Жоубао Бучи Жоу

Хаски и его учитель Белый кот

Книга 1

肉包不吃肉

二哈和他的白猫师尊

Rou Bao Bu Chi Rou

The Husky and His White Cat Shizun

Cover illustration © 2022 Seven Seas Entertainment, Inc.

© Каретникова Ю.С., перевод на русский язык, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Часть первая

Юноша, возвратившийся на этот свет

Глава 1

Этот достопочтенный умер

До того как Мо Жань стал императором, частенько находились люди, обзывавшие его собакой.

Односельчане звали его поганой шавкой, двоюродный брат – паршивым псом; названая же мать особенно отличилась, клича его «сукиным сыном».

Разумеется, некоторые черты, придававшие ему сходство с собакой, были не так уж плохи. Например, участницы его многочисленных интрижек всегда с притворным возмущением отзывались о нем как о кобеле в человеческом обличье, который сперва совращает сладкими речами и едва не лишает партнершу жизни своим любовным искусством, но затем в мгновение ока покидает ее постель и отправляется пускать пыль в глаза кому-нибудь еще. Все должны были знать, что он, Мо Вэйюй, лучший по части плотских утех; никто не мог сравниться с ним, и его слава гремела по округе, сотрясая, казалось, сами небеса.

Нельзя не признать, что люди были совершенно правы: Мо Жань на самом деле напоминал безмозглого пса, бешено виляющего хвостом.

Тем не менее подобные собачьи прозвища перестали звучать, как только он стал императором мира совершенствующихся.

Однажды небольшая духовная школа из дальних приграничных земель прислала ему в дар щенка, скорее смахивающего на волчонка пепельно-серого окраса с пятном на лбу, по форме напоминавшим три язычка пламени. Умом щенок не отличался; будучи всего лишь с дыню размером, он выглядел таким же круглым и безобидным, но ощущал себя невероятно грозным зверем. Стремительно промчавшись через тронный зал, щенок попытался вскарабкаться наверх по высоким ступеням, чтобы получше рассмотреть сидящего на престоле человека с невозмутимым лицом. Впрочем, щенячьи лапы были еще слишком коротки, поэтому все его попытки окончились неудачей.

Мо Жань какое-то время внимательно наблюдал за этим неугомонным и совершенно бестолковым комком шерсти, а потом вдруг расхохотался и сквозь смех негромко выругался:

– Вот сукин сын!

Щенок быстро вырос и превратился в большого пса, заматерел, состарился, а потом издох.

Казалось, Мо Жань успел лишь моргнуть, а тридцать два года его жизни, полные взлетов и падений, блеска славы и горечи унижений, уже пронеслись мимо.

Пресытившемуся всем на свете Мо Жаню было одиноко, жизнь казалась ему пресной и бесцветной. С годами знакомых лиц рядом оставалось все меньше. Когда даже собачья жизнь Тройного Огонька подошла к концу, Мо Жань почувствовал, что, пожалуй, пора и ему поставить точку.

Отрывая от лежавшей на блюде с фруктами прозрачной, сочной виноградной грозди по ягоде, он неторопливо, с ленцой, без малейшего интереса к результату счищал с них фиолетовую кожицу спокойными, умелыми движениями. Полупрозрачная зеленоватая мякоть подрагивала на кончиках его пальцев, истекая соком, пурпурным, будто крылья диких гусей на заре или увядающий весной яблоневый цвет.

А еще этот цвет напоминал грязную и липкую кровь.

Без всякой охоты проглотив сладкую ягоду, Мо Жань оглядел свои пальцы сквозь полуприкрытые веки и лишь после этого вяло распахнул глаза.

«Время пришло», ― подумал он.

Пора и этому достопочтенному[1] отправиться в преисподнюю.

Мо Жань, по достижению совершеннолетия нареченный Вэйюем.

Первый правитель мира совершенствующихся.

Добиться такого положения было делом нелегким: требовалось не только безукоризненно владеть заклинательским искусством, но и, отбросив всякий стыд, идти по головам.

До его прихода к власти в мире совершенствующихся было десять соперничающих между собой крупных школ. Однако, сколько они ни грызлись друг с другом, ни одной не удавалось нарушить равновесие сил. Кроме того, главы десяти школ, которые, возможно, не без удовольствия присоединили бы к своему имени дополнительный титул, были прекрасно образованными людьми, хорошо знакомыми с древней литературой, а потому страшились кисти летописца, способной навечно покрыть их имена несмываемым позором.

Мо Жань же был совсем из другого теста.

Он был бродягой из низов.

Он совершал поступки, на которые не осмелился бы никто другой.

Пил крепчайшие вина, взял в жены красивейшую из женщин, захватил власть над всеми духовными школами, назвавшись Тасянь-цзюнем, «Владыкой, попирающим бессмертных», а затем объявил себя императором.

Все пали ниц перед Мо Жанем.

Те, кто не пожелал этого сделать, были безжалостно истреблены. В годы его владычества мир совершенствующихся захлебывался в крови, отовсюду доносились жалобные крики и горестные стенания. Бесчисленное множество благородных воителей лишилось жизни, а последователей школы Жуфэн, одной из десяти крупнейших, и вовсе истребили всех без остатка.

Впоследствии даже бывший наставник Мо Жаня не смог избежать цепкой хватки его поистине демонических когтей. Потерпев поражение в битве с некогда любимым учеником, он оказался в дворцовой темнице, и с тех пор ничего не было известно о его дальнейшей судьбе.

Земли когда-то прекрасного, мирного государства в одно мгновение затянуло ядовитым дымом пожарищ.

За всю жизнь «собачий император» Мо Жань не провел за книгами и пары дней, на уставы и запреты ему было плевать, поэтому за время пребывания у власти за ним набралось множество нелепостей. Взять, к примеру, девизы правления[2].

Для первых трех лет своего правления Мо Жань избрал девиз «Ванба», что означает «черепаха». Это слово пришло ему на ум, пока он сидел у пруда и кормил рыбок.

Следующие три года прошли под символическим «Гуа», или попросту «Ква!». Мысль о подобном девизе посетила Мо Жаня одним летним днем, когда он услышал доносящееся из сада лягушачье кваканье и посчитал его знаком Небес, которым нельзя пренебрегать.

Образованные люди полагали, что девизов хуже, чем «Ванба» и «Гуа», быть не может, но оказалось, что они просто плохо знали Мо Вэйюя.

На третье трехлетие его правления в стране стало неспокойно: те из воинов-совершенствующихся, кто больше не мог выносить тиранию Мо Жаня, стали поднимать восстания и один за другим организовывать карательные походы.

В этот раз Мо Жань со всей серьезностью подошел к вопросу выбора нового девиза. Он провел в раздумьях уйму времени и перебрал неисчислимое множество вариантов, прежде чем смог остановиться на одном, наиболее ошеломляющем из всех – «Цзиба».

В целом в этот девиз был заложен совсем неплохой смысл. Молодому императору пришлось изрядно поломать голову, дабы выбрать всего два иероглифа и вложить в них призыв «сложить оружие и прекратить беспорядки».

Проблема была лишь в одном: неграмотному люду, который воспринимал девиз правления исключительно на слух, упорно слышалось несколько иное, а именно «член».

Стоит ли говорить о том, какую неловкость порождал в беседе этот девиз?

Взять, к примеру, летоисчисление новой эпохи. Это ж получается «однолетний хер», «двухлетний хер», «трехлетний хер»… Круглый год одна херня!

Некоторые за закрытыми дверями и вовсе бранились на чем свет стоит: «Вопиющая нелепость! Что же это такое? Как ни посмотри – одни писюны! Теперь, чтобы узнать у мужчины его возраст, приходится спрашивать, сколько лет его причиндалу! А про столетнего старика теперь скажут, что он Хер Века, что ли?»

Прошло три нелегких года, и наконец о «херовом» девизе можно было забыть.

Историки зубоскалили вовсю, рассказчики выдумывали всевозможные небылицы, однако два иероглифа, легкомысленно произнесенные тогда разнузданным Мо Жанем, так навсегда и остались скрытыми за завесой тайны.

Тем не менее людям пришлось три года влачить свое существование под тем загадочным, донельзя безобразным девизом. С трудом переживший этот срок народ наивно полагал, что теперь с отвратительными лозунгами наконец будет покончено.

Жители Поднебесной с ужасом ожидали, каким же станет четвертый девиз правления его величества. Впрочем, у Мо Жаня не возникло желания придумывать новый клич: в тот год постепенно зреющее в мире совершенствующихся недовольство в конце концов вылилось в полномасштабное восстание. Воители из совершенствующихся и бессмертные герои, почти десять лет терпеливо сносившие обиды, заключили-таки союз, собрали огромное войско в миллион солдат и выступили в поход, собираясь вынудить императора Мо Вэйюя отречься от престола.

Миру совершенствующихся не был нужен правитель, тем более сумасбродный тиран.

Спустя несколько месяцев кровопролитных боев повстанческое войско наконец достигло подножия горы Сышэн[3], что находилась на территории царства Шу[4]. Высокие неприступные склоны горы круглый год окутывали облака и туманы, а на самой ее вершине возвышался величественный дворец Мо Жаня.

Стрела уже лежала на натянутой тетиве, и оставалось лишь выстрелить, чтобы сбросить тирана с его трона. Этот финальный выстрел, однако, грозил большой опасностью: стоило перед глазами забрезжить свету победы, как в головах у союзников, некогда объединившихся против общего врага, начали рождаться разного рода неприятные мысли. Когда прежний император будет свергнут, настанет время устанавливать новые порядки, но никому не хотелось тратить на это свои силы – вот почему никто не желал встать во главе и первым начать штурм горы.

Они боялись и того, что хитрый и коварный тиран сам вдруг свалится им на головы, оскалит белые, сверкающие клыки, растущие часто-часто, будто у дикого зверя, и разорвет на куски тех, кто осмелился штурмовать его дворец.

– Мо Вэйюй чрезвычайно силен и коварен, – с застывшим лицом произнес кто-то из присутствующих. – Нам следует быть крайне осмотрительными, дабы не попасть в расставленную им ловушку.

Предводители повстанческого войска один за другим согласно закивали.

Однако в тот момент вперед вышел молодой человек, черты которого поражали своей красотой, а манера держаться – благородством. Он был облачен в легкие серебристо-голубые доспехи; пояс его украшала пряжка, выполненная в виде львиной головы, а длинные волосы были собраны в высокий хвост, скрепленный изящной серебряной заколкой.

– Мы уже достигли подножия горы, а вы все продолжаете топтаться в нерешительности, не желая начать подъем? – с искаженным злобой лицом выпалил юноша. – Или вы ждете, пока Мо Вэйюй сам не спустится к вам? Поистине, сборище трусливых вояк!

От его слов толпа воевод взорвалась возмущенными криками.

– Что же вы такое говорите, молодой господин Сюэ! Что значит «трусливых»? В военном деле осторожность превыше всего. Если мы послушаем вас и ринемся напролом, а потом что-то пойдет не так, кто будет нести ответственность?

– Хе-хе, господин Сюэ у нас «любимец Небес», не то что мы, простые смертные, – тут же язвительно добавил кто-то. – Раз уж нашему баловню судьбы не терпится скрестить клинки с императором Поднебесной, то почему бы в таком случае ему самому не подняться на гору первым? Мы же тем временем накроем столы у подножия и будем ждать вашего возвращения с головой Мо Вэйюя в руках. То-то будет славно!

Эти слова прозвучали в гуле голосов особенно громко. Один старый монах тотчас встал на пути у разгневанного юноши, уже готового броситься на обидчика, и с выражением, какое бывает у смиренных отставных чиновников, миролюбиво произнес:

– Молодой господин Сюэ, прошу, прислушайтесь к словам старика. Мне известно, насколько глубока ваша с Мо Вэйюем вражда, однако наша главная задача – заставить императора отречься от престола. Вам следует думать о других и ни в коем случае не действовать необдуманно.

«Молодого господина Сюэ», находящегося в центре всеобщего внимания, звали Сюэ Мэном. Люди начали превозносить его выдающиеся способности еще десять с лишним лет назад, когда он был совсем юнцом. Тогда его и стали льстиво называть «любимцем Небес».

Те времена, впрочем, давно миновали. Сюэ Мэн утратил былую славу, и теперь ему приходилось терпеть насмешки всего лишь из-за того, что он хотел подняться на гору и снова встретиться с Мо Жанем лицом к лицу.

Ярость исказила черты Сюэ Мэна. Его губы дрожали, но он изо всех сил сдерживал гнев.

– До каких же пор вы собираетесь выжидать? – спросил он.

– Необходимо по крайней мере дождаться каких-то ответных действий.

– Верно, а то вдруг Мо Вэйюй устроил засаду?

– Не имеет смысла спешить, молодой господин Сюэ, – снова заговорил старый монах, что недавно пресек ссору. – Мы уже здесь, у подножия, и будет не лишним проявить осторожность. Так или иначе, дворец осажден, Мо Вэйюй находится в ловушке и не сможет покинуть гору. Его силы уже на исходе, и победы ему не видать. Так стоит ли нам поступать безрассудно, чтобы загубить все ненужной спешкой? У подножия собралось множество людей, среди которых немало молодых господ из знатных родов. Кто понесет ответственность, если кто-то из них погибнет?

– Ответственность?! – возмущенно воскликнул Сюэ Мэн. – Тогда кто, спрашиваю я вас, понесет ответственность за случившееся с моим наставником? Мо Жань держит его в заточении уже десять лет! Целых десять лет! Мой наставник где-то там, наверху, а вы хотите, чтобы я еще подождал?

Стоило Сюэ Мэну упомянуть своего наставника, как все кругом стали совестливо опускать глаза. У кого-то лицо залила краска стыда, а кто-то стрелял взглядом по сторонам, беззвучно шевеля губами.

– Десять лет назад Мо Жань провозгласил себя Тасянь-цзюнем, стер с лица земли школу Жуфэн и вознамерился уничтожить остальные девять. Потом Мо Жань объявил себя императором и собрался всех вас убить. И кто оба раза его остановил? Разве вы остались бы в живых, не будь моего наставника, который рисковал жизнью, защищая вас? Могли бы вы, целые и невредимые, стоять сейчас здесь и говорить со мной, если бы не он?

Наконец кто-то тихо кашлянул и мягко ответил:

– Молодой господин Сюэ, не сердитесь. Мы все… очень переживаем из-за случившегося с уважаемым наставником Чу. Однако, как вы изволили заметить, его держат в заточении уже десять лет, так что, возможно, он уже давно… Словом, если вы уже прождали целых десять лет, то могли бы подождать и еще немного, правда?

– Правда? Да чтоб вы провалились со своей правдой!

Собеседник Сюэ Мэна выпучил глаза:

– Почему вы на меня кричите?

– А почему не должен? Мой наставник, оказывается, был готов отдать жизнь ради спасения таких… таких… – Задохнувшийся от возмущения Сюэ Мэн какое-то время не мог произнести ни слова. – Вы не стоите подобных жертв.

С этими словами Сюэ Мэн резко отвернулся. Его плечи мелко задрожали от сдерживаемых рыданий.

– Но мы же не говорили, что не собираемся спасать наставника Чу…

– Точно! Все мы помним доброту наставника Чу. Мы ничего не забыли, молодой господин Сюэ. Своими жестокими словами вы делаете из нас негодяев, готовых отплатить за добро черной неблагодарностью, а такое сложно снести.

– Кстати говоря, разве Мо Жань не был еще одним учеником наставника Чу? – тихо сказал кто-то. – По моему мнению, в случае, когда ученик творит бесчинства, учитель также должен отвечать за его злодеяния. Как говорится, нерадивый сын – ошибка родителя, недостойный ученик – недосмотр учителя. А если здесь изначально не на что жаловаться, то к чему обиды?

Кто-то прервал эту безжалостную речь, немедленно воскликнув:

– Чушь! Следите за своим языком!

Затем он повернулся к Сюэ Мэну и доброжелательным тоном сказал:

– Молодой господин Сюэ, не нужно горячиться…

Но Сюэ Мэн не дал договорить.

– Как я могу не горячиться? – Он был так зол, что его выпученные глаза, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит. – Вам легко стоять здесь и чесать языками, но это мой наставник, мой! Я столько лет его не видел! Я даже не знаю, жив он или мертв, не знаю, как он там! Зачем я здесь, как вы думаете?

У него вновь перехватило дыхание, а глаза налились кровью от злости.

– Неужели вы и впрямь ждете, что Мо Вэйюй сам спустится сюда, упадет на колени и взмолится о пощаде?

– Господин Сюэ…

– На всем белом свете у меня не осталось никого роднее моего наставника.

Сюэ Мэн дернулся, высвобождая из рук старика-монаха полу своего одеяния, за которую тот его удерживал, и глухо добавил:

– Если вы не желаете идти, я отправлюсь туда один.

С этими словами он развернулся и пошел вверх по склону.

Сырой промозглый ветер шелестел на тысячу ладов; казалось, где-то в густом тумане посреди горных пролесков перешептывались между собой тысячи злобных духов, шуршали, блуждая среди деревьев, сонмы демонов.

Сюэ Мэн в одиночку добрался до самого пика, и перед его глазами предстал величественный дворец Мо Жаня, окна которого безмятежно сияли в ночи светом множества свечей. Внезапно юноша заметил возле пагоды Тунтянь три могильных холма. Подойдя ближе к первому из них, сплошь заросшему травой, он разглядел крупную надпись, вкривь и вкось, будто собачьей лапой, выдолбленную на надгробии: «Могила сваренной на пару драгоценной супруги Чу». Второй могильный холм, расположенный прямо напротив могилы «сваренной на пару супруги», выглядел совсем свежим: его явно насыпали совсем недавно. Надпись на надгробии гласила: «Могила зажаренной в масле императрицы, урожденной Сун».

Еще десять лет назад Сюэ Мэн расхохотался бы в голос при виде этих нелепых надписей.

В то время Сюэ Мэн и Мо Жань были учениками одного наставника. Большой шутник, Мо Жань ради смеха устраивал целые представления. Даже Сюэ Мэн, который с давних пор на дух не переносил Мо Жаня, и тот зачастую не мог не расхохотаться от очередной его шутки.

Что еще за сваренные на пару супруги и жареные императрицы? Наверное, этот записной юморист Мо Жань решил сочинить для почивших жен надгробные надписи в стиле своих девизов «Ванба», «Гуа» и «Бацзи». Впрочем, причина, по которой Мо Жань решил дать собственным женам подобные посмертные титулы, оставалась загадкой.

Сюэ Мэн перевел взгляд на третью могилу.

В сумерках чернел темный провал могильной ямы, в которой лежал пустой открытый гроб. Надгробная плита также не содержала никаких надписей.

Единственное, возле ямы стоял кувшин вина «Лихуабай», пиала с давно остывшими пельменями в перченом бульоне и несколько тарелок с острыми закусками. Это были любимые блюда Мо Жаня.

Какое-то время Сюэ Мэн растерянно глядел на все это, а потом вдруг вздрогнул от испуга. Неужели Мо Вэйюй не собирался сражаться, а вместо этого вырыл для себя могилу, решив оборвать свою жизнь?

Сюэ Мэна прошиб холодный пот.

Он не мог в это поверить.

Мо Жань был из тех, кто сражается до последнего. Из тех, кто не знает, что такое усталость или смиренное принятие поражения. Следуя собственным принципам, он обязательно должен был биться с войском повстанцев до последней капли крови. Как же такое могло случиться?..

Что же Мо Жань повидал за те десять лет, что провел на пике могущества? Что же, в конце концов, случилось?

На эти вопросы ни у кого не было ответа.

Сюэ Мэн развернулся и, нырнув в темноту ночи, широким шагом двинулся к ярко освещенному павильону Ушань.

В павильоне сидел мертвенно-бледный Мо Жань. Его глаза были плотно зажмурены.

Сюэ Мэн угадал: он на самом деле решил умереть и ту могилу он действительно выкопал сам для себя. Стражу[5] назад Мо Жань с помощью искусства телепортации переместил с горы всех слуг, а сам принял яд. Его заклинательское искусство было настолько велико, что яд распространялся по его телу чрезвычайно медленно, разъедая внутренности и причиняя ужасные страдания, которые с каждой минутой становились все невыносимее.

Двери павильона со скрипом распахнулись.

– Это, верно, ты, Сюэ Мэн? – хрипло произнес Мо Жань, не поднимая головы. – Что, пришел-таки?

На золотых плитах пола застыла одинокая фигура растерянного Сюэ Мэна в поблескивающих доспехах.

Бывшие некогда соучениками, они вновь встретились. Лицо Мо Жаня, впрочем, не выражало никаких чувств по этому поводу; он продолжал сидеть, подперев щеку рукой и скрывая глаза за тонким занавесом густых ресниц.

Все отзывались о Мо Жане как о свирепом и сильном демоне, хотя на самом деле он от рождения был довольно красив. Плавная линия носа, тонкие губы – в целом природа наградила этого тирана весьма приятными чертами; судя лишь по внешности, кто угодно мог бы принять его за симпатичного и крайне порядочного человека.

Едва взглянув Мо Жаню в лицо, Сюэ Мэн сразу понял, что тот принял яд. Борясь с одолевавшими его противоречивыми чувствами, юноша как будто желал что-то сказать, но так и не смог.

В конце концов он не выдержал и, сжав кулаки, спросил:

– Где наставник?

– Что?

– Я спросил, где наставник? – прокричал Сюэ Мэн. – Твой, мой, наш наставник, где он?

– Ох!

С тихим вздохом Мо Жань наконец медленно открыл черные глаза, в глубине которых мерцали едва заметные лиловые искорки. Казалось, прошли годы, прежде чем он наконец остановил свой взгляд на Сюэ Мэне.

– Если так подумать, после расставания во дворце Тасюэ на Куньлуне вы с наставником не виделись уже два года. – Мо Жань слабо улыбнулся. – Ты скучал по нему, Сюэ Мэн?

– Хватит нести вздор! Сейчас же верни его мне!

Мо Жань смерил его невозмутимым взглядом и, превозмогая пульсирующую боль в желудке, с насмешливой улыбкой откинулся на спинку трона.

Глаза заливала подступающая тьма. Мо Жаню казалось, что он отчетливо ощущает, как скручиваются его внутренние органы, распадаясь на куски и превращаясь в отвратительную кровавую кашу.

– Вернуть его тебе? Глупости, – лениво проговорил Мо Жань. – Сам подумай, разве я мог позволить остаться в живых своему наставнику, которого так сильно ненавидел?

– Ты… – Краска резко сошла с лица Сюэ Мэна, и он, широко распахнув глаза, в ужасе попятился. – Ты же не мог… не мог…

– Не мог что? – усмехнулся Мо Жань. – Расскажи-ка, почему это я не мог?

Голос Сюэ Мэна задрожал:

– Но он был твоим… Он ведь был твоим наставником… Как у тебя рука поднялась?

Сюэ Мэн вскинул подбородок, глядя на Мо Жаня, сидящего на императорском троне. На небе правит император Фу Си[6], в подземном царстве – владыка Яньло[7], а среди людей – Мо Вэйюй.

Однако, по мнению Сюэ Мэна, пусть даже Мо Жань занял императорский трон, он не должен был стать таким.

Сюэ Мэна с ног до головы била дрожь.

– Человек ли ты, Мо Вэйюй? – заговорил он, роняя злые слезы. – Он ведь когда-то…

Мо Жань равнодушно поднял глаза.

– Он когда-то что?

– Ты не можешь не помнить, как он когда-то относился к тебе… – дрожащим голосом продолжал Сюэ Мэн.

Мо Жань внезапно рассмеялся.

– Хочешь напомнить мне о том, как он некогда избил меня так, что на мне живого места не осталось? Как заставил опуститься на колени и признать свою вину на глазах у всех? Или желаешь, чтобы я вспомнил, как он раз за разом вставал у меня на пути и мешал моим замыслам в угоду тебе и толпе каких-то безымянных людишек?

Сюэ Мэн с мукой в сердце покачал головой.

«Нет, Мо Жань».

«Подумай хорошенько, отбрось свою свирепую ненависть».

«Вспомни».

«Когда-то он привел тебя в мир совершенствования, учил тебя боевым искусствам и защищал от опасностей».

«Когда-то ты благодаря ему выучился читать, писать, рисовать и складывать стихи».

«Когда-то он ради тебя учился готовить и из-за своей неуклюжести изранил себе все руки».

«Когда-то… когда-то он днями и ночами ждал твоего возвращения, сидел совсем один от сумерек до самого рассвета…»

Можно было сказать так много, но слова намертво застревали в глотке, отказываясь выходить наружу.

В конце концов Сюэ Мэн произнес, задыхаясь от волнения:

– Он… У него очень скверный характер, и с ним сложно разговаривать, но даже я знаю, как прекрасно он к тебе относился. Тогда почему ты?.. Как ты мог?..

Сюэ Мэн запрокинул голову, пытаясь сдержать слезы. От переживаний он вновь лишился голоса и больше ничего не смог выговорить.

Прошло немало времени, прежде чем по павильону пронесся тихий вздох Мо Жаня.

– Да, ты прав. Но знаешь что, Сюэ Мэн? – Голос Мо Жаня звучал крайне устало. – Когда-то он погубил единственного человека, которым я дорожил. Единственного.

Надолго повисла мертвая тишина.

Желудок Мо Жаня словно пожирало бушующее пламя, а плоть разрывало на мелкие куски и перетирало в порошок.

– Впрочем, теперь уже неважно, хороши или плохи мы были как учитель и ученик. Его тело находится в павильоне Хунлянь на южном пике. Он лежит там среди цветов лотоса, прекрасно сохранившийся, будто спящий.

