож, но при этом я бы не назвала его копирующим, как воспроизводят манеру мастера авторы подделок. Я бы сказала, что стиль этих работ близок до слияния с настоящими работами Абедалониума.

– То есть когда авторы подделок рисуют новую, никому не известную работу, якобы принадлежащую кисти известного художника? – уточнил Вербин.

– Пишут, Феликс, пишут, – вздохнула Ада.

– Извините, разволновался.

– Вы правы, – согласилась с полицейским Полина. Или согласилась с Кожиной. – Но как бы ни старался подражатель, всё равно будут нюансы, едва заметные штрихи, которые выдадут другую руку. Их нужно искать, очень внимательно изучая подозрительную картину и сравнивая её с другими работами автора, поэтому мою теорию легко разбить: ведь я целенаправленно искала отличия и, возможно, была чрезмерно увлечена поиском. То есть подсознательно не обращала внимания на детали, которые подтверждают авторство Абедалониума. Тем не менее мой вердикт таков: «Мальчика нет», «Лето волшебное», «Магазинчик сломанных кукол» и «Мёртвую» написал другой художник.

– А «Демона скучающего»? – быстро спросил Вербин.

– «Демон», без сомнения, работа Абедалониума. – Полина помолчала, но не позволила Аде вернуться в разговор: – Скажу честно: моя уверенность появилась не на пустом месте. Даже найдя упомянутые отличия, я всё равно сомневалась в том, что правильно их интерпретировала. Я не была готова заявить о своих выводах так, как только что это сделала. Я вышла из «Манежа», какое-то время гуляла по Исаакиевской площади, дошла до набережной, постояла, потом вернулась, пошла к Адмиралтейству и вдруг увидела даму с собачкой. – Ещё одна улыбка, на этот раз – ироничная. – Хотя на самом деле это была женщина с доберманом. Они тоже прогуливались. И увидев их, поняла, чем работы из частной коллекции отличны – в них есть Зверь.

И эта фраза объяснила всё.

Во всяком случае – Феликсу. Четыре картины – четыре преступления. Не простых, не по глупости совершённых, и не случайных – четыре хладнокровных, страшных, тщательно спланированных преступления. И слова Полины, ничем не подтверждённые, кроме ощущения, сказали о том, что человек, написавший четыре картины, не просто знал обо всех этих жутких зверствах – он к ним причастен. Каким-то образом, ко всем.

– Работы Абедалониума яркие, страстные, эмоциональные, очень глубокие. Он гениален. Но на этих четырёх полотнах над Гением стоит Зверь. Не рядом, не позади, не впереди, а над. Зверь не просто наслаждается, он – автор картины и автор того, о чём пишет.

– И он здесь, – очень тихо произнёс Вербин.

– Да, – в тон ему подтвердила Ада.

– Он здесь, – прошептала Полина.

И вывела на планшет самое известное полотно Абедалониума.

* * *

Погода позволяла. Дождя давно не было, асфальт сухой. Прохладно, конечно, но кататься можно, и Гойда с удовольствием катался, наслаждаясь «полётами» на спортивном мотоцикле, по которым успел соскучиться за долгую зиму. А разогнаться было где. В последнее время Гойда жил за городом, где ему было и приятнее – он любил лес, и спокойнее, поскольку там установлено намного меньше видеокамер, что при его основной «работе» было большим плюсом. Пробки преодолевал с лёгкостью, наслаждаясь завистливыми взглядами автовладельцев, а где можно – прибавлял так, что перехватывало дыхание. До сих пор перехватывало, несмотря на огромный опыт вождения. Вот и сейчас, поздним вечером, он мчался по пустынному шоссе так, словно опаздывал на свидание. В какой-то момент чуть сбросил – приближался опасный перекрёсток, и увидел в зеркало заднего вида брата-мотоциклиста, который, судя по всему, решил не осторожничать.

«Тоже соскучился…»

Гойда взял правее, чтобы не мешать сорвиголове насладиться, поехал медленнее, примерно сто двадцать, в зеркало больше не смотрел и потому не заметил, как, проезжая мимо, «брат» что-то метнул ему под колесо. Почувствовал только, что его подбрасывает… И больше ничего не почувствовал, потому что удар оказался очень сильным.

Что же касается «брата», то он остановился, подошёл к лежащему посреди дороги Гойде, присел, снял перчатку, под ней оказалась ещё одна, тонкая, латексная, и прикоснулся к шее Гойды. Убедился, что пульса нет, поднялся и спокойно направился к своему мотоциклу.

* * *

– Вербин, тебя когда-нибудь хотели убить?

Вероника задала вопрос непривычно грустным тоном, поэтому Феликс лгать не стал:

– Да.

– По работе?

– Конечно.

– И как?

– Почему спрашиваешь?

Сегодня они сидели в Smoke BBQ на Рубинштейна, потому что поняли, что хотят на ужин мясо, а потом поняли, что хотят на ужин брискет. Ника сказала, что знает отличное место, которое и впрямь оказалось отличным, с чудесной кухней и неплохим выбором вин, однако разговор не клеился. Словно поимка Арсена вырезала из их вечеров нечто очень важное, что позволяло им вести себя непринуждённо – общее дело. И теперь они не знали, для чего встретились.

Кто они друг другу?

И возникла душная неловкость, в которой оказался уместным вопрос про смерть.

– Почему спрашиваешь?

– И как?

Феликс уже знал, что если после вопроса губы плотно сжаты, а уголки опущены, то лучше ответить сразу – быстрее получится.

– Когда узнаёшь, что тебя хотят убить… Ну, как узнаёшь… Узнать тоже можно по-разному. Однажды я об этом узнал, находясь… гм… в процессе. Если можно так выразиться.

– Тебя хотели убить не однажды? – Ника не удивилась, просто уточнила.

– Ты сама периодически проезжаешься по моему характеру, – попытался пошутить Феликс.

– Продолжай, – велела девушка.

– В тот раз была глупость несусветная: рецидивист решил отомстить за то, что я посадил его брата. Выследил меня и как-то ночью, когда я возвращался домой, напал с ножом. Врать не буду – у него могло получиться, но я заметил тень и успел отбить руку с ножом. Потом ему навалял.

– А потом?

– Закрыл его за нападение на сотрудника.

И глупо спрашивать: «За что? Он ведь ничего не сделал!» Потому что мог сделать, имел умысел, просто оказался слабее.

– А во второй раз?

– Получили оперативную информацию, что на меня есть заказ, и я неделю жил на конспиративной квартире, – спокойно рассказал Феликс. – Двери открывал только своим и не подходил к окнам.

– И как ощущения?

– Тоска. – Вербин помолчал. – Зато потом, когда уходит чувство опасности… Не сразу, конечно, где-то через неделю… Начинаешь очень остро чувствовать себя живым. И как следствие, появляется желание наслаждаться жизнью.

– Долго наслаждался?

– Неделю. Мне дали отпуск и велели уматывать из города. – Феликс улыбнулся. – Теперь скажешь, почему спросила?

– Спросила, потому что захотела больше узнать о тебе, – честно ответила девушка. – А перед тем, как ехать сюда, я получила ещё один конверт.

– Что в нём было? – Феликсу удалось сохранить спокойный тон.

– Фотографии фотографий, – рассказала Ника. И пояснила: – Фотографии нескольких полароидных снимков, на которых изображены избитые девушки. И крупное фото картины «Магазинчик сломанных кукол».

пятнадцать лет назад

Он всегда поднимался пешком. Редко, очень редко пользовался старым лифтом, но вовсе не потому, что боялся, что повидавший на своём веку механизм подведёт и ему придётся униженно сидеть в кабине, ожидая появления мастера. А до его появления слышать шаги на лестнице и чужие голоса: «Опять поломался?» – «Опять». – «А внутри не Аркадий Соломонович, случайно?» – «Что вы, пришлый какой-то». – «Ну, тогда ладно». Неприятно чувствовать себя пришлым, да ещё «каким-то пришлым», да ещё подспудно обвиняемым в поломке антикварного лифта. Намного лучше неспешно подниматься по широкой парадной лестнице, наслаждаясь уникальной лепниной, барельефами на стенах и прикосновениями к старым, кованым перилам, создающими неповторимое ощущение Города.

А он любил чувствовать Город во всех его проявлениях.

Он не был в нём рождён, но был рождён для него. Так уж получилось.

На площадке нужного этажа задержался. Не потому, что запыхался, а в нерешительности, кнопку звонка надавил примерно через минуту, и ещё минут пять терпеливо ждал, когда откроют.

Дверь отворила хозяйка: молодая девушка в свободной куртке художника, под которой виднелась чёрная футболка, широких джинсах и кедах. Вся одежда была заляпана краской, в том числе – свежей, и характерный запах объяснил причину того, что ему пришлось подождать – юная художница работала у холста. Увидев гостя, она тоже замерла, и тоже в нерешительности, затем поправила волосы и сделала шаг назад, молча показывая, что мужчина может войти.

– Прости, не хотел тебя отвлекать.

– Мог бы позвонить.

– Ты не брала трубку.

– Я работаю.

Тоном она сказала: «Мог бы догадаться». Хотя на самом деле даже догадываться не надо, он прекрасно знал, что если она не подходит к телефону, значит, работает. Но не сегодня. То есть сегодня тоже, судя по запаху и свежим брызгам краски на одежде, но сегодня она могла не ответить по другой причине. Вот он и приехал.

– Нам нужно поговорить, – сказал он робко.

И эта робость абсолютно не вязалась с его властным видом, жёстким характером и уверенной манерой поведения – каким его знали. Эту робость видела только художница.

– В этом нет необходимости. – Её голос звучал ровно.

– Есть.

– Нет. – Она сделала ещё шаг назад. – Я всё увидела, и мы поговорили.

– Я не хочу, чтобы ты…

– Со мной всё в порядке. – Она сказала громче, впервые изменив ровному тону и тем показав, что спокойствие – деланное. – Я не могу похвастаться особенной проницательностью, я слишком увлечена тем, чтобы жить, и не замечала того, что делается с тобой. Или не хотела замечать. Но я чувствовала, что что-то не так. Я даже чувствовала когда. В эти дни и недели ты становился неуловимо другим. Я много думала… Сегодня… Вчера… Я много думала и поняла, что «неуловимо другим» не значит «пугающим». Ты просто становился другим. Но это вижу только я.

– Я не в состоянии с этим бороться. – Он смотрел ей в глаза.

– Я знаю. – Она видела только его взгляд.

Они уже говорили об этом. Он решил повторить.

– Прости меня.

– Тебе не за что извиняться.

– Прости, что тебе пришлось об этом узнать. Прости, что тебе пришлось об этом думать. Прости, если не можешь спать…

– Сегодня я не спала, – рассказала она.

– Прости…

– Но не потому, что думала… То есть я думала, но была и другая причина. – Теперь она улыбнулась. А потом взяла его руку и потянула за собой. – Пойдём.

Он догадался, куда она его увлекает, и удивился:

– Ты же не любишь показывать незаконченные работы.

– Я закончила.

– Так быстро?

– Это была длинная ночь, – сказала она просто. – Самая длинная в моей жизни.

Они зашли в мастерскую. Девушка впереди, продолжая держать его за руку, но остановилась, потому что остановился он – едва ступив за порог. Остановился и замер. Потрясённый до глубины души.

Картина была повёрнута от окон, и он увидел её сразу. Во всей красе. Во всём величии. С невысохшей краской, но абсолютно законченную. Бьющую наотмашь и его, так уж получилось, первого. В самое сердце.

– Ты… видишь меня таким… – Ему не нужно было спрашивать, над чьим портретом она трудилась самую длинную в жизни ночь. – Ты видишь меня насквозь.

– Кто, если не я? – Она встала рядом, положила голову ему на плечо и вздохнула: – Я назвала её «Демон скучающий».

25 апреля, вторник

– Не представляю, что буду делать, когда ты уедешь, – пошутил Никита, забирая у Вербина стакан кофе. – К хорошему быстро привыкаешь.

– Сначала у тебя начнётся ломка, – пообещал Феликс. – Каждое утро, заходя в управление, ты будешь озираться в поисках меня и вздыхать, не находя. На пике, возможно, станешь выкрикивать моё имя по ночам…

– Заткнись.

– Смущая жену…

– Заткнись.

– Извини, ты сам спросил.

– Просто заткнись, – рассмеялся Гордеев. – И скажи, для чего ты меня ждал?

– Мы встретились совершенно случайно. – Вербин округлил глаза.

– У входа в управление? И ты явно тут не пять минут ошиваешься. – Гордеев покачал головой: – Не ври мне.

– Последняя фраза кажется знакомой.

– Ты был женат.

– Ладно, ладно… – Феликс улыбнулся и протянул Никите сложенный лист бумаги. – Поищи, пожалуйста, человека с этими данными.

Гордеев прочитал короткий, написанный от руки текст и удивлённо посмотрел на Вербина.

– Ты серьёзно?

– Да.

– И кто это будет?

– Мне самому интересно.

– Опять загадки?

– Куда без них?

– Ладно, прикажу поискать. – Никита убрал бумагу в карман, сделал глоток кофе, почти втолкнул Феликса в подъехавший лифт и спросил: – Об этом пока не говорим?

– Пока нет. Нам есть о чём рассказать.

– И чем похвастаться.

– И чем похвастаться.

На традиционном совещании, которое сегодня проходило на Суворовском, потому что сразу после него Васильев и Голубев отправлялись к заместителю начальника управления. Радости им это обстоятельство не прибавляло, а вот оперативники выбором места остались довольны – на своей территории им было комфортнее.

– Насколько я понимаю, у нас наконец-то появились реальные результаты, – произнёс Голубев и выразительно посмотрел на Феликса, давая понять, что результаты появились не у того, кто больше всех умничает, а у скромных петербургских офицеров. Феликс невозмутимо промолчал. – Рассказывай, Гордеев, и заранее извини, что я буду задавать вопросы.

Оперативные мероприятия в доме Ферапонтова закончились поздно, поэтому следователь в присланные материалы ещё не заглядывал. Ну, разве что краем глаза, пока добирался до управления.

– Конечно. – Никита заглянул в планшет. – Насчёт результатов я пока не хочу говорить, чтобы не забегать вперёд, но подвижки в расследовании произошли весьма серьёзные. Итак, вчера, вскоре после нашего совещания, поступила оперативная информация о том, что несколько опрошенных граждан опознали помещение, в котором велась видеосъёмка Орлика и Кости Кочергина. Благодаря вам, Виктор Эдуардович…

Голубев важно кивнул.

– Мы быстро получили ордер, выехали на место, в Верхнюю Ижору, и действительно обнаружили в указанном особняке помещение, в котором, предположительно, велась та самая съёмка.

– Предположительно? – поднял брови следователь. – Если я правильно понял, обстановка полностью совпала с той, что на видео?

– Жду подтверждения экспертов.

– Разумно, – согласился Голубев. – Учитывая, кому принадлежал дом, нужно всё делать в точном соответствии с протоколом.

Вербин, который после ужина с Вероникой вернулся в управление и сидел там с Гордеевым до двух часов ночи, уже слышал имя: Илья Семёнович Ферапонтов, знал, о ком идёт речь, но решил сыграть «дикого» москвича.

– Большой человек?

– Скажем так: весомый, – вздохнул Васильев.

– Будь он жив, не уверен, что мы получили бы ордер на основании одних лишь показаний осведомителя, – с неожиданной искренностью добавил следователь.

– Когда он умер?

– Примерно год назад. Рак.

– Ага. – Вербин сделал пометку в записной книжке.

– Что ты хочешь сказать своим «ага»? – нахмурился Голубев.

– Орлик мёртв. Ферапонтов мёртв. – Феликс выдержал короткую паузу и едва заметно развёл руками: – Это в деле Кости Кочергина. В других делах то же самое: Иманов мёртв, Барби мертва. У нас на руках куча преступлений, но люди, с которыми имело смысл их обсудить, мертвы.

– Но по каждому преступлению есть неопровержимые улики, указывающие на этих людей, – теперь в голосе следователя не было и грана искренности, только жёсткость. – Разве не так?

– Так.

– Запомни свой ответ. – Голубев вновь повернулся к Гордееву: – А ты продолжай.

Судя по всему, Вербин вновь испортил ему настроение.

– Обнаружение помещения стало нашей единственной удачей, – признался Никита. – Больше в особняке ничего интересного, имеющего отношение к расследованию, не найдено. Личный телефон и компьютер Ферапонтова-старшего наследники исследовали после его смерти, говорят, ничего сомнительного в них не видели. Устройства уничтожены, поэтому проверить их заявление возможности нет. Из городской квартиры Ферапонтова после его смерти были вынесены все документы и электронные устройства, в самой квартире сделан косметический ремонт и в ней уже полгода живут посторонние люди – наследники квартиру сдают.

– Никаких следов, – протянул Васильев. – Если у Ферапонтова были компрометирующие материалы, он мог заранее их уничтожить – умирал он долго, не в одночасье.

– Или ими завладел кто-то из наследников, – добавил Голубев.

– На мой взгляд, Николай Ферапонтов был искренне удивлён и расстроен, – произнёс Никита. – Даже больше: мне показалось, что наши подозрения повергли его в шок. Он не ожидал, что его отец занимался… В общем, делал то, что, как мы считаем, он делал.

На некоторое время в кабинете повисла тишина, а затем следователь негромко спросил:

– Ферапонтов-старший знал Орлика?

– Да, Николай подтвердил факт их близкого знакомства: Орлик был вхож в дом Ферапонтовых и присутствовал на всех семейных торжествах. Николай сказал, что и сам неоднократно обращался к Орлику за авторскими драгоценностями. – Гордеев перелистнул на планшете страницу и улыбнулся: – Ещё одна деталь, которая особенно понравилась Феликсу…

– Тебе что-то понравилось? – притворно удивился Васильев, переведя взгляд на Вербина.

– В истории с особняком Ферапонтова – всё, – усмехнулся в ответ Феликс. – Но эта деталь – особенно, тут Никита прав.

– Что за деталь?

– Николай Ферапонтов получил от Абедалониума авторскую копию «Демона скучающего», – сообщил Гордеев. – Но предназначена она была его отцу. Подпись: «С благодарностью Илье Семёновичу».

– Абедалониум не мог не знать, что Ферапонтов мёртв, – пробормотал Васильев.

– Именно.

– Получается, все, кому Абедалониум отправил авторскую копию «Демона», в чём-то замешаны?

– Мы уже обсуждали, – довольно резко оборвал полковника Голубев. – И больше к этому вопросу возвращаться не будем. – Быстрый и снова жёсткий взгляд на Вербина. – Гордеев, расскажи, что собираешься делать дальше?

– Отработаем телефоны, которые бывали в особняке. Установим даты, когда в гостях у Ферапонтова собирались исключительно мужчины, и плотно пообщаемся с этими г… Гостями.

– Нам нечего им предъявить.

– Дело громкое, кто-то может дать слабину.

Васильев и Голубев вновь переглянулись.

– Ну…

– Работай, – решительно произнёс следователь. – Следующее решение примем по результатам.

– Хорошо.

– Что по делу Барби? Я слышал, журналисты и блогеры получили конверты?

– Фотографии старых фотографий и намёк на «Магазинчик сломанных кукол», – ответил Васильев. – Материал получился не слишком острый, чтобы о нём писать, вот никто и не написал.

– Я думаю, они просто не рискнули, – хмыкнул Голубев. Ему было приятно думать, что журналисты и блогеры наконец-то поняли, что такое «порядок». – Ещё новости есть?

– Ребята с «земли» продолжают изучать данные с видеокамер, но рассмотреть, кто был за рулём машины Барби, пока не удалось.

Голубев покосился на Вербина:

– Теперь доволен?

– Из-за этого Барби ехала не самым коротким маршрутом, – продолжил Гордеев.

– Из-за чего? – не понял следователь.

– На коротком маршруте есть камеры, на которых мы бы увидели водителя. На длинном – нет. Кроме того, есть признаки того, что из дома Барби кто-то выходил – тени, движение, но этот «кто-то» знал расположение камер, и отследить его не получилось.

Голубев хрюкнул, и Вербин поспешил прикрыть Никиту:

– Я не собираюсь искать чёрную кошку в тёмной комнате и принимаю результаты проверки, – спокойно произнёс он, глядя следователю в глаза. – Если мы не в состоянии доказать, что за рулём машины была не Барби, а некий злоумышленник, и он же потом убил Барби и Мульченко, бессмысленно настаивать на этой версии.

– Но ты её не отбрасываешь? – с напором спросил Голубев.

– Нет.

– Почему?

– Я допускаю, что всё, что происходит, спланировал Абедалониум, причём спланировал так ловко, что процесс развивается без его участия. Вероятность этого невысока, но она существует. Ещё я допускаю, что смерть Орлика случилась по естественной причине, а Барби покончила с собой. В это поверить сложнее, но можно. Можно.

– Что помогает тебе верить?

– Смерть Иманова, – ответил Вербин. И тут же объяснил свой странный ответ: – Её невозможно было спрогнозировать с достаточной уверенностью. И она позволяет предположить, что остальные смерти тоже не были запланированы. Но только предположить. Вероятность того, что кто-то контролирует происходящее, намного выше.

– Из-за убийства двух уголовников? – догадался Васильев.

– Да, – кивнул Феликс. – Это оперативная реакция, которую невозможно было заложить в развитие плана. Уголовников наняли собрать информацию и их молниеносно устранили.

– Они занимались разными делами, и убить их могли по тысяче самых разных причин, – пожал плечами Голубев.