Мо Жань медленно вдохнул, изо всех сил пытаясь сохранять невозмутимость. Однако, пока он с каменным лицом произносил эти слова, костяшки его пальцев, вцепившихся в подлокотники из сандалового дерева, побелели до синевы.

– Его тело остается нетленным лишь благодаря моей духовной силе. Хочешь его увидеть – прекращай болтовню и поспеши к нему, пока я еще жив.

В горле забурлила сладковатая кровь, и Мо Жань закашлялся. Когда он снова открыл рот, стало видно, что его зубы и края губ целиком окрасились алым; его взгляд, однако, сохранил чистоту и ясность.

– Иди, – сипло сказал Мо Жань, – иди повидайся с ним, пока еще есть время. Когда я умру, пропадет и моя духовная сила, оставив от его тела лишь прах.

Договорив, он в изнеможении сомкнул веки. Бушующее ядовитое пламя постепенно подбиралось к его сердцу, сжигая внутренности. Боль была настолько сильной, что даже горестные рыдания Сюэ Мэна доносились, казалось, откуда-то издалека, будто из-под толщи воды бездонного океана.

Кровь хлынула изо рта Мо Жаня, и тот прижал к губам край рукава, содрогаясь всем телом.

Открыв глаза, он обвел зал затуманенным взглядом и понял, что Сюэ Мэн уже умчался прочь. Мальчишка неплохо владел техникой быстрого перемещения цингун, так что путь до южного пика не займет слишком много времени.

Он непременно должен успеть увидеть своего наставника в последний раз.

Мо Жань оперся о подлокотники и, пошатываясь, встал, после чего сложил окровавленные пальцы в магическую печать и переместился к пагоде Тунтянь.

Стояла поздняя осень. Густо усыпанные цветами яблони пестрели в сизой темноте.

Мо Жань и сам не знал, почему решил окончить свой порочный жизненный путь именно здесь. Однако он считал, что эти великолепные цветы яблони станут достойным украшением его могильного холма.

Мо Жань улегся в открытый гроб и запрокинул голову, наблюдая за лепестками, беззвучно падавшими в ночной тьме. Кружась в воздухе, они приземлялись прямо на щеки лежащего в гробу Мо Жаня. Казалось, будто над ним, подхваченные ветром, парят отцветшие воспоминания о давно минувших днях.

Начав эту жизнь незаконнорожденным нищим, Мо Жань через многое прошел, прежде чем стал единственным императором и верховным владыкой этого мира. Злодеяниям его не было числа, его руки – по локоть в крови, однако в конце концов все, что он любил и ненавидел, все, к чему он стремился и чего избегал, – все ушло, развеялось, как облака на небе.

Он даже не стал напоследок давать волю воображению и придумывать себе посмертный титул. Мо Жань ничего не написал на своем надгробии: ни бесстыжего «единственный император на все времена», ни какой-нибудь чепухи вроде «сваренного на пару» или «зажаренного в масле». На надгробии первого императора мира совершенствующихся не было оставлено ни единого слова.

Фарс длиной в десять лет подошел к концу, и пришло время для последнего поклона публике.

Несколько страж спустя длинная процессия людей с факелами в руках, подобно огромной огненной змее, вползла на территорию императорской резиденции, но представший перед глазами павильон Ушань, как и весь пик Сышэн, был пуст и тих. Лишь возле павильона Хунлянь, на земле, покрытой слоем серого праха, лежал оцепеневший от скорби Сюэ Мэн.

А в могиле у пагоды Тунтянь лежало окоченевшее тело Мо Вэйюя.

Глава 2

Этот достопочтенный вернулся к жизни

В ущелье мертвом чах без света, в пепле прожитого,

Но посреди холодной зимней ночи

Пришла весна, лучами солнца темноту пронзила,

Согрела погибающий росточек.

Ах, небо, видно, сжалилось над бедною травинкой,

Даруя ей мгновенья теплой неги.

Непостоянства лишь боюсь: его морозный ветер

Убить способен нежные побеги.

До слуха Мо Жаня донесся чистый, хрустальный голосок певицы. Слова, которые она пропевала с удивительным изяществом, звенели в воздухе, будто рассыпавшиеся по полу драгоценные бусины. От этого звона, однако, у Мо Жаня разболелась голова и заломило виски.

– Что за шум? Кто там воет похлеще плакальщиц на похоронах? А ну, живо возьмите палки и выгоните эту девку из дворца! – в гневе заорал Мо Жань и вдруг осознал, что что-то не так.

Разве он не должен быть мертв?

Боль, ненависть и холод одиночества сдавили ему грудь, и Мо Жань резко открыл глаза.

Все то, что он испытывал, находясь при смерти, исчезло, будто снег, сметенный шквалом ветра. Мо Жань обнаружил себя лежащим на постели, но явно не на той, что стояла в опочивальне дворца на пике Сышэн.

Эта кровать была украшена резьбой и расписана изображениями драконов и фениксов, а от ее дерева исходил сильный запах косметики и духов. Застлана она была потрепанным бельем в розово-лиловых тонах, украшенным вышитыми утками-мандаринками, плещущимися в воде. Подобная постель, без сомнений, могла принадлежать лишь какой-нибудь девице легкого поведения.

Мо Жань на мгновение застыл. Он знал, что это было за место.

Он находился в одном из веселых домов неподалеку от пика Сышэн.

Веселые дома, или попросту бордели, были заведениями, в которых гости могли беззаботно проводить время с красавицами; любого здесь встречали с распростертыми объятиями и провожали без слез.

Хозяйка веселого дома набирала на работу красоток на любой вкус – подавальщиц из кабаков, зрелых женщин и совсем юных девушек, – чтобы иметь возможность встретить любого гостя как подобает и удовлетворить любую его прихоть. При расставании же несчастные красотки пускали в ход всевозможные уловки, маленькие хитрости: изображали гнев и обиду, надували губки и капризничали, – все ради того, чтобы гость ушел довольным и поскорее вернулся снова.

Мо Жань был как раз из тех гостей, кого эти хитрые жрицы любви просто обожали, ведь обвести его вокруг пальца ничего не стоило – достаточно было лишь сперва во всем угодить ему, а потом немножко пошуметь и пожеманиться, чтобы заставить его задержаться. А если кривляться поактивнее, то он и вовсе не уйдет. В молодости Мо Жань из пары недель проводил в этом публичном доме по меньшей мере дней десять. Однако это здание было продано, еще когда Мо Жаню было немного за двадцать, а потом здесь открыли кабак.

Как могло случиться, что после смерти он оказался в публичном доме, которого уже давно не существовало?

Неужели из-за того, что в прошлой жизни он сотворил столько зла и навредил стольким красавицам, владыка преисподней наказал его, заставив переродиться в теле проститутки?

Продолжая лихорадочно размышлять, Мо Жань перевернулся на другой бок и понял, что смотрит на чье-то спящее лицо.

Что?! Почему рядом с ним кто-то лежит?

Это была прелестная девушка с изящными чертами и нежной кожей белее снега.

Лицо Мо Жаня осталось бесстрастным, но внутри у него все бушевало. Он долго-долго разглядывал лицо крепко спящей девушки, прежде чем наконец вспомнил.

Разве это не та самая красотка, в которой юный Мо Жань души не чаял? Кажется, ее звали Жун Сань? Или, может, Жун Цзю?

Впрочем, какая разница, Сань или Цзю, – важно то, что эта паршивка давным-давно умерла от болезни, которой страдали многие шлюхи; от нее уж и костей не должно было остаться. Эта Жун Цзю, однако, лежит здесь живехонька, мило свернувшись клубочком на своей постели. Из-под ватного одеяла выглядывали белоснежное плечо и шея.

Помрачневший Мо Жань приподнял одеяло и заглянул под него.

Косметика на лице этой Жун, которая то ли Сань, то ли Цзю – ладно, пусть пока будет Цзю, – почти вся смазалась, а запястья были умело обвязаны красивыми красными шнурами, украшенными золотыми нитями.

«Отличная работа!» – восхитился про себя Мо Жань, потирая подбородок.

Глядя на эти искусные узлы, явно завязанные рукой мастера, он думал о том, что они выглядят очень знакомо.

Неужели это сделал он сам?

Мо Жань занимался духовными практиками и интересовался учением о перевоплощении, поэтому теперь он невольно начал подозревать, что именно это с ним и произошло – он вернулся с того света.

Чтобы удостовериться в правильности своих подозрений, Мо Жань отыскал бронзовое зеркало. Оно было старое и исцарапанное, но в отражении на его мутной поверхности Мо Жань все же сумел разглядеть собственные черты.

На момент смерти Мо Жаню было тридцать два года – самый расцвет зрелости; из зеркала же на него глядело юное лицо, в изящных чертах которого тем не менее уже сквозило юношеское самодурство. На вид этому парнишке было не больше восемнадцати.

В комнате не было больше никого, кроме спящей девушки и Мо Жаня, так что после долгого молчания великий тиран мира совершенствующихся, изверг царства Шу, император Поднебесной, глава пика Сышэн и Владыка, попирающий бессмертных, соизволил искренне выразить одолевающие его чувства:

– Великое Небо…

Его восклицание разбудило спящую без задних ног Жун Цзю.

Красавица томно села на постели. Пригладив мягкие длинные волосы, она подняла голову и зевнула, устремив на Мо Жаня глубокий взгляд заспанных глаз, подведенных алой тушью.

– Ах, молодой господин Мо, сегодня вы проснулись так рано.

Мо Жань промолчал. Десять с лишним лет назад ему действительно нравились смазливые девицы вроде Жун Цзю. Однако чем дольше глядел на нее нынешний, находившийся в зрелом тридцатидвухлетнем возрасте, Тасянь-цзюнь, тем сильнее крепло в нем подозрение, что юному Мо Жаню прилетело по голове ослиным копытом, раз он умудрялся считать эту девчонку привлекательной.

– Наверное, сегодня ночью вам плохо спалось? Мучили кошмары?

Ночью этому достопочтенному довелось умереть. Такое сойдет за ночной кошмар?

Видя, что Мо Жань все так же молчит, Жун Цзю решила, что тот не в настроении. Девушка поднялась с постели, неспешно подошла к резному деревянному окну и обняла Мо Жаня со спины.

– Молодой господин Мо, ну обратите же на меня свое внимание! О чем вы так глубоко задумались, что совсем меня не замечаете?

Стоило Жун Цзю обхватить его руками, как лицо Мо Жаня потемнело. Как жаль, что нельзя взять и оторвать от себя эту кокетливую дрянь, а потом влепить пару десятков хорошеньких оплеух прямо по этому нежному личику! Мо Жань, однако, сдержался.

Он все еще пребывал в растерянности и не до конца понимал, что происходит. Если он действительно вернулся с того света, то, получается, еще вчера он весело проводил время с Жун Цзю, и если после пробуждения сразу разукрасит ее синяками, то его примут за сумасшедшего. Нет, этого еще не хватало.

Заставив себя успокоиться, Мо Жань как бы невзначай спросил:

– Какое сегодня число?

Жун Цзю опешила было, но тут же с улыбкой ответила:

– Четвертый день пятого месяца.

– Тридцать третьего года?[8]

– Тридцать третий же был прошлым, сейчас у нас тридцать четвертый. Вы столь забывчивы, молодой господин Мо, что даже этого не помните?

Тридцать четвертый год…

Взгляд Мо Жаня затуманился. В голове с быстротой молнии замелькали воспоминания.

Всего за год до этого, в тридцать третьем, давешний глава пика Сышэн наконец признал в нем своего племянника, которого не видел много лет. Так Мо Жань одним махом превратился из всеми гонимого паршивого пса в прекрасного лебедя, парящего над верхушками деревьев.

Неужели он и правда вернулся к жизни? Или же он мертв и видит сон, паря в черной пустоте?

– Молодой господин Мо, по моему скромному мнению, ваш разум помутился от голода, если вы даже не помните, какой сегодня день, – со смешком проговорила Жун Цзю. – Подождите немного, я схожу на кухню и принесу чего-нибудь перекусить. Как насчет жареных лепешек?

Только-только переродившийся Мо Жань понятия не имел, что ему теперь делать, поэтому решил, что не ошибется, если просто будет вести себя так же, как в прошлом. Порывшись в собственных воспоминаниях, он прикинул, как бы повел себя юный Мо Жань, и, сдерживая омерзение, с улыбкой ущипнул Жун Цзю за бедро.

– Прекрасно! Захвати еще тарелку каши и возвращайся, покормишь меня.

Наскоро одевшись, Жун Цзю ушла. Вскоре она вернулась, неся в руках деревянный поднос, на котором стояли пиала тыквенной каши, блюдо с закусками и лежала пара масляных лепешек.

К тому моменту Мо Жань уже слегка проголодался. Однако стоило ему потянуться за лепешкой, как Жун Цзю внезапно оттолкнула его руку.

– Давайте я сама покормлю вас, молодой господин, – кокетливо протянула девушка.

Одетая в один лишь тонкий халат, под которым не было совсем ничего, Жун Цзю взяла лепешку и села на колени к Мо Жаню. Затем она развела в стороны стройные бедра и, тесно прижимаясь к Мо Жаню, недвусмысленно потерлась об него с очевидным намерением соблазнить.

Мо Жань уставился ей в лицо немигающим взглядом.

Жун Цзю же, решив, что молодой господин уже сгорает от желания, с наигранным упреком произнесла:

– И что вы так на меня смотрите? Каша остынет.

Мо Жань молчал, вспоминая все хорошее, что эта Жун Цзю проделывала за его спиной в прошлой жизни, и на его губах постепенно расцветала сладкая, невероятно доброжелательная улыбка.

Он, Тасянь-цзюнь, уже совершил множество злодеяний, поэтому всегда может совершить еще одно, стоит лишь захотеть. А то, что он решил совершить сейчас, – всего лишь забава, не более чем детская шалость, которая никому не повредит.

Вальяжно откинувшись на спинку стула, Мо Жань с усмешкой велел:

– Садись.

– Но ведь я… уже сижу.

– Ты прекрасно знаешь, куда именно я велю тебе сесть.

Покраснев, Жун Цзю выпалила:

– Вы так торопитесь, молодой господин! Не лучше ли сперва закончить трапезу… Ах!

Жун Цзю не успела закончить фразу – Мо Жань схватил ее, с силой приподнял и вновь усадил. Рука девушки дрогнула, и пиала с кашей, упав на пол, разлетелась на осколки.

– Молодой господин Мо! – задыхаясь, пролепетала Жун Цзю, не забыв понизить голос. – Ваш завтрак…

– Забудь.

– Но… Но не стоит ли вам сперва удовлетворить свой голод?.. М-м-м… Ах…

– Так я прямо сейчас и удовлетворяю его, разве нет?

Мо Жань обхватил Жун Цзю за тонкую, едва ли с ладонь шириной, талию; в его черных блестящих глазах отразились очаровательное личико девушки и ее длинная хрупкая шея.

В прошлой жизни во время постельных утех Мо Жань обожал целовать алые губы Жун Цзю. Эта маленькая негодница была красива и хитра, ее речи были слаще меда, и она умела находить правильные слова, которые всегда приводили Мо Жаня в прекрасное расположение духа. Он бы солгал, если бы сказал, что в то время не питал к Жун Цзю особого расположения.

Однако Мо Жань был прекрасно осведомлен о том, какие вещи произносила Жун Цзю за его спиной этими самыми губами, и теперь они казались ему зловоннее выгребной ямы. Само собой, от былой увлеченности также не осталось и следа.

Да, различий между юным Мо Жанем и тридцатидвухлетним Тасянь-цзюнем было немало.

К примеру, в юности он еще мог быть нежным в любви, тогда как в тридцать два в его душе осталась лишь жестокость.

Спустя какое-то время Мо Жань, недобро сощурившись, оглядел полностью вымотанную, даже лишившуюся сознания после их утех девушку, и на его губах расцвела довольная улыбка. Улыбаясь, Мо Жань становился еще красивее. Глаза же его, глубокие, иссиня-черные, под определенным углом слегка отливали необычным лиловым оттенком. Посмеиваясь, Мо Жань поднял бесчувственную Жун Цзю за волосы и швырнул на кровать, после чего подобрал с пола осколок фарфоровой пиалы и поднес к лицу девушки.

Мо Жань всегда отличался злопамятностью.

Он помнил, как выслушивал жалобы Жун Цзю, как жалел ее, даже подумывал выкупить, а она сговорилась с его недоброжелателями и строила против него козни. От невольно появившейся на лице довольной улыбки глаза Мо Жаня превратились в две узенькие щелочки, когда он прижал острый осколок к скуле Жун Цзю.

Лицо для торгующей своим телом – самое важное. Потеряв красоту, она потеряет все.

Эта льстивая паршивка будет теперь скитаться по свету как последняя бродяжка, будет ползать в грязи, корчась под ударами сапог, терпеть побои, брань и презрительные плевки. Эх… Одна мысль об этом доставила Мо Жаню невыразимое удовольствие, и даже отвращение от того, что он только что овладел ею, развеялось как дым.

Улыбка Мо Жаня становилась все шире и очаровательнее.

Рука надавила на осколок, и на краях появившейся ранки немедленно выступила кровь.

Лежащая без чувств Жун Цзю, похоже, все равно почувствовала боль. Из ее горла вырвался едва слышный хриплый стон, на ресницах заблестели слезы – весь ее вид вызывал жалость.

Рука Мо Жаня замерла. Он вдруг вспомнил об одном давнем друге.

А потом внезапно осознал, что именно собирался сотворить.

Спустя миг, очнувшись от оцепенения, Мо Жань медленно опустил руку.

Вот уж действительно, привычка творить зло глубоко въелась ему под кожу. Он совсем забыл о том, что вернулся к жизни в годы своей юности.

Здесь события его прошлой жизни пока не произошли, и самые большие ошибки еще не совершены, а он… все еще жив. Так зачем Мо Жаню вновь идти тем же жестоким, бесчеловечным путем, когда он может начать все заново?

Рассеянно поигрывая осколком пиалы в руке, он сел, закинув одну ногу на постель. Внезапно его взгляд упал на жареные масляные лепешки, по-прежнему лежавшие на столе. Взяв одну, Мо Жань отогнул промасленную бумагу и принялся за еду, откусывая от лепешки большие куски. Губы с налипшими вокруг крошками заблестели от масла.

Хотя эти лепешки и считались фирменным блюдом веселого дома, вкусными назвать их можно было с большим трудом. По сравнению с теми изысканными яствами, которые Мо Жаню впоследствии доводилось отведать, они казались не вкуснее свечного воска. С тех пор как этот публичный дом продали, Мо Жань больше ни разу не ел такие лепешки; едва появившись на языке, их знакомый вкус мгновенно вызвал в памяти волну воспоминаний о былом.

С каждым проглоченным куском Мо Жань все яснее осознавал, что действительно возвратился к жизни. А когда от лепешек ничего не осталось, он уже полностью оправился от первоначальной растерянности.

Он в самом деле восстал из мертвых.

Все зло, все роковые поступки его прошлой жизни еще не совершены.

Он еще не убил дядюшку с тетушкой, не учинил кровавую расправу во множестве городов, не предал своего наставника, не покрыл позором свой род, не женился, не…

Все еще живы.

Причмокнув губами, Мо Жань провел языком по своим острым белым зубам. Он чувствовал, как тонкий лучик радости в его сердце стремительно расширяется и разливается по нему жаркой волной восторга и азарта. В прошлой жизни он, обучившись трем великим запретным техникам, приобрел огромное могущество. Двумя из них Мо Жань овладел в совершенстве, и лишь третья, «Возрождение», не раскрылось ему в полной мере, несмотря на природный талант и недюжинный ум.

Он и подумать не мог, что после смерти наконец достигнет того, что ему не удалось при жизни.

Былые чувства, испытанные Мо Жанем в прошлой жизни: тоска, одиночество, злость от нежелания смиряться с обстоятельствами – все еще теснились в груди, а перед глазами стоял охваченный пламенем пик Сышэн в кольце вражеских войск.

Тогда он действительно не хотел больше жить. О Мо Жане говорили, что он принес несчастье всем своим близким, потому и остался совсем один. Под конец даже он сам считал себя ходячим мертвецом, влачившим одинокое и бессмысленное существование.

Однако что-то пошло не так, и он, человек, совершивший множество чудовищных злодеяний, после самоубийства внезапно получил возможность начать все сначала.

Так зачем уродовать лицо Жун Цзю? Только ради того, чтобы отомстить за мелкие старые обиды?

Больше всего на свете алчная Жун Цзю обожала деньги, так что в качестве маленького наказания будет достаточно просто не заплатить ей за эту ночь, а заодно прихватить мелочишку из ее кошелька. Мо Жаню пока не хотелось брать на себя вину за чью-то загубленную жизнь.

– Сегодня ты поработала из любви к искусству, Жун Цзю, – ухмыльнулся Мо Жань, размахнулся и выбросил осколок в окно.

Затем он собрал все скопленные Жун Цзю ценности и сложил в свою суму, после чего неторопливо привел себя в порядок и довольный покинул бордель.

Дядюшка, тетушка, двоюродный брат Сюэ Мэн, наставник, а еще…

Взгляд Мо Жаня мигом смягчился, стоило ему вспомнить этого человека.

«Я найду тебя, брат».

Глава 3

Старший соученик этого достопочтенного

Хм, раз уж его душа вернулась с того света, то, может, и все его редкие умения остались при нем?

Применив одно из заклинаний, Мо Жань ощутил, как в его теле заструился поток духовной энергии, по силе, впрочем, несравнимый с тем, что был раньше.

Выходит, прежняя мощь не перешла с ним в новую жизнь.

Это, однако, было не так уж и важно. Природа одарила Мо Жаня множеством талантов и острым умом, поэтому для него нет ничего трудного в том, чтобы вновь начать осваивать духовные практики. Кроме того, возвращение к жизни – само по себе необыкновенное, поистине чудесное событие, так что на небольшие помехи вполне можно закрыть глаза. Так рассудив, Мо Жань быстренько затолкал подальше вглубь себя свою темную натуру с ее торчащими клыками и, стараясь выглядеть как обычный юноша, радостно двинулся в сторону дорогой его сердцу духовной школы.

По улицам пригорода, где царствовало лето, то и дело с грохотом проносились повозки. Прохожие не обращали никакого внимания на Мо Жаня, который снова был юнцом. Порой какая-нибудь трудившаяся в поле крестьянка, которой случалось во время краткой передышки поднять голову, чтобы утереть пот со лба, замечала удивительно красивого юношу, и взгляд ее, прикованный к его фигуре, тотчас загорался живым блеском. Мо Жань же, расплываясь в улыбке, бесцеремонно глядел в ответ, пока замужняя женщина, густо покраснев, не опускала голову.

Под вечер Мо Жань добрался до городка Учан, откуда было рукой подать до пика Сышэн. Кроваво-красный диск солнца неспешно проваливался в вечернюю мглу, окрашивая в алый проплывающие над величественными горными пиками облака. Ощупав урчащий живот, проголодавшийся Мо Жань отправился по хорошо знакомому пути в один кабачок. Войдя, он подошел к стойке и принялся изучать красную дощечку, на которой черными иероглифами был выведен список подаваемых блюд.

– Хозяин! Мне курицу в кунжутном соусе, тарелку холодной говяжьей требухи, два цзиня[9] крепкой водки и блюдо нарезанной говядины.

В кабачке выпивала и закусывала куча народу, кругом стоял шум и гам, а на подмостках, обмахиваясь веером, стоял сказитель и, брызгая слюной от восторга, рассказывал историю пика Сышэн.

Мо Жань занял отгороженное занавеской из бусин местечко у окна и принялся за ужин, одновременно прислушиваясь к рассказу.

– Присутствующим прекрасно известно, что наш мир совершенствующихся разделен на два царства – Верхнее и Нижнее. Сегодня мы поговорим о самой выдающейся из духовных школ Нижнего царства – пике Сышэн. О, видите ли, еще сто лет назад наш город Учан был всего-навсего бедным полузаброшенным поселком. Причина тому – близость границы с подземным демоническим царством. Стоило солнцу закатиться за горизонт, как селяне тут же прятались по домам, не осмеливаясь и носу казать на улицу. Если же кому-нибудь требовалось выйти из дома в ночное время, по дороге он вынужден был непрерывно звонить в колокольчик, отгоняющий злых духов, а также разбрасывать пепел от сожженных благовоний и ритуальные деньги. При этом следовало идти быстро-быстро и на ходу выкрикивать: «Человека остановит гора, демона – бумага!» Ныне же – только взгляните! – в нашем процветающем городке царит такое же оживление, как и в любом другом, и все это благодаря покровительству пика Сышэн. Бессмертные мастера с этого пика взращивают свою духовную силу у самого входа в демоническое царство, на границе между миром живых и миром мертвых, не склоняясь ни в одну, ни в другую сторону. Несмотря на то, что школа была основана совсем недавно, они…

Эту историю Мо Жаню уже доводилось слышать столько раз, что его уши, казалось, вот-вот должны были свернуться в трубочки. Быстро потеряв интерес к рассказчику, он отвернулся к окну и стал рассеянно глядеть на улицу. В тот самый момент под навесом, растянутым недалеко от входа в питейный дом, он увидел нескольких человек, явно неместных, в одеяниях бессмертных даосов-заклинателей. К навесу подвезли накрытую черной тканью клетку, и представление началось.

Это было намного интереснее рассказа старика-сказителя, и странствующие даосы мгновенно завладели вниманием Мо Жаня.