– Я не спорю, – мягко отозвался Вербин. – Но среди их разных дел было и наше. И я не могу игнорировать этот факт.

– Ещё не факт, пока только совпадение.

– Поэтому я не отметаю ни одну из существующих версий, Виктор Эдуардович. – Феликс помолчал. – У нас четыре картины, четыре преступления и три трупа. Как только появится четвёртый, игра выйдет на финишную прямую.

– И тогда мы всё узнаем? – прищурился Голубев.

– Тогда нам всё расскажут.

Среагировать на это замечание следователь не успел.

– Погоди, – нахмурился Васильев. – Ты сказал: четыре картины – четыре преступления?

– Так точно, – повторил Вербин.

– Какое четвёртое?

– Феликс вчера тоже продвинулся, – сообщил позабытый всеми Гордеев.

– Почему не доложил? – спросил Голубев.

– Думал, он сам расскажет.

– А я ждал, когда Никита закончит, – улыбнулся Вербин. – Решил, что если мы будем перебивать друг друга, вы ничего не поймёте.

– Как тебя начальство терпит? – брякнул полковник.

– Не очень терпят и при любой возможности отправляют в Питер.

– Что?

– Вам послышалось, Андрей Андреевич.

– Ты разгадал четвёртую картину? – чуть громче, чем следовало, спросил Голубев.

– Так точно. – В действительности, ответ нашла Вероника, однако Вербин понял, что о роли девушки лучше пока не упоминать. – Картина «Мёртвая» даёт отсылку к делу Подлого Охотника.

– Ты шутишь? – изумился Васильев.

– Нет.

– Каким образом?

– Кто такой Подлый Охотник? – поинтересовался следователь.

– Это старое дело, – ответил полковник.

– Насколько старое?

Похоже, Голубев интересовался исключительно теми делами, которые расследовал.

– Двенадцать лет.

– Напомни, пожалуйста.

Гордеев открыл было рот, но Васильев сделал предупреждающий знак рукой и взялся за рассказ сам:

– Это было моё дело. Но не сразу стало моим, потому что о том, что работает «серийник», мы сообразили только после третьего убийства. – И тут же поправился: – Не сообразили, а получили доказательства. Убийства совершались по всему городу, соответственно, на каждой «земле» открывали своё дело, а экспертиза пули со второго эпизода пришла как раз в тот день, когда Охотник застрелил третью жертву. В общем, оружие совпало, почерк совпал, дела объединили и сформировали группу, которую я возглавил. – Пауза. – Мы сначала думали, что это начинающий киллер тренируется. Типа, ублюдок захотел развлечься, но увлёкся и потерял над собой контроль. Такое бывает. Но спецы сказали, что это скорее всего «серийник», поскольку убивал он только ночью, только мужчин и только выстрелом в затылок. Из одного и того же пистолета с глушителем. Мы отработали всё, что можно, но подобраться не смогли. Два месяца он стрелял людей, а затем перестал. Просто перестал. И вот уже двенадцать лет о нём ничего не слышно.

– А что с подобными преступлениями? – поинтересовался Феликс.

– Пять лет назад была «заказуха»: завалили большого авторитета, Абдулгамида Таралова, и как раз выстрелом в затылок, – рассказал Васильев. – Тогда мы киллера оперативно взяли, он наследил по-глупому, сняли информацию о заказчиках Таралова, но по делу Подлого он ушёл в глухой отказ. А поскольку на одно из убийств Охотника у него оказалось железное алиби, мы от него отстали.

– Оружие не всплывало?

– Тоже нет. Всё ушло: и убийца, и ствол. Ствол, скорее всего, в Неве или в заливе. А убийца – где угодно. И кто угодно.

– Чуваева убили выстрелом в затылок из пистолета с глушителем, – неспешно протянул Вербин.

– Интересная тема, – обронил Голубев.

– Но пуля, которую мы из него достали, оказалась новой, – напомнил Феликс. – В общей базе совпадений нет.

– Пули из уголовников тоже, – добавил Никита. – И с убийством Чуваева нет совпадения.

– Версию с киллером вы тогда проверили или оставили? – неожиданно спросил Вербин. – Не исчезал кто-нибудь из них в то время? Ведь если парень и впрямь слетел с катушек, его могли свои убрать.

– Никто не исчезал, – покачал головой Васильев. – Мы осведомителей как следует потрясли, ты уж поверь, но результатов – ноль.

– Почему ты решил, что «Мёртвая» отсылает к Подлому Охотнику? – громко спросил Голубев.

Следователь решил, что достаточно узнал о старом деле и можно возвращаться в настоящее время.

– Во-первых, на картине изображена площадь Льва Толстого, на которой Подлый Охотник совершил последнее убийство.

– На Льва Толстого Охотник убил мужчину, – быстро сказал Васильев. – Он убивал только мужчин.

– По всей видимости, Абедалониум не хотел, чтобы мы быстро разгадали эту загадку, и намеренно усложнил подсказку, изобразив женщину. Но есть и «во-вторых», которое отметает все сомнения. – Вербин выдержал паузу. – Холст повреждён, место повреждения замазано краской, поэтому снаружи его не видно. Что же касается самого повреждения, то это круглое отверстие, расположенное там, где должен находиться затылок персонажа.

– Пожалуй, намёк очевидный, – хмыкнул Васильев.

– Более чем, – согласился следователь. – Как ты узнал о дырке?

– Спросил.

– Ты догадывался, что там будет дырка?

Несколько мгновений Феликс смотрел Голубеву в глаза, а затем медленно произнёс:

– Я спросил, чем эта картина отличается от остальных.

– А.

Васильев отвернулся, скрывая улыбку. Гордеев продолжил смотреть на следователя, но было видно, что он с трудом сдерживается. И Голубев сдержался. И тоже с трудом.

– Молодец, узнал, что картина намекает на Подлого Охотника, – подытожил следователь. – Теперь ждём очередной труп?

– Я отправился на площадь Льва Толстого, сравнил картину с реальностью и увидел, что на картине не хватает одного окна. Попросил Никиту проверить, кто был владельцем квартиры в те годы, и мы вышли на человека по имени Дмитрий Тарасович Гойда. Коммерсант средней руки. Сейчас Гойда живёт в другом месте, не на Льва Толстого, а квартиру сдаёт.

– Может, и тогда сдавал?

– Может быть, – легко согласился Вербин. – Поэтому я и хочу поговорить с Гойдой.

– Пока не получается?

– Собираю информацию.

– Хорошо…

– Если Гойда знает о выставке… хотя кто о ней сейчас не знает? – Васильев потёр подбородок. – Так вот, если Гойда знает о выставке и сопутствующих скандалах, он наверняка понял, что на картине «Мёртвая» есть отсылка к его преступлениям, проверил все возможные следы и убрал их. Если по какой-то причине Гойда не знает о скандале, ну, допустим, он слепоглухонемой, то своим визитом ты заставишь его насторожиться, проверить все возможные следы и почистить их.

Феликс не стал добавлять, что Гойда мог не связать картину с делом Подлого Охотника, как не связал её никто другой, а мог элементарно не иметь никакого отношения к старому делу – мало ли кому он сдавал ту квартиру?

– Поэтому я не спешу с визитом.

Полковник же посмотрел на следователя:

– Что скажешь?

– Пусть занимается, – хмыкнул Голубев. – Если Гойда и впрямь убийца, то он мог убить Чуваева, а если он убил Чуваева – Вербин наконец-то оставит нас в покое.

– Да, – выдохнул Васильев и повернулся к московскому оперу: – С богом, Феликс, занимайся.

Мужчины рассмеялись, и следователь, сверившись с записями, задал следующий вопрос:

– А что с вашим Клёном?

– Сидит дома, – сразу же ответил Гордеев.

– Уверен?

– В парадном нет чёрного хода, мы проверили, напротив двери установили видеокамеру и пасём его телефон. Телефон квартиру не покидал.

– Звонки были?

– Клён – хакер. Зачем ему звонить?

– Тоже верно.

– Новой информации на него не появилось? – спросил Феликс.

– К сожалению, нет, – вздохнул Никита. – И предьявить ему нечего. Мы проверяем перемещения телефона за последние годы, но пока ничего подозрительного.

– Если Клён замешан, то вряд ли брал телефон на преступления. Сейчас даже самые тупые уголовники на таком не палятся.

– Самые тупые как раз и палятся.

– Если он замешан, – заметил следователь. И прежде, чем ему кто-то ответил, продолжил: – Таким образом, у нас два варианта. Первый: Арсений Клён действительно ни при чём и его рассказ о взаимоотношениях с Чуваевым – правда. Второй: версия Феликса верна, происходящим управляет некий контролёр, на которого работает Клён. Или же он сам и есть контролёр.

– Феликс?

– С равной вероятностью, – медленно произнёс Вербин, отвечая на вопросительный взгляд полковника. – Я мало общался с Клёном, но мне понравилось, как быстро он придумал непроверяемое объяснение своих отношений с Чуваевым. Он хладнокровен и явно не дурак, поэтому может оказаться контролёром.

– Мы уже решили, что у Абедалониума был спонсор, – прищурился Голубев. – Человек, который его раскрутил. Человек, обладающий весьма большими средствами. Отсюда вопрос: это Клён? Он производит впечатление человека, у которого есть большие деньги?

– В современном мире всё несколько запуталось. – Феликс позволил себе улыбку. – Хакер может ходить в дешёвый паб, носить китайские штаны и жить в коммунальной квартире, но при этом прятать под сломанной половицей флешку с биткоинами на двадцать – тридцать миллионов.

– Чаще они покупают шикарные квартиры, дорогие шмотки и люксовые машины, – пробурчал Васильев.

– Чаще, но не всегда.

– То есть мы признаём вероятность того, что Клён и есть спонсор Абедалониума? – продолжил гнуть свою линию Голубев. – Который, в этом случае, скорее всего Чуваев?

Следователю очень хотелось, чтобы это оказалось правдой, и тем окончательно посрамить Вербина.

– Я бы сказал так: мы признаём вероятность того, что Клён может оказаться спонсором Абедалониума, – ровным тоном ответил Феликс.

– Трудно отказаться от версии, в правильности которой сам себя убедил? Или боишься потерять лицо?

– Предпочитаю опираться на факты.

– На какие?

– Хотелось бы увидеть флешку с двадцатью – тридцатью миллионами в битках.

С таким ответом Голубев спорить не мог. Пробормотал хмуро:

– Может, и увидишь. – И отвернулся, когда Васильев задал свой вопрос:

– Феликс, а какова твоя версия? Кто такой Клён?

– В современном мире невозможно сохранить инкогнито, не обладая соответствующими знаниями и навыками в сфере IT. Или не имея на службе опытного профессионала, – тут же ответил Вербин. – Я предполагаю, что Клён – один из членов команды Абедалониума, сформированной спонсором художника. Это объясняет его хорошие отношения с Чуваевым, который, по моей версии, тоже член команды – они с Клёном находились на одном уровне.

– Хорошие отношения? – зацепился за сочетание Голубев.

– Так точно.

– Не дружба?

– Если бы они по-настоящему дружили, Клён выглядел бы чуть более расстроенным, когда я упомянул Чуваева.

– Ты говорил Клёну, что Чуваев убит?

– Нет. Но я знаю, как люди реагируют на упоминание друзей, о смерти которых им известно.

– Может, Клён хороший актёр?

– Может быть. – Феликс давно понял, что не нужно спорить со следователем по пустякам.

– Но тогда…

Закончить Голубев не успел. Никита, о котором в очередной раз все позабыли, неожиданно громко спросил:

– А вдруг Абедалониум и его команда пошли против спонсора? – И оглядел замолчавших офицеров. – Такое ведь возможно?

* * *

Ошибка?

Или она просто-напросто запуталась?

А разве в том, что человек запутался, нет ошибки?

Какая-то глупость…

Или нет? Ведь если вдуматься, нельзя запутаться просто так: шёл, шёл и запутался. У всего есть начало, стартовая линия, которую она однажды переступила, в надежде… А надеялась ли она хоть на что-то? Нет… Понимала, что выходит на старт весьма опасной гонки? Нет… Задумалась о последствиях? А кто о них задумывается? Она просто приняла интересное предложение. И не она одна. На старте всегда много претендентов на победу, все хватаются за интересные предложения в надежде заполучить главный приз. Только его они видят в качестве последствий, только его они видят, когда бегут… Не замечая, что претендентов становится всё меньше, а если замечая, то радуясь этому. Ведь главный приз потому и ценится так высоко, что его нельзя разделить.

Главный приз предназначен для одного.

И девушка не хотела, чтобы он достался Шмальцеву, который окончательно перестал стесняться в выражениях в её адрес.

– Кажется, получилось неплохо, – прошептала Вероника.

В действительности получилось очень хорошо, однако «внутренний редактор» требовал от девушки ещё одной проверки. Многие ею пренебрегали, но Вероника никогда не жалела времени на финальную вычитку – она подписывала своим именем только те тексты, в которых была абсолютно уверена. Поэтому вернулась в начало статьи, примерно минуту просто сидела, просто глядя на заголовок, а затем принялась медленно читать вслух:

– Никто не связал таинственную смерть Барбары Беглецкой, знаменитой питерской Барби, с событиями вокруг выставки Абедалониума. А между тем появились неопровержимые улики, доказывающие связь между владелицей эскорт-агентства, исчезновением её сотрудниц-моделей и картиной Абедалониума «Магазинчик сломанных кукол»…

* * *

– Ты меня балуешь, – рассмеялся Никита, усаживаясь на пассажирское кресло. – Кофе по утрам приносишь, машину к управлению подгоняешь… Народ может решить, что мне дали генерала. Только секретного.

– У тебя есть какие-нибудь штаны с красными лампасами? – поинтересовался в ответ Феликс. – Приди в них завтра на службу – чисто проверить реакцию.

– Так себе шутка. – Гордеев помолчал. – Наш объект – Урмас Маанович Кукк, заметный в городе бизнесмен, известный коллекционер живописи с плотными связями за границей.

– Поэтому с него начал?

– Да. – Ещё одна пауза. – Телефон Кукка бывал в особняке довольно часто, в последний раз – за полгода до смерти Ферапонтова, и в том числе бывал там, когда в особняке собирались исключительно мужчины. А выбрал я его не только из-за связей в мире искусства, но и потому, что Кукк показался самым слабым из тех, чьи телефоны часто заезжали к Ферапонтову: своему положению он обязан удачной женитьбе и только ей.

– Но раскачать нам его нечем, к сожалению, – заметил Феликс.

– А как же наша харизма?

– На неё только и надеемся, – поддержал шутку Вербин.

И замолчал, потому что Гордеев шикнул и сделал радио громче.

– В настоящий момент пресс-служба ГУВД никак не прокомментировала статью Вероники Ларионовой о связи самоубийства Барбары Беглецкой с выставкой Абедалониума, а точнее, с картиной «Магазинчик сломанных кукол», но, в частных разговорах, сотрудники полиции намекают, что связь существует и всё, о чём написано в статье – правда…

– Чёрт!

– Согласен, – поддержал товарища Феликс.

– Но зачем?

– Ваши дали чёткий запрет на публикацию?

– Я не знаю.

– Если его не было, то вопрос закрыт: журналист сам принимает решение, выкладывать материал или нет.

– Нам это помешает?

– Я пока не знаю.

– Угу. – Гордеев выключил радио и негромко спросил: – Вероника рассказывала, как связана с историей Подлого Охотника?

– Да, – коротко ответил Вербин. – Сразу.

– Что скажешь?

Оба они были профессионалами, с близким ходом мыслей и критериями оценок, поэтому Феликсу не потребовалось переспрашивать, что имеет в виду Никита. Но отвечать он начал издалека.

– Вероника одной из первых получила материал о Косте Кочергине и опубликовала его, не посоветовавшись с вами.

Делать выводы из одного случая полицейские не стали, но на факт внимание обратили. А вскоре и следующий подоспел.

– Вероника дала наводку на Куммолово, – вздохнул Никита. – Но я сразу скажу: она действительно хороший профессионал, всегда внимательно изучает материалы по теме, которой занимается, и она… умная.

– Не спорю, – отозвался Феликс.

– И там, в Куммолово, Вероника действительно была в шоке. Такое невозможно сыграть.

– Потом на неё напали, а напавших убили… – Вербин покачал головой: – Но больше всего меня смущает не перечисленное, а то, что Ника находилась в «Манеже», когда там появилась Алёна Иманова.

– Мы тоже.

– Мы точно знаем, что оказались там случайно. Если бы Кочергины не перенесли встречу, мы бы приехали в «Манеж» много позже. Или много раньше. Я понимаю, что присутствие в «Манеже» Ники можно объяснить совпадением, она вплотную занимается этой темой и часто бывает на выставке, но совпадений становится всё больше.

– Ну, да…

Вербин понял, почему короткая фраза прозвучала неуверенно, и тихо спросил:

– Мои слова тебя покоробили?

– Немного, – не стал скрывать Никита. – Ты…

– У нас очень сложное дело, к которому уже причастны влиятельные персоны, и мы не знаем, кто окажется замазан, – плавно перебил напарника Феликс. – За время нашего общения Ника не пыталась выведать какую-либо закрытую информацию или повлиять на ход расследования. Но в своих рассуждениях я не могу не учитывать вскрывшуюся связь с преступлениями Подлого Охотника.

– Ничего личного?

– Ника мне нравится, – помолчав, ответил Вербин. – Но сейчас, да – ничего личного. Иначе меня нужно отстранять.

– Размечтался, «отстранять», а кто преступников будет ловить? – улыбнулся Никита. Но тут же вновь стал серьёзным. – Я тоже прокручивал в голове все эти… совпадения… и они мне тоже не нравятся. Моё мнение таково: если… Я подчёркиваю: если! Вероника погружена в это дело глубже, чем мы знаем, она стала жертвой манипуляции. Или её используют втёмную.

– Человек, который это придумал, очень умён, – произнёс Вербин, показав, что согласен с выводом Гордеева. И выключил двигатель. – Вот дом, который нам нужен.

– Вижу, – ответил Никита, открывая дверцу. – Теперь нам нужен ресторан на крыше.

Из окон которого открывался прекрасный вид на другие крыши и те достопримечательности, которые над крышами возвышались. День сегодня выдался тёплым, солнце то и дело выглядывало из-за облаков, и можно было без труда разглядеть изрядное количество знаменитых шпилей.

– Майор Гордеев, старший оперуполномоченный по особо важным делам.

– Майор Вербин, старший оперуполномоченный по особо важным делам.

Чтобы не смущать Кукка и не плодить ненужных вопросов, полицейские решили не уточнять, в каких территориальных органах несли службу.

– Ну, моё имя вам известно, – пошутил ожидавший их за столиком мужчина. Сделал приглашающий жест рукой и осведомился: – Чем обязан?

– В первую очередь, Урмас Маанович, позвольте поблагодарить за то, что вы так быстро нашли для нас время, – вежливо произнёс Никита, располагаясь за столиком. – Как правило, когда люди узнают о том, что с ними хотят встретиться полицейские, у них молниеносно находятся важные и неотложные дела.

– Будем считать меня приятным исключением, – улыбнулся Кукк. – Прошу вас, заказывайте, не стесняйтесь – не люблю есть в одиночестве.

– Мы здесь можем себе позволить разве что кофе, а кофе мы уже напились, – мягко ответил Вербин.

– Разве я не могу вас угостить?

– Не сейчас.

– Как скажете. – И Кукк неожиданно продемонстрировал хорошее воспитание: подозвал официантку, негромко сказал: – Не готовьте пока, я скажу, когда можно будет подавать. – И вновь вернулся к полицейским: – Мне нужен адвокат? – И сделал глоток вина.

– Полагаю, это вам решать, – ответил Гордеев. – Мы проводим опрос… Вы ведь понимаете разницу между опросом и допросом?

– Теоретически. Я не силён в уголовной юриспруденции.

Держался Кукк с уверенностью, которая не показалась Феликсу наигранной.

– Полагаю, теоретических знаний будет более чем достаточно, – мягко произнёс Никита. – Скажите, Урмас Маанович, вы были знакомы с Ильёй Семёновичем Ферапонтовым?

– Да.

– Насколько близко?

– Что вы имеете в виду?

– Он приглашал вас в свой загородный дом?

Кукк не удержался от короткого смешка, извинился и объяснил:

– Видите ли в чём дело… Для того чтобы быть приглашённым в загородный дом, близкое знакомство необязательно: на светские мероприятия съезжаются нужные люди, а не близкие. Но я был знаком с Ильёй достаточно плотно. Во-первых, я вёл с ним дела, мы были партнёрами в нескольких проектах. Во-вторых, мы оба коллекционируем живопись, причём увлечены одним периодом, поэтому постоянно конкурировали на аукционах.

– Можно сказать, что вы дружили?

– Почему вы спрашиваете?

– Нам важно понимать, каким был уровень доверия в ваших отношениях, – ответил Вербин, внимательно глядя на Кукка.

– Это я понял. – Голос Урмаса стал прохладнее. – Я хочу знать, почему вам важно это понимать? Или мне действительно позвонить адвокату?

– В настоящий момент проверяется причастность Ильи Семёновича Ферапонтова к одному старому преступлению, – ответил Гордеев.

– Насколько старому?

– Достаточно старому. Причём речь идёт не о мошенничестве или уклонении от налогов. И срок давности по тому преступлению ещё не истёк.

– Но срок Ильи истёк, – грустно заметил Кукк. – Вам говорили, что он умер?

– Это не важно, – веско произнёс Вербин. – Важно установить все детали.

– Какие именно?

– Мы обратили внимание, что в особняке Ферапонтова часто собирались одни только мужчины.

– Помимо светских раутов, в особняке случались деловые встречи.

– Многие участники оставались ночевать.

– Бывает так, что деловая встреча плавно перетекает в деловую вечеринку, – пожал плечами Кукк. – Неформальные переговоры такой же двигатель серьёзного бизнеса, как реклама – торговли.

– Ферапонтов предлагал гостям какие-то особые развлечения?

– Только выпивку.

– Наркотики? Что-нибудь иное?

– Илья был человеком старой школы и предпочитал алкоголь, в котором очень хорошо разбирался. Очень хороший виски, превосходный коньяк, коллекционные вина… – Кукк улыбнулся, видимо, припомнив застолья. – Не скрою, я любил бывать у него в гостях.

– Мы обратили внимание.

– Вы за мной следили? – Голос Кукка стал холоден.

– Мы взяли на заметку всех, кто часто бывал в особняке Ферапонтова. – Голос Гордеева стал жёстче.

– Вы были знакомы с Леонидом Дмитриевичем Орликом? – вернулся в разговор Феликс.

– У моей жены неплохая коллекция его украшений.

– Это значит «да»?

– Это важно?

– С Орликом знакома только ваша супруга?

– Нет, мы знакомы с Лёней, – медленно, но с прежней холодностью, ответил Кукк. – Были знакомы.

– Вы бывали у Ферапонтова вместе с Орликом?

– Или вы говорите, в чём меня подозреваете, или разговор окончен!

Кукк бросил фразу так громко, что пришлось извиняться перед соседними столиками.

А когда на них перестали обращать внимание, Никита негромко сообщил:

– Мы подозреваем, что Орлик изнасиловал и убил Костю Кочергина. Причём произошло это в особняке Ферапонтова.

– Мне об этом ничего не известно.

– Вы забыли сказать: «Какой ужас!» – заметил Вербин.

– Это подразумевается. – Теперь холодным стал не только тон Кукка, но и взгляд его водянистых глаз. – В чём вы меня обвиняете?

– Мы точно знаем, что преступник – Орлик, мы точно знаем, что он совершил преступление в доме Ферапонтова. Мы ищем свидетелей.

– Поскольку знаем, что вы приезжали в особняк вместе с Орликом.

– И с другими людьми.

– Среди которых не было женщин.

– Среди которых не всегда были женщины, – вернул себе слово Кукк.

Несколько мгновений полицейские держали паузу, а затем Феликс произнёс:

– Извините, оговорился. – И чуть заметно улыбнулся.

– Вы не оговорились. – Кукк обвёл полицейских медленным и очень тяжёлым взглядом. – Мне не нравятся ваши намёки. Мне не нравятся ваши вопросы. Мне ничего не нравится, поэтому если вы захотите поговорить со мной ещё раз – договаривайтесь о встрече с моим адвокатом. Всё. – Он резко поднялся, бросил салфетку на стол, а официантке: – Я потерял аппетит! – И быстрым шагом вышел из зала.

– Хорошо, что у нас был раздельный счёт, – прокомментировал его выходку Вербин.

– Мы ничего не заказывали.

– И это тоже хорошо. – Феликс убрал записную книжку и посмотрел на напарника: – Он в деле.

– Может, просто испугался, что мы обнародуем его пристрастия? – предположил Никита. – Вряд ли жене и тестю понравится, что их… гм… родственник – гомосексуалист.

– И это, безусловно, тоже. – Вербин медленно провёл ладонью по столу и вновь улыбнулся: – Жаль, что мы не успели задать Кукку очень важный вопрос.

– Какой?

– Получил ли он в подарок авторскую копию «Демона скучающего»?

* * *

Он знал, что в этой двери очень хорошие замки, идеально подогнанные, бесшумные – она не любила громкие металлические звуки, знал, но всё равно открывал дверь очень осторожно. Тяжёлую металлическую дверь, которая, разумеется, даже не скрипнула – она терпеть не могла скрип в любых его проявлениях. Открыв примерно наполовину, он проскользнул внутрь, бесшумно прошёл по коридору и заглянул в самую большую комнату.

И замер, увидев стоящую перед мольбертом девушку. Изящную художницу, задумчиво разглядывающую почти законченную картину. Или уже законченную – палитра лежала на столике слева, а рядом покоился фартук, который она иногда надевала во время работы. Девушка отложила краски, сняла фартук, но что-то заставило её вернуться к полотну, и сейчас художница стояла перед мольбертом, не отрываясь смотрела на картину и грызла кончик деревянной кисточки, которую держала в левой руке. Не замечая ничего вокруг.

На ней были только низкие белые кеды, узкие трусики и тонкая белая рубашка с закатанными рукавами. Он знал, что больше – ничего, и это знание возбуждало сильнее, чем вид прелестной красавицы.

Пугать её он не хотел и потому тихонько кашлянул.

Не испугал. И не удивил.

Девушка перевела взгляд на палитру, несколько мгновений разглядывала краски, затем, выбрав оттенок, аккуратно взяла его на кисть и сделала мазок. И только после этого, не оборачиваясь, произнесла:

– Когда я сказала, что сегодня можно, то не подумала, что ты сразу заявишься.

– А зачем сказала? – хрипло спросил Арсен. И откашлялся. На этот раз по-настоящему и довольно громко.

– Потому что можно.

– Я хочу поговорить.

– Почему не по телефону?

– Нельзя рисковать.

– Тебя проследили?

– Я знаю все камеры в округе.

– А в парадном?

– Ты забыла, что у меня есть доступ к системе безопасности дома? – Арсен достал из кармана смартфон и повертел им. Несмотря на то, что она по-прежнему смотрела на картину. – Я уже стёр своё пребывание в парадном.

– Просто стёр?

– Да.

– То есть можно заметить, что запись редактировали?

– Можно, – признал Арсен. – Однако они не будут знать, что стёрто и кто стёр.

Несколько мгновений она размышляла над ответом.

– Тогда хорошо.

Он не обратил внимания на её картину. Она это заметила, но промолчала.

– О чём ты хотел поговорить?

– Меня нашли.

А вот теперь она вздрогнула. Но повернулась к нему не резко, плавно, и прищурилась:

– Как это произошло?

– Скорее всего, они проследили Лёшу по камерам.

– Ты должен был это предусмотреть.

– Всего не предусмотришь.

– Плохой ответ.

– Зато честный. – Арсен остановился в полушаге от девушки, улыбнулся, мягко взял её за рукав и притянул к себе.

– Зачем ты попался? – прошептала она, прижимаясь к его груди. – Зачем?

– У них ничего на меня нет.

– Кроме того, что ты знаком с Лёшей.

– Я сказал, что мы с ним были близки.

– Идиот. – Девушка тихонько рассмеялась. – Они поверили?

– Они не смогут ничего доказать.

– А если они потребуют предъявить любовников?

– Пусть сами их ищут. – Он рассмеялся, крепко поцеловал девушку в губы и повторил: – У них ничего нет. Походят за мной месяц и отстанут.

– Ты уверен?

– Я поэтому и пришёл сегодня: потому что месяц, а то и два, я тебя не увижу.

– Увидишь.

– Увижу, но не смогу быть с тобой так, как люблю. – Он подхватил девушку на руки. – Как хочу.

* * *

Вероника позвонила ближе к вечеру. Не поздоровалась и, что Феликсу особенно понравилось, не стала вести себя так, словно ничего не случилось. Тихо спросила:

– Сильно обиделся?

И вздохнула, услышав:

– Получилось… неожиданно.

Вздохнула, потому что поняла, что услышала самый мягкий из возможных ответ. Нет, конечно не ожидала, что Вербин будет ругаться или кричать, но почувствовала, что он, возможно, разочарован. Но при этом не собиралась извиняться или оправдываться. А он не ждал.

– Я решила сегодня никуда не ходить.

– Я как раз хотел позвонить и сказать, что занят.

– Тогда до завтра?

– До завтра.

Телефон замолчал.

А он не стал доказывать, что у него действительно дела – встреча, которую неожиданно назначил Николай Ферапонтов. Сначала предложил поужинать, на что Феликс ответил мягким, но категоричным отказом. В результате договорились «пропустить по пиву» в «Деловой тыкве». Идти в неё Вербин не собирался, но ему стало интересно посмотреть, как поведёт себя Ферапонтов, оказавшись в «неподобающем статусу» заведении. Ферапонтов, в свою очередь, не дал повода ни для смеха, ни для презрения: в зал вошёл, как к себе домой, как завсегдатай обсудил с барменом пиво, глоток сделал не морщась. И внимания к себе не привлёк: люди в костюмах в «Деловую тыкву» заглядывали, а знатоков, способных оценить, сколько стоит костюм Николая, здесь не оказалось.

– Я навёл о вас справки, Феликс, и мне понравилось то, что я услышал.

– Звучит интересно, – улыбнулся Вербин. – Обычно людям вашего круга не нравится то, что они обо мне слышат.

– Видимо, обычно вы их в чём-то подозреваете и честный мент им как кость в горле.

– Почему вы решили, что вас я ни в чём не подозреваю? – удивился Феликс.

– Я знаю, что меня не в чем подозревать, – веско ответил Ферапонтов. – Поэтому мне всё равно, подозреваете вы меня или нет.

– Звучит достойно…

Но договорить Вербину Ферапонтов не дал, заговорил одновременно и тем заставил замолчать.

– Как я уже сказал, меня интересовала ваша репутация, Феликс. Окажись вы человеком иного склада, не думаю, что решился бы на этот разговор, потому что то, что я расскажу, мне глубоко неприятно. Во всех смыслах неприятно, а самое главное, то, что я расскажу, уже похоронено. Я могу оставить всё как есть, и вы никогда об этом не узнаете, но все эти события… вся эта грязь… – Ферапонтов поморщился. – Странно: мне неприятно даже думать об этой грязи, но я понимаю, что обязан о ней рассказать. Чтобы в мозаике, которую вы собираете, появилась ещё одна деталь. Но я не знаю, насколько она важна.

Ферапонтов сделал ещё один глоток пива. Он явно волновался, но не за себя – это Вербин видел точно. Николай считал, что предаёт отца, память о нём, поэтому и чувствовал себя гадко.

– Я не обманул вашего товарища, когда сказал, что не видел и не находил в бумагах или компьютерах отца чего-либо компрометирующего. Думаю, если у него что-то и было, он это уничтожил. Но кое-что он уничтожить не успел. Или не смог. Не знаю… С другой стороны, в том, что я вам покажу, нет ничего компрометирующего. Это просто портреты, точнее, фотографии портретов. Там лица и верхняя часть тела, и я думаю… ну, то есть я с самого начала так подумал, но прогнал эту мысль. Теперь она вернулась. – Ферапонтов отставил пиво и посмотрел Вербину в глаза. – Я думаю, это портреты его любовников. Имён нет, только даты. Я не знаю, поможет вам эта информация или нет, тем не менее пусть она у вас будет. Но при одном условии…

– Мы с вами не встречались, – тихо произнёс Феликс. – Никогда.

– Да.

– И сразу скажу: в оперативной работе эта информация ещё может пригодиться, но в суд её тащить нет никакого смысла. Поэтому я не стану её оформлять как улику. Просто приму к сведению.

– Спасибо. – Ферапонтов подвинул Вербину флешку и повторил: – Спасибо.

///

Даже если бы Феликс и захотел встретиться с Никой, у него не получилось бы. Едва он закончил просматривать галерею Ферапонтова – заодно расправившись с горячим, как позвонил Никита.

– Ты пьяный?

– Выпивший, – не стал скрывать Вербин.

– Чёрт. А где?

– В «Тыкве».

– Что делаешь?

– Ужинаю.

– Один?

– Да.

– Я за тобой заеду, – решил Гордеев. – Жди минут через двадцать.

– Что случилось?

– Гойду нашли.

– В морге? – догадался Вербин.

– В морге, – подтвердил Никита. – И опять – на первый взгляд, никакого криминала. На этот раз у нас автокатастрофа. Разбился прошлой ночью, но информация к нам только сегодня пришла. – Гордеев коротко ругнулся. – Жди, в общем, поедем, его дом обыщем. Может, найдём чего.

– Договорились.

Феликс ещё немного поковырялся в планшете, затем расплатился по счёту, перебросился несколькими фразами с барменом Михаилом – на правах старого приятеля, вышел покурить, и тут позвонил Шиповник.

– Как погода в Питере?

– Вчера было намного теплее.

– Вечно ты всем недоволен.

– Ваша школа, Егор Петрович.

– Что?

– Тут льёт как из ведра, – сообщил Вербин, разглядывая тёмное, абсолютно чистое небо. – Вот вам послышалось.

– Хорошо, что послышалось, – проворчал подполковник. – В общем, я вот что звоню: есть интересные новости. Гена Колыванов нашёл в Суриковском преподавателя, который учился вместе с Зиновьевым, неплохо его знал и переписывался до самой смерти. Он рассказал, что в девяностом году у Зиновьева родился ещё один ребёнок – от второй жены.

тридцать три года назад

– Боря, ты за ребёнка не волнуйся, мы с Дашей справимся. – Мужчина помолчал и чуть слышно добавил: – В память о Косте.

– Спасибо, – в тон ему ответил юноша лет шестнадцати.

Худощавый, но видно, что крепкий, жилистый. Он был одет в дешёвый спортивный костюм, якобы «фирменный», но сшитый в Турции, и поношенные кроссовки. И держался он совсем не так, как ровесники, а по-взрослому спокойно, немногословно и чуть настороженно. Привычно настороженно, хотя в этом доме ему было нечего опасаться.

Собеседник его «битым мужиком» не был, плохое, что в жизни возможно, мимо него прошло, но даже он чувствовал, что юноша, которого он знал сопливым мальчишкой, видел много. Слишком много для своих шестнадцати лет. И, наверное, то, что он видел, помогло ему пробраться через половину страны с младенцем на руках, прийти к старым друзьям отца и попросить о невероятной услуге.

– Ты уверен? – Мужчина уже задавал этот вопрос, в квартире, в присутствии жены. Ответ был получен, ответ жарко обсуждался, ответ привёл к решению, на котором настаивал юноша. Но сейчас вопрос был задан совсем другим тоном. Сейчас на лестничной площадке курили двое мужчин, один из которых спросил проникновенно, как равного, которому предстояло сделать очень сложный жизненный выбор.

– У нас больше никого не осталось, Сергей Валерьевич, вообще никого, – ровным, но неимоверно грустным голосом ответил Борис. – Но я уже взрослый, я справлюсь. А ребёнку нужна семья. Ребёнок должен расти, окружённый заботой и любовью. Как я… – Он помолчал. – И вам нужна семья, Сергей Валерьевич, вам с Дарьей Александровной.

Так получилось, что своих детей у них быть не могло. Они давно перестали стараться и давно перестали думать об этом, жили друг для друга. И потому предложение Бориса не просто взорвало их маленький мир – оно дало возможность осуществить Мечту.

– Поэтому к нам приехал?

– Да, Сергей Валерьевич, – признался юноша. – Поэтому. – И перешёл на деловой тон. – Вы правда сумеете уладить проблему с документами?

– Смогу, – после короткого размышления, ответил мужчина. – У меня брат в милиции на большой должности, он поможет. Только нужно будет в Новгород поехать, он там служит.

– Расскажете ему?

– Поэтому и поможет. Я в нём не сомневаюсь. Даша понимает, что ей придётся в Новгороде пожить, здесь-то все знают, что она не была беременной, но она готова. Даже сказала, что устала от Москвы. – Он улыбнулся. – Да и мне там давно работу предлагают. Здесь у меня сейчас не очень…

Борис молча кивнул. Он знал, что может кардинально изменить жизнь этих людей, но не чувствовал угрызений совести: он сделал предложение, а принимать его – и его последствия или нет, они должны решить сами. Не маленькие.

А ведь ещё полгода назад такой ход мыслей был для него диким, совершенно невозможным.

– Ты прости, что я тебя сейчас снова спрошу, но всё-таки: может, останешься с нами? Не пропадём!

Наверное, действительно не пропадут, но будет очень трудно: что за работу Сергей отыщет в Новгороде, ещё вопрос, разве что брат поможет, а Даше точно придётся сидеть дома. И заботиться о двух детях, вместо одного, им будет много сложнее.

– Я выкарабкаюсь, – ровным голосом ответил юноша. Ровным и очень спокойным голосом, хотя больше всего на свете хотел прижаться к этому мужчине, которого видел два или три раза в жизни, и заплакать. – У меня в Питере знакомые. Папины знакомые. Они помогут.

– Ты в них уверен?

Нет, не просто не уверен – в Питере у него никого не было и именно поэтому Борис решил отправиться в Северную столицу, а не остаться в Москве, в которой можно встретить знакомых. Он уезжал в никуда, совершенно точно зная, что будет очень трудно и ничего хорошего его в Питере не ждёт. Но он не мог повесить на этих хороших людей больше, чем они уже согласились взять. Их дело – заботиться о ребёнке, и заботиться хорошо.

– Всё будет хорошо, – сказал он и уверенным жестом сдавил сигарету в консервной банке, которая замещала им пепельницу.

Только вот обмануть собеседника он не сумел.

– Что ты натворил, Боря? – очень тихо спросил мужчина.

Борис хотел отмахнуться или даже отшутиться, глядя в сторону, но не смог, просто не смог. Правда, и откровенничать не стал. Посмотрел на мужчину взглядом, в котором перестал прятать боль, и негромко ответил:

– Я вам так скажу, Сергей Валерьевич: не дай вам бог ни самому «натворить» подобное, ни даже узнать, что люди на такое способны.

26 апреля, среда

– Ваше вчерашнее настроение нравилось мне намного больше, – холодно произнёс Голубев, разглядывая Гордеева и Вербина. Причём взгляд следователя был ещё холоднее голоса. – Как быстро всё меняется.

Возражений не последовало, потому что да – быстро, а причиной изменений стала одна-единственная смерть.

– Мы с самого начала расследования имели дело только с мёртвыми подозреваемыми, – негромко напомнил Феликс. – Так что Гойда был приговорён.

– Что значит «приговорён»? – не понял Голубев. – Кем приговорён?

– Тем, кто всё это затеял.

– Ты опять за своё? Гордеев!

– Да? – вздохнул Никита.

– Есть основания предполагать, что катастрофа, в которой погиб Гойда, была подстроена?

– Экспертиза ещё не закончена, проводится она очень тщательно, предварительный вывод – всё чисто, не справился с управлением.

Полицейские думали, что следователь остановится, однако он решил расставить все точки над «i».

– Токсикология по Орлику пришла?

– Всё чисто, но…

– Никаких «но»! – рявкнул Голубев. Сегодняшнее совещание вновь проходило в Комитете, и следователь вёл себя более чем свободно. – Если токсикология не даёт чёткого положительного ответа о применении препаратов, мы не сможем доказать, что препарат применялся. Так?

– Так точно.

– Что показала токсикология?

– Всё чисто, – угрюмо повторил Никита.

– Финальная экспертиза по дому Барби есть?

– Следов посторонних не обнаружено.

– Дом Гойды обыскали?

– Этой ночью.

– Что-то нашли?

Следователь наверняка просмотрел предварительный отчёт, но ему было важно, чтобы именно Гордеев произнёс именно эти слова именно сейчас – отвечая на его вопрос.

– Предположительно, пистолет Подлого Охотника.

– И?

– И авторскую копию «Демона скучающего».

На Феликса Никита старался не смотреть.

– И? – с нажимом повторил следователь.

– Пистолет, из которого, предположительно, был убит Чуваев.

– А телефон Гойды находился в Москве в тот день, когда был убит Чуваев, который и есть Абедалониум. – Голубев выдержал паузу. – Можешь ехать домой, Вербин. Мы напишем, что ты молодец и сам нашёл своего убийцу. И это будет правдой, ведь «Мёртвую» расшифровал ты.

«Вы хотите преступника взять или отправить меня домой?»

Фраза почти была произнесена. К счастью, почти. Вербин понимал, что за ней последует безоговорочный разрыв и немедленное возвращение в Москву с самыми нелестными комментариями. На плохой отзыв ему было плевать, а на результат расследования – нет. Поэтому Феликс прикусил язык и произнёс иную фразу:

– То есть Гойда, он же Подлый Охотник, догадался, что на полотне «Мёртвая» прячется указание на него, попросил Абедалониума снять картину, а когда художник отказал – отправился за ним в Москву и застрелил?

– Да, – коротко подтвердил Голубев. – Спасибо, что ознакомил нас со своим отчётом.

– Как Гойда узнал о картине? – прищурился Вербин. – Как узнал о зашифрованном послании? Как он выяснил настоящее имя Абедалониума?

– Боюсь, этого мы никогда не узнаем.

– Но дело закроем?

– Улик достаточно.

– Я задаю элементарные вопросы, Виктор Эдуардович, – тихо сказал Вербин. – Но у меня не хватает фантазии придумать на них ответы.

– Ты сам сказал, что Абедалониум обязательно опубликует заявление, в котором всё объяснит.

– И мы закроем дело на основании заявления мёртвого человека?

На несколько мгновений в кабинете воцарилась тишина, затем Васильев потянулся к красному, как рак, Голубеву и что-то прошептал ему на ухо. Следователь вопросительно поднял брови. Васильев кивнул. И добавил пару фраз. Так же на ухо. Очень-очень тихо.

Что именно полковник сказал следователю осталось неизвестно, но лицо Голубева приняло нормальный оттенок, и он хоть и холодно, но спокойно спросил:

– Ты можешь представить альтернативную версию?

– Да, – уверенно ответил Феликс.