– Подходите и взгляните! Детеныши древнего свирепого зверя писю[10], укрощенные нашими руками! Теперь они послушнее ребенка, могут развлечь вас веселым трюком и даже посчитать! Совершать поступки, достойные благородных героев, весьма непросто, поэтому просим почтенную публику поблагодарить нас монетой, а кто небогат – похвалой. Итак, глядите! Первое представление: писю показывают умение считать!

Заклинатели с криками откинули черную ткань, и взору ошарашенного Мо Жаня предстали сидящие в клетке диковинные звери, напоминающие медведей с человеческими лицами.

И они смеют называть этих послушных пушистых гималайских медвежат детенышами писю?

«Мелкое надувательство, ― подумал Мо Жань, ― этим сказочникам поверит только полный осел!» Однако не прошло и минуты, как вокруг даосов собралась толпа аж в два-три десятка ослов. Они хлопали в ладоши и вопили так громко, что даже посетители кабачка принялись с любопытством выглядывать из окон, отчего сказителю стало как-то совсем неуютно, но он продолжил:

– Нынешний глава школы пика Сышэн, прославленный…

– Превосходно! Еще, еще!

Воодушевленный сказитель перевел взгляд в сторону, откуда донесся этот возглас, и увидел раскрасневшегося от возбуждения посетителя, который, впрочем, смотрел отнюдь не на него, а на представление, разыгрывающееся у дверей кабака.

– Эй, а когда писю снова будет считать?

– О-о-о, ничего себе!

– Прекрасно! Блестяще! Пусть писю еще раз бросит яблоко!

Все гости заведения с радостным смехом столпились у окон, наблюдая за веселой суматохой снаружи.

– Уважаемый глава школы пика Сышэн больше всего известен своим веером, он… – продолжал робко бубнить сказитель.

– Ха-ха-ха! Писю с самым светлым мехом хочет отнять у меня яблоко и съесть его! Глядите, как этот зверек катается по земле!

Сказитель обтер лицо краешком широкого пояса. Губы старика дрожали от злости.

Взглянув на него, Мо Жань улыбнулся. Вытерев губы, он приблизил лицо к занавеске из бусин и дерзко крикнул:

– Вместо историй про пик Сышэн прочитай-ка отрывок из «Восемнадцати касаний»![11] Ручаюсь, все тотчас снова станут тебя слушать!

Старик понятия не имел, что за занавеской сидел молодой господин с пика Сышэн по имени Мо Жань.

– С-столь по-пошлым т-текстам не з-звучать в при-приличном о-обществе! – заикаясь, ответил сказитель крайне оскорбленным тоном.

– Считаешь, в таком месте, как это, собирается приличное общество? – хохотнул Мо Жань. – И как только язык повернулся!

С улицы внезапно послышался шум.

– Ох, какой быстрый конь!

– Наверное, это бессмертный мастер с пика Сышэн!

Пока народ обсуждал происходящее, со стороны пика Сышэн примчался вороной конь и молнией ворвался в самый центр маленькой площади, где шло уличное представление.

На лошади сидели двое: некто в черной широкополой шляпе с вуалью, так плотно закутанный в темный плащ, что было не разобрать ни его возраста, ни пола, и рядом – неуклюже сидящая в седле женщина лет тридцати-сорока с изрезанным морщинами лицом, явно многое испытавшая на своем веку.

Стоило женщине увидеть медвежат с человеческими лицами, как по ее щекам заструились слезы. Она кое-как спешилась и, пробравшись сквозь толпу на подкашивающихся ногах, рухнула на колени возле одного из «детенышей писю».

– Сынок! – прорыдала она, обнимая медвежонка. – Мой сыночек…

Столпившиеся кругом зрители обомлели.

– Э? – пробормотал кто-то, скребя в затылке. – Разве это не детеныши легендарного зверя писю? Почему эта женщина зовет его сыном?

– Неужто она – самка писю?

– Ого, невероятно! Самка сумела принять человеческий облик!

Пока невежественные местные крестьяне мололи чепуху, Мо Жань наконец сообразил, в чем дело.

По слухам, некоторые странствующие заклинатели обманом уводили маленьких детей, отрезали им языки, чтобы они не могли говорить, а потом обваривали их кожу крутым кипятком и приклеивали поверх ожогов шкуры диких зверей. Когда кровь сворачивалась, шкура намертво прирастала к телу ребенка, и со стороны он выглядел как настоящее чудище.

Эти дети были немыми и не умели писать; все, что они могли, – это позволять измываться над собой. Их заставляли показывать представления вроде «Писю считает», а при попытках воспротивиться били палками или хлестали плетьми.

Неудивительно, что Мо Жань не ощутил даже намека на темную энергию, которой «потела» нечисть. Эти «писю» были живыми людьми, а вовсе не чудовищами…

Пока он размышлял, всадник в темном плаще негромко сказал заклинателям пару слов, чем вызвал у них бурю негодования.

– Извинения? – заорал один. – Да я даже не знаю, как это слово пишется!

– И что с того, что ты с пика Сышэн? – орал другой.

– Не суй свой нос в чужие дела! – кричал третий. – Бей его!

И он бросился вперед, намереваясь намять бока «темному плащу».

– Ой-ой, как они с ним жестоко… – Мо Жань только усмехнулся, наблюдая за тем, как бьют его товарища по духовной школе.

Кидаться ему на выручку он не собирался. Еще в прошлом ему опротивела манера последователей этой школы повсюду выступать поборниками справедливости и чуть что, как полные идиоты, бросаться защищать всех подряд с клинком наголо. Стоило котенку какой-нибудь деревенской тетки Ван залезть на дерево и застрять, как эти остолопы тут же бежали снимать его оттуда. Словом, все последователи школы от прислужников до самого главы были полными недоумками.

Да, в этом мире творится много несправедливости, но почему это должно кого-то заботить? Пытаться что-то исправить – дело чересчур утомительное, так и помереть недолго.

– Начали, начали драку! Ого, ишь ты! Вот это удар!

Как внутри кабака, так и на улице толпились люди, жаждавшие присоединиться ко всеобщему веселью.

– Всей кодлой на одного, совсем стыд потеряли!

– Осторожнее, бессмертный мастер, сзади! Ой! Пронесло! Ай-ай-ай…

– Как ловко он уклонился!

Народу нравилось наблюдать за дракой, но Мо Жаню было скучно. За свою прошлую жизнь он повидал столько крови, что происходящее представлялось ему просто мышиной возней. Лениво отряхнув с одежды крошки от арахиса, он поднялся, собираясь уходить.

Спустившись, Мо Жань обхватил себя за плечи и прислонился к дверному косяку. Бой даосов с «темным плащом» был в самом разгаре; клинки свистели, рассекая воздух. Мо Жань окинул дерущихся насмешливым взглядом, не удержался и с досадой прищелкнул языком.

Какой позор.

Воители пика Сышэн славились удалью и бесстрашием, один такой стоил десятерых. А всадник в темном плаще сражался, мягко говоря, неважно. На глазах у честного народа странствующие даосы повалили его наземь, окружили и принялись яростно избивать ногами, а он все никак не желал приступать к решительным действиям.

Вместо этого он мягким и вежливым тоном воскликнул:

– Благородный человек решает спор словами, а не кулаками! Почему же вы не слушаете, когда я пытаюсь убедить вас проявить благоразумие?

Заклинатели, как и Мо Жань, лишились дара речи.

Про себя же они думали: чего? его избивают, а он про «словами, а не кулаками»? у него что, пампушка вместо головы, да притом совсем без начинки?

Мо Жань, однако, резко изменился в лице. В то мгновение у него голова пошла кругом; забыв вдохнуть, он вытаращил глаза, не в силах поверить своим ушам. Этот голос…

– Ши Мэй! – хрипло выкрикнул Мо Жань и бросился к всаднику.

Собрав в ладонях духовную силу, Мо Жань одним ударом расшвырял всех пятерых злодеев-заклинателей, после чего опустился на колени и помог подняться «темному плащу», сплошь покрытому отпечатками грязных сапог.

Когда Мо Жань вновь заговорил, его голос слегка дрожал:

– Ты ли это, Ши Мэй?

Глава 4

Двоюродный брат этого достопочтенного

Стоит пояснить: Ши Мэй – это имя, и оно не имеет ничего общего с иероглифами «шимэй», которыми обозначают младших соучениц.

Ши Мэй был мужского пола, и это не подлежало никакому сомнению, как и то, что он стал учеником наставника Чу раньше Мо Жаня, а потому являлся для него старшим соучеником. Причина, по которой ему досталось столь неудачное имя, крылась лишь в беззастенчивом невежестве главы школы пика Сышэн.

Ши Мэй был сиротой, которого глава обнаружил где-то в глуши и подобрал. В детстве он был крайне слабым и болезненным, поэтому глава решил, что стоит выбрать для ребенка имя похуже: оно будет отгонять от него злых духов и тем самым позволит ему расти крепким и здоровым.

От рождения очень красивый, кроха напоминал очаровательную девчушку, которую хотелось любить и защищать, так что глава, поразмыслив, дал ему свою фамилию Сюэ и назвал его Я. Иероглиф «я» означал «девочку» или «дочку», притом «внебрачную».

Сюэ Я рос и становился все прекраснее. Гладкое и нежное лицо, гибкий и стройный, как у девушки, стан. Само очарование, этот юноша к тому же был очень талантливым.

Для какого-нибудь деревенского мужика, может, и не зазорно носить имя, подобное «Сюэ Я», но где это видано, чтобы прекрасного во всех отношениях человека звали, к примеру, Гоудань, «сукин сын», или Течжу, «железный столб»?

Товарищам по обучению это имя всегда казалось несколько неподобающим, и мало-помалу они перестали звать его Сюэ Я. Впрочем, коверкать имя, выбранное самим главой, они тоже не могли, поэтому начали в шутку называть его «шимэй», «сестренкой-соученицей».

Устав слышать «шимэй то», «шимэй это», глава в конце концов попросту махнул рукой и, решив проявить чуткость, предложил:

– Сюэ Я, возьми и поменяй имя! Например, на Ши Мэй – с фамилией Ши, как в «наставнике», и с иероглифом «мэй» в имени, как в слове «невежественный». Неплохо, а?

И у него еще хватило наглости сказануть такое…

Какому нормальному человеку придет в голову выбрать для себя столь идиотское имя? Ши Мэй, однако, от природы обладал мягким и сговорчивым нравом. Подняв глаза на главу и встретившись с сияющим от счастья взглядом человека, искренне уверенного, что он совершил великое и доброе дело, Ши Мэй понял, что у него язык не повернется сказать и слово против. Пусть и себе во вред, но он не мог обидеть уважаемого главу, а потому опустился на колени и радостно поблагодарил его за новые имя и фамилию.

– Кхе-кхе… – Прокашлявшись, «темный плащ» отдышался и лишь после этого взглянул на Мо Жаня. – О? А-Жань?[12] А ты здесь откуда?

Нежный и ясный, подобно водам весенней реки, сверкающий ярче звезд взгляд, пройдя сквозь полупрозрачную вуаль, пронзил Мо Жаня в самое сердце. Одного лишь взгляда хватило, чтобы давно покрывшиеся пылью воспоминания Тасянь-цзюня вновь пробудились.

Это Ши Мэй.

Ошибки быть не могло.

В прошлой жизни Мо Жань был кровожаднее демона и безумнее злого духа. Какие бы благородные и красивые люди ни оказывались рядом с ним, какими бы давними и близкими ни были его друзья, все привязанности этого бренного мира он ни во что не ставил, и не было на свете ни одного живого существа, которым он бы желал дорожить.

Единственный человек, само совершенство, которому он был готов раскрыть свою душу, погиб до того, как Мо Жань смог его защитить.

Смерть этого человека оставила на сердце Мо Жаня незаживающий рубец, а глубокая печаль стала ядом, который было невозможно вытравить из глубин души.

Пока Мо Жань только постигал азы, добросердечный старший соученик дал ему то, чего он так жаждал, – отношения на равных, терпеливость и снисходительность. Так он постепенно занял самое важное место в сердце Мо Жаня. Именно с таким человеком он хотел бы плечом к плечу идти по жизни, но не считал себя достойным его дружбы. Мо Жань считал Ши Мэя слишком нежным и чистым, а себя – грубым и неуклюжим. Оказываясь возле него, Мо Жань опасался ляпнуть что-нибудь глупое или случайно пихнуть его в бок, поэтому просто стоял рядом как дурак и переживал, что вот-вот опозорит Ши Мэя перед остальными.

По этой причине в обществе Ши Мэя Мо Жань всегда вел себя предельно деликатно.

Когда же он наконец догнал своих товарищей в мастерстве и даже превзошел наставника, на которого в свое время смотрел с завистью, когда наконец свел счеты с врагами, встал на самой вершине и, заложив руки за спину, бросил презрительный взгляд на мир, расстилавшийся у его, самопровозглашенного Тасянь-цзюня, ног, – тогда Ши Мэя уже не было в живых.

Покойный стал для Тасянь-цзюня ярким лунным светом, озарявшим его душу; однако, как бы сильно тот ни тосковал по Ши Мэю и его доброте, по его ласковому и безгранично уважительному обхождению и по их искренней дружбе, тело брата-соученика давно было предано земле, а его душа переселилась в загробный мир, и вернуть Ши Мэя в мир живых было бы не под силу даже святым небожителям.

И тем не менее в эту самую минуту живой и здоровый Ши Мэй снова появился перед ним как ни в чем не бывало. Мо Жаню пришлось задействовать все внутренние силы, чтобы скрыть охватившее его волнение.

Поддержав Ши Мэя, Мо Жань помог ему встать и дрожащей рукой отряхнул его плащ от пыли.

– Боюсь представить, что бы они с тобой сделали, не окажись я здесь. Почему же ты бездействовал, пока тебя били?

– Я хотел сперва урезонить их…

– Да разве подобных людей возможно урезонить? Ты ранен? Что-нибудь болит?

– Кхе-кхе… А-Жань, это… это пустяки.

Мо Жань повернул голову и, пронзив заклинателей свирепым взглядом, произнес:

– Осмеливаетесь вступать в бой с последователями школы пика Сышэн? А вы, видать, не робкого десятка.

– А-Жань, не надо…

– Вам, кажется, хотелось подраться? Так извольте! Почему бы вам не помериться силами и со мной?

Странствующие даосы, успевшие ощутить на себе силу удара ладони Мо Жаня, прекрасно осознавали, что его навыки владения боевыми техниками намного превосходят их собственные, а потому в страхе попятились. Они привыкли обижать слабых и бояться сильных; разве хватило бы им смелости сразиться с Мо Жанем?

– А-Жань, не стоит сразу без оглядки бросаться в бой, – со вздохом произнес Ши Мэй. – Нужно уметь прощать.

Мо Жань обернулся, глядя на Ши Мэя. Его сердце сжалось от горя, а в глазах защипало.

У Ши Мэя всегда было доброе сердце. В прошлой жизни, когда он умирал, в нем не было ни капли ненависти или злобы; напротив, он еще просил Мо Жаня не держать зла на наставника, который вполне был способен спасти ему жизнь, но решил остаться в стороне.

– Но они же…

– Но ведь со мной все в порядке, разве нет? Не проливай напрасной крови. Это я тебе как старший говорю, прислушайся к моим словам.

– Эх, ладно, как скажешь, послушаюсь твоего совета.

Покачав головой, Мо Жань пристально взглянул на заклинателей и рявкнул:

– Слышали? Мой старший соученик попросил для вас пощады! Вы еще здесь? А ну, катитесь отсюда! Что застыли? Может, мне вас еще и проводить?

– Да-да, мы уже убираемся вон! Уже убрались!

– Постойте, – остановил их Ши Мэй.

Те решили, что избитый ими юноша передумал отпустить их без наказания, поэтому упали на колени и принялись отбивать земные поклоны, моля:

– Бессмертный мастер, о бессмертный мастер, мы были неправы! Не поняв, с кем имеем дело, мы не оказали вам должного уважения. Умоляем бессмертного мастера пощадить нас!

– А ведь я недавно пытался вразумить вас, но вы не желали слушать. – Ши Мэй вздохнул. – Вы похитили чужих детей, из-за вашего злодеяния сердца их родителей обливаются кровью. Неужели вы не слышите голоса совести?

– Слышим, еще как слышим! Мы так виноваты, уважаемый бессмертный! Мы больше никогда не станем так поступать, никогда!

– Впредь вы должны жить по совести, как честные люди, и больше не совершать дурных поступков, вам ясно?

– Да! Благодарим бессмертного мастера за наставление! Мы запомним ваши слова, обязательно запомним!

– Раз так, то я попрошу вас принести свои извинения той госпоже, а также помочь ей с лечением детей.

Дело можно было считать улаженным. Подсадив Ши Мэя на его коня, Мо Жань сел на лошадь, которую одолжил на постоялом дворе, и двое всадников не спеша двинулись к пику Сышэн.

Свет висящей высоко в небе полной луны пробивался сквозь густую листву, рассыпая блики по лесной тропинке.

Они ехали и ехали, и настроение Мо Жаня постепенно ползло вверх: он думал, что увидит Ши Мэя, лишь когда вернется на пик Сышэн, а тот, оказывается, спустился в город по поручению, и благодаря этой счастливой случайности они встретились гораздо раньше. Чем дальше, тем сильнее Мо Жань верил в прекрасную судьбу, которая свела их вместе и в этой жизни.

Теперь его единственной заботой было защищать Ши Мэя и не допустить, чтобы он погиб у него на руках, как тогда.

Ши Мэй, не знавший, что Мо Жань вернулся с того света, болтал с ним точь-в-точь как в былые дни. Так они, скоротав время за беседой, добрались до подножия пика Сышэн.

Удивительно, но, невзирая на ночное время, у ворот, обозначающих вход на гору, их уже ждали.

– Соизволил вернуться, Мо Жань? – процедил стоявший у входа юноша, хищно уставившись на них двоих.

– Э?

Мо Жань вскинул на него глаза. Ух ты, да это же пылающий гневом «любимец Небес»!

Точнее, не кто иной, как юный Сюэ Мэн.

По сравнению с тем Сюэ Мэном, которого Мо Жань видел перед смертью, красота этого пятнадцатилетнего юнца сияла ярче и выглядел он более дерзким и своевольным. Он был облачен в легкий доспех поверх черных одежд с синей каймой; его волосы были забраны в высокий хвост, скрепленный серебряной заколкой, а тонкую талию обхватывал пояс с пряжкой, искусно выполненной в виде львиной головы. На его предплечьях красовались защитные наручи, на ногах – поножи, из-за спины выглядывала рукоять тонкого и узкого изогнутого меча-ваньдао превосходной работы, а на левой руке сверкал в лунном свете закрепленный в рукаве самострел.

«Ай да красавчик», – подумал Мо Жань и вздохнул.

Что в молодости, что повзрослевший, Сюэ Мэн всегда был щеголем.

Экий бравый вояка. Ночь на дворе, а он не спит, да еще зачем-то напялил на себя полное боевое облачение воинов пика Сышэн. И что он в таком виде собрался делать? Изображать брачные игры фазана или, может, распускать перья, подобно павлину?

Как бы то ни было, Мо Жань всегда недолюбливал Сюэ Мэна, и тот, в свою очередь, едва ли испытывал к нему симпатию.

Мо Жань был внебрачным ребенком. В детстве он понятия не имел, кто его отец, и кое-как перебивался с хлеба на воду, будучи мальчиком на побегушках в одном из борделей в Сянтане. Лишь когда ему исполнилось четырнадцать, родственники отыскали его и увезли на пик Сышэн.

Сюэ Мэн же, как сын главы, был молодым господином пика Сышэн и считался двоюродным братом Мо Жаня по отцу. Еще в детстве Сюэ Мэн начал демонстрировать блестящие способности, благодаря чему все стали звать его «любимцем Небес» и «маленьким фениксом». Обычному человеку требовалось в среднем три года, чтобы заложить основы для формирования духовного ядра, на развитие которого уходит еще по крайней мере десять лет; одаренный же от природы Сюэ Мэн на все про все потратил не больше пяти, чем чрезвычайно обрадовал родителей и заслужил всеобщее восхищение.

Мо Жаню, однако, было плевать, феникс он или петух, павлин или селезень; все они – птицы и отличаются друг от друга только длиной перьев.

Так что Мо Жань видел в Сюэ Мэне просто встрепанную пичужку.

Сюэ Мэн же видел в нем только паршивую псину.

Возможно, все дело было в хорошей наследственности, но природные способности Мо Жаня также потрясали. И потрясали, можно сказать, даже больше, чем таланты Сюэ Мэна.

Когда Мо Жань только-только появился на пике Сышэн, Сюэ Мэн считал себя самым достойным и великолепным, образованным и преуспевшим в духовных практиках, сильным и красивым. Старший двоюродный брат, этот неграмотный, безалаберный, мерзкий оборванец, был ему не чета.

– Слушайте меня, вашего молодого господина! Этот Мо Жань – невежа и бездельник, просто-напросто уличный попрошайка. Вам не следует с ним водиться. Обращайтесь с ним не лучше, чем с псиной, – брюзжал самовлюбленный «маленький феникс», раздавая указания своей свите.

– Слова молодого господина в высшей степени справедливы, – угодливо отвечали ему. – Этому Мо Жаню уже четырнадцать, а он только начал заниматься совершенствованием. Думаем, ему потребуется по меньшей мере десять лет, только чтобы встать на этот путь, и лишь через двадцать он сможет познать свою духовную сущность. К тому времени наш молодой господин уже пройдет испытание Небесной кары, а Мо Жаню останется лишь беспомощно наблюдать за его вознесением с земли.

– Двадцать лет? – холодно усмехался довольный Сюэ Мэн. – Ха! Уверен, такому ничтожеству вообще не удастся сформировать духовное ядро, даже если он потратит на это всю свою жизнь.

Кто же знал, что это «ничтожество», проучившись у наставника всего лишь год, играючи возьмет да и обнаружит в себе духовное ядро и начнет его взращивать.

Узнавшего об этом «маленького феникса» словно молнией поразило. Он почувствовал себя так, будто ему отвесили оплеуху, и не смог проглотить эту обиду. А посему он тайно сделал маленькую куклу Мо Жаня и наложил на нее проклятие, чтобы безродный наглец соскользнул во время полета с меча. Читая заклятие, Сюэ Мэн так старался, что его язык едва не завязался морским узлом.

Всякий раз, встречая Мо Жаня, «маленький феникс» Сюэ Мэн неизменно закатывал глаза и фыркал так громко, что его можно было услышать и за три ли[13] от пика Сышэн.

Мо Жань весело сощурил глаза, вспоминая их юношеские годы. Уже очень давно в его жизни не было таких простых житейских радостей. После десяти лет полного одиночества Мо Жаню были по вкусу даже воспоминания о ранее ненавистных вещах; они казались ароматными и хрустящими, и смаковать их было одно удовольствие.

Завидев Сюэ Мэна, Ши Мэй тотчас спешился и снял шляпу с вуалью, обнажив свое лицо изумительной красоты.

Неудивительно, что Ши Мэю приходилось носить вуаль, когда он покидал школу в одиночку. Стоя рядом, Мо Жань украдкой разглядывал его, ощущая, как это лицо очаровывает его, приковывает к себе взгляд. «Действительно, какая редкая красота, ― думал он, ― просто потрясающая до глубины души».

– Молодой господин, – поприветствовал Ши Мэй.

Кивнув в ответ, Сюэ Мэн спросил:

– Уже вернулся? Смог уладить то дело с детьми-медвежатами?

– Смог, – с улыбкой ответил Ши Мэй. – К счастью, рядом случайно оказался А-Жань. Он очень мне помог.

Сюэ Мэн полоснул Мо Жаня острым, как нож, надменным взглядом и тут же отвернулся. Его брови сошлись на переносице, а на лице было написано такое пренебрежение, словно его глаза могли покрыться грязью, если б задержались на фигуре Мо Жаня еще на мгновение.

– Ступай отдыхать, Ши Мэй. Впредь поостерегись водить дружбу с этим бесчестным ублюдком, а то еще нахватаешься от него чего-нибудь плохого.

– Если Ши Мэю не следует учиться у меня, то нужно у тебя, что ли? – насмешливо парировал Мо Жань. – Только вот чему? Наряжаться посреди ночи, надевать все боевое снаряжение, какое только есть, и хвастливо распускать свой птичий хвост? Любимец Небес, тоже мне… Ха-ха-ха, думается мне, не любимец, а любимица!

Сюэ Мэн пришел в ярость.

– Закрой свой грязный рот, Мо Жань! Это мой дом, моей семьи! Ты кем себя возомнил?

– Твоим двоюродным братом, – охотно ответил Мо Жань. – И если уж на то пошло, старшим, так что стою повыше тебя.

– Да кому нужен такой двоюродный брат? – резко ответил Сюэ Мэн, с отвращением нахмурив брови. – Не обольщайся! Для меня ты всего лишь извалявшаяся в пыли псина!

Сюэ Мэн обожал обзывать других псами, сукиными детьми и прочими собачьими словами и знатно поднаторел в этом искусстве. Мо Жань давно привык к его ругани, поэтому просто стоял, ковыряя в ухе, и не обращал на оскорбления Сюэ Мэна никакого внимания. Ши Мэя, однако, весьма смущал этот поток брани, и он принялся шепотом увещевать Сюэ Мэна, который в конце концов надменно фыркнул и соизволил захлопнуть свой благородный клюв.

Улыбнувшись, Ши Мэй мягко поинтересовался:

– Кого же молодой господин ждет у ворот в столь позднее время?

– Почему обязательно жду? Может, я решил полюбоваться луной!