– Таинственный контролёр?

– Позволите начать с начала?

– Давай. – Голубев откинулся на спинку кресла и вздохнул. Однако ни в его жесте, ни в голосе не было и тени начальственной снисходительности, мол, решение я уже принял, но из вежливости послушаю. Что бы ни прошептал ему на ухо Васильев, к его аргументам следователь отнёсся серьёзно.

– Спасибо. – Вербин раскрыл записную книжку и откашлялся. И то, и другое – нарочно, но получилось естественно. – Итак, когда я понял, что в центре расследования находится знаменитый, но тщательно хранящий инкогнито художник, я решил узнать его настоящее имя.

– То есть фамилия Чуваев показалась тебе неподходящей для знаменитости? – с иронией поинтересовался следователь.

– Меня устроит любая фамилия, если будут твёрдые доказательства того, что её обладатель и есть Абедалониум, – улыбнулся в ответ Феликс. – Но доказательств не находилось, что вынудило меня обратиться за помощью к одному опытному искусствоведу. Я попросил её составить список художников, которые могли быть учителями Абедалониума.

– Его мог учить никому не известный преподаватель провинциальной художественной школы, – заметил Голубев.

– Да, я стрелял наугад, – не стал скрывать Вербин. – Но ничего другого мне не оставалось.

– Большой получился список? – спросил Васильев.

– Три фамилии. Но особенно меня заинтересовал Константин Григорьевич Зиновьев.

– Не слышал, – вставил своё слово Никита.

– А о каких художниках ты слышал? – хмуро пошутил Васильев.

– О Карле Брюллове.

– Заходил в Исаакий?

– Он рядом с «Манежем», вот и заглянул.

– Вижу, настроение у вас снова улучшилось, – пробубнил Голубев.

– Извините, – смутился Гордеев.

– Вербин?

– Зиновьев был достаточно известным в СССР художником, – продолжил Феликс. – Я посмотрел его работы, которые сумел найти в Сети, они действительно хороши. Что их объединяет с картинами Абедалониума, я, разумеется, не понял, но специалисту виднее. Кроме того, в биографии Зиновьева есть факт, который меня насторожил: последние годы жизни он провёл в Душанбе и погиб во время русских погромов тысяча девятьсот девяностого года. Его повесили на воротах собственного дома.

– Чёрт, – тихо произнёс Васильев.

– Там была жуткая история: толпа окружила дом, Зиновьев пытался уговорить погромщиков отступить, его люто избили, ещё живого повесили на воротах и подожгли. Но не уследили, огонь охватил строения, и погибла вся семья: Зиновьев, его жена и сын Борис, которому тогда было шестнадцать. Согласно тем данным, которые у нас есть, парень был очень талантлив, учился в художественной школе, много перенял у отца и собирался поступать в Суриковский.

– Подожди, не торопись, – попросил Голубев. – Какой факт биографии Зиновьева тебя насторожил? То, что его убили?

– То, что его убили в Таджикистане, – ответил вместо Феликса Васильев. – Чуваев родился в Душанбе.

– Совершенно верно, – подтвердил Вербин.

– Совпадение, – подумав, произнёс следователь.

– Пока – совпадение, но очень интересное, – протянул полковник. – Очень интересное…

– Исходя из сказанного, я предполагаю, что сын Константина Зиновьева – Борис выжил во время погрома, перебрался в Санкт-Петербург и, как я думаю, достиг здесь достаточно весомого положения, – продолжил рассказ Феликс.

– То есть всё, что нам нужно – это взять справочник и проверить всех Борисов Константиновичей Зиновьевых? – уточнил Голубев. – Провести расследование в стиле Терминатора?

– Уже проверили, – сообщил Никита. – Ни одного подходящего. Место рождения совпадает только у двоих, но они никогда не были в Таджикистане, никогда не занимались живописью, то есть не могли быть ни учителями Абедалониума, ни самим художником и не располагают достаточными средствами, чтобы оказаться спонсором.

– А какое место рождения не совпадает, если они никогда не были в Таджикистане? – поинтересовался следователь.

– Борис Зиновьев родился в Красноярске.

– Теперь понятно, – буркнул Голубев. Он по очереди оглядел полицейских, задержавшись на Васильеве, а затем покачал головой: – Я правильно понимаю, что вы трое искренне верите в то, что всё происходящее организовал человек, который вот уже тридцать лет считается погибшим?

– Вы просили альтернативную версию, Виктор Эдуардович, – тихо сказал Вербин, закрывая записную книжку.

– Она всё объясняет, – негромко добавил Васильев.

– Ничего она не объясняет, – не согласился следователь. – А главное, она ничем не подкреплена. Нет никаких доказательств.

– Версия подкреплена логикой, – продолжил настаивать полковник. – Я думаю, Витя, ты тоже не веришь, что Барби решила тряхнуть стариной, разбила девчонку молотком, а потом покончила с собой. И что Орлик так распереживался, узнав о Куммолово, что умер от сердечного приступа. И что Гойда, в гараже которого обнаружено два мотоцикла, помимо того, с которым его нашли, не справился с управлением на сухой и пустой дороге. Если бы хоть кто-нибудь из них остался жив – я бы первым посмеялся над версией Вербина. Но все якобы преступники мертвы, что наводит на вполне очевидные мысли. Меня. Тебя. И ребят. Здесь что-то не так, Витя, и нужно понять – что?

Нельзя сказать, что Васильев произнёс свой недлинный монолог чересчур эмоционально, полковник, как заметил Феликс, не любил выставлять чувства напоказ. Тем не менее речь произвела на Голубева такое же впечатление, как до этого – шёпот. Следователь покачал головой, с видом человека, исчерпавшего аргументы и только поэтому вынужденного принять чужую точку зрения, и протянул:

– Насчёт мёртвых подозреваемых я согласен, это… настораживает. А живые появились?

– С подозреваемыми пока не очень… – начал Вербин.

Голубев бросил быстрый взгляд на Васильева, но тот остался абсолютно спокоен.

– …Но вчера у нас был весьма любопытный клиент: Урмас Маанович Кукк. Предприниматель.

– Теперь ещё это, – выдохнул следователь, бросив быстрый взгляд на полковника. – Вербин, ты знаешь, кто его тесть?

– Да, меня просветили.

– Странно, что он вообще согласился с вами встретиться.

– Учитывая, кто его тесть, не странно, а интересно.

– Пожалуй, – подумав, согласился Голубев. – Как вы на него вышли?

– Кукк часто посещал особняк Ферапонтова, в том числе в те дни, когда там собирались исключительно мужчины, – доложил Гордеев. – Из всех Кукк показался мне самым подходящим для разработки с точки зрения человеческих качеств. Вторая причина заключается в том, что Кукк – известный коллекционер, прекрасно разбирается в живописи, завсегдатай аукционов и обладает прочными связями в мире искусства. Он прекрасно подходит на роль спонсора Абедалониума, организатора его карьеры.

– Так ты кого в нём подозреваешь?

– Член клуба педофилов и спонсор Абедалониума.

– Как прошла встреча?

– В начале Кукк был абсолютно спокоен, потом начал нервничать, потом сказал, что в следующий раз мы увидимся только в присутствии адвоката.

– То есть стандартно, – хмыкнул Васильев.

– Если Кукк – гомосексуалист, он мог испугаться возможной огласки, – заметил Голубев. – Я не знаком с его тестем, но по слухам, он человек старых правил и подобного не потерпит.

– Если Кукк так сильно боится тестя, вряд ли он тот, кого мы ищем, – протянул полковник.

Феликс внимательно посмотрел на Васильева, едва заметно кивнул, словно подтверждая, что услышал нечто интересное, и вернулся к разговору:

– Я вчера переговорил с Кляйном, помощником Барби, и узнал, что несколько месяцев назад Кукк избил Валентину Мульченко. Но потом щедро заплатил за… несдержанность.

– За что избил?

– Не получилось.

– Агрессия, – прищурился следователь. – Подходит.

– К сожалению, не подходит, – не согласился Вербин. – Мы ищем человека умного, хладнокровного и решительного. Даже если бы ему пришлось жениться ради карьеры, он бы использовал связь в своих интересах, а потом развёлся, не стал бы пресмыкаться перед тестем до конца жизни.

– Или он играет роль, – выдвинул свой аргумент Голубев. – Таким преступникам важно не оказаться под подозрением, а трудно придумать личину лучше, чем затюканный, полностью зависящий от тестя подкаблучник. Кто подумает, что в этой кучке дерьма бушуют такие страсти?

– Такие кучки дерьма мы обычно проверяем в первую очередь.

– Ты только что отказался от проверки, – напомнил следователь.

– Кукк избил Мульченко, – напомнил Феликс. – После такого она бы ни за что не села к нему в машину, что разрушает мою версию.

– Ей могло понравиться, – заметил Никита. – Или сам процесс, или то, сколько Кукк ей заплатил. Люди разные.

– Ну… – Вербин поморщился. – Я ничего не знаю о Мульченко, поэтому не стану спорить. Но замечание принимаю.

– Давайте подытожим, – произнёс Голубев. – Просто для того, чтобы понять, как далеко нас унесло от реальности. – И выдержал короткую паузу. – Итак, в настоящий момент мы предполагаем, что известный бизнесмен Урмас Маанович Кукк является спонсором Абедалониума. Так?

– Совершенно верно. – Вербин был автором альтернативной версии, и ему выпало отвечать.

– Какое отношение Кукк имеет к преступлениям?

– Связь с Ферапонтовым и Орликом подтверждена, но принимал ли Кукк участие в изнасиловании и убийстве Кости Кочергина и других мальчиков, мы не знаем, и с теми материалами, которые у нас есть, доказать это невозможно. С преступлением Иманова всё ещё сложнее, поскольку нет прямой связи. Предположительно, Кукк мог заинтересоваться причиной самоубийства Сары Имановой, взломать компьютер Ильяса – это сделал Клён, и найти обличающее видео. Аналогично с Барби: они общались, Кукк мог заподозрить Барби в убийствах и каким-то образом добраться до её «трофеев». А мог подставить Барби…

– Кто убил Мульченко? – резко спросил следователь.

– Это такой же интересный вопрос, как был ли Гойда Подлым Охотником? Все заметили, что моя версия становится всё более сомнительной?

– Разумеется.

Но несмотря на заданный вопрос, а главное, на полученный ответ, уверенности Феликс не потерял.

– Если исключить Иманова, которого, как я думаю, добавили в историю только для того, чтобы нас запутать, мы имеем дело с тремя абсолютно разными серийными убийствами: изнасилование и убийства мальчиков; истязания и убийства молодых женщин; хладнокровные убийства мужчин. И нам дают трёх разных преступников, что логично, потому что ни один психиатр не согласится с тем, что столь разные преступления совершил один человек. И я бы не согласился, но есть нюанс: мы не нашли преступников, нам их выдали. Мы получили улики и их мёртвые тела. И пока нет внятного объяснения, для чего всё это сделано, каков мотив Абедалониума, пожертвовавшего собой ради раскрытия четырёх преступлений, я не смогу отделаться от подозрения в том, что эти три преступления совершил один человек.

– Пойдёшь против науки?

– Улик нет, чтобы идти против науки, – признал Вербин. – Но от мысли я не избавлюсь.

– Не зря о твоём упрямстве легенды слагают, – проворчал следователь. Но проворчал очень тихо, и было непонятно, ругается он или говорит с уважением.

– Перед совещанием я получил ещё кое-какую информацию, – произнёс после короткой паузы Феликс. В действительности, раньше, но сообщить о ней решил сейчас. – В частном разговоре моя знакомая, весьма талантливый искусствовед, высказала предположение, что четыре полотна из частной коллекции написаны не Абедалониумом.

– Это как? – растерялся Голубев.

– Это может понять только человек, окончивший Академию художеств, – развёл руками Феликс. – Полина сказала, что работы практически неотличимы по стилю, но уверена, что эти четыре картины написал другой человек.

– Наконец-то ты начал правильно изъясняться, – машинально заметил Никита.

– Это ваш болотный воздух, – машинально ответил Вербин.

Начальство оставило художественную пикировку без внимания.

– Что за Полина?

– Искусствовед.

– А-а. – Следователь почесал кончик носа. – Кого она подозревает?

– Она никого не подозревает, она высказала предположение.

– А почему она его высказала?

– Потому что она, по моей просьбе, изучила работы Абедалониума.

– Ты полон сюрпризов.

– Не я, а она.

– Тогда уж он – Абедалониум.

– Это так. – Феликс помолчал. – Полина сказала, что, учитывая невероятное сходство работ, речь идёт или об учителе, или об ученике.

– То есть у нас два художника?

– Получается.

– И как это согласуется с твоей версией?

– Никак не согласовывалось до тех пор, пока не пришло ещё одно сообщение о Константине Зиновьеве: по неподтверждённым данным, в тысяча девятьсот девяностом году у него родился второй ребёнок. И теперь всё встало на свои места.

– Что «всё»?

– Зиновьева убили погромщики в Душанбе, но его дети выжили. Борис наверняка многое перенял у отца, а потом передал брату или сестре. Поэтому у нас два художника.

– То есть дети Зиновьева и есть Абедалониум? – уточнил Голубев.

– Да, – подтвердил Феликс. – А Чуваев – подставная фигура. Его убили, чтобы мы не искали Абедалониума, заявление которого мы скоро услышим.

Долго, почти минуту, следователь молчал, вычерчивая в блокноте абстрактное сплетение прямых линий, после чего подвёл итог:

– После выступления Абедалониума я заявлю, что нужно всё проверить. И у нас будут сутки для подтверждения твоей фантастической версии – дольше я тянуть не смогу. – Голубев не сказал, что принял версию, но сказал, что не против, чтобы оперативники ею занимались. – Успеешь – хорошо, не успеешь – мы все пойдём по той дороге, вдоль которой лежат железобетонные улики. Мы все, Вербин, включая тебя, потому что больше нам ничего не останется.

– Я понимаю.

– Мы договорились?

– Да. – Или он подтверждает свою версию в крайне сжатые сроки, или принимает версию Абедалониума. – Мы договорились.

Прокомментировать его слова следователь не успел: поднёс к уху подавший голос телефон, несколько мгновений слушал сообщение, потом ответил:

– Ясно. – Положил трубку и угрюмо сообщил: – Сегодня ночью в своей мастерской была убита Лидия Дабре.

* * *

– Почему тебя не вызвали?

Селиверстов отставил бокал с белым вином, который успел взять, и удивлённо посмотрел на Кукка.

– Ты серьёзно?

– Разумеется, – жёстко ответил Урмас. И тут же добавил: – Предупреждаю: я только на себя ничего брать не собираюсь. Если что-то случится…

– Что именно ты не собираешься брать? – перебил Кукка Фёдор. – Если я правильно понял, тебе ничего не предъявили.

– Но как они со мной говорили! Как смотрели!

– Они на всех так смотрят.

– Тебя там не было! Ты всегда остаёшься в стороне!

На этот раз они расположились за самым дальним столиком полупустого зала, и никто не обратил внимание на эмоциональное восклицание Урмаса. Впрочем, оно не получилось громким, поскольку Кукк, в целом, держал себя в руках.

– Не хочешь объясниться?

– Могу предположить, – размеренно произнёс Селиверстов, поднимая бокал.

– Ну?

– Я не был у Ферапонтова лет пять, если не больше, вот мой телефон и не засветился.

– Ты знал, что так будет?

Кукк не спрашивал, а Селиверстов не счёл нужным отвечать, поскольку не разглядел в глупой фразе ничего вопросительного.

– Ты знал, что так будет? – с нажимом повторил Урмас.

– Откуда?

– Я не знаю откуда, но ты… – Кукк коротко выругался. – Ты никогда не попадаешься.

– Не волнуйся, я уже понял, что в случае чего ты меня с удовольствием сдашь, – спокойно произнёс Селиверстов.

– Тебя это не беспокоит?

– Я по-прежнему уверен, что им нечего нам предъявить. И если ты…

– Я помню, – перебил Фёдора Урмас. – Нужно быть стойкими.

– Именно.

– Я буду.

– Спасибо.

Кукк нервным жестом разгладил на коленях салфетку и поинтересовался:

– Кстати, ты уже слышал, что случилось с Лидией Дабре?

– А что с ней случилось? – удивился Селиверстов.

* * *

Информация о смерти Лидии Дабре оказалась преувеличенной. Возможно, специально преувеличенной, ради пиара: у больницы собрались репортёры и полицейским пришлось проникать в здание через приёмный покой.

– Входная дверь в мастерскую осталась приоткрытой, и соседи это заметили, – на ходу пересказывал Никита пришедший отчёт. – Не сразу, конечно, но внимание обратили, заглянули, позвали Лидию, не услышав ответа, прошли внутрь и обнаружили её в спальне.

– В мастерской есть спальня? – удивился Феликс.

– Там несколько комнат, – ответил Никита. И продолжил: – Подойти к женщине соседи побоялись, а поскольку Лидия не шевелилась, решили, что она мертва. Но всё равно вызвали «Скорую»… и полицию, конечно, которые и обнаружили признаки жизни.

Какие именно «которые», Гордеев не уточнил, но это особого значения не имело.

– Судя по всему, нормальные признаки, раз Лидия готова принимать посетителей, – обронил Феликс.

– Ей досталось крепко, но не смертельно, – подал голос сопровождающий полицейских врач. – Сотрясение мозга, два сломанных ребра, а в остальном синяки и ссадины.

– Половой акт?

– Да. И, судя по повреждениям, это было изнасилование. Под ногтями обнаружены частички кожи и крови предполагаемого насильника, их уже исследуют. – Они остановились у двери в палату. – Прошу вас не затягивать встречу.

– Мы постараемся, – пообещал Гордеев.

Выглядела Лидия ужасно. То, что врач назвал «синяками и ссадинами», превратило лицо молодой женщины в страшную маску боли: припухлости, кровоподтёки, ужасный цвет кожи – узнать в несчастной жертве элегантную красавицу не было никакой возможности.

– Добрый день, Лидия Сергеевна.

– Полицейский Феликс, – прошептала девушка, попытавшись улыбнуться. Попытка не удалась.

– Как вы себя чувствуете?

– На болеутоляющих.

Об этом она могла не говорить.

– Кто на вас напал? – перешёл к делу Никита.

– Я не знаю.

– Почему вы открыли ему дверь?

– Он назвался курьером из «Манежа».

– Вы ждали курьера?

– Нет. Но он… Он был убедителен. – Судорожный вздох. Или всхлип. – И вежлив.

– Чего он хотел?

– Ничего.

– Ничего?

– После того как я открыла дверь, он больше ничего не говорил. Только бил меня и иногда ругался. И… затащил в спальню. Я к тому моменту почти… почти не сопротивлялась. Но чувствовала это унижение. – На этот раз отчётливо прозвучал всхлип. А пульс стал резко расти. – Этот кошмар.

– Похоже, нас сейчас выведут, – пробормотал Феликс.

Врач выразительным взглядом подтвердил, что Вербин не ошибся, но у Гордеева оставался ещё один вопрос:

– Лидия Сергеевна, посмотрите, пожалуйста, вы узнаёте кого-нибудь из этих людей?

Увидев третью фотографию, молодая женщина вновь судорожно выдохнула, а на её глазах выступили слёзы.

– Он?

– Да… – Она отвернулась и шёпотом повторила: – Да.

///

– Так просто? – Вербин покрутил головой. – Настолько просто?

Феликс никого не обвинял, понимал, что за пару дней невозможно было выяснить, что Арсен снимает соседнюю квартиру, балкон которой вплотную примыкал к балкону его жилища.

– Здесь главное высоты не бояться, – произнёс Гордеев, оценивая расстояние. – А перелезть – раз плюнуть. – Помолчал. – Ушёл поздно вечером, чтобы никто не видел. А тот балкон легко открывается снаружи.

Это уже проверили.

А во время проверки выяснили, что квартира находится в соседнем парадном, за которым, разумеется, не следили. А ещё в том парадном был чёрный ход, поэтому Арсену не пришлось проходить мимо полицейских. В десять вечера курьер доставил две пиццы, в начале двенадцатого Арсен напал на Лидию. Телефон остался в квартире, как и две пиццы… точнее, одна – вторую Клён съел.

– Вряд ли он вернётся.

– Это было бы весьма… опрометчиво с его стороны, – согласился Гордеев.

– Но почему он не уничтожил компьютеры?

Большую гостиную двухкомнатной квартиры можно было с полным основанием называть «машинным залом» из-за мониторов, системных блоков, ноутбуков и прочего компьютерного «железа», за которым даже стены можно было разглядеть с большим трудом. Аппаратура чётко указывала на род занятий Арсена, и Никиту удивило, что она, судя по всему, пребывала в рабочем состоянии.

Но он ошибся.

– Клён за собой убрал, – доложил отвлёкшийся от работы криминалист. – Все машины девственно чисты.

– Это как? – не понял Гордеев.

– Скорее всего, на компьютерах был установлен «спящий агент» с приказом провести многократное стирание системы при получении сигнала извне. Всё это проделано, и восстановить информацию не представляется возможным.

– Когда пришёл сигнал? – быстро спросил Никита.

– Понятия не имею. – Криминалист развёл руками, а в следующий миг указал на один из ноутбуков. – Но есть и хорошая новость: эта машинка разрядилась, и если выяснится, что она разрядилась до поступления сигнала, это будет означать, что на ней сохранилась вся информация.

– Увези его отсюда, – выдохнул Гордеев. – Увези и вскрывай максимально аккуратно. Мне нужен это ноутбук, ты понял?

– Понял.