Мо Жань схватился за живот и выдавил сквозь смех:

– Я-то думаю, и зачем ты так вырядился? А у тебя тут, оказывается, свидание! Ох, и кто же та несчастная, на которую ты положил глаз? Как же я ей сочувствую, ха-ха-ха…

Лицо Сюэ Мэна так почернело от злости, что, казалось, поскреби ногтем – и с него нападает цзиня три сажи.

– Это ты! – грубым тоном отозвался Сюэ Мэн.

– Я?

– Молодой господин ждал тебя! Что на это скажешь?

Мо Жаню нечего было на это ответить.

Глава 5

Этот достопочтенный не вор

Внутри павильона Даньсинь ярко горел свет.

Ши Мэй ушел отдыхать, а озадаченный Мо Жань вслед за Сюэ Мэном вошел в павильон и, увидев открывшуюся ему сцену, тут же все понял.

Внутри стояла эта маленькая дрянь Жун Цзю.

Уходя, Мо Жань стащил у нее несколько лянов[14] серебра, а эта Жун Цзю набралась дерзости и явилась на пик Сышэн разбираться.

Жун Цзю держал в объятиях какой-то рослый и крупный мужчина. Девушка льнула к нему, заливаясь слезами и жалобно стеная. Стоило Мо Жаню и Сюэ Мэну войти в павильон, как главная героиня драмы тут же принялась рыдать на три тона выше и буквально повисла на своем спутнике, будто бы готовая вот-вот пустить пену изо рта и грохнуться в обморок прямо посреди зала.

В конце павильона, на возвышении, полускрытом занавесом из бусин, сидела хрупкая женщина, на лице которой явственно проступали недоумение и растерянность.

Даже не удостоив двух пришельцев взглядом, Мо Жань поприветствовал сидящую на возвышении женщину:

– Я вернулся, тетушка.

Эта женщина была супругой главы пика Сышэн и звали ее госпожа Ван.

В отличие от сильных женщин, что старались ни в чем не уступать мужчинам, госпожа Ван была из тех жен, которые, имея пару ушей, не слышат, что творится у них под окнами, и не испытывают никакого желания влезать в чужие дела. Ее супруг был в отъезде, а тут пришли какие-то люди и подняли шум.

Не зная, как поступить, госпожа Ван робко проговорила:

– А-Жань, наконец-то ты пришел.

Притворяясь, что не видит двух жалобщиков, стоящих посреди зала, Мо Жань с улыбкой спросил:

– Уже так поздно, а вы, тетушка, не спите. Я вам зачем-то понадобился?

– Ага. Смотри, это господин Чан и его… э-э-э, и его приятельница. Они пришли сюда и сказали, что ты… что ты взял деньги подруги господина Чана.

Стыдливой госпоже Ван было неловко произносить вслух слова о том, что Мо Жань побывал в публичном доме, да еще и обокрал там Жун Цзю, поэтому она постаралась выразиться как можно мягче, упомянув, как ей казалось, о более незначительном проступке.

Мо Жань в изумлении вскинул брови:

– Что? Какой господин Чан? Я его не знаю. Вдобавок я не нуждаюсь в деньгах, к чему мне их у кого-то красть? Более того, я не имею чести быть знакомым с этими двумя уважаемыми людьми. Мы с вами где-то встречались?

– Со мной вы точно незнакомы, – холодно усмехнулся рослый мужчина. – Ваш покорный слуга носит фамилию Чан. Хотя я и старший в своей семье, опытные дельцы не обращают внимания на такие мелочи, поэтому можете звать меня просто Чан-да.

Усмехнувшись, Мо Жань ответил, намеренно коверкая его фамилию:

– Ах, вот кто господин Дачан[15], рад с вами познакомиться! Прошу прощения за мою неучтивость. А госпожа рядом с вами…

– Хе-хе, господин Мо изволит прикидываться дурачком, – сказал господин «Дачан». – Мы с вами, без сомнения, видим друг друга впервые. Однако с Цзю-эр[16] из тридцати дней этого месяца вы провели пятнадцать. Или вы ослепли? Зачем притворяетесь, будто не знаете ее?

Его слова, однако, не смогли заставить Мо Жаня покраснеть, и его сердце билось не чаще обычного. Посмеиваясь, он бросил быстрый взгляд на Жун Цзю и протянул:

– Что вы такое говорите? Что за гнусная клевета? Я приличный человек и знать не знаю никакую Сань-эр или Цзю-эр, как там ее.

Зардевшаяся от ярости Жун Цзю теснее прижалась к господину Чану и зарыдала еще пуще, говоря сквозь всхлипы:

– Господин, господин Мо, я знаю, что положение мое ничтожно, и я бы никогда не осмелилась появиться здесь, если бы не бесконечно глубокая обида, которую вы мне нанесли, но вы отказываетесь даже узнавать меня…

– Но я действительно с вами незнаком! – с обидой произнес Мо Жань. – Я даже не могу понять, женщина вы или похожий на женщину мужчина. Разве могли мы с вами где-то встречаться?

– Еще прошлой ночью вы пригласили меня выпить с вами, а сегодня уже так холодны? Господин Чан, о господин Чан, прошу, заступитесь за меня!

С этими словами Жун Цзю еще глубже уткнулась в грудь господина Чана и заревела белугой.

Брови бледного как смерть Сюэ Мэна, стоявшего рядом и вынужденного слушать все это, судорожно подергивались от сдерживаемого гнева. Похоже, только необходимость проявлять подобающую его положению сдержанность мешала всыпать этой мерзкой парочке палок и вышвырнуть их прочь с горы.

Поглаживая Жун Цзю по голове, господин «Дачан» нежно прошептал ей что-то успокаивающее, после чего поднял голову и сурово изрек:

– Госпожа Ван, пик Сышэн – крупная духовная школа, известная своей силой и дисциплиной, но этот господин Мо – просто подлец! Цзю-эр заработала те деньги тяжелым трудом и отложила их, чтобы поскорее выкупить себя из публичного дома, а этот взял и отнял у нее добытые кровью и потом средства! Пусть семья Чан и не взрастила ни одного совершенствующегося, мы искони занимаемся торговлей и наработали не только приличное состояние, но и полезные связи. Если сегодня же ваша духовная школа не удовлетворит нашу жалобу, я, будьте уверены, постараюсь сделать так, чтобы вашему пику Сышэн уже не так сладко жилось в царстве Шу!

– Ах… Не стоит гневаться, господин Чан, я… я… – растерянно пролепетала госпожа Ван.

Мо Жань усмехнулся про себя, подумав, что семья этого торговца солью по фамилии Чан невероятно богата, однако он почему-то не выкупил Жун Цзю, вместо этого вынудив девушку саму зарабатывать деньги. Кто поверит, что за всем этим не кроется нечто большее?

На лице Мо Жаня в это время сияла улыбка до ушей.

– А, оказывается, брат Дачан – видный купец из Ичжоу, поэтому и держится столь внушительно. Смотрю и восхищаюсь, в самом деле восхищаюсь.

– Хм, похоже, вы все-таки умеете разбираться в людях, – надменно ответил господин «Дачан». – В таком случае прошу вас поскорее проявить благоразумие, дабы не нарваться на неприятности. Почему бы вам прямо сейчас не вернуть отнятое у Цзю-эр?

Мо Жань засмеялся.

– Как странно! Ваша Цзю-эр ежедневно принимает у себя множество гостей. Так почему же, лишившись своего богатства, она торопится повесить всех собак именно на меня, а не на кого-то другого?

– Ах ты ж… – заскрежетал зубами «Дачан», изогнув губы в кривой улыбке. – Ладно-ладно, я догадывался, что вы станете ловко увиливать! Госпожа Ван, сами видите: господин Мо ведет себя неразумно, не желает ничего слышать и категорически отказывается признавать свою вину. Я больше не стану с ним разговаривать. Хозяйка здесь вы, а значит, и решение по этому делу принимать вам!

Простодушная госпожа Ван от волнения заговорила совсем сбивчиво:

– Я… А-Жань… Мэн-эр…

Видя, в каком затруднении оказалась матушка, Сюэ Мэн выступил вперед и сказал:

– Господин Чан, на пике Сышэн строго следят за соблюдением дисциплины. Если сказанное вами – правда и Мо Жань действительно нарушил как запрет на стяжательство, так и запрет на прелюбодеяние, мы сами сурово его накажем. Пока, однако, ваши обвинения голословны. Вы утверждаете, что Мо Жань – вор, но можете ли вы предоставить какие-нибудь доказательства?

– Я ожидал чего-то подобного от вашей школы, поэтому намеренно мчался сюда во весь опор, чтобы успеть увидеться с госпожой Ван до возвращения Мо Жаня, – с усмешкой ответил господин «Дачан».

Затем он откашлялся и продолжил:

– Слушайте внимательно. У Цзю-эр пропали два ху[17] жемчуга, десять серебряных слитков, пара браслетов, украшенных золотыми цветами сливы, пара жадеитовых[18] заколок и нефритовый кулон-бабочка. Нужно лишь проверить, не лежат ли эти вещи у Мо Жаня за пазухой, и тогда мы сразу узнаем, голословен я или нет.

– С какой стати вы будете меня обыскивать? – возразил Мо Жань.

– Ха! На воре и шапка горит, а? – Господин «Дачан» высокомерно задрал подбородок. – Госпожа Ван, какое наказание предусмотрено на пике Сышэн для тех, кто ворует и прелюбодействует?

– Делами… делами школы занимается мой супруг, поэтому я не… я не знаю… – тихо ответила госпожа Ван.

– Отнюдь, отнюдь! Думается мне, госпожа Ван прекрасно все знает, но намеренно уходит от ответа на вопрос, выгораживая своего племянника. Хе-хе… Кто бы мог подумать, что пик Сышэн на самом деле столь скверное, погрязшее в пороке место…

– Довольно! – прервал его потерявший терпение Мо Жань. – Моя тетушка уже сказала, что не знает, как следует поступить. Вам еще не надоело измываться над бедной женщиной?

С его лица исчезла привычная озорная улыбка, когда он повернулся к двум незваным гостям и вперил в них немигающий взгляд.

– Хорошо, я позволю вам себя обыскать, но, если вы ничего не найдете, как быть с той грязью, которой вы только что поливали мою духовную школу?

– Если мы ничего не найдем, я немедленно принесу господину Мо свои извинения.

– Пойдет, – радостно согласился Мо Жань. – Но с условием: если подтвердится ваша неправота, то в качестве извинения вы спуститесь с пика Сышэн на коленях.

Слыша, как уверенно звучит голос Мо Жаня, господин «Дачан» начал что-то подозревать.

Он с детства восхищался теми, кто ступал на путь совершенствования, однако его собственных способностей не хватало, чтобы стать заклинателем.

Несколько дней назад до господина Чана дошли слухи о том, что Жун Цзю пользовалась особой благосклонностью Мо Жаня, и он заключил с ней сговор: Жун Цзю должна была найти возможность отнять у Мо Жаня духовную силу, за это господин «Дачан» обещал не только выкупить девушку из публичного дома, но и поселить ее в своем доме, обеспечив ей безбедное и безмятежное существование.

Господин «Дачан» жаждал бессмертия, Жун Цзю – богатства, так что эти двое быстро нашли общий язык и сообща замыслили недоброе.

В прошлой жизни Мо Жань угодил в их ловушку. Несмотря на то что позже он воздал им обоим по заслугам, это происшествие дорого ему обошлось. В этой жизни, решил он, все будет совсем иначе: пойдя по шерсть, эта парочка вернется стриженой.

Жун Цзю заметила, что нрав нынешнего Мо Жаня по какой-то причине вдруг изменился. Еще несколько дней назад он вовсю гулял и срывал цветы удовольствия, нежась в объятиях Жун Цзю и мурлыча «Цзю-эр», «Цзю-эр»; сегодня же утром ни с того ни с сего забрал все ее ценности и сбежал.

Господин «Дачан» взбеленился до такой степени, что тут же потащил Жун Цзю на пик Сышэн жаловаться.

Купец понял, что его затея трещит по швам, и придумал кое-что другое. Если поймать Мо Жаня на горячем, то можно вынудить госпожу Ван лишить юношу духовной силы. Вот зачем господин Чан загодя надел нефритовую подвеску, способную впитывать духовную энергию: он надеялся собрать немного и заполнить ею собственное «море ци»[19], при этом не ударив пальцем о палец.

Видя, впрочем, что Мо Жань ни капли не испугался обыска, господин «Дачан» засомневался в самый критический момент. Может статься, что этот плут Мо Жань заранее избавился от награбленного, а сейчас только и ждет возможности обелить себя.

Однако, еще раз хорошенько все обдумав, купец пришел к выводу, что будет обидно отступать, когда все уже зашло так далеко. Ведь не исключено, что мальчишка просто пыжится, пытаясь взять его на испуг…

Пока господин Чан мучился предположениями, Мо Жань уже начал раздеваться.

С явной охотой сняв верхнее одеяние, он небрежно отбросил его в сторону и, расплывшись в улыбке, сделал рукой приглашающий жест.

– Прошу, обыскивайте на здоровье.

После тщательного осмотра на нем не обнаружили ничего, кроме мелкого серебра. Господин «Дачан» изменился в лице.

– Как такое возможно? Без сомнения, здесь не обошлось без уловки!

Мо Жань прищурился, и в глубине его темных зрачков заплясали лиловые искры.

– Вы ощупали мое одеяние раз десять, а меня самого с головы до ног – не меньше семи, – произнес Мо Жань, задумчиво потирая подбородок. – Мне осталось только раздеться донага. По-прежнему не желаете признать свою неправоту?

– Мо Жань, вы…

– А, я понял! – вдруг воскликнул Мо Жань, якобы осененный новой мыслью. – Неужели господин Дачан разыграл этот спектакль, потому что его прельстила моя красота и ему захотелось под любым предлогом сблизиться со мной?

Господин «Дачан» так разозлился, что казалось, вот-вот лишится чувств. Красный от гнева, он долго стоял, чуть ли не уткнув палец в кончик носа Мо Жаня, и молчал, не в силах выговорить ни слова. Терпение стоящего в стороне Сюэ Мэна давно достигло своего предела. Да, Мо Жань невыносим, но, что ни говори, он тоже последователь духовной школы пика Сышэн, поэтому невозможно мириться с тем, что какие-то чужаки его унижают.

Шагнув к «Дачану», Сюэ Мэн протянул руку и сломал торговцу указательный палец, с негодованием воскликнув:

– Я полночи слушал ваши вопли, и ради чего? Ради пустого скандала!

– Вы, все вы! Вы все заодно! – взвыл господин «Дачан», схватившись за сломанный палец. – Неудивительно, что мы не нашли украденное на теле Мо Жаня! Наверняка он отдал их тебе и попросил припрятать! Давай тоже раздевайся, я сам тебя обыщу!

Чтобы кто-то да посмел приказать ему раздеться? Смутившийся Сюэ Мэн мгновенно вспыхнул и прошипел:

– Наглец! И ты думаешь, будто твои грязные собачьи лапы достойны касаться одежд молодого господина? А ну, катись отсюда!

Стоило молодому господину произнести эти слова, как стражники, долгое время терпеливо стоявшие у дверей павильона Даньсинь, тут же вбежали в зал и вышвырнули прочь господина Чана с Жун Цзю, которые, будучи обыкновенными людьми, не могли оказать сопротивления.

– Ты у меня еще попляшешь, Мо Жань! Я тебе покажу! – донеслись издалека злобные выкрики господина «Дачана».

Мо Жань встал в дверях павильона и поглядел вдаль, в самую глубь сизых сумерек.

– Боюсь-боюсь, – охнул он, сощурив смеющиеся глаза.

Сюэ Мэн холодно взглянул на него.

– И чего же ты боишься?

Мо Жань погрустнел и со всей искренностью ответил:

– Он же торговец солью. Боюсь, теперь придется мне все есть несоленым.

Сюэ Мэн озадаченно покачал головой. Потом спросил:

– Ты действительно ничего этого не совершал?

– Действительно.

– Правда не крал?

– Правда.

Сюэ Мэн хмыкнул.

– Я тебе не верю.

Мо Жань шутливо поднял руку.

– Пусть меня поразит молния, если я лгу.

Сюэ Мэн вдруг положил ладонь на предплечье Мо Жаня и крепко его сжал.

– Ты чего? – спросил Мо Жань, вытаращившись на него.

Сюэ Мэн только фыркнул в ответ и быстро прочитал одно за другим несколько заклинаний. Послышался звон, и из рукава Мо Жаня на пол выкатилось несколько невзрачных шариков размером не больше соевого боба.

Наполнив ладонь духовной силой, Сюэ Мэн взмахнул рукой над шариками, и те, на миг озарившись ярким светом, начали расти, пока в конце концов не превратились в груду драгоценностей: браслеты с цветами сливы, жадеитовые серьги… По полу разлилось сияние золота.

– Мы же ученики одной школы, стоит ли создавать друг другу трудности? – подал голос Мо Жань.

– У тебя нет ни стыда ни совести, Мо Вэйюй, – мрачно подытожил Сюэ Мэн.

– Ха-ха…

– Что тут смешного? – сердито сказал Сюэ Мэн.

– Заплакать я точно не смогу, – вздохнул Мо Жань.

Сюэ Мэн помрачнел еще больше.

– Так-то ты используешь технику сокрытия, которой овладел на пике Сышэн?

– Ага. Надо же ею пользоваться, раз научился.

Сюэ Мэн снова взорвался:

– Я не стал ни о чем тебя спрашивать в присутствии этого торгаша только потому, что он – мерзкий сукин сын! Но кое в чем этот негодяй прав: нарушивший запрет огребает по первое число и неважно, к какой школе он принадлежит!

– И как ты поступишь? – насмешливо поинтересовался Мо Жань, ни капли не устрашившись этой угрозы. – Дождешься возвращения дядюшки и нажалуешься ему?

Уж этого Мо Жань точно не боялся, ведь дядя души в нем не чаял. Самое большее – сделает ему выговор, но бить точно не станет.

Обернувшись, Сюэ Мэн откинул прядь волос, наброшенную ему на лоб порывом ночного ветра. Его глаза высокомерно блеснули в темноте.

– Отцу? Нет. Отец отбыл на Куньлунь. Боюсь, он вернется не раньше чем через пару месяцев.

Улыбка застыла на лице Мо Жаня, которого внезапно охватило дурное предчувствие. Ему вдруг кое-кто вспомнился.

Однако…

Если бы этот кое-кто присутствовал здесь, сегодня вечером принимать господина Чана в павильоне Даньсинь должен был бы именно он, а не госпожа Ван, которая, о чем ни спроси, вечно ничего не знает.

Но он… Очень вероятно, что его здесь нет…

Сюэ Мэн заметил, как изменился взгляд Мо Жаня, и выражение горделивого презрения еще явственней проступило на его лице.

– Отец любит тебя, это верно. Но разве на пике Сышэн нет того человека, который не станет тебя жалеть?

– Милый мой братец, может, не стоит беспокоить уважаемого господина в столь поздний час? – Мо Жань натянуто улыбнулся, медленно пятясь к дверям. – Я осознал свои ошибки и больше так не буду, доволен? Скорее ступай в свои покои и отдохни, а то, хе-хе, погляди на себя, еле на ногах стоишь от усталости.

Едва договорив, Мо Жань припустил что есть мочи и скрылся за дверью.

Что за шутки! Мальчишка Сюэ Мэн чересчур кровожаден!

В этой жизни Мо Жань не является ни Владыкой, попирающим бессмертных, ни хозяином всего мира. И тем не менее как можно отдать его в руки тому человеку? Если он узнает, что Мо Жань что-то украл, да еще и ходил в публичный дом, как пить дать переломает ему ноги! Если бежать, то сейчас!

Часть вторая

Юноша встречает старых знакомых

Глава 6

Наставник этого достопочтенного

Сюэ Мэн, как-никак, родился и вырос на пике Сышэн, так что, зная гору как свои пять пальцев, без труда поймал Мо Жаня и, не спуская с него глаз, отвел на задний склон.

Во всем человеческом мире было лишь одно место, находившееся столь близко к границе с демоническим царством, – задний склон горы Сышэн. Там, отделенный от мира живых волшебной завесой, начинался мир мертвых.

Одним взглядом оценив ужасное положение, сложившееся на заднем склоне, Мо Жань понял, почему гостей пришлось принимать все-таки госпоже Ван, несмотря на то, что тот человек не покидал гору.

Может, он и желал бы ей помочь, однако сейчас он просто не мог покинуть свой пост. В завесе, отделяющей мир мертвых, образовалась прореха.

Весь задний склон заливала зловещая демоническая ци, а в воздухе с жутким воем носились обретшие телесную форму злые духи. В небе прямо над вратами, ведущими на территорию школы, можно было увидеть огромную прорезь в пространстве, из которой высовывался конец серой каменной лестницы в несколько тысяч ступеней. Другой ее конец находился в демоническом царстве, и прямо сейчас оттуда пошатывающейся ордой, густо усыпав ступени, в мир людей спускались свирепые духи в телах из плоти и крови.

Будь на месте Мо Жаня обычный человек, он бы тронулся умом от столь ужасного зрелища. Когда-то, лицезря подобную картину впервые, и Мо Жань покрылся холодным потом. Сейчас он уже пообвыкся.

Завесу между людским и демоническим мирами сотворил в древние времена сам Фу Си, и к нынешнему времени она порядком истончилась. Время от времени в ней появлялись прорехи, которые приходилось латать бессмертным заклинателям. Этот чрезвычайно тяжелый труд не позволял серьезно продвинуться в совершенствовании, и к тому же требовал такого количества духовной энергии, что мигом становился неблагодарным. По этой причине мало кто из воителей Верхнего царства мира совершенствующихся желал браться за эту работу.

Первым, кто страдал от прорывавшихся из-за завесы демонов, был простой народ Нижнего царства. Школа пика Сышэн стала их богоданным защитником, возложившим на себя обязанность латать волшебную завесу. Дабы своевременно выполнять эту миссию, заклинатели пика Сышэн разместили свою школу так, чтобы самое тонкое место завесы находилось совсем рядом, на заднем склоне горы.

Завесу прорывало около четырех-пяти раз за год, как котел с заделанной дырой, в котором уже ничего толком не сваришь.

Ныне же по серым ступеням лестницы, ведущей к входу в демоническое царство, двигался мужчина в белых как снег одеждах, с развевающимися на ветру широкими рукавами, в ореоле яростно вспыхивающего тут и там золотистого сияния меча. В эти минуты он в одиночку заделывал пробоину в завесе, одновременно уничтожая лезущих оттуда чудовищ.

По облику истинный бессмертный даос, мужчина был строен и красив. Глядя издалека на его изящные черты, можно было легко представить этого человека сидящим под цветущим деревом с книгой в руке, эдаким утонченным красавцем, ушедшим от мирской суеты. Если же смотреть вблизи, то сразу становились заметны его слегка приподнятые брови вразлет, придававшие лицу холодное выражение, а красивые раскосые глаза, разделенные тонкой, узкой переносицей, глядели нечеловечески безжалостно, искажая изысканный и мягкий образ.

Мо Жань внутренне готовился к этой встрече, но, бросив издалека взгляд на этого человека, сейчас живого и здорового, все равно почувствовал, как у него затряслись поджилки.

Его трясло от страха и в то же время… от радостного волнения.

Это его учитель.

Чу Ваньнин.

Именно его, плача, желал увидеть Сюэ Мэн, когда в прошлой жизни пришел в павильон Ушань.

Именно этот мужчина разрушил грандиозные замыслы Мо Жаня и загубил все его великие устремления. Именно его Мо Жань в конце концов бросил в темницу и замучил до смерти.

Казалось бы, император Мо Жань должен был радоваться, когда наконец победил своего противника и за все ему отомстил.

Как рыбы свободно плавают в бескрайнем море, а птицы парят в небесной выси, так и властитель мира Мо Жань мог жить свободно, ведь больше никто не мог ему противостоять. Поначалу он действительно так считал.

Однако, похоже, он ошибался.

Когда наставник умер, Мо Жань будто похоронил вместе с ненавистью что-то еще.

Невежественный Мо Жань не понимал, что лишил себя чувства радости от соперничества с достойным противником. Он знал лишь, что отныне в Поднебесной у него больше не осталось заклятых врагов.

Пока учитель был жив, Мо Жань боялся его, трясся от ужаса, покрывался гусиной кожей с ног до головы. Видя в руке наставника ивовую лозу, он чувствовал, как дыбятся волоски на его теле, – так от стука деревянной колотушки встопорщивается шерсть привыкшего к побоям бездомного пса; и Мо Жаню казалось, будто он точно так же вот-вот ощерит ноющие зубы, слюна потечет изо рта, повисая нитками, ноги подломятся и задергаются в конвульсиях от нервного напряжения.

Убив учителя, которого боялся больше всех на свете, Мо Жань ощутил, будто он вырос над собой, совершив этот нарушающий все возможные устои поступок.

Возгордившийся Мо Жань с вершины горы окинул взором бренный мир, в котором больше никто не осмелился бы поставить его на колени или отвесить ему оплеуху. Празднуя победу, он откупорил кувшин вина «Лихуабай» и, устроившись на крыше дворца, пил всю ночь.

Тогда под воздействием вина шрамы, давным-давно оставленные на его спине плетью наставника, вновь напомнили о себе жгучей болью. И теперь, видя перед собой живого учителя, Мо Жань таращился на него со страхом и ненавистью, к которым примешивалась толика извращенного упоения.

Разве можно не радоваться, потеряв и вновь обретя такого противника?

Не обращая ни малейшего внимания на двух учеников, прибежавших на задний склон, Чу Ваньнин продолжал сосредоточенно противостоять рассеянной повсюду нежити.

Изящный и возвышенный, скромный и отрешенный от мирской суеты, он равнодушно глядел на своих врагов сверху вниз из-под ровных длинных бровей, даже посреди хаоса сохраняя достоинство и невозмутимость человека, который как будто собирается сесть, воскурить благовония и заиграть на цине.

И тем не менее сейчас этот благородный красавец держал в руке длинный меч для изгнания демонов, с блестящего клинка падали алые капли крови. Один взмах, взлет широких рукавов – и меч с грохотом обрушился на ступени. Камень брызнул осколками; по всей длине лестницы в тысячу ступеней пробежала трещина, и она вмиг раскололась, а обломки камнепадом рухнули вниз, в бездонную пропасть!

Вот это мощь.

Сколько же лет прошло с тех пор, как Мо Жань в последний раз видел истинную силу наставника?

От хорошо знакомого чувства трепета перед этой жестокой и неукротимой мощью подогнулись и без того некрепко стоящие на земле ноги Мо Жаня, и он поневоле бухнулся на колени.

Чу Ваньнину не потребовалось много времени, чтобы уничтожить оставшихся чудовищ и аккуратно залатать прореху в волшебной завесе. Закончив работу, он плавно спустился по воздуху вниз, представ перед Мо Жанем и Сюэ Мэном.

Мельком посмотрев на коленопреклоненного Мо Жаня, он перевел на Сюэ Мэна холодный взгляд раскосых глаз.

– Он что-то натворил?

Мо Жань испустил тяжелый вздох.

Его наставник обладал способностью быстро проникать в самую суть вещей и делать точнейшие выводы из своих наблюдений.

– Учитель, Мо Жань покинул школу и нарушил два запрета: на воровство и блуд, – сказал Сюэ Мэн. – Прошу вас его наказать.

Некоторое время Чу Ваньнин молчал, и ни одна черточка не дрогнула на его каменном лице.

– Понятно, – наконец изрек он ледяным тоном.

Мо Жань с Сюэ Мэном озадаченно молчали. Ну и? Это что, все?

Только Мо Жань понадеялся, что на сей раз легко отделается, и украдкой поднял глаза на Чу Ваньнина, как ухватил взглядом стремительную вспышку золотистого света. Резко прорезав воздух, она просвистела, будто молния, и хлестнула Мо Жаня прямо по щеке!

Кровь брызнула во все стороны!

Золотистый свет двигался с такой поразительной скоростью, что Мо Жань не то что уклониться – даже моргнуть не успел, как его лицо уже обожгло болью: щека оказалась рассечена до мяса.

Заложив руки за спину, Чу Ваньнин стоял на пронизывающем ветру, сохраняя полную невозмутимость. Воздух был по-прежнему наполнен демонической ци, чье зловоние смешивалось с запахом свежей крови; из-за этого обстановка в запретной зоне на заднем склоне горы стала еще более мрачной и пугающей.

Розгой, что хлестнула Мо Жаня по щеке, была невесть откуда появившаяся в руке Чу Ваньнина узкая и длинная, покрытая ярко-зеленой молодой листвой ивовая лоза, кончик которой касался подошв его сапог.

Несомненно, столь изящная вещь должна была бы навевать мысли о чем-то столь же утонченном, к примеру вызывать в памяти такие строки: «Я тонкую веточку ивы сорву и дарую любимой…»[20]

Жаль только, что Чу Ваньнин не был тонким и хрупким, да и возлюбленной у него не было.

Ивовая лоза в его руках на самом деле была божественным оружием Тяньвэнь[21]. Сейчас лоза ярко сияла золотым светом, разгоняя ночную тьму, и ее сияние отражалось в бездонных глазах Чу Ваньнина, отчего и они мерцали в темноте.

– А ты чересчур осмелел, Мо Вэйюй, – процедил Чу Ваньнин сквозь сжатые губы. – Ты в самом деле думаешь, будто я не найду на тебя управу?

Юный Мо Жань из прошлой жизни, может, и не придал бы его словам никакого значения, решив, что учитель просто его запугивает.

Однако вернувшийся с того света Мо Вэйюй прекрасно помнил, что такое наставническая «управа», уж слишком болезненными были пережитые им многочисленные побои. Он вдруг ощутил, как заныли зубы, и начал лихорадочно придумывать оправдания, чтобы обелить себя в его глазах.

– Учитель… – Не замечая кровоточащий порез на щеке, Мо Жань поднял на Чу Ваньнина влажные глаза. Он прекрасно знал, что его вид сейчас вызывает лишь жалость, и не преминул этим воспользоваться. – Ваш ученик никогда не воровал… никогда не развратничал… Почему учитель, выслушав Сюэ Мэна, сразу ударил ученика, даже не расспросив?

Чу Ваньнин промолчал.

Со своим дядей Мо Жань обычно использовал два приема: старался выглядеть либо как можно более очаровательным, либо жалким. В данной ситуации он решил пустить в ход сразу оба.

– Неужели этот ученик в ваших глазах безнадежно плох? – произнес он таким обиженным тоном, будто сейчас расплачется. – Почему же, учитель, вы не хотите дать мне возможность оправдаться?

Стоявший рядом Сюэ Мэн топнул ногой от злости.

– Мо Жань! Ты, ты паршивый пес! У тебя н-ни стыда ни совести! Не слушайте его, учитель, не позволяйте этому негодяю сбить вас с толку! Он и правда вор! Все краденое – здесь!

Чу Ваньнин бесстрастно опустил ресницы.

– Мо Жань, ты действительно не воровал?

– Не воровал.

– Тебе должно быть известно, что бывает с теми, кто мне лжет.

Мурашки пробежали по спине Мо Жаня. Как ему может быть неизвестно? Тем не менее он продолжал упорно настаивать на своей невиновности:

– Прошу учителя разобраться и рассудить по совести!

Чу Ваньнин поднял руку и вновь взмахнул сияющей золотом лозой, но на этот раз не стал хлестать Мо Жаня по лицу – вместо этого он крепко обвил его ею, надежно связав.

Эти ощущения были слишком хорошо знакомы Мо Жаню. Помимо того, что ивовая лоза регулярно хлестала людей, ей находилось еще одно «полезное» применение…

Глядя на Мо Жаня, прочно опутанного Тяньвэнь, Чу Ваньнин повторил свой вопрос:

– Воровал ли ты?

Мо Жань ощутил, как знакомая резкая боль пронзила его сердце, будто маленькая острозубая змея стремительно ввинтилась ему в грудь и принялась кувыркаться в его потрохах. Вслед за острой болью пришел соблазн сознаться, причем такой сильный, что едва получалось перед ним устоять.

Не в силах молчать, Мо Жань открыл рот и прохрипел:

– Я… не… А-а-а…

Словно чувствуя, что он лжет, Тяньвэнь сияла все ярче, все нестерпимее. Страдавший от боли Мо Жань покрылся холодным потом, но продолжал что было сил сопротивляться этой пытке.

При допросах Тяньвэнь тоже была незаменима.

Будучи опутанным лозой, ни человек, ни демон, ни любое иное существо из мира живых или мертвых не могли лгать. Тяньвэнь могла разговорить кого угодно, заставив дать честный ответ на вопрос, заданный Чу Ваньнином.

В прошлой жизни лишь один человек, положившись на свои силы, смог сохранить правду в тайне и обмануть Тяньвэнь.

Этим человеком был Мо Вэйюй, впоследствии ставший владыкой всего мира людей.

Вернувшийся с того света Мо Жань надеялся на удачу и полагал, что сможет, как когда-то, выстоять под натиском Тяньвэнь. Он долго терпел, закусив губу; тело била дрожь, а капли пота одна за другой срывались с его черных как смоль бровей и падали на землю. В конце концов он не выдержал боли и упал на колени у ног Чу Ваньнина, жадно хватая ртом воздух.

– Я… я… украл…

Боль тут же исчезла, будто ее и не было.

Еще не пришедший в себя Мо Жань услышал, как Чу Ваньнин задал ему еще один вопрос, и его голос звучал еще холоднее прежнего:

– Предавался ли ты разврату?

Умные отличаются тем, что учатся на ошибках. Поскольку Мо Жань не смог выдержать первый допрос, он понимал, что дальше нет смысла храбриться.

Как только вновь нахлынула боль, он завопил, вновь и вновь повторяя:

– Да, да, да, да! Я ходил в публичный дом! Не надо, учитель! Не надо!

Стоявший рядом Сюэ Мэн позеленел лицом от потрясения и гневно пролепетал:

– Да как ты… как ты мог… Эта Жун Цзю, она же грязная проститутка… А ты…

На его слова никто не обратил внимания. Исходящий от Тяньвэнь золотистый свет медленно угас. Весь в испарине, с лицом белее бумаги, с дрожащими губами, Мо Жань лежал на земле, тяжело дыша и не в силах пошевелиться. Сквозь мокрые от пота ресницы он смутно видел изящный силуэт Чу Ваньнина в одеждах с широкими рукавами и с нефритовым венцом на голове. Волна ненависти захлестнула душу Мо Жаня.

«Чу Ваньнин! В прошлой жизни этот достопочтенный правильно сделал, что так обошелся с тобой! Даже вернувшись с того света, я все равно не могу смотреть на тебя без ненависти!»

Чу Ваньнин, разумеется, понятия не имел, о чем думал его дурной ученик. Он еще немного постоял, размышляя о чем-то с мрачным выражением лица, а потом позвал:

– Сюэ Мэн!

Сюэ Мэн же, хотя и прекрасно знал, что в нынешнее время многие молодые люди из дворянских и богатых купеческих семей ходят к певичкам, для себя полностью исключал возможность даже просто выпить в обществе проститутки, а о прочих способах времяпрепровождения даже мысли не допускал.

Он какое-то время молчал, тщетно пытаясь переварить услышанное, и лишь потом наконец отозвался:

– Учитель, ваш ученик слушает.

– Мо Жань нарушил три запрета: он совершил воровство, предавался разврату и солгал. Отведи его в зал Яньло, дабы он мог подумать над своим поведением и раскаяться. Завтра в час Дракона[22] он будет сопровожден к террасе Шаньэ[23] и примет публичное наказание.

– Ч-что? Публичное наказание? – изумился Сюэ Мэн.

Суть публичного наказания заключалась в том, что нарушившего серьезный запрет ученика выставляли на обозрение не только другим ученикам духовной школы, но и всем остальным ее обитателям – приводили даже кухарок; после этого громко перечисляли все совершенные проступки и объявляли наказание.

Таким образом, провинившегося ждал публичный позор.

Нельзя, однако, забывать о том, что Мо Жань был молодым господином пика Сышэн и находился на особом положении. Глава жалел его, с пеленок лишившегося родителей и вынужденного мыкаться по белу свету целых четырнадцать лет, поэтому, несмотря на строгость правил, действующих внутри духовной школы, всегда покровительствовал ему. Даже если Мо Жань совершал какой-нибудь проступок, глава мог просто пожурить его с глазу на глаз, но никогда не поднимал на него руку.

Наставник же, не думая о репутации главы, хочет вытащить его драгоценного племянника на террасу Шаньэ и в присутствии всех обитателей пика Сышэн огласить список его преступлений, поставив таким образом молодого господина Мо в весьма затруднительное положение. Подобного поворота событий Сюэ Мэн никак не ожидал.

Однако Мо Жаня решение наставника совершенно не удивило. Он по-прежнему лежал на земле, приподняв уголки губ в холодной усмешке.

О, до чего же велик его учитель, до чего же беспристрастен!

В жилах Чу Ваньнина вместо крови тек жидкий лед. В прошлой жизни Ши Мэй умирал у него на глазах, пока Мо Жань, плача, умолял спасти друга. Он стоял на коленях, вцепившись в полы одежды Чу Ваньнина, и молил его помочь Ши Мэю.

Но Чу Ваньнин был глух к его мольбам.

Так его собственный ученик и испустил последний вздох у него на глазах. Мо Жань, чье сердце разрывалось от горя, продолжал рыдать рядом. Сам же Чу Ваньнин, безразличный ко всему, просто стоял и смотрел на бездыханное тело юноши.

Чего же удивительного в том, что сейчас он собирается отправить Мо Жаня на террасу Шаньэ и прилюдно наказать, покрыв юношу позором?

Мо Жань жалел лишь об одном: он пока не обладал духовной силой, достаточной для того, чтобы содрать с Чу Ваньнина кожу, вытянуть из него все жилы и отравить кровь; чтобы вволю оттаскать его за волосы; чтобы унизить его, измучить, растоптать его чувство собственного достоинства, – в общем, сделать так, чтобы жизнь казалась ему хуже смерти…

Мо Жань не успел скрыть от Чу Ваньнина свирепый взгляд, полный почти животной ненависти. Наставник тем не менее скользнул по лицу Мо Жаня совершенно безучастным взором и, сохраняя равнодушное выражение на своем утонченном лице, поинтересовался:

– О чем ты думаешь?

«Чтоб ты сдох!»

Но он до сих пор не убрал Тяньвэнь!

Мо Жань вновь ощутил, как обвивающая тело ивовая лоза сжимается, словно желая выдавить наружу его потроха. Он вскрикнул от боли и, задыхаясь, проревел вслух то, о чем думал:

– А ты действительно нечто, Чу Ваньнин! Но ничего, ничего, поглядим, что ты скажешь, когда я своими руками выпущу из тебя кишки!

Повисла мертвая тишина.

Чу Ваньнин в ответ не издал ни звука.

Сюэ Мэн замер в потрясении.

Промелькнув в воздухе, Тяньвэнь вернулась в ладонь Чу Ваньнина и исчезла, рассыпавшись золотистыми искрами. Сослужив службу, Тяньвэнь сливалась с телом своего владельца, что позволяло ему в любой момент извлечь оружие или заставить его исчезнуть.

– У-у-учитель… – пробормотал, запинаясь, мертвенно-бледный Сюэ Мэн.

Чу Ваньнин промолчал. Опустив тонкие длинные черные ресницы, он какое-то время задумчиво разглядывал свою ладонь. Когда же наставник вновь поднял глаза, на его лице не было ни намека на испуг, исказивший черты Сюэ Мэна; оно просто помрачнело еще сильнее.

Бросив на Мо Жаня короткий взгляд со значением «смерть дурным ученикам», Чу Ваньнин глухо произнес:

– Тяньвэнь сломалась. Пойду починю.

Бросив эту фразу, Чу Ваньнин развернулся, собираясь уходить.

– Н-но Тя-Тяньвэнь же – божественное оружие, разве она может сломаться? – с детской непосредственностью спросил Сюэ Мэн.

Ответом ему был все тот же взгляд «смерть дурным ученикам». Сюэ Мэн содрогнулся.

Едва живой Мо Жань все еще лежал на земле; его лицо застыло, будто маска.

Он и вправду только что грезил о том, как зверски убьет Чу Ваньнина. Мо Жань хорошо понимал, что наставник Чу, которого еще называли Бессмертным Бэйдоу[24], Юйхэном[25] Ночного Неба, больше всего на свете дорожит своей репутацией образцового благородного воителя и не стерпит, если кто-то станет попирать ее ногами, давя и оскверняя.

И как только Мо Жань мог позволить Чу Ваньнину узнать, о чем он думал?

Мо Жань тихо заскулил, будто брошенный пес, и закрыл лицо руками.

Вспомнив взгляд, который Чу Ваньнин, уходя, напоследок бросил в его сторону, Мо Жань подумал, что ему, пожалуй, и вправду недолго осталось.

Глава 7

Этот достопочтенный любит пельмени

Палящее солнце висело прямо над головой, беспощадно поливая жаром широкие склоны пика Сышэн с его бесконечными переходами и галереями.

Школа пика Сышэн, эта знаменитая обитель совершенствующихся, разительно отличалась от прочих прославленных духовных школ с благородными корнями.

Возьмем для примера ныне процветающую духовную школу Жуфэн в Линьи. Их центральный павильон именовался павильоном Людэ, или «Павильоном шести постоянств»; это название было призвано выражать надежду на то, что последователи школы будут культивировать в себе шесть добродетелей: благоразумие, искренность, праведность, справедливость, человеколюбие и преданность. Место, где жили ученики, называлось Вратами Люсин, «Вратами шести добродетелей», и своим названием напоминало последователям о необходимости сохранять приверженность важнейшим жизненным принципам: быть почтительными к родителям, относиться по-товарищески к соученикам, способствовать поддержанию мира и согласия между людьми, быть верным супругом, ответственно относиться к своему долгу и помогать нуждающимся. Занятия духовными практиками проходили на террасе с говорящим названием Люи, «Террасе шести искусств», ибо последователи школы Жуфэн должны были овладеть искусством выполнять ритуалы, исполнять и понимать музыку, стрелять из лука, управлять колесницей, читать и считать.

Одним словом, все в этих школах до невозможного изысканно и возвышенно.

На пике же Сышэн, как и ожидалось от духовной школы, «родившейся в нищете», названия были одно другого хуже; павильон Даньсинь, или «Павильон верности», и терраса Шаньэ, «Терраса добродетели и порока», были еще ничего по сравнению с остальными. Должно быть, отец и дядя Мо Жаня получили такое убогое образование, что их познаний хватило только на «Даньсинь» и «Шаньэ», после чего творческий запал иссяк, и они принялись безобразничать, дав волю своей страсти выбирать ужасные имена наподобие «Сюэ Я».

Таким образом, на пике Сышэн появилось множество мест, названия которых были так или иначе связаны с загробным миром. Например, темный зал, в котором ученикам предлагалось подумать над своим поведением, имел название зала Яньло. Каменный мост, соединявший жилую зону с учебной, именовался Найхэ в честь моста, соединяющего мир живых с миром мертвых; столовая называлась залом Мэн-по по имени богини, готовящей суп забвения, площадка для занятий боевыми искусствами – Даошань Хохай, «Гора мечей и море огня»; запретная зона на заднем склоне – разломом Сыгуй, «Разломом призраков», и так далее и тому подобное.

Эти названия тоже можно было счесть неплохими, учитывая, что некоторые более отдаленные места именовались просто-напросто Эта гора или Это озеро; две же отвесных горы под названиями А-а-а и У-у-у кому угодно бы утерли нос.

Разумеется, жилищам старейшин также было не избежать этого бедствия – каждое из них получило свое прозвание.

Обитель Чу Ваньнина, естественно, не стала исключением. Он любил покой и тишину, поэтому не желал ни с кем жить под одной крышей. Его жилище было расположено на южной вершине горы Сышэн. Густые зеленые заросли бамбука скрывали его от посторонних глаз, а у входа имелся пруд, в котором благодаря обилию духовной энергии круглый год буйно цвели лотосы цвета алой зари.

Ученики же тайком прозвали это очаровательное место «Хунлянь Диюй», «Ад красных лотосов».

Вспомнив об этом, Мо Жань невольно рассмеялся.

Что поделать, Чу Ваньнина никто не заставляет днями напролет напускать на себя жуткий вид, будто он изображает владыку ада Яньло. Ученики, завидев его, пугались так, словно увидели асуру[26] или иного демона; а как иначе назвать логово демона, если не адом?

Голос Сюэ Мэна вырвал Мо Жаня из его мыслей:

– И тебе еще хватает наглости смеяться! Доедай быстрее. После завтрака пойдешь со мной на террасу Шаньэ. Сегодня учитель прилюдно тебя накажет!

Мо Жань со вздохом прикоснулся к свежему рубцу на щеке и зашипел от боли.

– Ай… Больно.

– Поделом!

– Эх, интересно, починил ли он Тяньвэнь? Хоть бы нет. В любом случае учителю не стоит снова использовать ее, чтобы меня разговорить. Кто знает, какой еще чепухи я наплету.

Видя, что Мо Жань всерьез обеспокоен этим, Сюэ Мэн побагровел.

– Осмелишься прилюдно сказать что-нибудь не то и проявить неуважение к учителю – я тебе язык вырву! – гневно выпалил он.

Прикрыв лицо ладонью, Мо Жань замахал другой рукой и негромко сказал:

– Не надо, не надо ничего вырывать. Если учитель снова возьмет свою ивовую лозу и свяжет меня, я сам себе язык откушу в доказательство собственной невиновности.

В час Дракона Мо Жаня, как и следовало, привели на террасу Шаньэ. Вокруг, насколько хватало глаз, колыхалось море из учеников пика Сышэн в темно-синих одеждах, поверх которых они носили легкий доспех такого темного синего цвета, что он казался почти черным. Искрились, отбрасывая блики, поясные пряжки в виде львиных голов, наручи и серебряная кайма одежд.

На востоке взошло солнце, и пространство вокруг террасы Шаньэ осветилось ярким блеском множества доспехов.

Мо Жань стоял на коленях, слушая, как старейшина Цзелюй зачитывает длинный список его прегрешений.

– Ученик старейшины Юйхэна, Мо Вэйюй, пренебрег законами, не внял наставлениям, нарушил внутренние правила и отступил от моральных принципов. Согласно правилам, за нарушение четвертого, девятого и пятнадцатого запретов школы пика Сышэн он получит восемьдесят ударов, сто раз перепишет свод правил, а также не сможет покидать гору в течение месяца. Есть ли у тебя возражения, Мо Вэйюй?

Мо Жань бросил взгляд на фигуру человека в белом, сидящего вдалеке.

Ему единственному из старейшин пика Сышэн дозволялось не носить одинаковый для всех темно-синий костюм с серебряной каймой.

В своем белоснежном сатиновом одеянии с наброшенной поверх накидкой из тончайшего серебристого газа, навевавшей мысли об искрящемся инее с заоблачных высей, Чу Ваньнин выглядел холоднее и равнодушнее вековых морозных вершин. Он сидел в некотором отдалении, храня молчание. Мо Жань со своего места не мог разглядеть его лица, но был совершенно уверен: на нем написано лишь равнодушие.

– У меня нет возражений, – ответил Мо Жань, сделав глубокий вдох.

Тогда старейшина Цзелюй, следуя установленному порядку, задал вопрос толпе учеников:

– Если кто-нибудь не согласен с данным решением либо желает что-то добавить, пусть говорит.

Ученики заколебались, обмениваясь растерянными взглядами.

Никто из них и подумать не мог, что Чу Ваньнин, старейшина Юйхэн, действительно способен отправить собственного ученика на террасу Шаньэ и прилюдно наказать. Выразившись покрасивее, этот поступок можно было назвать истинным проявлением бесстрастия; если же говорить начистоту, такое мог совершить только хладнокровный и бессердечный монстр.

Подпирая рукой подбородок, хладнокровный монстр Чу Ваньнин восседал на своем месте, полный безразличия к происходящему.

Внезапно кто-то выкрикнул, используя технику усиления звука:

– Старейшина Юйхэн, этот ученик желает просить снисхождения для брата Мо!

– Просить снисхождения?

Очевидно, тот юноша решил, что раз Мо Жань – родной племянник главы, то, несмотря на нынешний проступок, его все равно ждет блестящее будущее, а потому следует воспользоваться случаем и заранее снискать его расположение.

Следуя своей задумке, он принялся нести полный вздор:

– Пускай брат Мо и оступился, но он по-доброму относится к своим товарищам и всегда готов помогать слабым. Прошу старейшину принять во внимание то, что по натуре он вовсе не злой, и смягчить наказание!

Тут стало ясно, что не ему одному пришла в голову мысль втереться в милость к брату Мо.

Молодых людей, поднимавшихся на защиту Мо Жаня, постепенно становилось все больше. Причины они озвучивали самые разнообразные и порой такие диковинные, что самому Мо Жаню было неловко их слышать. Когда это он «славился душевной чистотой и большим сердцем, радеющим за всю Поднебесную»? Они собрались здесь для проведения публичного наказания или чтобы осыпать его похвалами?

– Старейшина Юйхэн, однажды брат Мо помог мне побороть зло и отстоять справедливость, обезглавив сильное и свирепое чудовище! Я прошу вас признать его заслуги, которые, как известно, искупают ошибки. Надеюсь, что старейшина будет милосерден!

– Старейшина Юйхэн, когда-то брат Мо помог мне побороть внутренних демонов и справиться с одержимостью. Я верю, что в этот раз проступок брата Мо обусловлен минутным помутнением разума. Прошу старейшину не судить его строго!

– Старейшина Юйхэн, в прошлом брат Мо даровал мне чудодейственное лекарство, которое спасло жизнь моей матушке. Брат Мо – добрый и великодушный человек. Умоляю старейшину смягчить наказание!

Последний из заступников на миг замялся: предшественник только что озвучил его доводы, и теперь он не знал, чего бы такого еще наплести. Однако под ледяным взглядом Чу Ваньнина юношу мигом озарило, и он громко ляпнул:

– Старейшина Юйхэн, брат Мо как-то помог мне с парным совершенствованием…

В толпе, не сдержавшись, прыснули со смеху.

Сказавший это юноша, залившись краской, сконфуженно отступил назад.

– Юйхэн, умерьте, умерьте свой гнев… – торопливо принялся успокаивать наставника старейшина Цзелюй, видя, что дело плохо.

– Мне еще не доводилось видеть столь бесстыжих людей, – пугающе ледяным тоном произнес Чу Ваньнин. – Как зовут этого последнего? Чей это ученик?

Помедлив, старейшина Цзелюй тихо выдавил:

– Мой ученик Яо Лянь.

Чу Ваньнин слегка приподнял брови.

– Ваш ученик? Забавно, что его имя звучит как «сохранить лицо».

Покраснев, сконфуженный старейшина решил сменить тему:

– У него хороший голос, и он бывает полезен, когда мы делаем подношения предкам.