– Действуй. – Никита перевёл взгляд на Вербина. – Что скажешь?

– Нам нужен этот ноутбук, – почти равнодушно произнёс Феликс.

– Да. – Гордеев помолчал. Потом вспомнил, с кем говорит, оценил тон, которым была произнесена фраза, и насупился: – Что не так?

– Нам нужен этот ноутбук, поэтому он у нас есть.

– Он случайно разрядился, а здесь полно компьютеров. – Никита обвёл рукой комнату. – За всеми не уследишь.

Вербин молча кивнул.

– Чёрт, Феликс, я скоро начну думать о тебе так же, как Голубев. – Гордеев покрутил головой. – Ну, чем ты опять недоволен?

– Лидия осталась жива.

– Это же хорошо!

– Две ошибки подряд, Никита, две ошибки подряд: с ноутбуком и с Лидией. – Вербин засунул руки в карманы и улыбнулся: – До сих пор он себе такого не позволял.

* * *

– Все эти дни вы задавались вопросом почему я молчу. Настало время дать ответ. И ответ прямой. И честный. Я хранил молчание по двум причинам. Во-первых, чтобы не спугнуть тех, чьи грязные делишки я собирался выставить на всеобщее обозрение. Во-вторых, всё это время я молчал, потому что умер. Меня убили за то, что я отказался снять с экспозиции одну из картин. И сейчас вы слушаете мёртвого человека. Я сделал эту запись заранее, на тот случай, если меня убьют, и поэтому не знаю, кто именно меня убил. Или кто меня заказал. Я не могу дать полиции подсказку, но надеюсь, что они отыщут преступника. Круг подозреваемых невелик, но в него входят весьма влиятельные люди, и именно это обстоятельство заставило меня в своё время… испугаться. Мне трудно признаваться, но я испугался. Я испугался так сильно, что молчал очень долго. Слишком долго. И начал я молчать двенадцать лет назад, когда увидел в парке человека, убившего другого человека выстрелом в затылок…

Своё заявление, записанное изменённым голосом, Абедалониум не только разослал блогерам и СМИ, но и выложил в Сеть. Ровно в два часа дня файл автоматически выгрузился во все социальные сети художника и на многие открытые площадки. К половине третьего его прослушали полтора миллиона раз.

– Вторую ночь в Куммолово я решил провести на улице, благо, было достаточно тепло, и не сразу понял, что меня разбудило. К счастью, я не подал голос и не сильно заворочался: я молча расстегнул спальный мешок, привстал, огляделся и заметил двух мужчин, копошащихся примерно в полусотне метрах от меня. Я сразу понял, что дело нечисто, некоторое время сидел неподвижно, затем бесшумно поднялся и сумел незамеченным проскользнуть к дороге. Я собирался добраться до своей машины и уехать, а за вещами вернуться днём, но в темноте ошибся и вышел к машине незнакомцев. Подумал и на всякий случай сфотографировал её номер. Затем спрятался, дождался, когда они уедут, а на рассвете отыскал замаскированный колодец и заглянул в него…

Сообщение о том, что Абедалониум заговорил, Вербин и Гордеев услышали по радио. Никита отыскал в Сети файл, Феликс в это время парковался, после чего полицейские запустили его и принялись внимательно слушать. Не останавливая и не обмениваясь впечатлениями.

– …Сказать, что я был потрясён, значит, промолчать. Я знал Барби как весёлую, никогда не унывающую женщину. Я представить не мог, что под оболочкой скрывается не просто жёсткая сутенёрша, но настоящий монстр, ненавидящий молодых женщин за их красоту и свежесть…

Веронике не нужно было делать пометки – она уже написала статью, в которой проанализировала заявление Абедалониума, и сделала предварительные выводы. И сейчас, вполуха слушая трансляцию, она неспешно перечитывала её, подчищая неудачные обороты и расставляя «забытые» запятые. Спокойно и неторопливо редактировала текст, поскольку собиралась выложить его минут через десять после того, как закончится выступление.

– Вы наверняка задумались над тем, как мне удалось узнать так много? Не стану скрывать: незаконным способом. У меня есть помощники, которые взламывали компьютеры людей, на которых я указывал, взламывали пароли файлов и находили материалы, от которых волосы вставали дыбом. Находили фотографии и видеозаписи, которые у нормальных людей могут вызвать только омерзение. А они, эти люди, пересматривают эти страшные материалы, наслаждаясь тем, что творили…

Обращение оказалось длинным, но мало кто его остановил, «чтобы дослушать потом»: люди понимали, что за каждым словом Абедалониума – кровь, преступление, жертвы, и старались не упустить ни слова. Не каждый день в прямом эфире транслируют разгадку настоящих убийств.

– Я хотел закончить послание красивым жестом, хотел раскрыть инкогнито, явиться в полицию и ответить на их вопросы. И на ваши вопросы, друзья. Я хотел так сделать, но раз я умер, то пусть в истории останется один-единственный секрет – моё настоящее имя. Вы знаете меня как Абедалониума, и я останусь им навсегда.

Ада сняла наушники, медленно вернула их в футляр и посмотрела на Полину, которая проделывала точно такую же операцию.

– На этом всё? – спросила девушка. – Теперь всё встало на свои места?

– Не уверена, – покачала головой Кожина. – Феликс ни за что не примет преподнесённые на блюдечке результаты.

* * *

– Теперь всё встало на свои места? – мрачно спросил Васильев, едва Гордеев и Вербин переступили порог кабинета.

– Чушь, – коротко, но очень уверенно высказался Феликс.

– Почему? – Полковник жестом предложил оперативникам расположиться за столом. – Я не сомневался, что ты ответишь именно так, но хотелось бы понимать твои резоны.

Шутке никто не улыбнулся – обстоятельства не располагали.

– Абедалониум перечислил именно те версии, которые мы обсуждали, – ответил Феликс. – Версии, выстроенные на тех уликах, которые мы от него получили, а значит, ложные.

– Но улики настоящие.

Да, так будут говорить все: и руководство, и журналисты, и общество. И спорить с ними Вербин не мог, потому что улики действительно были настоящими, он в этом не сомневался.

– Заявление направлено на то, чтобы вбросить в медиапространство свою трактовку событий и заставить нас принять её в качестве единственно верной.

– Как нас заставишь?

– Давлением общества, – пожал плечами Вербин. – Люди хотят, чтобы им внятно объяснили, что произошло.

Он не сказал «хотят знать правду», а собеседники его не поправили. И Васильев, и Гордеев понимали, что Феликс прав.

– Руководство хочет, чтобы происходящее как можно скорее закончилось внятным, приемлемым для всех объяснением. Желательно с наказанием виновных. Поэтому Голубев до сих пор не звонит: сейчас его расспрашивают, насколько объяснения Абедалониума соответствуют уликам. И Голубев скажет, что на сто процентов – ничего другого ему не остаётся.

– Витя дал тебе сутки, – угрюмо напомнил Васильев. – И поверь, он своё слово сдержит. – Полковник помолчал. – Ну, может, не сутки, но до утра время точно есть.

– До утра… – Феликс переглянулся с Гордеевым и улыбнулся. – Постараемся успеть.

– Что задумали? – спросил Васильев.

– Почему вы мне поверили, Андрей Андреевич? – неожиданно спросил Вербин.

Полковник помолчал и усмехнулся, глядя Феликсу в глаза:

– Потому что ты предложил красивую версию, которую интересно крутить.

– Нет, – покачал головой Вербин. – Я предложил фантастическую версию, абсолютно киношную. Вы обязаны были меня высмеять или предложить протрезветь. Моя версия подразумевает, что шестнадцатилетний паренёк, потерявший в кровавом погроме обоих родителей, дом и будущее, сменил имя, завладев чужими документами, скорее всего, свидетельством о рождении, поскольку в нём нет фотографии, проехал через половину страны с младенцем на руках, начал новую жизнь и добился в ней успеха. А ещё, возможно, втайне стал знаменитым на весь мир художником, исполнив мечту детства. Почему вы согласились с моей версией, которая никак не объясняет, для чего мальчишке понадобилось менять имя?

– Потому что в тысяча девятьсот девяностом году погромщики растерзали семью Бориса Зиновьева и сожгли его дом, – медленно произнёс Васильев. – Возможно, произошло что-то ещё более страшное, возможно, было только это, но я уверен, что именно случившееся заставило парня сменить имя, оставило на душе неизгладимый след и…

– Наполнило яростью, – вдруг понял Вербин.

– Да, – согласился полковник.

– Невозможно представить, что он пережил, – добавил Гордеев.

– Пережил и теперь несёт в себе.

– Ярость, – повторил за Феликсом Васильев.

– И гнев. – Вербин помолчал. – Жуткое сочетание.

– Шестнадцать лет назад кто-то начал убивать гастарбайтеров из Таджикистана, – продолжил полковник. – Открыл настоящую охоту, причём, с характерным почерком: убийца перерезал жертвам горло. Исходя из этого, мы решили, что в диаспоре начались внутренние разборки, стали копать в этом направлении, но быстро выяснили, что ошиблись: не все убитые оказались связаны с торговлей наркотиками. Тогда начальство решило, что мы имеем дело с преступлением на почве ненависти, и распорядилось искать «фашистов». Провели оперативную работу, ребята с «земли» взяли двух болванов, забрали прямо с клубного мероприятия, отрапортовали, что дело раскрыли, только парни оказались непричастны, болтали помолодости много, чтобы впечатление произвести, попали под горячую руку и едва не испортили себе биографию. Убийства тем временем продолжались. Мы вывели на улицы почти вдвое больше патрулей, но всё без толку. А видеокамер в те времена было очень мало, и преступник с лёгкостью их избегал. Мигранты перестали ходить по одиночке, но это его не смутило, и у нас появилось три эпизода с двойным убийством: одного ранит, второго догонит, горло перережет, потом к первому вернётся – добьёт.

– Хорошо подготовленный физически, – оценил Феликс.

– И хорошо работающий ножом, – уточнил Никита.

– А потом случился большой скандал. – На замечания подчинённых Васильев не среагировал. – Слышали такое имя: Баходурхон Хаёев?

– Нет.

– Нет.

– Таджикский писатель. Сначала активно выступал на митингах националистов, но после начала гражданской войны перебрался в Москву, стал общественным деятелем в сфере правозащиты и специально приехал в город, посмотреть, как полиция борется с фашизмом. Пробыл у нас три дня, везде появлялся в сопровождении журналистов и под усиленной, разумеется, охраной. Потом соблаговолил сообщить, что «полиция делает всё возможное, но могла бы стараться лучше», и вернулся в Москву. Но до дома не доехал – ему в подъезде горло перерезали. И после этого убийства прекратились.

– Просто прекратились? – Феликс понял, что ожидал именно такого ответа.

– Просто прекратились, – подтвердил полковник. – Как в случае Подлого Охотника. Убийства прекратились, словно убийце…

– Стало скучно, – неожиданно закончил за Васильева Вербин. И прищурился: – Словно он потерял к происходящему всякий интерес.

шестнадцать лет назад

– Это…

– Да, – вздохнул он, отводя взгляд. – Это именно то, что тебе кажется.

Юлить не имело смысла. Никакого смысла, настолько всё было очевидным.

– О господи.

Она не прошептала, не выдохнула, не вскрикнула. Показалось, что она подумала, а он услышал. Они знали, что он слышит всё, о чём она думает. Чувствует всё, что чувствует она. Понимает каждый жест. А она всей собой ощущала его. И странно, что ему удавалось так долго скрывать от неё… себя. Себя настоящего. Себя, которого она, возможно, чувствовала, но увидела только сейчас.

Случайно.

Судьбе почему-то нравится играть в случайности. Нравится представлять предопределённое оказией.

Она проснулась среди ночи, потому что его не было рядом. Подумала, что пошёл попить, или в туалет, или ему позвонили, и решила подождать. А потом услышала, как открылась и закрылась входная дверь, очень тихо, не различила, если бы задремала, и поняла, что он выходил из квартиры. Выбежала встречать… Романтично, в одной футболке… В его футболке, которая была ей чересчур велика, которую она обожала надевать, когда ночевала у него…

Выбежала. Увидела его на кухне.

И сразу всё поняла.

Ведь о том, что кто-то убивает гастарбайтеров, говорил весь город. А на его брюках была кровь, потому что сегодня он не сумел сделать всё чисто. Случайность… А на рабочем столе лежал нож. Не кухонный. Чёрный боевой нож, предназначенный для человека. Но главное – взгляд. Взгляд всё сказал. Успел сказать до того, как он его спрятал. Взгляд спрятал. Нож остался на столе.

– Не думаю, что Господь когда-нибудь меня простит, – тихо сказал он. – Но у тебя есть шанс не касаться всего этого.

– О каком шансе ты говоришь? – Она действительно не понимала. Потому что в голове звенело, внутри было очень-очень холодно, а губы и руки дрожали. Дрожали так, словно нож предназначался ей.

– Твой шанс – ни о чём меня не спрашивать. А ещё лучше… – Он помолчал, потому что никак не мог, а точнее, очень боялся произнести следующую фразу. – Будет лучше нам с тобой…

И почувствовал, что она сжала его руку. Почувствовал, потому что до сих пор не поднимал голову, прятал глаза, даже когда услышал, что она сделала шаг. Не смотрел на неё.

Он тоже дрожал, но её прикосновением понял, что она – перестала.

– Не надейся ни на первое, ни на второе. – Она сказала твёрдо.

Он вздрогнул.

Она повторила:

– Не надейся.

И тогда он понял, что она будет рядом навсегда. И перестал дрожать. Прижал к себе крепко, не позволяя ей посмотреть в его глаза. В которых стояли слёзы. Он очень хотел, чтобы она воспользовалась шансом. Он был уверен, что умрёт, если она воспользуется шансом.

А когда слёзы высохли, и он почувствовал, что голос не будет дрожать, он рассказал то, что не рассказывал никому, и думал, что никогда не расскажет. Что умрёт с этой болью.

– Бывают ночи, когда мне начинает сниться сон. Только это не сон. Мне начинает сниться то, что было. Было так давно, что прошла целая жизнь, но было на самом деле. И осталось со мной навсегда. Я стараюсь не вспоминать о том, что было, и у меня получается, но я не могу контролировать сны, и оно – то, что было – приходит в них. Когда я начинаю видеть сон, который не сон, у меня появляется непреодолимое желание, которому совершенно невозможно противиться. А когда я избавляюсь… от желания, возвращаются спокойные дни, недели, месяцы и даже годы. Я словно приношу жертву. Или прохожу курс терапии. Я нормально себя чувствую, живу полной жизнью, запрещая себе вспоминать о том, что было. И то, как я избавился от желания. Я словно машина, которой поменяли летнюю резину на зимнюю. Избавление от желания стало для меня естественным процессом, который необходимо сделать, но оно не запоминается. Я не вспоминаю избавление, оно не приходит во снах. Я просто меняю резину. Живу. Но через какое-то время, которое может быть очень разным, сон возвращается, и я вновь начинаю… скучать. Я долго думал, как определить, что происходит. Для себя думал. Может показаться странным, но мне нужно было найти слово, нужно было зацепиться за что-то… И однажды слово пришло. И я сразу понял, что оно – правильное: когда возвращается сон, я начинаю скучать. Мир тускнеет, из него исчезают краски, а звуки делаются тише. Я становлюсь рассеянным, но не раздражённым – именно рассеянным. Сначала. Но если я не нахожу то, что развеет скуку, я становлюсь раздражительным и злым. Память ни к чёрту. Полная несдержанность. Неконтролируемая ярость. Приступы гнева. Однажды я попробовал превозмочь самого себя. Я решил, что нужно перетерпеть, и тогда всё пройдёт, что навсегда избавлюсь от скуки… На третий день пришлось запереться в квартире, потому что стал невозможен для окружающих. На четвёртый перестал подходить к телефону, потому что не мог произнести ничего, кроме ругательств. На пятый всё едва не закончилось помутнением сознания… Не закончилось, потому что я убил первого попавшегося прохожего. Забил до смерти обрезком водопроводной трубы, который отыскал на свалке за пять минут до встречи. Чудом не попался. – Он помолчал. – Тогда я понял, что терпеть бессмысленно, что я всё равно убью, и надо выбрать, как это будет: обдуманно, хладнокровно покормив зверя, или глупо и кроваво, поддавшись порыву и разрушив свою жизнь.

– Тогда тебе хватило одного? – почему-то спросила она.

– В тот раз их было четверо. Одним и тем же обрезком трубы.

Она всхлипнула.

– Я никогда не знаю, сколько потребуется… раз. Это так же непредсказуемо, как время, через которое начинает приходить сон, а мною – овладевать скука. Однако сон не означает, что я должен сразу броситься… избавляться от желания. Вовсе нет. Сначала я должен понять, каким образом разогнать скуку. Не просто скуку, а именно эту, что овладела мною сейчас. Я обдумываю разные способы… избавления, разных… действующих лиц, до тех пор, пока не нахожу нужное, затем составляю план, начинаю претворять его в жизнь, шаг за шагом, раз за разом… И в какой-то момент понимаю, что удовлетворён, скука ушла и можно спокойно жить дальше. – Он помолчал. – И это… это никогда не связано с сексуальным желанием. Отнимая жизнь, я не кончаю. Не вдыхаю чужую силу. Я избавляюсь от чего-то внутри, от того, что постепенно нарастает, становится сильнее, начинает захватывать меня, а потом… разлетается вдребезги. До следующего раза.

– И тогда ты снова берёшься за нож?

– Нет.

– Нет?

– Я неспроста выбрал это слово – скука. – Он посмотрел на нож, который стал его спутником в этот раз. – Мне каждый раз приходится искать новое, и я никогда не возвращаюсь к тому, что уже было. Я не знаю, чего захочу в следующий раз.

– Но всегда смерть?

– Только смерть, – подтвердил он. – И я… – Он чуть ослабил объятия и посмотрел ей в глаза: – Давай ты всё-таки воспользуешься шансом?

– Ты боишься, что однажды скука потребует убить меня, – догадалась она.

Он промолчал.

Она погладила его по щеке, мягко, очень мягко, и тихо произнесла:

– Я хочу, чтобы ты мне всё рассказал. Ты – мне.

– Абсолютно всё? – прошептал он.

– Абсолютно всё, – уверенно ответила она. – И начни с того сна, который на самом деле не сон.

Он вздохнул, а затем очень-очень грустно спросил:

– Не боишься сойти с ума?

И услышал то, что могла сказать только она, только ему:

– С тобой я не боюсь ничего.

26 апреля, среда

Теперь всё зависело от них и только от них. Город, да и вся страна, гудели. Заявление Абедалониума обсуждали все причастные к миру искусства люди, любители живописи и те, кто просто заинтересовался громким скандалом. От полиции и СК требовали немедленных ответов, СК и полиция их формулировали, пытаясь объяснить, что слова известного, но одновременно – абсолютно неизвестного художника не являются истиной в последней инстанции, нуждаются в проверке, а на проверку требуется время. Общество слушало СК и полицию, но окончательные ответы хотело получить прямо сейчас. А лучше – ещё вчера. В результате Голубева рвали на части: и начальство, и журналисты; Васильев сказал, что все вопросы к полиции возьмёт на себя, то есть будет отбиваться, а Вербин и Гордеев могут заниматься расследованием.

«Но чтобы без результатов не возвращались!»

Пришлось пообещать не возвращаться.

Радовало во всей этой катавасии одно: расследование перешло из «важных» в разряд «озвереть, насколько важное!». Что ускоряло любые необходимые процедуры до световых скоростей: запросы из группы Гордеева отрабатывались в первую очередь, исследования проводились в первую очередь, а требования выполнялись молниеносно.

– Итак, если Полина не ошиблась, и художников действительно два, то это живущий под чужим именем Борис, сын Константина Зиновьева, и его… сестра? – Никита посмотрел на сидящего за рулём Вербина.

– Или брат, – невозмутимо ответил тот.

– В тысяча девятьсот девяностом Лидию Добродееву подкинули в детский дом, и очень быстро, чуть ли не через пару недель, удочерили. Клён, если верить документам, вырос в семье.

– Мы не успеем это проверить.

– Сам знаю.

– Арсен и Лидия были знакомы?

– Как думаешь, сколько в Новгороде дворов? – язвительно поинтересовался Никита. – Поверь, не так мало, как кажется из столицы.

– Тем не менее вопрос интересный, – протянул Феликс.

– Как и тот, почему Арсен избил Лидию?

– Это мы поймём, когда узнаем, кто из них приходится родственником Борису Зиновьеву.

– А Чуваев не может оказаться Борисом? – неожиданно спросил Гордеев. – Возраст подходящий, и с Арсеном он приятельствовал.

– Я думал об этом, но нет, – покачал головой Вербин. – Полагаю, Чуваев оказался в команде, потому что знает Бориса Зиновьева со времён Душанбе, и знает, что тот живёт под чужим именем. Борис взял его в дело и хорошо платил за службу, но постепенно Чуваев подсел на наркотики, стал слабым звеном, и от него избавились. К тому же смерть «Абедалониума» идеально вписывалась в план.

– Допустим. Но почему Арсен хотел убить Лидию? – спросил Никита. И сам себе ответил: – Если предположить, что Арсен – младший брат Бориса, то он, возможно, решил замести следы. В этом случае в живых остаются только Зиновьевы, которые друг друга не сдадут. – Гордеев просмотрел пришедшее сообщение. – Так, есть подтверждение, что Кукк бегло говорит по-эстонски и периодически там бывает. Ходили даже слухи, что он переводил деньги в фонд поддержки эстонских фашистов, но тестю удалось замять дело.

– То есть Кукк периодически появляется на родине?

– Да. И у него второе гражданство – эстонское.

Вербин остановил машину и улыбнулся:

– Значит, не он.

Закончив совещание с Васильевым и наметив план действий, Феликс и Никита вернулись в больницу. Журналисты разбрелись, у них появилась новая сенсация – заявление Абедалониума, и никто не помешал полицейским пройти через главный вход. А в главном холле их встретил адвокат Лидии – Григорий Леонидович Камин. Который взял с места в карьер:

– Вы разве не понимаете, что моя клиентка подверглась жестокому нападению и ей необходим отдых?

– Мы проконсультировались с врачами. – Никита тоже не стал тратить время на приветствие. – Они сказали, что ваша клиентка в состоянии ответить на несколько вопросов.

– Которые необходимо задать прямо сегодня?

– Завтра утром руководители ГУВД и СК будут комментировать известное вам расследование. К этому времени они должны обладать максимально полной информацией.

– Разве заявление Абедалониума не расставило все точки над «i»?

– Мы обязаны перепроверить каждую мелочь, – подал голос Вербин.

Камин повернул в его сторону голову и после короткой паузы спросил:

– А вы тот самый москвич?

– Приятно, когда тебя называют «тем самым», – улыбнулся в ответ Феликс.

– Это не комплимент.

– Вы ещё можете изменить точку зрения.

Адвокат громко фыркнул.

Однако объяснения Никиты ему пришлось принять и Камин, молча, но с недовольным выражением на лице, поднялся с оперативниками в палату.

– Лидия Сергеевна.

– Полицейский Феликс! Рада видеть вас снова.

Выглядела молодая женщина по-прежнему плохо, ведь следы побоев будут сходить долго, но чувствовалось, что она «ожила» и почти победила утреннюю слабость.

– Вижу, вам намного лучше.

– Современная медицина творит чудеса.

– Но это не значит, что вы можете здесь надолго задержаться, – влез в разговор Камин.

– Мы помним нашу договорённость, Григорий Леонидович, – не глядя, ответил Вербин. – Лидия Сергеевна, у вас великолепный адвокат, готовый сражаться за вас, как лев.

– Спасибо.

Стул в палате оказался всего один, трогать стоящее у окна кресло Феликс не стал, поэтому полицейские и Камин остались стоять рядом с кроватью.

– Кто вам посоветовал обратиться к адвокату?

– Разве это не естественно? – удивилась молодая женщина.

– Естественно для человека, которого в чём-то подозревают, или он считает, что может оказаться подозреваемым.

– Значит, я насмотрелась американских фильмов. – Лидия попыталась изобразить улыбку. Получилось не очень. – В них советуют не пренебрегать помощью юристов при общении с полицией.

– То есть Григорий Леонидович останется? – уточнил Феликс.

– Да, он останется.

– В таком случае, давайте перейдём к вопросам, их не очень много.

– Надеюсь, что совсем мало: днём я поспала, но чувствую, что скоро силы вновь меня покинут.

– По сути у меня к вам всего два вопроса, Лидия Сергеевна. Первый звучит так: вы сами убили Арсена или только одурманили его, а ваш сообщник убил Арсена, а затем расчленил тело?

В палате установилась звенящая тишина. Никита соорудил на лице вопросительное выражение. Лидия вздохнула – бесшумно, некоторое время смотрела Вербину в глаза, а затем перевела взгляд на Камина. Который хладнокровно поинтересовался:

– Какой второй вопрос? – Он действительно был превосходным адвокатом.

– Мне нужно имя сообщника.

– Существующего, как я понимаю, исключительно в вашем воображении?

– Ваша клиентка понимает, что я имею в виду.

– Моя клиентка растеряна и оскорблена вашими словами, майор Вербин. Лидия Сергеевна – жертва преступления. И я буду благодарен, если вы…

– Ни слова больше, Григорий Леонидович, – перебил адвоката Гордеев. – Или наша беседа превратится в официальный допрос.

– Когда превратится?

– На ваших глазах. – Никита кивнул на папку с бумагами, которую держал в руке. – У меня всё для этого есть.

Наступившая тишина показала Феликсу, что он может продолжать.

– Как давно вы знакомы с Арсением Клёном?

– Сегодня ночью я впервые его увидела.

– Вы выросли в одном городе.

– Новгород большой.

– Вы одновременно учились в университете.

– На каком факультете учился Клён?

– Математика и компьютеры.

– Совсем непохоже на Высшую школу менеджмента.

– Как часто вы моете ванну?

– Что? – растерялась Лидия.

– Как часто вы моете ванну? – повторил Феликс.

– Этим занимается домработница.

– Вчера ночью она была в мастерской?

– Нет…

– Ванна, стены и полы тщательно вымыты и обработаны профессиональными чистящими средствами.

– Домработница приходила не так давно.

– Ванна, стены и полы тщательно вымыты и обработаны этой ночью. Зачем вы чистили ванну?

– Вы помыли ванну после того, как Клён вас изнасиловал? – Никита задал вопрос с той же резкостью, что и Вербин.

– Клён вас насиловал?

– Вы были любовниками?

– Зачем вы мыли ванну?

– За что вы убили Клёна?

– Я никого не убивала!

– Криминалисты обнаружили в ванной комнате следы крови и частички плоти. Мы уверены, что это биологические материалы Клёна.

– Как вы это докажете? – вернулся в разговор адвокат.

– Во-первых, в квартире Клёна мы взяли достаточное количество образцов. Во-вторых, мы сравним биоматериалы из ванны с теми, что обнаружили под ногтями Лидии Сергеевны.

– Кто убил Клёна: вы или ваш сообщник?

– Как зовут сообщника?

– Он расчленил тело, а вы помыли ванну?

– Вы мыли ванну?

– За что вы убили Клёна?

– Вы отмывали кровь Клёна?

– Остановитесь!

– Как зовут вашего сообщника?

– Я больше не стану отвечать на ваши вопросы!

– А кто станет? – рявкнул Феликс.

– Я отвечу, – уверенно произнёс вошедший в палату мужчина. – Оставьте Лидию в покое.

– Добрый вечер, Борис Константинович, – не оборачиваясь, поприветствовал его Вербин. Абсолютно спокойным, даже мягким тоном. – Я ждал вас.

* * *

Старый стол с зелёным сукном, любимое кресло, любимый вид из окна, любимая тишина в любимой квартире…

Не радовало ничего.

Утешало? Да. Придавало сил? Немножко.

Но не радовало. Не создавало внутри того тепла, того ощущения мира и покоя, которое должны создавать родные стены. А может, и радовало, и создавало, но понимание совершённой ошибки давило так сильно, что заглушало всё хорошее и тёплое, оставляя только грусть.

Одну лишь грусть.

– Вербин, Вербин, Вербин… почему ты не приехал летом? Пусть даже не в белые ночи, но летом, когда тепло и светает рано-рано. И можно выйти из дома часа в четыре утра… а можно не ложиться… и пойти гулять по городу, ты понимаешь? Вербин, ты правда понимаешь? Пойти вдвоём, держась за руки… захочешь – по мостовой, потому что машин почти нет, а полицейские не станут цепляться. Они ведь люди. Они видят и понимают. Они видят, что мы смеёмся, и улыбаются нам. Может, немного завидуют, а может, завтра они тоже пойдут вот так – в четыре утра… по городу гулять вдвоём… залезая в фонтаны или целуясь возле них… спускаясь к воде и жмурясь на солнце… рассказывая друг другу что-то, я не знаю что, и это не важно, мы ведь просто гуляем, болтаем, не важно о чём… Или молча стоим у воды, касаясь друг друга плечами… Или валяемся на газоне возле Всадника… Или смотрим, как раскрытые на ночь мосты вновь обнимают реку, и ты прижимаешь меня в это мгновение… А потом идём по мосту, останавливаемся и смотрим на город… Почему ты не приехал летом?

Сегодня был по-настоящему тёплый день и тёплая ночь, и рассвело рано, и можно было погулять, пусть и не в лёгком платье, но гулять так, как Вероника хотела больше всего на свете. Но получилось, как получилось, и они не встретились. И непонятно, встретятся ли ещё?

– Знаешь, Вербин, нет ничего лучше летнего Питера. Ночного белого или ночного тёмного. И, особенно, утреннего – восхитительного. Я гуляла по нему миллион миллионов раз, а может, даже больше, но то были не прогулки, а тусовки, в больших или не очень, компаниях, тусовки весёлые, но не такие важные, как прогулки вдвоём, на которые не берут кого попало. Таких прогулок в моей жизни не было, потому что однажды я предложила, но он сказал, что в четыре утра нужно спать, а не таскаться по городу. А потом, через пару месяцев, он спросил, не хочу ли я прогуляться, но я сказала нет, потому что он не опомнился, а прилетал среди ночи, вот и предложил встретить его, а потом «прошвырнуться по набережным, раз всё так удачно складывается». Но я уже знала, что он – не он, ответила, что очень устала и не поеду в Пулково, и тема заглохла. Заглохла так сильно, что я много лет не хотела ни с кем гулять по ночному Питеру. Чтобы вдвоём. А сейчас – очень хочу.

Она была одна и говорила себе. А может, не говорила, а объясняла, потому что очень хотела, чтобы в её жизни случилась хоть одна прогулка по ночному Питеру вдвоём, а чтобы это произошло, она наконец-то решилась написать в мессенджер:

«Нам нужно поговорить».

И стала ждать.

* * *

– Вам удалось меня удивить.

– Хотите об этом поговорить? – быстро спросил Голубев.

В ответ Селиверстов мягко провёл пальцами правой руки по столешнице, наблюдая за этим действом с таким вниманием, словно из-под его руки должен был выйти чертёж вечного двигателя, и поинтересовался:

– Как у вас получилось найти меня?

Следователь не увидел причин не ответить.

– Некоторое время назад сотрудники полиции установили на лестничной площадке скрытые видеокамеры. И на имеющейся в нашем распоряжении записи отчётливо видно, как в мастерскую Лидии Добродеевой сначала заходит Арсений Клён, вот он… – Голубев продемонстрировал Селиверстову фотографию. – А затем, примерно через полтора часа… Узнаёте себя? – Ответа не последовало. – Через четыре часа вы покинули мастерскую с двумя большими мусорными пакетами в руках, оставив дверь полуоткрытой. Мы предположили, что в пакетах находятся останки Клёна, которого вы хладнокровно убили.

– В состоянии аффекта.

– Об этом будете рассказывать на суде. – Следователь вывел на экран планшета следующую фотографию. – Вы оставили машину довольно далеко от дома Лидии, вне зоны действия видеокамер и сумели добраться до неё незамеченным. Но ранним утром автомобилей мало, и мы сумели вас отыскать и проследить, Фёдор Анатольевич. Вам нужно было срочно избавиться от груза, поэтому вы по очереди заехали в две «чистые» зоны и бросили пакеты в мусорные баки, логично предположив, что через час или два баки почистят и останки Клёна окажутся на полигоне. Но даже если их найдут, никто не докажет, что это вы бросили пакеты. И никто не сможет сказать, где произошло убийство, потому что вы управляли видеокамерами в доме Добродеевой и отключили их, когда входили в парадное и выходили из него. Но о наших устройствах вы не знали. И пакеты мы нашли.

На этот раз Селиверстов молчал чуть дольше, почти две минуты, а следователь ему не мешал.

– Чья была идея установить видеокамеры? Вербина?

– Не важно.

– Ну, да, сейчас это действительно не важно. – Он погладил левой рукой подбородок. – Когда я узнал, что к расследованию подключился Вербин, сразу понял, что скучно не будет.

Говорить о Феликсе Голубев не хотел, поэтому задал следующий вопрос:

– Кем вам приходится Лидия Сергеевна Добродеева?

– Любовницей.

– Что?

– Ждали другого? – усмехнулся Селиверстов. – Мои слова легко проверить, у вас есть образцы ДНК Арсения, есть мои, и не составит труда выяснить, что мы родственники. Арсений – мой младший брат. Сводный. По отцу.

– Ваше настоящее имя?

– Борис Константинович Зиновьев, но я прошу называть меня Фёдором Селиверстовым. Это имя было со мной всю жизнь и… пусть остаётся навсегда. К тому же вы не докажете, что я – Зиновьев.

– Хорошо… Фёдор Анатольевич.

Селиверстов кивнул, коротко поблагодарив следователя за это небольшое, но для него очень важное одолжение.

– Я родился в одна тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году в Красноярске. Моим отцом был Константин Григорьевич Зиновьев, художник.

– Почему вы сменили имя?

– По личным причинам.

– Скажете по каким?

– Это не имеет отношения к делу.

– Откуда вы взяли документы?

– Один документ, – уточнил Селиверстов. – Свидетельство о рождении принадлежало моему школьному другу. Их семью погромщики убили в тот же день, что и мою, но дом загорелся позже, и я успел найти то, что мне было нужно. Воспользовавшись его свидетельством, я добрался до Санкт-Петербурга и… скажем так: легализовался. Окончил школу, проведя один год в детском доме, поступил в университет. Что было дальше, вы знаете.

– Не уверен. О ваших похождениях в девяностые мы можем только догадываться.

– Они не имеют отношения к делу, – хладнокровно ответил Фёдор.

Рассказывать, как шестнадцатилетнему сироте, оказавшемуся в огромном чужом городе, удалось стать одним из видных его граждан, Селиверстов не собирался, да и Голубева, во всяком случае сейчас, интересовало другое.

– Кто скрывался под псевдонимом Абедалониум?

– Я, – уверенно произнёс Фёдор. – Отец привил мне любовь к живописи, все говорили, что у меня талант, и, наверное, так оно и было. Однако убийство семьи и необходимость выживать не позволили мне стать художником. Я приложил свои таланты в другой области и добился некоторых успехов. Что же касается живописи, я продолжил ею заниматься, однако тщательно скрывал своё увлечение, поскольку в официальной биографии Селиверстова не было места художественной школе. Вы уже обыскали мой загородный дом?

– Да.

– Нашли мастерскую?

– Да.

– Фотографии картин?

– Вы знаете, что да.

Готовых работ полицейские в мастерской не обнаружили, зато нашли фотографии, сделанные во время работы над некоторыми известными полотнами Абедалониума. В том числе Фёдор был запечатлён рядом с незаконченной «Мёртвой» и на фоне пяти или шести авторских копий «Демона скучающего». Все фотографии были отпечатаны, найти оригинальные файлы не удалось, поэтому дата съёмки осталась неустановленной.

– Какое-то время живопись была моим тайным увлечением, своего рода отдушиной. Но художнику требуется признание. И сейчас я говорю не только о славе, хотя она важна, а о том, чтобы работы не умирали в секретной галерее, предназначенной для одного человека, он же – автор. Вот я и придумал Абедалониума, историю которого пересказывать не стану, вы её знаете.

– К его истории мы ещё вернёмся, – пообещал следователь. – Нам предстоит долгое общение.

– Как скажете, – улыбнулся Селиверстов. – Для реализации проекта я сформировал команду: Чуваев отвечал за оперативное управление и при необходимости играл роль Абедалониума, Арсений взял на себя всю техническую часть, я обеспечивал финансирование и писал картины. Как вы знаете, мне удавалось сохранять инкогнито на протяжении пятнадцати лет, и в какой-то момент я полностью уверился в том, что так будет всегда, что Абедалониума невозможно найти, и поэтому решил использовать его, чтобы справиться с возникшими проблемами. – Фёдор заговорил чуть громче. – Некоторое время назад я стал испытывать трудности в бизнесе и решил расширить свои возможности за счёт конкурентов. Я знаю много грязных тайн, но до поры придерживал информацию…

– То есть вы молчали о преступлениях? – уточнил Голубев.

– Как все вокруг, – пожал плечами Селиверстов. – Или вы не знаете, как работает система? – Пауза на ответ, ответа не последовало. – К тому же игра в компромат быстро становится обоюдной. Вычислить заказчика несложно, а после вычисления всегда следует «ответка».

– На вас тоже есть компромат?

– Как и на всех вокруг. – Фёдор поморщился. – Но не такой грязный, как использовал я, чтобы убрать Кукка.

– Он был вашей целью?

– Да.

– Почему вы не ограничились Кукком? – быстро спросил следователь. – Зачем раскрыли три других преступления?

– Если бы я ударил только по Урмасу, получилось бы слишком прицельно, а его тесть далеко не дурак, – объяснил Селиверстов. – Кроме того, Иманов тоже мешал мне, всюду проталкивая интересы своего братца и своего клана. Таким образом, у меня были две основные цели и две маскировочные. Сначала всё шло хорошо, а потом посыпалось. Орлик неожиданно умер, не успев дать показания против Кукка. Алёна убила Ильяса, и пролилась первая кровь. Если честно, я считаю, что Алёна поступила правильно, но мои планы она нарушила. А затем Барби устроила этот чёртов прощальный перформанс, чего я никак не ожидал…

– Кровь пролилась, когда вы приказали убить Чуваева.

– Нет, это вы мне не пришьёте, – улыбнулся Селиверстов. – Чуваева убил Гойда. Для громилы он оказался весьма умным человеком, догадался, что его подставляют, и решил убрать Абедалониума.

– Как он догадался и как вышел на Чуваева?

– Спросите у Гойды, – предложил Фёдор. – Что же касается Чуваева, я познакомился с ним в Душанбе, жили на одной улице, учились в параллельных классах. Его семье удалось спастись: они уехали за несколько дней до погромов, бросив дом и всё имущество. Зато живыми вырвались из Таджикистана. – Взгляд Селиверстова на мгновение стал очень холодным. – Спустя много лет мы с Лёшей случайно столкнулись в Питере, и он меня узнал. Отпираться было бессмысленно. Во-первых, он слишком хорошо меня знал. Во-вторых, сразу догадался, что заставило меня поменять имя. Лёша не пытался меня шантажировать, хотя, прямо скажем, в жизни добился намного меньше меня. Я сам предложил ему сделку, решив использовать его двойное гражданство и свободное владение языком. Лёша честно работал, никогда не зарывался, и его смерть стала для меня большим потрясением.

С этой линией всё стало ясно.

– Поговорим о вашем брате, Арсении Сергеевиче Клёне. Он тоже работал на вас?

– Да, – кивнул Фёдор. – Арсений не получил ни грана семейного таланта к живописи, зато был блестящим компьютерщиком, но… Но с его воспитанием я, увы, не справился. Как и Клёны, которых он продолжил считать настоящими родителями, даже после того, как узнал правду. Арсений их любил, уважал, но всё делал по-своему. Всегда делал по-своему. Я много раз предлагал ему нормальную работу, или профинансировать стартап, благо, идеи у него были, но Арсений отказывался. Однажды едва не вляпался в крупные неприятности, и мне пришлось приложить огромные усилия, чтобы спасти его от тюрьмы.

– Что вы сделали?

– Договорился со «Сбером», упросил не ломать парню жизнь. Это было трудно, но получилось.

– И всё?

– Да. – Рассказывать о каких-то других деталях «спасения» Фёдор не стал, плавно поменял тему: – Это Арсений взломал компьютер Ферапонтова и добыл запись Орлика с несчастным Костей.

– Зачем Клён взломал компьютер Ферапонтова?

– Потому что я надеялся найти на нём подобную запись.

– Кто её сделал?

– Откуда мне знать? – Селиверстов пожал плечами. – С Имановым получилось примерно так же. Я написал портрет Сары, поскольку девочка мне действительно понравилась… Нет, не так, как вы сейчас подумали – типаж понравился. Вы видели Алёну, да? Очень красивая женщина… А теперь добавьте к её красоте яркой восточной крови и получите девочку, которая должна была превратиться в сногсшибательную принцессу. Вы видели портрет?

– Только «Лето волшебное», – не стал лгать Голубев.

– В «Лете» композиция сознательно разрушена и всё читается не так, как должно… Впрочем, сейчас это не важно. Сара мертва, не сумела вынести того, что с ней сотворили… Узнав о самоубийстве совсем маленькой девочки, я решил выяснить, что случилось. По моему приказу Арсений взломал все телефоны и компьютеры Имановых, ведь в первую очередь я грешил на Эльмара. Но всю эту дрянь мы нашли в компьютере Ильяса.

– Как вы узнали, что Гойда – Подлый Охотник?

– Слухи, которые оказались правдивыми, – развёл руками Селиверстов.

И стало ясно, что больше он ничего не скажет.

– Барбара Беглецкая?

– С Барби я знаком очень давно.

– Пользовались её услугами?

– Разумеется. Моё положение подразумевает соответствующее сопровождение при выходе в свет, а Барби предлагала самых лучших девочек. Не могу сказать, что мы друг другу доверяли, у нас никто друг другу не доверяет, но отношения были нормальными. И однажды я случайно нашёл на её столе пару сделанных на Polaroid фотографий, думаю, вы понимаете каких.

– Уточните, пожалуйста, – попросил следователь.

– На фотографиях, которые я нашёл на столе Барбары Беглецкой, была изображена зверски избитая девушка, на тот момент – вице-мисс Санкт-Петербург. И я понял, куда пропали остальные.

– Другими словами, вы поверили, что Барбара Беглецкая является серийной убийцей?

– Она терпеть не могла красивых женщин, жутко им завидовала и комплексовала.

– Почему вы решили рассказать о её преступлении?

– Мне было всё равно, кого подставлять. – Фёдор помолчал и вдруг рассмеялся: – Картина получилась красивой.

Что и стало для Беглецкой приговором.

– Почему вы сделали Лидию Добродееву куратором выставки?