Чу Ваньнин недовольно хмыкнул и отвернулся, не желая тратить слова на бесстыжего старейшину Цзелюя.

На пике Сышэн проживало несколько тысяч человек. Вряд ли стоило считать удивительным, что среди них нашлись десять подхалимов.

Эти «дорогие братья» несли ахинею с таким уверенным видом, что Мо Жань сам почти им поверил. Недурно, недурно! Выходит, не только он в совершенстве владеет искусством врать и не краснеть – в их духовной школе подрастает настоящая плеяда молодых талантов.

Выслушав несметное количество просьб в духе «умоляем старейшину Юйхэна смилостивиться!», Чу Ваньнин наконец обратился к собравшимся:

– Просите пощады для Мо Вэйюя? – Он помедлил. – Что ж, подойдите сюда.

Ничего не подозревающие ученики робко поднялись на террасу.

В ладони Чу Ваньнина блеснул золотистый свет – это, повинуясь приказу хозяина, материализовалась Тяньвэнь. Со свистом разрезав воздух, лоза устремилась к юношам и надежно связала их вместе, не давая шевельнуться.

Только не снова!

Мо Жань был на грани отчаяния. Стоило ему вновь увидеть Тяньвэнь, как у него начинали дрожать коленки. И где Чу Ваньнин раздобыл столь извращенное оружие? Хорошо, что в прошлой жизни он так и не женился. Любую выданную за него девушку Чу Ваньнин бы либо исхлестал до смерти, либо замучил своими допросами.

– Помогал ли тебе когда-нибудь Мо Жань побороть зло и отстоять справедливость? – с насмешкой во взгляде спросил Чу Ваньнин одного из учеников.

Разве мог несчастный выдержать те мучения, которым его подвергала Тяньвэнь?

– Нет! Не помогал! – тут же взвыл он.

Наставник Чу спросил другого:

– Помогал ли тебе Мо Жань справиться с одержимостью?

– А-а-а! Нет! Никогда!

– Давал ли тебе Мо Жань чудодейственное лекарство?

– А-а-а… Пощадите! Нет, нет, нет! Я все выдумал!

Чу Ваньнин освободил несчастных от пут, но тут же вновь безжалостно взмахнул ивовой лозой. Послышался треск, посыпались искры; Тяньвэнь резко метнулась вперед и жестоко хлестнула по спинам осмелившихся солгать юношей.

Воздух сотрясли истошные крики. Алые капли окропили камень.

– И что вы кричите? Живо на колени! – гневно произнес Чу Ваньнин, нахмурив брови. – Цзелюй!

– Я здесь.

– Наказать их всех!

– Слушаюсь!

В итоге молодые люди не только не извлекли никакой выгоды для себя, но еще и получили каждый по десять ударов палками за нарушение запрета на ложь, в довершение всего прочего отведав безжалостных ударов ивовой лозы старейшины Юйхэна.

Вечером Мо Жань лежал в кровати, растянувшись на животе, и со слезами на глазах всхлипывал от боли. На раны нанесли целебную мазь, но его спина была так густо исполосована, что он не мог даже перевернуться.

И без того очаровательный, съежившийся и хныкающий Мо Жань напоминал побитого пушистого котенка. К сожалению, теснившиеся в его голове мысли совершенно не соответствовали милому образу.

Вцепившись пальцами в одеяло, Мо Жань кусал простыню, представляя на ее месте этого Чу Ваньнина. Он кусал, толкал, пинал, рвал!

Единственным утешением был Ши Мэй, который пришел навестить его и принес тарелку собственноручно приготовленных пельменей. Под жалостливым взглядом этих ласковых глаз Мо Жань еще пуще залился слезами.

Плевать он хотел на то, что мужчина не должен плакать. Находясь рядом с тем, кто ему нравился, Мо Жань обожал капризничать.

– Так больно, что до сих пор не можешь встать? – Ши Мэй, вздохнув, присел на край его постели. – Учитель, он… он слишком жесток. Гляди, как сильно тебе досталось… Некоторые ссадины до сих пор кровоточат.

От слов Ши Мэя, полных жалости и беспокойства, сердце Мо Жаня наполнилось теплом. Он выглянул из-за края одеяла, посмотрел на Ши Мэя влажными глазами и захлопал ресницами.

– Ши Мэй, ты так заботишься обо мне, что у меня… у меня уже ничего не болит.

– Эх, погляди на себя – как эти раны могут не болеть? Ты ведь прекрасно знаешь, каков наш наставник. Прошу тебя, хорошенько подумай в следующий раз, прежде чем снова захочешь поозорничать, ладно?

Ши Мэй смотрел на него умоляюще, освещенный тусклым огоньком свечи, и этот его чистый, сияющий взгляд, полный жалости и глубоких переживаний, был подобен теплым водам весенней реки.

– Я больше не буду, клянусь, – покладисто пообещал Мо Жань.

– Относился ли ты хоть когда-нибудь серьезно к своим клятвам? – Ши Мэй улыбнулся, несмотря на сказанное. – Пельмени слегка остыли. Ты можешь подняться? Если нет – лежи, я тебя покормлю.

Чуть приподнявшийся Мо Жань, услышав эти слова, на глазах у изумленного Ши Мэя немедленно рухнул обратно на кровать и шутливо притворился, будто потерял сознание.

В той ли жизни, в этой ли – любимым блюдом Мо Жаня были приготовленные Ши Мэем пельмени. Каждый маслянисто блестящий пельмешек, чью нежную начинку обволакивало тончайшее тесто, получался гладким, мягким и ароматным, таял во рту и оставлял восхитительное послевкусие.

В особенности же Мо Жань обожал молочно-белый густой бульон, приправленный зеленым мелко нарезанным луком и желтым яйцом, взбитым и сваренным «ниточками», а также политый соусом из толченого чеснока, обжаренного в масле из острого перца. Казалось, что, попав в желудок, этот бульон мог согреть на всю оставшуюся жизнь.

Ложка за ложкой Ши Мэй сосредоточенно кормил Мо Жаня, приговаривая:

– Сегодня я не добавлял масло из перца. Ты серьезно ранен, и тебе лучше пока не есть острое – будет медленно заживать. Вместо этого я сварил бульон на косточке. Вот, выпей.

Мо Жань пристально смотрел на него, не в силах отвести взгляд.

– Острое не острое – все будет вкусно, если приготовлено тобой, – с улыбкой сказал он.

– Вот болтун. – Ши Мэй улыбнулся в ответ и выловил плавающее в бульоне яйцо. – Держи подарок – всмятку. Я знаю, ты любишь.

Мо Жань рассмеялся. Пучок растрепавшихся волос на макушке встал торчком, напоминая распустившийся цветок.

– Ши Мэй.

– Что такое?

– Ничего. Просто захотелось назвать тебя по имени.

Торчащая кверху прядь качнулась туда-сюда.

– Ши Мэй.

– Снова решил просто так позвать меня? – спросил Ши Мэй, сдерживая смех.

– Угу. Я просто зову тебя по имени, и это доставляет мне радость.

Ши Мэй замер на мгновение, а потом бережно ощупал его лоб.

– Вот дурачок. У тебя что, жар?

Разразившись смехом, Мо Жань перекатился на бок и искоса взглянул на Ши Мэя сияющими глазами, такими яркими, будто в них плескались осколки звезд.

– Было бы здорово, если бы я мог каждый день есть твои пельмени, Ши Мэй.

Мо Жань ничуть не лукавил.

После смерти Ши Мэя Мо Жаню постоянно хотелось вновь ощутить вкус пельменей, приготовленных его руками. Это, однако, было уже невозможно.

В то время Чу Ваньнин еще не до конца разорвал все связи с Мо Жанем. Возможно, видя, как Мо Жань в оцепенении сидит на коленях у гроба Ши Мэя, не отходя от него ни на минуту, Чу Ваньнин испытывал чувство вины, поэтому тихо ушел на кухню, замесил тесто, нарезал мясо для начинки, а потом успел аккуратно слепить несколько пельменей. Но Мо Жань заметил, что он делает, до того, как Чу Ваньнин закончил. Боль утраты была слишком сильна, чтобы Мо Жань мог вынести это зрелище. Ему казалось, что Чу Ваньнин просто издевается над ним, неуклюже подражая Ши Мэю и пытаясь тем самым уколоть Мо Жаня побольнее.

Ши Мэй умер. Вполне очевидно, что Чу Ваньнин мог его спасти, но не стал, а после этого еще и хотел накормить Мо Жаня пельменями, слепленными им вместо погибшего ученика. Неужели Чу Ваньнин и вправду думал, будто это его порадует?

Вломившись на кухню, Мо Жань перевернул все вверх дном и раскидал посуду. Крупные белоснежные пельмени рассыпались по полу.

– Да кем ты себя возомнил? – прорычал он, глядя на Чу Ваньнина. – Достоин ли ты трогать вещи, которые трогал он, и готовить то, что готовил он? Ши Мэй мертв, доволен? Или тебе нужно свести в могилу всех своих учеников, прежде чем ты наконец успокоишься? Чу Ваньнин! Никому на свете больше не приготовить таких пельменей, какие получались у него. У тебя ничего не выйдет, сколько ни пытайся!

Сейчас, поедая те самые пельмени, Мо Жань испытывал радость, смешанную с тяжелыми переживаниями прошлого. Он ел не спеша, и, хотя на его губах играла улыбка, глаза были влажными от слез. К счастью, свеча светила слишком тускло, поэтому Ши Мэй не мог видеть, как едва заметно изменилось его настроение.

– Ши Мэй.

– Да?

– Спасибо тебе.

Ши Мэй на миг обомлел, а потом нежно улыбнулся.

– Это всего лишь пельмени. К чему церемонии? Если они тебе так нравятся, я просто буду почаще их готовить, вот и все.

Мо Жаню хотелось сказать Ши Мэю, что он благодарит его не только за пельмени.

«Ши Мэй, спасибо тебе за то, что и в прошлой, и в нынешней жизни лишь ты один по-настоящему уважал меня, невзирая на мое происхождение и на то, что мне пришлось скитаться под открытым небом четырнадцать лет, пытаясь выжить любой ценой.

Еще хочу поблагодарить тебя за то, что после моего возвращения к жизни одна лишь мысль о тебе не дала мне убить Жун Цзю. Если бы я вдруг не вспомнил тебя, боюсь, не сдержался бы и, совершив огромную ошибку, вновь свернул бы на старую дорожку.

Хорошо, что я вернулся к жизни в то время, когда ты еще жив. Я обязательно буду защищать тебя. Если с тобой что-то случится и этот бессердечный демон Чу Ваньнин не пожелает спасти тебя, это сделаю я».

Но разве мог Мо Жань произнести все это вслух?

Громко прихлебывая, он выпил весь бульон без остатка, не оставив в тарелке и перышка лука, и жадно облизал губы. На щеках довольного Мо Жаня появились глубокие ямочки, сделав его похожим на очаровательного мохнатого котенка.

– А завтра будет еще?

Ши Мэю стало смешно, но он с недоумением спросил:

– А тебе не надоест? Может, что-нибудь другое?

– Не надоест, даже если буду есть их каждый день. Боюсь только, что тебе надоест мне готовить.

Покачав головой, Ши Мэй улыбнулся.

– Не знаю, осталась ли еще мука. Если нет, то не смогу. А если с пельменями не выйдет, как насчет яиц в сахарном сиропе? Ты их тоже любишь.

– Отлично, отлично. Главное – чтобы приготовил именно ты, тогда я на все согласен.

На душе у Мо Жаня распускались весенние цветы и пели иволги. Он был так счастлив, что, обняв одеяло, перекатился по кровати туда-сюда.

«До чего милосерден и добродетелен Ши Мэй! И что с того, что ты отхлестал меня, Чу Ваньнин? Теперь я могу валяться в постели, окруженный заботой и вниманием Ши Мэя, ля-ля-ля!»

Стоило Мо Жаню вспомнить своего наставника, как к нежности, в которой он купался только что, подсыпалась добрая пригоршня гнева.

Он вновь принялся с негодованием проковыривать щель между досками кровати, думая про себя: «Какой “Юйхэн Ночного Неба”, какой “Бессмертный Бэйдоу”? Чепуха это все!»

«В этой жизни, Чу Ваньнин, мы еще посмотрим, кто кого!»

Глава 8

Этот достопочтенный отбывает наказание

Три дня Мо Жань дохлой рыбой валялся в постели. Как только его раны зажили, он получил повеление немедленно притащиться в павильон Хунлянь, чтобы искупить свои проступки ручным трудом.

Это также было частью его наказания. В течение срока, на который ему было запрещено покидать гору, Мо Жань не мог бездельничать, поэтому он стал мальчиком на побегушках и был обязан служить своей духовной школе, выполняя всякого рода грязную работу.

Обычно эта работа включала в себя разнообразные поручения: помогать тетушкам из зала Мэн-по мыть посуду, почистить все триста шестьдесят пять каменных львов, расположенных на столбах ограждения моста Найхэ, переписать какие-нибудь ужасно скучные свитки из архива и так далее.

Что за место этот павильон Хунлянь? Жилище этого Чу Ваньнина, которое втихомолку называли «Адом красных лотосов» или даже сравнивали с полем битвы асуров с Индрой[27], настолько ужасным оно представало в глазах людей.

На всем пике Сышэн людей, которые побывали там, можно было по пальцам пересчитать, и все они возвращались оттуда если не со сломанной рукой, то с перебитой ногой.

По этой причине обиталище Чу Ваньнина, помимо «Ада красных лотосов», называли и более приземленно: «павильоном сломанных ног».

Среди учеников пика Сышэн ходила такая шутка: «Красавец в павильоне обитает, порою Тяньвэнь призывает. Войдя в павильон, мигом познаешь боль сломанных ног. Если желаете, чтобы кто-то помог вам уничтожить ваши меридианы, то старейшина Юйхэн – лучший выбор!»

Как-то раз одна бесстрашная ученица осмелилась позариться на красоту старейшины Юйхэна и, загоревшись страстью, под покровом ночи украдкой проникла на южный пик. Там она повисла на карнизе крыши, намереваясь подглядеть за старейшиной, принимающим ванну.

Нетрудно догадаться, чем все кончилось: Тяньвэнь хлестала бравую девушку, пока та не начала рыдать и звать маму. Избитая до полусмерти, она больше ста дней провела в постели, не в силах подняться.

Чу Ваньнин же пригрозил, что просто-напросто выколет ей глаза, если она снова осмелится на подобный поступок.

Нет, ну вы только представьте! До чего грубо! Да он просто бессердечный сухарь! У кого угодно волосы дыбом встанут от одного его вида!

Поначалу на пике Сышэн еще водились глупые и наивные девушки, которые думали, будто старейшина Юйхэн будет мягок с ними лишь потому, что они принадлежат к женскому полу. Оказавшись рядом с ним, они вели себя как легкомысленные дурочки, тщетно пытаясь своим хихиканьем привлечь его внимание. Однако после того случая, когда он своими руками «прихлопнул ночную гостью», больше никому не приходило в голову с ним заигрывать.

Старейшине Юйхэну было неважно, кого хлестать, женщин или мужчин – никакой разницы. Он был напрочь лишен всех качеств благородного мужа, и ничего хорошего, кроме красивого лица, в нем не было.

Такую оценку дали Чу Ваньнину ученики духовной школы пика Сышэн.

Передавший повеление младший ученик взглянул на Мо Жаня с большим сочувствием. Он долго мялся, но в конце концов не выдержал и заговорил:

– Брат Мо…

– А?

– Нрав старейшины Юйхэна настолько крут, что все до единого, кому случалось попасть в павильон Хунлянь, обычно не выходили оттуда на своих двоих. Может, стоит сказать, что раны еще не зажили, и попросить старейшину отправить тебя мыть тарелки?

Мо Жаня тронула забота этого мальчика, но он отказался от его предложения.

Просить о чем-то Чу Ваньнина? Вот еще. Как-то не хочется снова попасть под удар Тяньвэнь.

Поэтому Мо Жань кое-как оделся и, еле переставляя ноги, с крайней неохотой поплелся на южный пик горы Сышэн.

На сто ли вокруг жилища Чу Ваньнина, павильона Хунлянь, или же «Ада красных лотосов», не было видно ни одной живой души. Никому не хотелось даже близко подходить к месту, где жил его наставник. Скверный и непредсказуемый нрав Чу Ваньнина вынуждал всех обитателей пика Сышэн уважать его, но при этом держаться на почтительном расстоянии.

У Мо Жаня на душе было неспокойно, ведь он даже не догадывался, какое наказание придумал для него Чу Ваньнин. Погруженный в свои мысли, он добрался до вершины южного пика, пересек густую бамбуковую рощу, и перед его глазами предстало целое поле восхитительных красных лотосов.

Стояло раннее утро. Взошедшее солнце осветило небеса, и те засияли, словно вытканная золотом парча. Парящие в небе облака, багровые в свете зари, гармонично сочетались с цветущими в пруду лотосами, протянувшими им навстречу свои алые лепестки; они дополняли красоту друг друга и создавали грандиозный пейзаж, подсвеченный мерцанием бликов на воде. Изящная извилистая галерея бежала через пруд к павильону, примыкавшему к скале и укрытому занавесью шумящего водного потока. Хрустальные капельки звонко барабанили по отвесной каменной стене, превращаясь в мельчайшую водную пыль и воспаряя вверх туманом пурпурного цвета благодаря пробивавшемуся сквозь него солнечному свету. От этого пейзажа веяло очарованием спокойствия.

Чувства же, овладевшие Мо Жанем при виде этого места, можно было вместить в одно емкое «бе».

Какой бы красивой ни была обитель Чу Ваньнина, Мо Жаня в любом случае от нее тошнило!

Только поглядите на это расточительство, на демонстративную роскошь! Пока ученики вынуждены жить в лепящихся один к другому домах и тесниться в маленьких комнатках, этот старейшина Юйхэн, порядочный гусь, мало того что один занимает целую горную вершину, так еще и вырыл целых три огромных пруда, чтобы засадить их лотосами. Ладно, допустим, это особенные лотосы, которые можно использовать в качестве ингредиентов при изготовлении чудодейственных лекарств, но все равно они раздражают. Как же Мо Жаню хотелось взять факел и спалить дотла этот «павильон сломанных ног»!

Впрочем, Мо Жань мог беситься сколько угодно: сейчас он был еще юн и Чу Ваньнину не соперник. Подойдя к дому наставника, Мо Жань остановился у дверей и, прищурившись, заискивающе пропел сладким голоском:

– Ученик Мо Жань приветствует учителя.

– Ага, входи.

Внутри царил ужасный беспорядок. Полы белых одежд «хладнокровного демона» Чу Ваньнина были оригинально подвернуты и туго подвязаны кверху, чтобы не мешались во время работы. Сегодня его волосы были собраны в высокий хвост, а на руки он надел перчатки из темного металла. Сидя прямо на полу, Чу Ваньнин с зажатой в зубах кистью возился с кучей деталей от какого-то механизма.

С безразличным лицом взглянув на Мо Жаня, он, не вынимая кисти изо рта, невнятно пробурчал:

– Подойди.

Мо Жань подошел.

Это стоило ему немалых усилий, поскольку в комнате почти не осталось места, куда можно было бы поставить ногу: повсюду валялись какие-то черновые чертежи и куски металла.

Брови Мо Жаня изумленно дернулись. В предыдущей жизни он никогда не заходил в дом Чу Ваньнина, а потому даже не подозревал, что место, в котором обитал этот всегда безукоризненно одетый красавец, было таким грязным, что… трудно описать словами.

– Что вы делаете, учитель?

– Ночного стража.

– Кого?

– Ночного стража, – повторил Чу Ваньнин с некоторым раздражением. Вероятно, ему было неудобно разговаривать из-за зажатой во рту кисти.

Мо Жань молча оглядел груду валяющихся в беспорядке деталей.

Репутация учителя Мо Жаня как уважаемого наставника Чу была совершенно заслуженной. Справедливости ради следует отметить, что Чу Ваньнин был чрезвычайно талантливым человеком и его талант проявлялся во всем, чем бы он ни занимался. Как его мастерство владения божественным оружием, коих у него было три, так и искусство починки волшебной завесы вкупе с умением создавать различные механизмы – все это позволяло с полным правом сказать о нем всего два слова: «Достиг совершенства». По этой причине, несмотря на его дурной нрав и крайнюю требовательность, все крупные духовные школы продолжали ломать голову над тем, как бы его себе заполучить.

Мо Жань прекрасно знал, что собой представляет «ночной страж». Это был изготовленный Чу Ваньнином механический воин, который стоил очень дешево, но обладал большой силой и в ночное время мог оберегать простолюдинов Нижнего царства от мелкой нежити.

До перерождения Мо Жаня эти превосходно сработанные «ночные стражи» имелись почти в каждом доме, поскольку один такой стоил не дороже метлы, а толку от него было побольше, чем от висящего на стене изображения духа-хранителя врат с зубастым оскалом.

После смерти Чу Ваньнина «ночные стражи» продолжали охранять дома бедняков, которые не могли себе позволить пригласить заклинателя-даоса. Благородные устремления Чу Ваньнина, полные сострадания к людям, в сочетании с его безразличием к судьбе собственных учеников… Хе-хе, они вызывали у Мо Жаня лишь презрение.

Юноша присел, глядя на груду деталей, которой только предстояло стать «ночным стражем», и в его памяти мгновенно всплыли воспоминания о прошлом. Не удержавшись, он схватил сустав одного из пальцев «ночного стража» и принялся его рассматривать.

Чу Ваньнин тем временем соединил вместе несколько деталей, вставив клинья в нужные пазы, и, наконец освободив руки, вытащил изо рта кисть.

– Я только что смазал его тунговым маслом, – сказал он, пристально глядя на Мо Жаня. – Не трогай.

– О…

Мо Жань положил сустав на место и, заставив себя успокоиться, вновь натянул на себя маску очаровательного и совершенно безобидного юноши.

– Учитель позвал меня, чтобы я чем-то ему помог? – сияя улыбкой, поинтересовался Мо Жань.

– Угу, – отозвался Чу Ваньнин.

– Что я должен делать?

– Приберись здесь.

Улыбка так и застыла на лице Мо Жаня. Он окинул взглядом комнату, выглядевшую так, будто через нее пронесся ураган, и не нашелся что сказать.

Чу Ваньнин был гением, одаренным поистине божественными способностями, но во всем, что касалось житейских вопросов, он показывал себя полным кретином.

Убрав с пола осколки пятой по счету чашки, разбитой давным-давно, но так и не выброшенной вовремя, Мо Жань наконец не выдержал:

– Учитель, сколько же вы не убирались в своей комнате? Великое Небо, ну и беспорядок!

– Почти год, – ответил, не поднимая головы, просматривающий чертежи Чу Ваньнин.

Прошло некоторое время, прежде чем Мо Жань вновь обрел дар речи.

– А спите вы обычно где?

– Что?

Вероятно, в чертежи закралась какая-то ошибка, раз Чу Ваньнин, которого то и дело отвлекали, выглядел еще более раздраженным, чем обычно. Пригладив волосы, он сердито ответил:

– Разумеется, я сплю на кровати.

Мо Жань перевел взгляд на вышеупомянутую кровать, загроможденную полуготовыми механическими воинами, а также пилами, топорами, напильниками и прочими инструментами с холодно блестевшими лезвиями острее бритвы. Жуть! И как он еще не отрезал себе голову во сне?

Все утро Мо Жань трудился в поте лица. Он вымел с пола три полных совка пыли и опилок, а пока протирал полки и книжные шкафы, истратил больше десятка белых тряпок, которые почти сразу стали черными. Однако уже перевалило за полдень, а была убрана лишь половина комнаты.

Вот уж действительно, этот Чу Ваньнин по зловредности перещеголяет любую злобную тетку!

На первый взгляд уборка не выглядела таким уж серьезным наказанием, да и не сказать чтобы она попадала под определение «тяжелой работы». Но кто же знал, что придется наводить чистоту в этом жутком логове, где никто не убирался триста шестьдесят пять дней? Кроме того, хотя Мо Жань и чувствовал себя неплохо, на нем после порки живого места не было, и, если эти мучения продолжатся, он вскоре совсем выдохнется и упадет без сил!

– Учитель…

– Да?

– У вас тут гора грязной одежды…

Судя по ее размерам, белье в нее подкидывали уже месяца три.

К тому моменту Чу Ваньнин установил на место одну из рук «ночного стража». Он потер ноющие плечи и поднял глаза на кучу одежды, наваленную поверх сундука.

– Я сам постираю, – холодно произнес Чу Ваньнин.

Мо Жань с облегчением вздохнул, про себя благодаря небо и землю за ниспосланную милость, а затем с любопытством спросил:

– Ого, неужели учитель и стирать умеет?

Чу Ваньнин бросил на него короткий взгляд и, помедлив, равнодушно ответил:

– А что в этом сложного? Бросить в воду, замочить, потом вытащить и повесить сушиться, вот и все.

Интересно, какое бы впечатление произвели эти слова на девиц, что сохли по уважаемому наставнику Чу? Мо Жань ничуть не сомневался, что их трепетные сердца были бы разбиты. Возвышенный и прекрасный образ этого человека – одна видимость, пшик, что могло вызывать лишь презрение.

– Уже поздно. Сейчас пойдешь со мной в столовую, а потом вернешься и закончишь с уборкой.

Зал Мэн-по никогда не пустовал: внутри всегда сидели хотя бы несколько учеников. Взяв деревянный, покрытый лаком поднос, Чу Ваньнин поставил на него несколько блюд и молча сел за стол в самом углу.