– Потому что Лидия невероятно талантливый художник, мне безумно нравятся её работы, и я помогал ей всем, чем мог.

– И она была вашей любовницей?

– Очень долго.

– Лидия Добродеева когда-нибудь писала картины под псевдонимом Абедалониум?

– Она бы не смогла, – очень спокойно ответил Фёдор. – У Лидии собственный, абсолютно узнаваемый стиль. Вы видели её работы?

– Нет.

– Рекомендую посмотреть.

– Возможно… – Голубев переложил несколько бумажек. – Вернёмся к ночи с двадцать пятого на двадцать шестое апреля. Почему вы приехали в мастерскую Добродеевой?

– Лидия позвонила, сказала, что к ней пришёл Арсений в очень плохом настроении. Сказала, что боится его, и попросила приехать.

– Клён когда-нибудь бил Лидию?

– Случалось. – При воспоминании об этом Фёдор помрачнел. – Но Арсений никогда не бил Лидию так, как в этот раз. Когда я приехал, она была без сознания.

– Клён как-то объяснил причину свой агрессии?

– Арсений узнал о нас с Лидией.

– Каким образом?

– Он не сказал. Мы начали ругаться, но, когда я увидел избитую Лидию, я… У меня в голове что-то замкнуло. – Играл Селиверстов потрясающе. – Я плохо помню, что было потом. Знаю, мы дрались. Но я сильнее, несмотря на возраст. Я сломал Арсению шею. – Пауза. – А потом начал думать, как спрятать концы в воду. Придумал какую-то чушь, а поскольку опыта у меня нет, получилось, как видите, не очень хорошо. Я отнёс тело брата в ванну, расфасовал и уехал. К счастью, всё это время Лидия была без сознания и ничего не видела.

– Вы не вызвали «Скорую», – заметил следователь.

Фёдор понял намёк.

– Я не врач, но за свою жизнь видел достаточно избитых людей, и опыт подсказал, что с Лидией всё будет в порядке. Как видите, я не ошибся.

И свою версию он изложил с невероятной для первого допроса откровенностью, чётко показав, что возьмёт на себя всё, что полицейские способны доказать. Не более. Что же касается Лидии, она должна остаться в стороне.

– На сегодня всё… – протянул Голубев. – Но я бы хотел вернуться к вопросу, на который вы дали обтекаемый ответ. – И в упор посмотрел на Фёдора. Очень резко посмотрел: – Почему вы сменили имя?

В начале разговора Селиверстов от него отмахнулся, повторный вопрос заставил его стать грустным. Фёдор вздохнул, легонько, словно наигрывая на рояле, побарабанил пальцами по столешнице и вдруг спросил:

– Виктор Эдуардович, только честно: это ваш вопрос?

– Вербина. – Голубев понял, что Фёдор с лёгкостью распознает ложь, и решил ответить искренне.

В ответ – улыбка, очень печальная. И слова, которые не изменятся и на которых он будет стоять до конца:

– Передайте Вербину так: после того, что я сделал, я не мог носить фамилию отца и зваться именем, которое он мне дал. Просто не мог.

1990 год

У толпы нет лиц – лишь оскаленные, перекошенные морды.

У толпы нет голоса – только бурный, злобный шум.

У толпы нет эмоций – одна ненависть.

И одна жажда – насилия.

Жажда убивать без пощады и рассуждений; убивать тех, кому вчера улыбался, кто учил твоих детей отличать уравнение от теоремы, а добро – от зла, кто лечил твоих родителей, строил дороги и дома; убивать тех, кому вчера продавал на базаре фрукты; убивать так, чтобы волосы вставали дыбом от одной мысли, что человек способен сотворить такое с человеком.

Но разве в толпе есть люди?

Толпа – это насильники, убийцы, подонки, охваченные полоумным угаром поиска следующей жертвы. И не важно, мужчина это будет, женщина или ребёнок. Сжигающие автобусы и машины и с радостными завываниями наблюдающие за тем, как корчатся внутри пассажиры. Догоняющие тех, кто пытается спастись, врывающиеся в квартиры и дома, хватающие всех, кто ещё жив, чтобы предать мучительной смерти.

И каждый участник толпы, даже самый мелкий её огрызок, прекрасно понимал, что совершает преступление, но сегодня было можно. Ведь все вокруг хотели того же. Каждый из них стал частью огромной стаи бешеных собак, которой сказали, что можно убивать чужих. И стая набросилась. И каждая собака норовила измазать клыки в человеческой крови.

– Сюда его! Сюда!

Из скромного одноэтажного дома доносятся жуткие крики. Невероятно, но они перекрывают страшный душанбинский шум: другие крики, радостный гогот, выстрелы, стоны, двигатели автомобилей, рёв толпы… всё перекрывают крики из скромного дома. Наверное, потому что важны. Потому что режут душу, заставляя умолять:

– Пожалуйста… Их не надо… Меня возьмите… Меня… Со мной – что угодно… Их не трогайте… Пожалуйста…

Зиновьев повторял эти слова без остановки, но его никто не слышал. А если бы и слышал, то ничего, кроме издевательского хохота, в ответ бы не прозвучало. Или бы ударили ещё раз. Хотя смысла никакого – художник уже был зверски избит: одежда порвана, лицо и тело покрыты кровью, ссадинами, рваными ранами, пальцы сломаны, как и несколько рёбер, левый глаз заплыл, на месте правого – кровоточащая рана, нос свёрнут. Поэтому громко умолять не получалось: губы не шевелились. Но Зиновьеву казалось, что он кричит во весь голос:

– Их не трогайте… Я умоляю… Их не надо…

Сначала он сопротивлялся, пытался драться, даже успел ударить кого-то из насильников. Теперь просил, умолял. И до сих пор не понимал, что происходит. Почему Шохвали, умеющий делать прекрасный плов, десять минут назад выбил ему глаз? Почему инженер-строитель Содир сложил во дворе и поджёг его картины? Почему капитан милиции Набиджон сейчас насилует его жену?

Почему?

– Ставьте его сюда! – распорядился Кадамали, живущий на соседней улице.

Зиновьева грубо схватили, поставили на табурет и накинули на шею петлю.

– Где щенок?

Из толпы вытолкнули Бориса. Он прятался в сарае, в саду, но когда его нашли, бежать не попытался, хотя мог. Кадамали решил, что от страха, и много смеялся. Теперь же он грубо схватил юношу за волосы и бешено посмотрел в глаза.

– Хочешь жить?

Борис сглотнул и тихо кивнул.

– Тогда придётся кое-что сделать! – И подтолкнул к канистре с бензином. – Облей его!

– Нет…

– Сделай, – прохрипел Зиновьев, глядя на сына единственным оставшимся глазом. – Сделай.

– Папа, нет!

– Он всё равно подохнет, и подохнет именно так, – процедил Кадамали. – Но ты, щенок, можешь спастись. Пока ещё можешь. Я обещаю.

«Можешь… могу… сумею… всё зависит от меня…»

Потому что никто не придёт на помощь. Потому что они остались совсем одни: несколько несчастных посреди толпы озверевших от крови погромщиков.

– Ты должен. – Губы Зиновьева едва шевелятся, но Борис знает, что говорит отец. Знает, почему он так говорит.

«Я должен…»

Канистра тяжёлая, очень тяжёлая… А бензин – вонючий. Странно, что он никогда не задумывался, насколько, оказывается, вонючий бензин. Какой у него отвратительный запах… Запах толпы. И как же резко он вспыхивает… И как от него жарко… И как больно, когда он горит на тебе…

Но Борис успел.

За мгновение до того, как Кадамали чиркнул спичкой, юноша выбил из-под ног отца табуретку, и вспыхнуло, на радость толпе вчерашних соседей, уже мёртвое тело. Совсем мёртвое.

несколько дней спустя

– Расследование закончилось?

– Да, – коротко ответил Феликс, глядя Веронике в глаза.

– Узнал всё, что хотел?

– К сожалению, нет. О некоторых вещах я догадываюсь, но доказать не могу.

– Так часто бывает?

– Случается.

– Недоволен?

– Есть вещи, которые невозможно изменить.

Девушка вздохнула.

Они встретились в «Тыкве», почему-то решили, что так будет правильно. Однако есть не стали, да и пить тоже – оба за рулём, заняли дальний столик и взяли большие кружки кофе.

– Скажи, я правильно поняла, что Гойда, ну, которого все считают Подлым Охотником, был высоким мужчиной? – вдруг спросила Вероника.

– Высокий, примерно с меня. Массивный, очень плотный, мускулистый… – спокойно рассказал Вербин, ничуть не смущённый тем, что девушка неожиданно заговорила о наёмном убийце.

– Не думаю, что Гойда – Подлый Охотник, – очень тихо сказала Ника, за мгновение до этого перестав смотреть Феликсу в глаза.

Он ждал этого: и фразы, и то, как она будет произнесена, и потому его вопрос прозвучал очень грустно:

– Есть причина сомневаться?

Догадывался, что ответом станет длинная история, и не ошибся.

– На взгляд со стороны у нас была отличная, образцовая семья, – начала рассказ Ника, медленно вертя перед собой кружку с горячим кофе. – Мама очень старалась, чтобы никто ни о чём не догадывался. Она хотела, чтобы всё было идеально, а если не получалось, то чтобы выглядело идеально. Ей казалось, что так правильно. И ей до сих пор так кажется… но это не важно. Мама не закончила институт, потому что родилась я, а потом «стало не до того». Так она сама говорила. Не часто говорила, она не любит говорить о том, что не закончила институт, потому что всё должно быть идеально, и с образованием тоже. И ещё потому что думала, что я буду чувствовать вину. В общем, правильно думала, потому что когда я подросла, я стала чувствовать вину за то, что мама не получила образования. Она не хотела, чтобы я её чувствовала, я знаю, и от этого я ещё больше напрягалась. Мама у меня хорошая. Только тихая слишком. И добрая. Она папе всё позволяла. Ну, то есть многое. И на многое закрывала глаза.

Вербин понимал, что слышит не вступление, не предысторию, а исповедь. Слышит то, что Ника не рассказывала никому и никогда, и потому готов был слушать столько, сколько нужно, хоть всю ночь, хоть весь следующий месяц.

– Ты ведь помнишь девяностые, да? Думаю, лучше меня помнишь, я ведь их почти не застала… Не знаю, как в Москве, а здесь тогда был бандитский Петербург. Только не тот, который в кино, а хуже, потому что всё по-настоящему: уголовники на «мерседесах», внедорожники с опущенными задними стёклами, из которых торчат стволы, продажные мусора, ещё более продажные чиновники, море наркоты, тотальная нищета и полная безнадёга. Мама и бабушка рассказывали, что это было самым плохим при Ельцине: не то, что иногда нечего было есть, а то, что у людей отняли будущее. Приучали думать, что не к чему стремиться, не о чем мечтать. Во всяком случае здесь, на своей земле, в своём городе. В открытую говорили: если ты чего-то стоишь – уезжай, потому что здесь всегда будут оборзевшие бандиты, продажные мусора и ещё более продажные чиновники. Которые сами мечтают свалить, как только достаточно заработают. По их меркам, конечно, достаточно. – Девушка помолчала. – Потом стало получше. Даже совсем хорошо, потому что отцу повезло найти работу, на которой шикарно платили. Только это стало началом конца нашей семьи. Как ни странно… – Ника грустно улыбнулась. – Когда было плохо, они с мамой поддерживали друг друга, заботились, беспокоились… А когда появились деньги, всё полетело в тартарары. Наверное, это был откат после нищеты ельцинского периода: тогда приходилось экономить каждую копейку, а сейчас стало можно и машину купить, и на даче новый дом поставить. Всё стало можно…

– Наркота? – мрачно спросил Феликс.

– Синька и бабы. – Ника так сдавила ручку чашки, что расплескала кофе. Ойкнула, а пока официантка вытирала стол, смахнула слезу. Продолжила, когда они с Феликсом вновь остались вдвоём: – Но главная проблема была в том, что, набухавшись, он становился дико агрессивным и начинал бить маму. Сначала только бил, а потом, когда совсем обнаглел, бил и рассказывал о своих шлюхах. Как ему с ними хорошо. Мне потом один психолог сказал, что отец маму бил и бабами хвастался, потому что меня хотел. Типа это у него такое замещение было: у него на меня стоял, но он не мог, потому что любил маму и за это её избивал. Только я думаю, что этот «психолог» сам озабоченный по самые гланды, вот ему везде стояки и мерещатся. Он как в эту тему вцепился, так и начал мне по ушам ездить, какая я красивая, привлекательная и что нам нужно увидеться в «неформальной обстановке». Я его послала. Хотела Гордееву нажаловаться, но плюнула: что этому ублюдку можно пришить? Я ведь правда не то чтобы уродина, а в то время уже была совершеннолетней, так что ничего ему не пришьёшь. А отец, я думаю, от синьки и безнаказанности поехал, ничего такого, о чём «психолог» говорил, там не было. – Ника посмотрела на кружку, но не притронулась. – Последний год был адским, я убегала, потому что не могла там оставаться, но одновременно не хотела убегать, боялась оставлять маму одну. Да и она потом ходила по району, искала меня, а мне было стыдно. Ты не представляешь, Вербин, как мне было стыдно. Но ещё больше мне было страшно. А когда страшно, на стыд плевать.

– Тебя он тоже бил?

– Да. – Голос прозвучал очень ровно. – Я его боялась, в шкаф залезала… иногда даже до того, как он в квартиру входил. Но однажды… мне было тринадцать… не выдержала и бросилась на него – чтобы защитить маму. Тогда он избил меня в первый раз. – Ещё одно лёгкое движение рукой, ещё одна слеза улетела прочь. – Вербин, у тебя когда-нибудь было чувство, что ты не хочешь идти домой? Просто невозможно идти домой, потому что там – плохо. Дома плохо, представляешь? В месте, которое должно быть крепостью. Там, где всегда можно спрятаться – там плохо. Я не хотела идти. Наверное, поэтому теперь живу в квартире бабушки. Нет, конечно, она крутая, удобная, расположена отлично, но я думаю, что если бы отец не разрушил мой дом, я бы жила в нашей квартире, а эту сдавала. Это было бы выгоднее. Но я не могу там жить, мне там до сих пор очень плохо.

Официантка спросила про десерт, они ответили, что нет. И ещё кофе нет. Они просто хотели посидеть вдвоём.

– В тот вечер было… – Она покачала головой. – Чуть не сказала: «особенно плохо». Плохо было каждый вечер, когда отец напивался. А когда не напивался – было никак. Вообще никак, потому что он очень скоро перестал извиняться за своё поведение. Сначала просил прощения, валялся у матери в ногах, потом стало обыденно. Так вот, в тот вечер он не напился, но я поняла, что у него что-то случилось и он обязательно сорвётся на маму. Так и вышло: слово за слово, всё громче и громче, а потом звук удара. Вскрик. Они были на кухне, а я… у меня в тот вечер тоже было ужасное настроение: к обычному дерьму добавились неприятности в школе, поэтому я напала на отца. Впервые с того случая… Напала сзади и ударила очень сильно, целясь в голову. Отец, конечно, не упал без сознания, только разозлился. Мне показалось, что он схватил нож. Но, может, только показалось. Я не знаю. Я была одета, сорвала куртку с вешалки и убежала. Думала, или у подруги переночую, или вечером приду поздно, когда он заснёт. У нас парк недалеко, в него сначала пошла. А он – за мной. Я не подумала, что он за мной побежит. Испугалась. И ещё больше испугалась, когда поняла, что времени много и в парке нет никого. Ну, почти никого. Хорошо, листва ещё не везде облетела, можно было спрятаться кое-как… Я кое-как и спряталась. За кусты какие-то зашла, там ещё дерево росло, я к нему прислонилась и разрыдалась. Только тихо, чтобы он не услышал. Внутри рыдала в голос, а снаружи всхлипывала только. И трясло меня жутко. Может, и от холода тоже, но от страха – точно. Я не помню, сколько простояла, то ли минуту, то ли десять. А потом услышала за спиной мужской голос: «Что случилось?» Хотела обернуться, а он такой: «Не оборачивайся». И за плечо меня взял, не позволяя даже голову повернуть. «Расскажи, что случилось». Вот тогда, Вербин, мне стало страшно. Очень страшно. Потому что до этого момента всю свою жизнь я боялась. А там, в парке, мне стало по-настоящему страшно. Хотя голос был очень мягким, спокойным таким. Я стояла абсолютно одна в тёмном парке, мне было страшно, он не повторял вопрос, ждал, и я поняла, что единственный для меня выход, единственный возможный выход – это всё рассказать. И я рассказала. Примерно как тебе сейчас, только короче, потому что боялась затягивать. Тогда мужчина спросил: «Он здесь?» Я ответила: «Да». И знаешь, что он сказал? Не сразу, где-то, наверное, через двадцать ударов сердца. Он сказал: «Так даже веселее получится…» Я не поняла, что он имеет в виду. А он повернул меня налево и спросил: «Это он?» А по дорожке шёл отец. Я ответила: «Да». – Пауза. – Что мне ещё оставалось?

И Вербин положил ладонь на её руку. И чуть сжал.

– Он сказал: «Дождись меня здесь. Но не оборачивайся, смотри только вперёд. Договорились?» Я ответила, что да, договорились. Потом услышала шаги по листве, потом – звук выстрела… точнее, догадалась, что это выстрел, потому что получился очень-очень тихий хлопок, а потом, когда он вернулся и опять встал за моей спиной, спросила: «Что теперь будет?» А он ответил: «Теперь ты будешь мне должна».

Вот так двенадцать лет назад в осеннем питерском парке была заключена сделка.

– Я не видела его лица, только голос и фигуру, когда он проходил по дорожке. И фигура не совпадает с той, что ты описал: Охотник ниже тебя, худощавый, совсем не громила.

– Он просил вернуть долг? – тихо спросил Феликс. И только сейчас понял, что его ладонь всё ещё накрывает руку девушки. Но не убрал её.

– Давай сыграем в игру «Верю – не верю», – криво улыбнулась Ника, глядя Вербину в глаза. – Я сама догадалась о Куммолово. Он, кстати, меня похвалил.

– Верю, – спокойно произнёс Феликс, продолжая держать руку девушки.

– Он сказал, что смерть Барби связана с «Магазинчиком сломанных кукол», и велел об этом написать.

– Верю.

– Он сказал, во сколько я должна быть в «Манеже», чтобы увидеть Алёну Иманову, велел дождаться и сфотографировать её, когда она будет смотреть на картину. Сфотографировать и выложить. Но я не смогла. Когда увидела Алёну – не смогла. Это нельзя ни фотографировать, ни выкладывать… Как бы от тебя ни требовали, чем бы ни угрожали – нельзя, просто нельзя. Я так ему и написала. Он сказал, что понимает. – Ника попыталась освободиться, но Феликс не позволил ей убрать со стола руку. Она поняла. Едва заметно улыбнулась. – Теперь ты знаешь обо мне всё, Вербин, вообще всё.

Могут ли её показания помочь в расследовании? Нет. Голос, который она слышала двенадцать лет назад? Неясная фигура в парке? Это не доказательства. Или – не те доказательства, что перевесят найденное в доме Гойды орудие убийства.

– Что скажешь? – очень тихо спросила девушка.

– Скажу, что тебе пришлось многое пережить.

– И всё?

Он по-прежнему держал её руку.

– Ты хотела услышать что-то другое?

Ника ещё ниже опустила голову.

* * *

Известный бизнесмен оказался Абедалониумом! И убийцей!

Ада отложила планшет только после того, как Феликс уселся напротив, но положила так, чтобы Вербин увидел броский заголовок. И только потом погасила экран. А ответив на приветствие, поинтересовалась:

– Вам понравилось дело, которое я для вас нашла?

Ответ он подготовил заранее:

– Благодарить не стану.

– Рада, что понравилось.

Феликс вежливо склонил голову. Они оба понимали, что ничего, кроме вежливости, полицейский предложить не мог.

– Полина передаёт привет. – Ада сделала глоток белого вина. Предлагать что-либо Вербину не стала. – Она впервые оказалась в центре настоящего полицейского расследования и до сих пор пребывает в приподнятом настроении. А самое главное, Полину теперь считают одним из ведущих специалистов по творчеству Абедалониума.

– Я читал её интервью.

– Жаль, что никто не взял интервью у вас.

– Я занимался скучным расследованием совершённого в Москве убийства, а не громкого питерского дела, – коротко рассмеялся Вербин.

– Рада, что получилось найти улики против Селиверстова.

– Вы не очень этому рады.

– Вы не можете знать точно. – Пауза. – Почему вы не верите в мою искренность?

На самом деле – верил. Неожиданно поймал себя на мысли, что верит в то, что Ада не соревновалась с ним, и не выжидала, когда он укажет на убийцу, а с самого начала была на его стороне и хотела, чтобы он поймал преступника. Верит. Однако мысль Вербину не понравилась, потому что… Чтобы ни делала Кожина, на второй чаше весов всегда будет лежать совершённое ею преступление. Феликс не мог доказать, но не сомневался в виновности Ады. Но доказать не мог. А когда нет доказательств, обязательно появляются сомнения. Рано или поздно.

– Вы узнали всё, что хотели?

– Нет.

– Зато вы поймали преступника и он, как я понимаю, во всём сознался.

– Селиверстова будут судить не за все преступления, которые он совершил, – спокойным тоном ответил Вербин.

Надеялся, что на этом разговор завершится, однако Ада проявила настойчивость, а он… он решил, что она имеет право знать его мнение о происходящем. В конце концов, благодаря Кожиной он оказался в Питере.

– Если я правильно понимаю, невозможно доказать, что Селиверстов нанял Гойду для убийства Алексея Чуваева?

– Если вы о моём деле, то оно закрыто: мы нашли орудие преступления в доме профессионального убийцы. Меня уже похвалили. – Феликс помолчал. – Но я не могу доказать, что кто-то, а скорее всего – Селиверстов, сделал смертельную инъекцию Орлику.

– А он точно её сделал?

– Медэксперты обнаружили след укола.

– А следы препарата? – поинтересовалась Ада.

– В анализах есть подозрительные моменты, однако неочевидные и в отчёт они не попали.

– Но вы всё равно считаете, что Селиверстов убил Орлика?

– И Барби, – спокойно добавил Феликс. – И Мульченко. И Гойду.

– Но зачем?

– Потому что Селиверстов совершил все те старые преступления, в которых, с его подачи, обвиняют других людей. – Подумал и добавил: – Кроме развращения девочек, тут Иманов справился сам.

– Но речь идёт о разных убийствах, – напомнила Ада. – А «серийники» не меняются…

– Как называется его портрет? – Вербин впервые позволил себе перебить Кожину.

– «Демон скучающий». – Ада замерла, глядя Феликсу в глаза, а затем повторила: – Скучающий.

– Думаю, это слово всё объясняет: в какой-то момент Селиверстову делается скучно, и он начинает убивать. Убивает хладнокровно, продуманно и до тех пор, пока не накормит своего зверя.

– Но каждый раз Демону требуется нечто новое.

– Он постоянно меняет и почерк, и объекты. Полиция ищет разных преступников, а он один.

– Настоящий Демон, – прошептала Кожина. – Невероятно.

– Невероятно, – согласился Феликс. – Зато даёт ответ на самый главный вопрос. – Вербин выдержал короткую паузу. Чтобы подобрать слова. И он не видел, не заметил и даже сейчас не оценил, что во время разговора чуть подался вперёд и сейчас их с Адой головы едва не соприкасаются над небольшим столиком. – Я с самого начала не мог понять мотива организатора скандала. Зачем кому-то понадобилось вытаскивать старые, давно забытые дела? Только для того, чтобы сыграть с полицией в «Кто умнее?»? Но когда я понял, почему картина называется именно так – всё встало на свои места.

– Это был его нынешний способ борьбы со скукой, – поняла Ада. – Не привлечь внимание к картинам, не добиться справедливости, а выставить напоказ свои старые преступления и убить тех, кого он сам в них обвинит.

– Никакой логики или корыстной цели – только игра. – Вербин медленно провёл пальцем по столу. – И я не думаю, что он выставил напоказ все свои преступления.

– Подозреваете, что их больше?

– Не сомневаюсь, – угрюмо подтвердил Феликс. – Поэтому и сказал, что узнал далеко не всё, что хотел.

Только сейчас они заметили, как сидят.

И после короткой, неловкой паузы выпрямились, вернувшись к расстоянию, что разделяло их в начале разговора. Потом Вербин подозвал официанта и заказал кофе. Кожина попросила вина, а когда официант ушёл, произнесла:

– Если ваша версия верна, у Селиверстова должны остаться трофеи с других преступлений. Ни в доме, ни в квартире их не нашли, но тайник наверняка есть, и будем надеяться, ваши коллеги до него доберутся.

– К сожалению, надеяться остаётся только на это.

– И на то, что его не выпустят.

– Вероятность пожизненного не так высока, как хотелось бы, – признал Вербин. – На нём всего одно убийство, которое, как утверждает Селиверстов, было совершено в состоянии аффекта. С хорошим адвокатом он выйдет через несколько лет.

– К сожалению, так тоже бывает… – Кожина пригубила вино из нового бокала. – Феликс, позволите замечание?

– Разумеется.

– Я не чувствую в вас уверенности, к которой привыкла, – мягко произнесла Ада. – Что не так?

Лгать не имело смысла. Кожина, конечно, сделает вид, что поверила, но Вербин не хотел, чтобы она делала вид, поэтому ответил честно:

– Я не нашёл портрета Селиверстова в «галерее Ферапонтова».

– А портрет Кукка в ней есть?

– Да.

– Интересный штрих…

Который заставляет Феликса сомневаться в том, что за прошлыми убийствами стоит Селиверстов.

– А ещё Лидия сказала, что у него отсутствуют какие-либо сексуальные девиации. Их связь тянется почти двадцать лет, и всё это время она знает Селиверстова как нормального мужчину.

– Лидия его любит, – обронила Ада.

А значит, доверять её словам нельзя. Но Феликс и сам понимал, что преданная Селиверстову художница будет говорить и делать только то, что пойдёт ему на пользу.

– Удивлена, что Лидия согласилась с вами поговорить.

– Я тоже, – не стал скрывать Вербин. – Мы расстались меньше часа назад…

* * *

– Полицейский Феликс… – Молодая женщина грустно улыбнулась и сделала шаг в сторону, пропуская Вербина в квартиру. – Решили не уезжать, не попрощавшись?

– Спасибо, что согласились принять меня.

– Я вас ненавижу, полицейский Феликс. – Она закрыла дверь. – Кофе?

– Если вас не затруднит.

– Да, на этот раз – меня. – Лидия подождала, пока он снимет куртку и разуется. – Фёкла сбежала, а новую домработницу я найти не сумела, что стало весьма неожиданным последствием разразившегося скандала. И пока всё не уляжется, мне придётся заботиться о себе самой.

Они прошли на кухню, где Вербин, повинуясь жесту молодой женщины, сел за стол, а Лидия достала турку.

– Федя сказал, что вы обязательно позвоните и я должна буду с вами поговорить. – Голос по-прежнему спокойный, судя по всему, Лидия заставила себя держаться с Вербиным нейтрально. – Федя сказал, что уважает вас и вы заслуживаете знать правду.

– То есть вы будете со мной честны?

– А это уже вам решать, полицейский Феликс, – чуточку жёстче, чем следовало, ответила молодая женщина. Наполнила кофе две маленькие чашки и уселась напротив. – Ещё он сказал…

– Никакой записи, – твёрдо произнёс Вербин. – Это неофициальный разговор, и всё, что будет произнесено, имеет предположительный характер.

– Да, полицейский Феликс, ничего этого не было. Даже нашего разговора.

Куртку Вербин снял в прихожей, на нём остались только джинсы и тонкая футболка, под которой невозможно было скрыть даже крупную родинку, не то что микрофон. Но главным стало обещание, поскольку Селиверстов сказал Лидии, что Феликсу можно доверять.

– Как давно вы с ним?

Молодая женщина вздрогнула, не ожидала, что Вербин начнёт разговор с этого вопроса, но быстро взяла себя в руки.

– Да почти всю жизнь. – На её лицо вернулась грустная улыбка. – Арсена я знаю со школы, с первого класса. Знала, что у него есть брат. Ну, как брат. О том, что они действительно родные братья, мне стало известно намного позже, а тогда это был «дальний родственник из Питера», которого маленький Арсен для простоты называл братом. С Федей всегда было интересно и весело, он ведь намного старше, совсем взрослый, много знал и умел и всегда о нас заботился. О нас, потому что когда Федя понял, что мы с Арсеном дружим, сразу же включил меня в семью, если можно так выразиться. А когда узнал, что я хожу в художественную школу, обрадовался, как ребёнок, и договорился с родителями, что будет снабжать меня всем необходимым и даже оплачивать дополнительные занятия. Я об этом узнала только потом, мама рассказала, а тогда я ходила в художественную школу, училась, рисовала и слушала его подсказки… Федя многому меня научил, если честно – почти всему. Он часто приезжал, почти каждые выходные, и мы проводили много времени вместе: и втроём, и вдвоём. Но он никогда ко мне не лез, полицейский Феликс, никаких шагов и намёков, даже в шутку. Арсен стал у меня первым. А с Федей получилось потом, и инициатором была я. – Лидия жёстко посмотрела на Вербина, но тот остался невозмутим. – Я не лгу.

– Я вам верю.

Вербин ответил так, что вопросов не осталось.

– Спасибо. – Она посмотрела на чашку – рассказывая, молодая женщина совершенно позабыла о ней, но холодный кофе её не привлёк. – Я была совсем юна, но поняла, что нашла своего мужчину. А Федя сказал, что не хочет расстраивать брата, который тогда относился ко мне… не так, как стал относиться потом. И вёл себя иначе. – Лидия помолчала. – Ещё кофе?

– Пожалуй.

– Сейчас. – Она поднялась и какое-то время вела разговор, стоя к Феликсу спиной. – После школы Федя помог мне и Арсену поступить в университет, заботился о нас. Но в Питере Арсен стал другим: отсутствие родительской опеки и деньги брата его здорово изменили. В результате мы прожили вместе всего четыре месяца, а потом решили, что наши отношения должны стать более свободными. Это была его идея.

Не будь последнего предложения, Вербин бы решил, что на расставании настоял Арсен. Теперь у него возникли сомнения, но… но он не знал, имеет ли эта деталь хоть какое-то значение?

– Федя снял мне квартиру, и с тех пор мы с Арсеном живём отдельно.

– Вы продолжали заниматься живописью?

– Да.

– Почему сразу не поступили в Академию художеств?

– Из-за родителей. Отец был категорически против, говорил, что картинами в наше время не заработаешь и нужно уметь делать деньги.

– Разъехавшись, вы стали часто видеться с Селиверстовым?

– Намного чаще, – подтвердила молодая женщина. – Федя заботился обо мне, продолжал учить, а вместе мы были только во время поездок за границу, где точно не могли встретить знакомых.

«Интересно, почему ты согласилась на такие отношения? Потому что уже тогда знала о тёмной стороне Селиверстова?»

Скорее всего поэтому, но Лидия никогда не признается. Ни за что. Даже в приватном разговоре.

– Вскоре после того, как Арсен переехал в Питер, Федя рассказал ему правду, и, как мне кажется, напрасно. Когда Арсен узнал, что Федя ему не «дальний родственник», родившийся в Питере и потому изначально имевший какие-то преимущества перед «провинциалами» – так Арсен называл нас, а его родной брат, поднявшийся с самого дна и выгрызший себе завидное место под солнцем, у него, как мне кажется, возник сильнейший комплекс неполноценности. Арсен всё время хотел показать, что способен на многое, но характер ему не помогал. Все его проекты проваливались, а однажды Арсен и вовсе едва не загремел в тюрьму, Федя спас его очень дорогой ценой. А после этого сказал, что должен постоянно за ним присматривать. Арсен дико бесился, буквально выл от ярости и, наверное, поэтому решил устроить большой скандал. – Лидия вздохнула. – Арсен знал о компрометирующих материалах, которые собирал Федя, он ведь взламывал для него телефоны и компьютеры, знал, что Федя пишет картины под псевдонимом Абедалониум, поскольку работал над этой мистификацией, знал о четырёх картинах, которые написал Федя, узнав о преступлениях, вот и решил нагадить брату.

Она хрустнула пальцами и прошептала короткое ругательство.

Получилось очень естественно. От встречи в прихожей до этого момента и, наверняка, будет так же естественно до расставания. И оговорилась Лидия всего один раз, только что: «которые написал Федя»… Потому что остальные картины написала она. Она была Абедалониумом, в этом Феликс не сомневался.

Арсен действительно мог затеять скандал и совершенно точно был в числе его организаторов, что подтверждалось обнаруженными в ноутбуке материалами. На ноутбуке нашлась не вся информация, которая интересовала Вербина, но та, что нашлась, идеально укладывалась в версию Селиверстова. И в версию Лидии.

– Зачем Селиверстов написал те картины?

– Эти истории сильно на него подействовали, – объяснила молодая женщина. – А Федя… Он всё-таки в первую очередь художник, он тонко чувствует мир и реагирует картинами, образами.

– Почему Селиверстов рассказывает другую версию скандала?

– Потому что в неё легче поверить.

Логично.

– И потому что не хочет чернить имя брата. Ведь это Арсен нанял Гойду убить Лёшу.

Всё логично: и объяснение Лидии, и то, что её якобы «настоящая» версия в главном идентична версии Селиверстова. Орлик умер естественной смертью, Барби отравилась, убив перед этим Мульченко, а застреливший Чуваева Гойда не справился с управлением и разбился.

– Зачем вы сообщили Селиверстову, что в мастерскую пришёл Арсен?

– Во-первых, Арсен сказал, что вы его нашли, и я решила, что Федя должен об этом знать. Во-вторых, и это, поверьте, главное, я увидела, что Арсен на взводе, и забеспокоилась. – Лидия коснулась лица, на котором ещё оставались следы побоев. – Как видите, предчувствия меня не обманули: если бы не Федя, я была бы мертва.

– Почему Арсен напал на вас?

– Вы знаете почему, полицейский Феликс. – Она вздохнула. – Вы это знаете…

Да, Вербин знал – в больнице Лидию тщательно обследовали, но хотел услышать ответ. Молодая женщина это поняла и после паузы продолжила:

– Арсен увидел на столе бумаги из перинатального центра, в котором я наблюдаюсь, и узнал, что я беременна. Восьмая неделя. А с ним мы всегда занимались безопасным сексом. Арсен разъярился, но ещё больше – когда догадался, кто отец ребёнка. Догадка превратила его в дикого зверя. Арсен начал зверски меня избивать, но, к счастью, приехал Федя. – Ещё одна пауза. – Он меня спас.

Так она скажет на суде. И нет никаких сомнений, что ей поверят – ведь нет улик, доказывающих, что она лжёт. Никто не видел, как, придумав версию и объяснив её Лидии, Селиверстов хладнокровно избил любимую женщину: сильно, но так, чтобы ни в коем случае не причинить вред ребёнку. Никто не примет во внимание, что озверевший Арсен целился бы в живот обманщицы, а именно по нему не прилетело ни одного удара.

– Скажите, полицейский Феликс, вы когда-нибудь страдали бессонницей? – неожиданно спросила Лидия.

Кофе закончился, и она разглядывала оставшуюся на дне гущу с таким видом, словно пыталась гадать.

– Иногда, – ответил Вербин. – Как все.

– Когда что-то мучает, тревожит или в голову лезут мысли, не обязательно плохие… Мысли могут быть радостными настолько, что не позволяют заснуть. И вы ворочаетесь в постели или валяетесь в ней бревном, уставившись закрытыми глазами в потолок, а утром поднимаетесь с головной болью.

– И совершенно разбитым.

– И ничего не хочется.

– И ничего не хочется, – согласился Вербин. – Мне говорили, что у любой бессонницы есть причина. Как случилась ваша?

Феликс не ждал ответа, но ответ прозвучал.

– Я увидела то, что было, – сказала Лидия, продолжая задумчиво смотреть в чашку. – И то, что было, произвело на меня впечатление ужасной силы. Сначала со мной случилась дикая истерика, а потом я две недели не выходила из дома. Лежала и думала, что умерла. Тогда во мне не осталось ничего, что хотело жить. А он был рядом, кормил с ложечки и говорил, говорил, говорил… В конце концов, он вернул меня к жизни, которую едва не отнял, но ко мне стала заходить Бессонница. Я стала видеть странное, полицейский Феликс, как правило – хорошее, но иногда – нет. После первого раза думала обратиться к врачу, но вовремя поняла, что Бессонница спасает меня от сумасшествия. От того, что видела тогда и что узнавала потом.

Это было признание, но повторять его Лидия не станет. Ни за что не станет.

Но это было признание.

– Почему вы не пошли в полицию?

– Перестаньте задавать неумные вопросы, – вздохнула Лидия. – Я люблю его больше жизни. Мне очень… мне очень страшно от того, что он делал, но я бы скорее умерла, чем донесла. – Она помолчала, а затем улыбнулась. – Он сказал, что эта встреча больше нужна мне, чем вам. И оказался прав. Как всегда.

БЕССОННИЦА

Но не та, из которой нет выхода, кроме болезненного сна, тяжёлого, словно выпил неразбавленного джина, пугающего тем, что он есть, и не показывающего ничего, кроме тьмы.

Тьмы ненужной.

Тьмы, которая часть тебя.

Ты смотришь в неё пристально, падая в колодец забытья и помня только то, что стало реальностью в особой Бессоннице. Что стало мазками кровавой краски на холсте твоей души. Очень нужно, чтобы кто-нибудь расправился с той Тьмой, и ты перестала чувствовать её как часть себя, но так не бывает, ведь второе имя Тьмы – Вечность, как вечно имя Человек. Как вечно имя Грех. Как не могут люди оставаться чистыми, допуская из себя Тьму. А после – извергая Тьму в других людей и небеса, которые становятся грязными.

Вся Тьма, что нас окружает, из нас вышла.

Она о том знала. И когда чувствовала, что её Бессонница, её особая, обычно добрая, хоть и странная, сегодня явится Тьмой – всегда отправлялась в мастерскую. Если нужно – бросала всё и приезжала, потому что только в мастерской она была уверена в том, что сможет справиться с Тьмой. Не сбросить её на кого-то, а справиться. Она запирала двери, плотно занавешивала окна, потому что ей не нужно было видеть мир, и включала свет. И долго сидела перед холстом, постепенно отдаваясь Тьме. Начиная видеть себя чёрной, а Тьму – на холсте. Мазками ложащуюся на него, но не на других людей. И не на небеса.

И никогда не помнила, как Тьма её оставляла.

Всегда просыпалась на полу у мольберта, полностью обнажённой, но не чёрной. И всегда – на рассвете, обязательно на рассвете – каждый раз. Подходила к окну, раскрывала балконную дверь и замирала, подставляя себя поднимающемуся солнцу. И улыбалась счастливо, чувствуя, как добрые лучи сжигают с её тела остатки чёрного.

А потом подходила к мольберту, снимала холст и сжигала то, что было написано Тьмой. Сожгла всё, кроме одной картины. Самой первой картины, которую она написала, будучи абсолютно чёрной. Написала, не помня как. Ту картину она не могла не оставить, ведь на той картине был он…

один месяц спустя

– Я не хочу, чтобы обстоятельства смерти моего зятя стали достоянием гласности, – властно произнёс крупный пожилой мужчина, вперив в Гордеева жёсткий взгляд. – Вы всё поняли?

– Если в ней нет ничего криминального, господин Тетерин, – вежливо ответил Никита.

– Что? – К отказам старик не привык.

– Но даже если мы обнаружим криминал, разговаривать с журналистами я не собираюсь, – продолжил полицейский. – Для этого существует пресс-служба ГУВД.

– А ты должен проследить…

– Я должен изучить место происшествия и понять, было совершено убийство или мы имеем… смерть в результате… гм… несчастного случая.

И Гордеев вновь посмотрел на обмякшее тело хозяина особняка.

Облачённый в один лишь халат Кукк запрокинув голову полулежал в большом, кожаном и очень удобном на вид кресле. Одна рука вытянута вдоль тела, вторая свешивается с подлокотника. Лицо перепачкано кровью и «неустановленным порошком белого цвета». Перед креслом – журнальный столик. Очень чистый полированный столик, на котором видна полоска «неустановленного порошка белого цвета». Другая полоска – на то, что она была, указывали следы – судя по всему и стала причиной скоропостижной смерти Урмаса Маановича Кукка. То ли перебрал с количеством, то ли «кокс» оказался с «сюрпризом».

– Кто обнаружил тело?

– Слуги.

– Ничего не трогали?

– Нет. – Тетерин замолчал. Примерно через полминуты понял, что следующего вопроса не последовало, а Гордеев пристально на него смотрит, подумал, но всё-таки добавил: – Никто ничего не трогал.

– Спасибо. – Никита указал на вскрытую прямоугольную коробку, стоящую у стены слева от кресла. – Заглядывали?

– Я же сказал, что ничего не трогал, – недовольно ответил старик. И удивлённо присвистнул, когда полицейские достали из коробки картину. – Это авторская копия «Демона»?

– Видимо, да.

– Кто мог подарить такую картину такому придурку?

Несколько мгновений Гордеев смотрел на искренне недоумевающего Тетерина, затем вздохнул и пообещал:

– Постараемся узнать.

И развернул извлечённое из коробки письмо:

«Дорогой Урмас! Некоторое время назад мне стало известно, что подарок, который я со всем уважением для тебя подготовил, оказался утерян. Сначала я искренне расстроился, но затем взял себя в руки и решил исправить эту досадную оплошность. Благо время у меня было. Наслаждайся картиной, которая предназначена для тебя. Абедалониум».

Notes

1

Против счастливых даже бог бессилен (лат.).

2

Имеется в виду механическая коробка переключения передач.

3

Джеффри Эпштейн, американский миллиардер, изобличённый в торговле детьми и организации педофильских оргий для высокопоставленных политиков и бизнесменов. «Совершил самоубийство» в одиночной камере после того, как согласился дать показания против влиятельных персон.

4

СК – Следственный комитет РФ.

Content

Вадим Панов
Демон скучающий

12 апреля, среда

14 апреля, пятница

16 апреля, воскресенье

БЕССОННИЦА

17 апреля, понедельник

восемь лет назад

18 апреля, вторник

БЕССОННИЦА

19 апреля, среда

шестнадцать лет назад

20 апреля, четверг

БЕССОННИЦА

21 апреля, пятница

двенадцать лет назад

22 апреля, суббота

БЕССОННИЦА

23 апреля, воскресенье

девять лет назад

24 апреля, понедельник

БЕССОННИЦА

24 апреля, понедельник

пятнадцать лет назад

25 апреля, вторник

тридцать три года назад

26 апреля, среда

шестнадцать лет назад

26 апреля, среда

1990 год

несколько дней спустя

БЕССОННИЦА

один месяц спустя

Notes