Вокруг него тут же образовалось безлюдное пространство окружностью около двадцати чи[28].

Никто не осмеливался садиться слишком близко к старейшине Юйхэну: все опасались, что он, вдруг разгневавшись, тут же достанет Тяньвэнь и начнет стегать всех без разбору. Чу Ваньнин прекрасно понимал ход их мыслей, но его это ничуть не заботило; холодный и безразличный ко всему красавец спокойно сидел на своем месте и благопристойно принимал пищу.

Сегодня, однако, все было немного иначе.

Раз Мо Жань пришел с Чу Ваньнином, то, конечно, должен был сидеть с ним.

Другие боялись Чу Ваньнина, и Мо Жань боялся, но ему уже приходилось умирать однажды, так что его страх перед этим человеком был не таким сильным, как у остальных.

Более того, ужас, который Мо Жань испытал, впервые увидев Чу Ваньнина после перерождения, мало-помалу сошел на нет, уступив место привычным чувствам – ненависти и отвращению. И что с того, что Чу Ваньнин невероятно силен? Разве в прошлой жизни он не умер от его руки?

Сев напротив Чу Ваньнина, Мо Жань принялся с хрустом обгрызать ребрышки в кисло-сладком соусе, выплевывая кости на тарелку, где вскоре образовалась целая горка.

Внезапно Чу Ваньнин швырнул палочки на стол.

Мо Жань застыл.

– Не мог бы ты не чмокать во время еды?

– Я же обгрызаю кости. Как это можно делать бесшумно?

– Тогда не обгрызай кости.

– Но я люблю грызть косточки!

– Проваливай куда-нибудь в другое место и грызи там!

Их перебранка становилась все громче. Некоторые ученики уже начали украдкой поглядывать в их сторону.

Мо Жань вытер лоснящиеся от жира губы, изо всех сил сдерживая желание нахлобучить пиалу Чу Ваньнину на голову. Спустя несколько мгновений он прищурился и проговорил со сладкой улыбочкой:

– Учитель, не кричите так громко. Если кто-нибудь услышит, все будут над нами смеяться, не правда ли?

Чу Ваньнин всегда был очень застенчивым, а потому тут же понизил голос и почти шепотом рявкнул:

– Проваливай!

Мо Жань едва под стол не свалился от хохота. Чу Ваньнин только озадаченно молчал, глядя на него.

– Ох, учитель, не смотрите на меня так, ешьте, ешьте. Я постараюсь жевать потише.

Насмеявшись вдоволь, Мо Жань вновь притворился послушным мальчиком и стал грызть кости намного тише.

Добром от Чу Ваньнина можно было добиться гораздо большего, чем если постоянно его злить. Когда он увидел, что Мо Жань послушно перестал чавкать, его лицо смягчилось, и он перестал выглядеть как страдалец, ненавидящий всех и вся. Опустив голову, Чу Ваньнин продолжил аккуратно есть свой тофу с зеленой фасолью.

Спокойствие, однако, продлилось недолго: вскоре Мо Жань вновь взялся за старое.

Он и сам не знал, какая муха его укусила; однако стоило в этой жизни Чу Ваньнину оказаться рядом, как у Мо Жаня тут же появлялось желание его позлить. А потому Чу Ваньнин был вынужден наблюдать, как Мо Жань, пусть и почти бесшумно, уже не палочками, а руками хватает ребрышки и жадно обгладывает их, пачкая пальцы в жире и соусе.

Чу Ваньнин попытался сдержаться, и от напряжения у него на висках вздулись вены. Прикрыв глаза густыми ресницами, он опустил взгляд и продолжил есть, стараясь не смотреть на Мо Жаня.

Возможно, юноша так радовался ребрышкам, что увлекся и не заметил, как по неосторожности бросил обгрызенную кость в тарелку Чу Ваньнина.

Наставник уставился на уродливое, неровно обглоданное ребро. Казалось, можно было заметить невооруженным глазом, как сгустившийся вокруг него воздух затвердел, промерзший насквозь.

– Мо Жань!

– Учитель… – пролепетал Мо Жань с испугом, то ли напускным, то ли неподдельным. – Э-э-э… Я это нечаянно.

Да конечно. Было бы странно, если бы это произошло нечаянно.

Чу Ваньнин молчал.

– Не сердитесь, я сейчас уберу.

С этими словами Мо Жань взял палочки, сунул их в пиалу Чу Ваньнина, скрежетнув по краю, и быстро вытащил оттуда кость. Лицо Чу Ваньнина побледнело до такого синюшного оттенка, будто он вот-вот упадет в обморок от брезгливости.

Ресницы Мо Жаня затрепетали, а прелестное лицо приобрело выражение оскорбленной невинности:

– Неужели вы брезгуете мной, учитель?

Чу Ваньнин ничего не ответил.

– Простите, учитель.

«Ладно, – подумал наставник Чу, – незачем опускаться до споров с молодежью».

Ему удалось подавить порыв призвать Тяньвэнь и хорошенько хлестнуть Мо Жаня, но аппетит уже пропал.

– Я сыт, – объявил Чу Ваньнин, поднявшись со своего места.

– Э? Сыты, съев так мало? Учитель, вы едва прикоснулись к еде.

– Я не голоден, – холодно отрезал Чу Ваньнин.

В сердце Мо Жаня цветком распустилась радость. Вслух же он сладко пропел:

– Тогда и я наелся. Пойдемте, мы вместе вернемся в Ад… кхе-кхе, в павильон Хунлянь.

– «Мы вместе»? – прищурившись, насмешливо переспросил Чу Ваньнин. – Какие еще «мы»? Кто выше рангом, тот идет первым, а младший следует сзади. Следи за языком, когда разговариваешь со старшими.

Мо Жань немедленно ответил, что очень постарается, и, сузив улыбающиеся глаза, вновь изобразил прелестного, славного и здравомыслящего юношу.

Про себя же он подумал: «Младший следует сзади? Следить за языком? Хе-хе, если бы только Чу Ваньнин знал о том, что произошло в предыдущей жизни, он бы понимал: на всем белом свете есть только один человек рангом выше всех остальных и зовут его Мо Вэйюй».

Разве этот благородный, надменный и холодный Чу Ваньнин не превратился в конце концов в грязь под его подошвами, продолжая влачить свою никчемную жизнь лишь благодаря его милости?

Мо Жань ускорил шаг, подстраиваясь под поступь наставника. На его лице сияла широкая улыбка.

Если Ши Мэй был ярким лунным светом, серебрившим его душу, то Чу Ваньнин напоминал застрявшую поперек горла сломанную рыбью кость. Мо Жаню хотелось вытащить эту колючую косточку и выбросить прочь либо попросту проглотить, чтобы ее переварили желудочные соки. Словом, в этой жизни он готов был пощадить кого угодно, но только не Чу Ваньнина.

Однако и наставник, похоже, не собирается давать ему спуску.

Мо Жань стоял у дверей в книгохранилище «Ада красных лотосов», смотрел на эти пятьдесят шкафов по десять полок каждый и пытался понять, не ослышался ли он.

– Учитель, вы… Что вы сказали?

– Протри от пыли все эти книги, – равнодушно повторил Чу Ваньнин.

Мо Жань онемел.

– Как закончишь, составь опись.

Мо Жань при всем желании не мог найти слов.

– Завтра утром приду и проверю.

Что? Неужели ему придется провести ночь в «Аду красных лотосов»? Но он договорился с Ши Мэем, что вечером тот придет сделать ему перевязку!

Мо Жань открыл было рот, чтобы выторговать себе послабление, но Чу Ваньнину не хотелось больше с ним возиться. Взмахнув широкими рукавами, он развернулся и ушел в мастерскую, самым жестокосердным образом захлопнув за собой дверь.

Мо Жань, у которого сорвалась вечерняя встреча с другом, с головой ухнул в пучину ненависти к Чу Ваньнину, и ему захотелось взять и спалить все его книги.

«Хотя нет!»

Пораскинув мозгами, Мо Жань придумал кое-что поинтереснее…

Глава 9

Этот достопочтенный вовсе не любитель драматизировать

Вкус к литературе у Чу Ваньнина оказался просто ужасный: он держал у себя самые скучные, сухие и нагоняющие тоску книги.

Только взгляните на эти полки, забитые потрепанными томами!

«Собрание древнейших волшебных завес», «Атлас редких растений», «Мелодии духовной школы Жуфэн в Линьи», «Трактат о деревьях и травах»… Пожалуй, к развлекательной литературе можно было отнести всего несколько книжек наподобие «Путевых заметок о царстве Шу» и «Записок о блюдах царств Ба и Шу».

Выбрав среди них несколько книг поновее, которые Чу Ваньнин, видимо, не так часто брал в руки, Мо Жань изрисовал все их страницы эротическими картинками.

Рисуя, Мо Жань размышлял: «Хе-хе, здесь целая прорва книг, и одни Небеса знают, когда Чу Ваньнин обнаружит среди них несколько томов, изрисованных непристойностями. А когда обнаружит, не сможет узнать, кто это сделал, и ему останется только кипеть от бессильной злобы. Прекрасно, поистине прекрасно!»

Эти мысли привели Мо Жаня в такой восторг, что он не выдержал и хихикнул, сжимая в руках разрисованную книгу.

Используя всю силу своего воображения и таланта, Мо Жань расписал больше десятка фолиантов. Он ловко зарисовывал любую приходившую ему в голову похабную картину, четкими, уверенными мазками выписывая тела в облегающих одеждах с воздушными шлейфами и рукавами.

Если кому-нибудь вздумается одолжить у старейшины Юйхэна книгу и читателем окажется одна из тех девушек, о нем наверняка пойдут кривые толки…

«Старейшина Юйхэн – настоящее животное в человеческом обличье! Оказывается, внутри его “Наставлений о чистых помыслах” скрываются картинки с мужчинами и женщинами, занимающимися любовью!»

«Ай да старейшина Юйхэн, а еще учителем называется! Да у него в учебнике мечевого боя нарисована такая пошлятина, что смотреть противно!»

«Бессмертный Бэйдоу, э? Да он просто зверюга, одетая в мужское платье!»

Чем дальше Мо Жань углублялся в свои фантазии, тем смешнее ему становилось. В конце концов он, держа в одной руке кисть, а другую прижав к животу, просто рухнул на пол и принялся кататься туда-сюда, булькая от хохота и дрыгая ногами. Ему было так весело, что он даже не заметил, как в книгохранилище кто-то заглянул.

Взгляду стоящего на пороге Ши Мэя предстали разбросанные по полу книги и Мо Жань, который перекатывался по ним, хохоча как сумасшедший.

– А-Жань, чем это ты тут занимаешься?

Опешивший Мо Жань резко сел и торопливо захлопнул все разрисованные книжки, после чего фальшиво протянул:

– По… пол натираю.

– Своей одеждой? – поинтересовался Ши Мэй, сдерживая улыбку.

– Кхе-кхе… Я просто не смог найти тряпку. Ладно, это совершенно неважно. Ши Мэй, зачем ты пришел сюда, да еще так поздно?

– Я заходил в твою комнату, но тебя там не оказалось. Я поспрашивал, и мне сказали, что ты у учителя.

Подойдя ближе, Ши Мэй помог Мо Жаню собрать разбросанные по полу книги, после чего добавил с мягкой улыбкой:

– Так или иначе, я был свободен, поэтому пришел повидаться.

Совершенно счастливый, Мо Жань был польщен его вниманием к своей персоне и смущенно сжал губы. В ту минуту Мо Жань, известный как болтун, который никогда не лезет за словом в карман, будто онемел, не зная, что сказать.

– Тогда… э-э-э… тогда присаживайся!

Преисполненный радости Мо Жань покрутился на месте, а потом с волнением предложил:

– Я… я схожу налью тебе чаю.

– Не надо. Я пришел сюда тайком, и, если учитель меня заметит, будут неприятности.

– И то верно… – протянул Мо Жань, скребя затылок.

Про себя юноша подумал: «Ну и урод этот Чу Ваньнин! Ничего, рано или поздно я с ним расправлюсь и больше не буду подчиняться его произволу!»

– Ты, верно, еще не ужинал? Я принес тебе кое-чего перекусить.

– Пельмени в остром бульоне? – с горящим взглядом спросил Мо Жань.

– Пф-ф, а тебе и вправду они не надоедают. Нет, не пельмени. Павильон Хунлянь слишком далеко, и я боялся, что по дороге они слипнутся в ком. Вот, смотри, придется ли тебе такое по душе?

Ши Мэй открыл крышку отставленного в сторону плетеного короба. Внутри оказалось несколько блюд, густо посыпанных красным перцем: тарелочка тушеных свиных ушей, кусочек свинины с ароматом рыбы, цыпленок гунбао с арахисом, битые огурцы и чаша с рисом.

– О, ты и перец добавил?

– Боялся, что ты объешься острого, поэтому положил совсем чуть-чуть, – улыбнулся Ши Мэй.

Они с Мо Жанем оба обожали острую пищу, живя согласно принципу «нет перца – нет вкуса».

– Я не клал много перца еще и потому, что твои раны еще не до конца зажили. Сыпанул совсем немного, для вкуса, чтобы блюда не были пресными.

Мо Жань от радости прикусил палочки для еды. В свете свечи ямочки, обозначившиеся на его щеках, выглядели такими сладенькими, будто их вымазали медом.

– Ох! Я так растрогался, что вот-вот расплачусь!

– Пока будешь плакать, все остынет, – возразил Ши Мэй, сдерживая смешок. – Сперва поешь, а потом плачь сколько угодно.

Угукнув, Мо Жань сунул палочки в одну из тарелок.

Он всегда набрасывался на еду с жадностью оголодавшего пса. Чу Ваньнину не нравилось его поведение за столом, но Ши Мэя оно совсем не отталкивало. Со своей обычной мягкой улыбкой он просил Мо Жаня есть помедленнее и подавал чашку с чаем, чтобы тот мог запить. Вскоре все тарелки опустели.

Мо Жань погладил себя по животу и, прищурив глаза, со счастливым вздохом сказал:

– Славно поел…

– А что вкуснее – пельмени или то, что ты только что ел? – как бы невзначай спросил Ши Мэй.

В отношении к еде Мо Жань, как и в отношениях с людьми, был упорным, настойчивым, ослепленным обожанием однолюбом. Склонив голову набок, он ласково взглянул на Ши Мэя блестящими черными глазами и растянул рот в ухмылке.

– Пельмени.

Ши Мэй с улыбкой покачал головой.

– А-Жань, давай я сделаю тебе перевязку.

Целебную мазь изготовила лично госпожа Ван.

В молодости госпожа Ван была ученицей духовной школы Гуюэе[29], которая славилась своими знахарскими методами. Она не была сильна в боевых искусствах и не любила сражаться, но медицина была ей по душе. Госпожа Ван своими руками посадила в аптекарском огороде пика Сышэн множество ценных лекарственных трав, поэтому на их горе не было недостатка в снадобьях.

Сняв рубашку, Мо Жань повернулся к Ши Мэю спиной. Рубцы до сих пор побаливали, но теплые пальцы Ши Мэя потихоньку растирали его спину, смазывали целебной мазью шрамы, и вскоре Мо Жань позабыл о боли.

– Готово. – Наложив на спину Мо Жаня свежие повязки, Ши Мэй завязал аккуратный узел. – Можешь одеваться.

Обернувшись, Мо Жань бросил на Ши Мэя быстрый взгляд, но тут же опустил голову и накинул рубашку. В неверном свете свечи белокожий Ши Мэй выглядел в высшей степени очаровательно.

– Ши Мэй.

– А?

В закрытом, спрятанном от чужих глаз книгохранилище царила чудесная атмосфера. Мо Жаню хотелось сказать что-нибудь теплое и трогательное, но разве мог неуч, в качестве собственного девиза правления не придумавший ничего лучше «Бах! Ох!», произнести что-нибудь проникновенное?

После долгих мучений он, покраснев от натуги, смог выдавить всего три слова:

– Ты очень добр.

– Ладно тебе, я рад помочь.

– Я тоже всегда буду добр к тебе. – Мо Жань заставлял себя говорить спокойным тоном, но его ладони вспотели, выдавая обуревавшие его чувства. – Когда я стану сильным, никто не посмеет обидеть тебя. Даже учитель.

Ши Мэй на мгновение замер, не понимая, почему Мо Жань внезапно об этом заговорил, но потом с прежней мягкостью ответил:

– Хорошо. Тогда в будущем буду полагаться на тебя, А-Жань.

– Угу…

Мо Жань запнулся. Наткнувшись на взгляд Ши Мэя, он окончательно стушевался и опустил голову, не смея смотреть ему в лицо.

Рядом с этим юношей он всегда робел и повиновался ему во всем, не задумываясь.

– Ого, учитель велел тебе за одну ночь протереть от пыли все эти книги и составить опись?

– Ничего страшного. Если поспешу, уложусь в срок, – небрежно ответил Мо Жань, до смерти боявшийся потерять лицо перед Ши Мэем.

– Давай помогу, – предложил Ши Мэй.

– Разве я могу согласиться? Если учитель увидит, нам обоим несдобровать, – твердо произнес Мо Жань. – Уже поздно. Скорее возвращайся к себе и ложись спать, утренние тренировки никто не отменял.

Но Ши Мэй, улыбнувшись, потянул его за руку и прошептал:

– Ладно тебе, он ничего не узнает, мы тихонько…

– Тихонько что? – вдруг прервал его чей-то ледяной голос.

Никто и не заметил, как Чу Ваньнин вышел из мастерской. Его лицо излучало леденящий холод, а зрачки раскосых глаз были словно подернуты морозной пеленой. Одетый во все белое, равнодушный и безжизненный, будто призрак, он стоял в дверях книгохранилища и с каменным лицом разглядывал двоих юношей. Его взгляд ненадолго задержался на их сомкнутых руках, но затем вновь ушел куда-то в сторону.

– Ши Минцзин и Мо Вэйюй, наглости вам не занимать!

В одно мгновение Ши Мэй побледнел до оттенка свежевыпавшего снега. Резко выпустив руку Мо Жаня, он голосом не громче комариного писка пролепетал:

– Учитель…

Мо Жань тоже понял, что дело плохо, и поспешил склонить голову.

– Учитель.

Чу Ваньнин переступил порог и, не обращая никакого внимания на Мо Жаня, подошел к коленопреклоненному Ши Мэю.

– Павильон Хунлянь со всех сторон окружен завесой, – холодно произнес Чу Ваньнин, глядя на юношу сверху вниз. – Ты и правда думал, что сможешь войти без разрешения и остаться незамеченным?

– Ученик признает свою ошибку! – смущенно выпалил Ши Мэй, прижавшись лбом к полу в земном поклоне.

– Учитель, – торопливо вклинился Мо Жань, – Ши Мэй всего лишь пришел сменить мне повязки и уже собирался уходить. Прошу вас, не ругайте его.

– Учитель, брат Мо не имеет к этому никакого отношения! – поспешил возразить Ши Мэй. – Вся вина лежит на мне. Ваш ученик готов понести наказание!

Чу Ваньнин молчал, но лицо его начало зеленеть от гнева. Он еще ничего толком не сказал, а эти двое уже наперебой кидаются защищать друг друга, объединившись против общего бедствия, в роли которого выступал он сам.

Некоторое время Чу Ваньнин молчал; затем, сдвинув подергивающиеся брови, ледяным тоном произнес:

– Поистине, теплые братские взаимоотношения между учениками растрогают кого угодно. Судя по всему, я единственный злодей в этой комнате.

– Учитель… – начал было Мо Жань.

– Хватит повторять это слово!

Чу Ваньнин резко взмахнул широкими рукавами, показывая, что разговор окончен. Мо Жань никак не мог взять в толк, что с ним случилось. И что его так сильно разозлило? Можно было только предположить, что любые проявления чувств вызывали у Чу Ваньнина отвращение, словно лицезрение доказательств человеческой привязанности могло запятнать его чистый и возвышенный взгляд.

Все трое долго безмолвствовали.

Внезапно Чу Ваньнин покачал головой и развернулся, собираясь уходить. Ши Мэй поднял голову. Его глаза слегка покраснели.

– Учитель? – растерянно окликнул он Чу Ваньнина.

– Иди к себе. В качестве наказания десять раз перепишешь свод правил школы.

Ши Мэй опустил глаза и после короткого молчания тихо ответил:

– Слушаюсь.

Мо Жань остался стоять на коленях. Ши Мэй же поднялся, взглянул на Мо Жаня и, поколебавшись, снова опустился на пол.

– Учитель, – умоляюще обратился он к Чу Ваньнину, – раны брата Мо только-только затянулись. Ваш ученик позволяет себе дерзость просить вас не слишком нагружать работой брата Мо.

Некоторое время Чу Ваньнин молча стоял на месте, и блики, отбрасываемые мерцающим огоньком свечи из подвесной лампы, плясали на его одинокой фигуре. Внезапно он повернул голову и пронзил юношей испепеляющим взглядом из-под свирепо сдвинутых бровей.

– Сколько пустой болтовни! – гневно произнес Чу Ваньнин. – Почему ты все еще здесь?

Несмотря на природную красоту, чертам Чу Ваньнина недоставало мягкости, а в гневе он и вовсе выглядел до ужаса жутко. Задрожав от страха, Ши Мэй торопливо отвесил наставнику поклон и ретировался, дабы не прогневать его еще больше и тем самым не навлечь на голову Мо Жаня новых неприятностей.

В книгохранилище остались лишь они двое. Тяжело вздохнув про себя, Мо Жань заговорил:

– Учитель, ваш ученик признает свою вину и тотчас продолжит составлять опись книг.

– Если устал, возвращайся к себе, – ответил Чу Ваньнин, не поворачивая головы.

Мо Жань вскинул на него глаза.

– Я тебя не держу, – холодно добавил Чу Ваньнин.

И с чего это он такой добрый? Здесь наверняка есть какой-то подвох!

– Я не уйду, – находчиво заявил Мо Жань.

Помедлив, Чу Ваньнин криво усмехнулся.

– Ладно, как знаешь.

С этими словами он вновь взмахнул рукавами, повернулся и покинул книгохранилище.

От удивления Мо Жань застыл на месте. Что, никакого подвоха? А он-то думал, что Чу Ваньнин непременно угостит его парочкой ударов своей лозой.

Провозившись до глубокой ночи, Мо Жань кое-как управился с работой и, широко зевая, вышел из книгохранилища. Все на горе уже смотрели третий сон, но в покоях Чу Ваньнина все еще горел тусклый свет.

«Э? Этот мерзкий демон до сих пор не спит?»

Мо Жань направился к его спальне, намереваясь попрощаться с учителем перед уходом. Однако, переступив порог, он увидел, что Чу Ваньнин уже уснул, забыв потушить лампу.

«Немудрено с его девичьей памятью», – подумал Мо Жань.

Похоже, наставник полночи трудился над чем-то, и усталость одолела его прямо за работой. Мо Жань бросил взгляд на постель, и лежавший там полностью готовый к службе «ночной страж» подтвердил его догадку. Руки Чу Ваньнина были в железных перчатках, которые он, видимо, не успел снять; в пальцах он продолжал сжимать какие-то детали. Сия картина убедила Мо Жаня в правильности своей догадки.

Спящий Чу Ваньнин не выглядел таким холодным и суровым, как бодрствующий. Он лежал, примостившись между деталями от механических воинов, пилами и топорами. Из-за большого количества всего этого добра свободного места на постели почти не оставалось, поэтому Чу Ваньнину пришлось неудобно выгнуть тело, чтобы уместиться. Его длинные тонкие ресницы были опущены; он крепко спал и казался каким-то одиноким и брошенным.

Мо Жань стоял и в задумчивости разглядывал его.

Что же так разозлило Чу Ваньнина сегодня? Неужели его возмутило, что Ши Мэй без разрешения пришел в павильон Хунлянь и захотел помочь другу с книгами?

Подойдя к постели, Мо Жань с ненавистью взглянул на Чу Ваньнина, наклонился к нему и на пробу тихо-тихо окликнул:

– Учитель?..

– М-м-м…

Что-то пробормотав во сне, Чу Ваньнин обнял одной рукой лежащего рядом механического воина. Глубоко и ровно дыша, он крепко спал, подложив под голову другую руку в железной перчатке с острыми зубцами, напоминавшими когти леопарда.

Мо Жань помедлил, но, видя, что наставник не собирается просыпаться, прищурился, осененный новой мыслью. Он наклонился почти к самому уху Чу Ваньнина и изогнутыми в недоброй улыбке губами снова прошептал:

– Учитель, просыпайтесь…

Ответа не было.

– Учитель?

Ответа не было.

– Чу Ваньнин?

По-прежнему тишина.

– Ого, а он и правда крепко спит. – Повеселевший Мо Жань примостил ладонь рядом с подушкой наставника и с затаенной улыбкой взглянул на него. – Это замечательно. Сейчас я за все с тобой расквитаюсь.

Чу Ваньнин, не подозревающий, что с ним собираются сводить счеты, продолжал крепко спать с выражением глубочайшего умиротворения на красивом холодном лице.

Мо Жань постарался напустить на себя грозный и величественный вид. К сожалению, он вырос в борделе и не получил почти никакого образования, если не считать кое-каких знаний, почерпнутых из брани рыночных торговок и россказней уличных сказителей. Потому высокопарные фразы, которые ему удалось наскрести в памяти, звучали особенно смешно и нелепо.

– Дерзкий смутьян из рода Чу! Ты виновен в сокрытии правды от его величества и неуважении к нему, ты… Это… Э-э-э… Ты…

Мо Жань почесал в затылке: запас слов иссяк. Что неудивительно – даже после того, как он провозгласил себя императором, его фантазии по части ругательств хватало только на «презренная девка» да «ничтожный пес»; подобные оскорбления, однако, совсем не годились для распекания Чу Ваньнина.

Порывшись в памяти, Мо Жань нашел выражение, которое частенько повторяли девушки из борделя. Его смысл был Мо Жаню не очень понятен, но ему показалось, что оно звучит неплохо.

– Ты, мерзкий изменщик, подлые твои копыта, признаешь ли свою вину? – сурово изрек Мо Жань, насупив брови.

Чу Ваньнин предпочел хранить молчание.

– Не желаешь говорить? Что ж, твое молчание этот достопочтенный расценивает как признание вины!

Наверное, сквозь сон Чу Ваньнин все же услышал какой-то шум. Что-то недовольно буркнув, он крепче прижал к себе железного воина и продолжил спать.

– Ввиду того, какая большая вина лежит на тебе, этот достопочтенный, согласно закону, приговаривает тебя к… хм-м… к наказанию рта! Евнух Лю!

По привычке выкрикнув это имя, Мо Жань вспомнил, что евнуха Лю уже и нет на свете. И тогда Мо Жань решил, что ради такого случая может пойти на унижение и сыграть роль слуги.

– Слуга внимает, ваше величество, – заискивающим тоном произнес Мо Жань.

Затем, прочистив горло, важно распорядился:

– Немедленно привести приговор в исполнение!

– Почтительно повинуюсь вашему величеству!

Отлично, все реплики произнесены.

Мо Жаню не терпелось приступить к исполнению наказания. Разумеется, никакого «наказания рта» не существовало и в помине – Мо Жань сам его только что придумал. Как же тогда привести в исполнение этот «приговор»?

Некогда беспримерный тиран, Мо Жань прокашлялся с самым серьезным выражением лица. Устремив на Чу Ваньнина зловещий взгляд, напоминающий пару заледеневших клинков, он медленно придвинулся к его холодному, будто горный родник в заснеженной долине, лицу, остановившись совсем близко от бледных губ.

А потом…

Мо Жань замер и, не отрывая взгляда от Чу Ваньнина, отчетливо, чеканя каждое слово, выдал:

– Чу Ваньнин, на всем свете не сыскать человека с душонкой. Мелочнее. Твоей.

Хлоп! Хлоп!

Звон пары отвешенных пощечин разрезал тишину.

Хе-хе, приговор приведен в исполнение!

Здорово!

Развеселившийся Мо Жань внезапно ощутил покалывание в шее. Подозревая неладное, он резко опустил голову и встретился взглядом с благородными красивыми глазами, источавшими мрак и холод.

Мо Жань застыл в безмолвии.

Чу Ваньнин заговорил, и неясно, чего в его ледяном, не сулящем ничего доброго тоне было больше ― отстраненности истинного бессмертного или пронизывающего до костей холода.

– Что это ты делаешь?

– Этот достопо… Тьфу, слуга… Тьфу ты!

К счастью, Мо Жань произнес это совсем тихо, так что Чу Ваньнин лишь слегка нахмурился, по-видимому не расслышав. Тут Мо Жаня осенило; он вновь вскинул руки и пару раз хлопнул в ладоши прямо перед носом озадаченного Чу Ваньнина.

Смело глядя на посуровевшее лицо наставника, бывший император мира людей льстиво улыбнулся и заявил:

– Ваш… ваш ученик отгоняет от учителя комаров.

Глава 10

Этот достопочтенный делает первые шаги

Ксчастью, Чу Ваньнин не слышал, как Мо Жань в лицах разыгрывал пьесу с «наказанием рта», и благодаря вздору про комаров, который он наплел наставнику напоследок, юноше кое-как удалось выйти сухим из воды.

Мо Жань вернулся в свою комнату очень поздно и тут же лег спать, а утром, как обычно, отправился на тренировку. После его ожидало любимое в дообеденное время занятие – завтрак.

По мере того как завершались утренние тренировки, зал Мэн-по, где столовались ученики, потихоньку заполнялся голодными юношами.

Мо Жань сел напротив Ши Мэя; Сюэ Мэн опоздал и, поскольку место рядом с Ши Мэем уже было занято, с угрюмым видом сел завтракать рядом с Мо Жанем.

Если бы Мо Жаня попросили рассказать о самом положительном аспекте учения школы пика Сышэн, он бы непременно ответил: здесь не практикуют технику бигу, или голодания.

В отличие от многих других духовных школ Верхнего царства, охотно отрекавшихся от любых мирских благ, пик Сышэн придерживался собственного пути, который не предполагал умерщвления плоти постом или голоданием. Посему на горе кормили весьма неплохо.

Мо Жань прихлебывал ароматный острый суп из рисовой муки, вылавливая ртом плававшие у краев чаши кусочки арахиса и размякшие соевые бобы. На столе перед ним стояло блюдце с поджаренными до хрустящей корочки мясными пампушками, которые он взял для Ши Мэя.

Искоса взглянув на Мо Жаня, Сюэ Мэн насмешливо произнес:

– Кто бы мог подумать, что ты, Мо Жань, войдя в «Ад красных лотосов», сможешь выйти оттуда на своих двоих! Потрясающе!

– Будто ты не знаешь, кто я такой, – буркнул Мо Жань, не поднимая головы от плошки.

– И кто же ты такой? – с издевкой поинтересовался Сюэ Мэн. – Учитель не стал ломать тебе ноги, и ты сразу надулся от гордости, позабыв, из какой грязи вылез, да?

– О, ну если я нищеброд, то ты тогда кто?

Сюэ Мэн ухмыльнулся.

– Я – главный ученик нашего учителя.

– Это ты сам себе такое звание присвоил? О да, предлагаю тебе записать его на бумаге и попросить учителя поставить печать, а потом сделать свиток, повесить на стенку и поклоняться ему каждый день. А то как без подтверждающего документа считать тебя достойным звания главного ученика?

Палочки в руке Сюэ Мэна переломились с сухим щелчком.

– Не ссорьтесь, лучше ешьте, пока все не остыло, – вмешался в назревающую драку Ши Мэй.

– Хм! – громко выразил свои чувства Сюэ Мэн.

– Хм! – с улыбкой передразнил его Мо Жань.

Сюэ Мэн тут же взбеленился и хлопнул ладонью по столу.

– Да ты совсем страх потерял!

Видя, что обстановка продолжает накаляться, Ши Мэй поспешил придержать Сюэ Мэна:

– Молодой господин, на нас уже смотрят. Пожалуйста, ешьте и не ссорьтесь.

Эти двое, будучи совершенно несовместимыми, не могли поладить. Несмотря на то что они приходились друг другу двоюродными братьями, при встрече всякий раз так и норовили поцапаться.

Кое-как вразумив Сюэ Мэна, Ши Мэй решил не выходить из трудной роли миротворца и сменил тему, дабы разрядить обстановку:

– Молодой господин, скоро ли разродится пятнистая кошка госпожи?

– А, ты про А-Ли? Матушка ошиблась: кошка не беременная, а просто толстая, потому что много ест, – ответил Сюэ Мэн.

Неудачный заход: беседа затухла, едва успев начаться. Стушевавшись, Ши Мэй решил заговорить с Мо Жанем:

– А-Жань, сегодня тебе нужно будет снова идти к учителю и отбывать наказание?

– Кажется, не нужно, ведь я выполнил его поручение. Давай сегодня я помогу тебе переписывать свод правил.

– Откуда у тебя возьмется время на помощь мне? – засмеялся Ши Мэй. – Ты сам должен переписать их сотню раз.

Приподняв брови, Сюэ Мэн с изумлением взглянул на Ши Мэя, славившегося послушанием и образцовым поведением.

– А почему ты тоже должен переписывать свод правил?

Смущенный донельзя Ши Мэй не успел ему ответить – гул голосов в столовой внезапно стих. Обернувшись, трое юношей увидели вошедшего в зал Чу Ваньнина в развевающихся белых одеждах. С бесстрастным лицом подойдя к полкам с едой, он принялся выбирать блюда.

С появлением Чу Ваньнина в столовой, где сидело больше тысячи человек, стало тише, чем на кладбище. Все без исключения ученики торопливо доедали свой завтрак в полном молчании, а если кто-то и разговаривал, то еле слышным шепотом.

Ши Мэй тихонько вздохнул, наблюдая за тем, как Чу Ваньнин с подносом в руках прошел в дальний угол и занял свое любимое одинокое место, после чего принялся за кашу.

– По правде говоря, учитель порой вызывает у меня жалость, – не сдержавшись, поделился Ши Мэй.

– С чего это? – поднял голову Мо Жань.

– Сам посмотри, никто не осмеливается приблизиться к его столу, а когда он вошел, все тут же затихли и теперь не смеют повысить голос. Раньше, пока глава не уехал, было еще сносно, но сейчас, когда он в отъезде, учителю даже поговорить не с кем. Разве он может не чувствовать себя одиноко?

– Разве он не сам в этом виноват? – хмыкнул Мо Жань.

Сюэ Мэн вновь рассердился.

– Смеешь насмехаться над учителем?

– Разве я насмехаюсь? Всего лишь сказал правду. – Мо Жань подцепил палочками еще одну мясную пампушку и положил ее на тарелку Ши Мэя. – Кому охота общаться с человеком, у которого такой скверный характер?

– Эй, полегче!

Глядя на Сюэ Мэна с озорной улыбкой, Мо Жань лениво протянул:

– Ты со мной не согласен? Тогда пересядь к учителю за стол и завтракай в его компании, а не в нашей.

Сюэ Мэн не нашелся что ответить.

Он, конечно, уважал Чу Ваньнина, но тоже боялся его, причем гораздо больше, чем остальные. Сконфуженному Сюэ Мэну было нечего возразить на слова Мо Жаня; ему только и оставалось, что, надувшись, пинать ножки стула в бессильной злобе.

Крайне довольный собой, Мо Жань с вызовом посмотрел на «маленького феникса». Затем его взгляд скользнул дальше, через зал, наполненный молодыми людьми в темно-синих одеждах и серебристых доспехах, туда, где отдельно от всех сидел Чу Ваньнин.

Разглядывая единственную среди присутствующих фигуру в белом, Мо Жань почему-то внезапно вспомнил, как вчера ночью этот человек спал, изогнувшись как червяк, посреди холодных кусков металла.

Ши Мэй прав: Чу Ваньнин и правда вызывал жалость.

Ну и что? Чем более жалким он выглядел, тем радостнее становился Мо Жань. При одной лишь мысли об этом уголки его рта непроизвольно ползли вверх все выше и выше.

Летели дни.

Чу Ваньнин больше не вызывал Мо Жаня в павильон Хунлянь. Он отбывал повинность на хозяйственных работах: мыл посуду, кормил цыплят и утят госпожи Ван, поливал и пропалывал аптекарский огород. Поручения были несложными, так что работник, можно сказать, не употел.

Так и пролетел месяц, в течение которого Мо Жаню было запрещено покидать гору Сышэн.

В день, когда истек срок наказания, госпожа Ван позвала Мо Жаня в павильон Даньсинь, погладила его по голове и спросила:

– А-Жань, твои раны уже, верно, зажили?

– Благодаря вашей, тетушка, заботе я уже полностью здоров, – ответил улыбающийся Мо Жань.

– Вот и славно. Впредь, покидая школу, будь осмотрительнее, не совершай таких серьезных проступков и не серди учителя, ладно?

Что-что, а изображать покорность Мо Жань умел в совершенстве.

– Я понял, тетушка.

– И еще кое-что. – Госпожа Ван взяла с палисандрового чайного столика письмо и передала юноше. – Прошло достаточно времени с того дня, как ты вошел в двери нашей духовной школы, и пришла пора тебе начать брать поручения по изгнанию злых духов. Вчера голубь принес письмо от твоего дяди, в котором он велит тебе по истечении срока наказания покинуть гору и выполнить первое задание.

Согласно правилам пика Сышэн, каждый ученик, овладев необходимыми навыками, был обязан отправиться за пределы школы, чтобы приобрести опыт в деле изгнания нечисти.

Ученик должен был выполнять свое первое поручение в сопровождении наставника. Кроме того, было необходимо пригласить с собой одного из соучеников, дабы оба могли, поддерживая друг друга в трудную минуту, в полной мере осознать смысл выражения «Судьбу не изменить, но верность остается».

Глаза Мо Жаня загорелись предвкушением. Приняв из рук госпожи Ван письмо, он вскрыл его и, торопливо просмотрев, расплылся в ликующей улыбке.

– А-Жань, твой дядя надеется, что ты сможешь в один день покрыть себя славой, а потому дает тебе весьма непростое и важное поручение, – с беспокойством продолжала госпожа Ван. – Пусть мастерство старейшины Юйхэна велико, но в настоящем бою клинки ранят быстро и безжалостно, и наставник может не успеть прийти тебе на помощь. Я понимаю, что ты рад получить первое задание, но ни в коем случае не стоит терять голову и недооценивать противника.

– Не буду, не буду! – с улыбкой замахал руками Мо Жань. – Не беспокойтесь, тетушка, я непременно сумею о себе позаботиться.

И он тут же испарился, умчавшись собирать вещи в дорогу.

– Какой он еще ребенок… – пробормотала госпожа Ван, глядя ему вслед, и тень тревоги промелькнула на ее нежном, изящном лице. – И чему он так радуется?

А разве мог Мо Жань не радоваться?

В письме дядя поручал ему отправиться в городок Цайде, один из жителей которого, землевладелец по фамилии Чэнь, просил изгнать из его дома злого духа. Мо Жаню было все равно, какой именно демон там разбушевался, – имело значение лишь то, что в прошлой жизни именно в этом Цайде он прошел первое испытание и выполнил официальное поручение вместе с Ши Мэем. Во время того испытания Мо Жань попал под действие злых чар и на время повредился умом, но Ши Мэй, зная об этом, был особенно терпелив с ним в тот день. Несмотря на то что, пребывая в таком состоянии, Мо Жань позволил себе лишнего, Ши Мэй не стал на него злиться; воспоминания же о проявленной к нему доброте и снисходительности доставляли Мо Жаню невыразимую радость.

Ликующий Мо Жань улыбался так широко, что глаза почти исчезли с его лица, превратившись в узкие щелочки. Он не возражал даже против того, что Чу Ваньнин поедет выполнять задание вместе с ними.

Пригласив с собой Ши Мэя, Мо Жань доложил обо всем учителю, и, оседлав коней, они трое отправились в путь, в городок Цайде, где разбушевалась нечистая сила.

Свое название, означавшее «разноцветные бабочки», город получил благодаря обилию бабочек, что кружили над улицами, прилетая с окрестных полей, растянувшихся на десятки ли, где в изобилии росли всевозможные цветы.

Наставник и его двое учеников прибыли на место уже под вечер. Подъезжая к воротам, они услышали доносившийся из города шум множества голосов и звуки музыки. Из переулка показалась процессия одетых в красное музыкантов, играющих на зурнах[30].

– У них тут свадьба? Но почему вечером? – с любопытством спросил Ши Мэй.

– Это посмертная свадьба, – пояснил Чу Ваньнин.

«Посмертная свадьба», также называемая «призрачной свадьбой» или «браком мертвецов», была народным обычаем, суть которого заключалась в проведении посмертной церемонии бракосочетания для тех юношей и девушек, кто умер слишком рано и не успел вступить в брак. В бедных городах этот обычай не прижился, но в богатом и процветающем Цайде «посмертные свадьбы» были обычным делом.

Грандиозная свадебная процессия разделилась на две шеренги: в первой люди несли отрезы настоящего шелка, а в другой – корзины с ритуальными деньгами. В середине процессии шли восемь человек, которые несли на плечах большой паланкин с украшениями красного и белого цветов и с фонарем на шесте. Свадебная процессия неторопливо входила в город откуда-то с окраины.

Натянув поводья, Мо Жань со спутниками прижались к обочине, пропуская шествие. Когда паланкин поравнялся с ними, они заглянули внутрь и увидели, что там сидит не живой человек, а «призрачная невеста», сделанная из папье-маше. «Невесту» хорошо накрасили: алые губы и два красных пятна на щеках, напоминающих окрашенные светом зари облака, ярко выделялись на белом от пудры лице-маске, и оттого нарисованная улыбка «новобрачной» выглядела пугающе.

– Ну и дурацкие же здесь обычаи. Им что, деньги карман жгут? – прошептал Мо Жань.

– Жители Цайде очень серьезно относятся к искусству фэншуй и считают, что в семье не должно быть одиноких покойников, иначе неприкаянные духи умерших навлекут на нее множество бед, – ответил Чу Ваньнин.

– Но ведь это пустые домыслы!

– Местные считают, что это правда.

– Эх, и то верно. Этот обычай существует в Цайде уже сотни лет, и, даже скажи я им, что зла, которого они страшатся, не существует, вряд ли они со мной согласятся.

– И куда направляется свадебная процессия? – тихо спросил Ши Мэй.

– По дороге сюда мы проезжали мимо местного храма, в котором не было ни статуи Будды, ни изображения какого-либо другого божества, на притолоке висел иероглиф «двойное счастье», а столик для подношений был усыпан лоскутами красного шелка с поздравительными надписями вроде «Союз, заключенный на небесах» и «Да будет брак в загробном мире гармоничным». Полагаю, они идут именно туда.

– Я тоже заметил этот храм, – задумчиво произнес Ши Мэй. – Учитель, в нем они поклоняются призрачной распорядительнице?

– Верно.

Образ призрачной распорядительницы, сочетавшей в себе черты божества и злого духа, был плодом народного воображения. Люди верили, что вступающим в брак мертвецам, как и живым, требуется соблюдать все необходимые обряды и их брачный договор также должен быть заключен в присутствии распорядителя, который подтверждал, что отныне двое умерших состоят в браке. Само собой разумеется, в Цайде, где обычай «призрачных свадеб» был чрезвычайно распространен, изготовили позолоченную статую призрачной распорядительницы и поставили в храме за пределами города, рядом с кладбищем. Члены семей, решивших устроить умершему родственнику «посмертную свадьбу», должны были сперва отнести в храм «невесту» и поклониться призрачной распорядительнице и только после этого могли наконец похоронить «новобрачного».

Мо Жаню нечасто приходилось быть свидетелем таких нелепых сцен, поэтому он наблюдал за «призрачной свадьбой» с большим интересом. Чу Ваньнин же лишь скользнул по процессии равнодушным взглядом и проговорил, разворачивая коня:

– В путь. Поглядим на дом, где разгулялась нечистая сила.

– О, уважаемые бессмертные мастера, до чего горька моя участь! Но вы наконец-то здесь! Если никто не сможет мне помочь, я… я просто не захочу больше жить!

Человеком, который обратился к духовной школе пика Сышэн с просьбой об изгнании злого духа, был самый богатый торговец в городе, господин Чэнь.

Его семья, занимавшаяся производством пудры, состояла, не считая супруги, из четверых сыновей и одной дочери. Когда старший сын женился, молодая жена не пожелала жить в одном доме с его большой шумной семьей, и они стали подумывать о переезде. Деньги не были проблемой для богатого и влиятельного семейства Чэнь, поэтому они присмотрели для молодоженов большой участок земли с природным горячим источником в тихом месте у подножия горы к северу от Цайде и тут же его купили.

В день, когда начали расчищать площадку под строительство фундамента нового дома, лопата одного из работников вдруг наткнулась на что-то твердое. Жена старшего сына подошла посмотреть, что там, и немедленно рухнула в обморок от ужаса. Оказалось, что под землей был зарыт новенький гроб, выкрашенный красной краской!

Покойников Цайде обычно хоронили на общем кладбище, и было неясно, как этот кроваво-красный одинокий гроб мог оказаться у северной горы, да еще и просто закопанный в землю, без могильного холма и надгробия.

Разумеется, они не осмелились дальше откапывать гроб, – наоборот, торопливо закидали его землей; но было поздно. Начиная с того дня в семействе Чэнь одна за другой начали происходить странные вещи.

– Первое несчастье случилось с моей снохой, у которой от сильного испуга случился выкидыш, – причитал господин Чэнь. – Потом беда постигла моего старшего сына: он отправился в горы за лекарственными травами для своей супруги, поскользнулся и, оступившись, упал вниз. Когда его нашли, он был уже мертв… Ах! – Он тяжело вздохнул и только махнул рукой: ком в горле мешал ему говорить.

Госпожу Чэнь тоже душили слезы. Непрерывно вытирая глаза платком, она продолжила за мужа:

– Мой супруг все верно рассказал. В течение следующих нескольких месяцев на головы наших сыновей продолжали обрушиваться несчастья. Кто-то умер, кто-то пропал – так из четырех сыновей мы лишились уже трех!

Наморщив лоб, Чу Ваньнин перевел взгляд с четы Чэнь на их смертельно бледного младшего сына. На вид ему, как и Мо Жаню, было около восемнадцати лет. Юноша был недурен собой, но сейчас приятные черты его лица исказил ужас.

– Не могли бы вы рассказать, как именно… лишились остальных сыновей? – попросил Ши Мэй.

– Ох, среднего сына укусила змея, когда он отправился искать старшего брата. Это был самый обыкновенный неядовитый уж, поэтому на укус никто не обратил внимания, но спустя несколько дней за едой наш средний сын внезапно упал, а потом… О-о-о, мой сынок…

Ши Мэй сочувственно вздохнул и спросил:

– В таком случае, наверное, на теле нашли признаки отравления ядом?

– Ой, да откуда там было взяться яду? На нашей семье наверняка висит проклятие! Все старшие сыновья уже мертвы, и теперь очередь младшего! Следующей жертвой точно будет младший!

Чу Ваньнин сдвинул брови и метнул на госпожу Чэнь суровый взгляд, сказав:

– С чего вы взяли, что следующим станет ваш младший сын, а не, к примеру, вы сами? Неужели этот злой дух убивает только мужчин?

Младший сын семьи Чэнь, округлив глаза от страха, весь съежился. Его всего заколотило, а тонкий голосок звучал пронзительно и пискляво, когда он заверещал:

– Я следующий! Я! Я точно знаю! Покойник из красного гроба идет за мной! Он уже здесь! Бессмертный, господин бессмертный, спасите, спасите меня!

Под конец юноша совсем потерял контроль над собой и бросился к Чу Ваньнину, намереваясь обхватить его за ногу.

Не терпящий чужих прикосновений Чу Ваньнин немедленно увернулся и пристально посмотрел на чету Чэнь.

– Что здесь, в конце концов, происходит?

Супруги переглянулись и наперебой залепетали дрожащими голосами:

– В доме есть одно место, мы… мы боимся снова заходить туда, но если вы, уважаемый бессмертный мастер, взглянете на него, то сразу все поймете. Это настоящее зло, истинно так…

– Что за место? – перебил Чу Ваньнин.

Поколебавшись, муж с женой трясущимися пальцами указали в сторону домашнего храма, где поклонялись предкам.

– Вон там…

Чу Ваньнин первым двинулся в указанную сторону; Мо Жань с Ши Мэем – за ним, а семейство Чэнь замыкало процессию, семеня следом.

За дверью оказался храм для поклонения предкам, из тех, что можно найти в любом богатом доме: множество тесно составленных табличек с именами почивших, и с обеих сторон – белые негаснущие свечи. Все таблички, на которых были выгравированы иероглифы имени покойного и указано его место в роду, покрывал слой желтого лака. Надписи были нанесены на таблички по всем правилам и выглядели примерно одинаково: «покойный такой-то, супруг сякой-то»; «предок такой-то, отец того-то».

Лишь одна стоящая в самом центре табличка не была покрыта лаком, и иероглифы на ней были не вырезаны, а намалеваны ярко-алой краской: «Покойный Чэнь Яньцзи. За упокой от Чэнь, урожденной Сунь».

Притихшие за спиной заклинателей члены семьи Чэнь, видимо, надеялись, что теперь им ничего не грозит, поэтому они робко заглянули внутрь храма предков, увешанного развевающимся белым шелком. Однако стоило им снова увидеть ту табличку и красную, словно сделанную свежей кровью, надпись, как с ними опять случился приступ истерии. Госпожа Чэнь громко разрыдалась, а лицо младшего сына побелело так, словно он уже был одной ногой в могиле.

Во-первых, та табличка была заполнена не по правилам; во‐вторых, иероглифы вывели кое-как, криво и косо, словно тот, кто их писал, проваливался в сон и в полудреме накарябал нечто нечитабельное.

– Чэнь Яньцзи – это кто? – спросил Ши Мэй, повернув голову.

Всхлипывающий у него за спиной младший сын семейства Чэнь дрожащим голосом ответил:

– Это… это я.

– Вот оно, господин бессмертный, – плача, сказал господин Чэнь. – С тех пор как погиб наш средний сын, мы начали замечать… что в храме предков стали появляться таблички, которых там раньше не было, и имена, написанные на них, принадлежали живым членам нашей семьи! Стоило появиться подобной табличке, как с тем, чье имя было на ней написано, в течение семи дней непременно случалось что-нибудь страшное! Когда в храме появилась табличка с именем третьего сына, я запер его в комнате, насыпав снаружи возле двери пепел от благовоний, и пригласил человека, сведущего в колдовстве. Я перепробовал все что мог, но на седьмой день третий сын все равно умер… Просто взял и ушел из жизни без какой-либо видимой причины!

Чем больше он говорил, тем сильнее волновался и пугал сам себя. В конце концов он с громким стуком рухнул на колени и взмолился:

– Я простой человек из семьи Чэнь, который всю жизнь поступал по совести и не нарушал никаких законов, ни человеческих, ни небесных! За что же Верховный владыка так обошелся со мной? Почему?

Ши Мэй, чье сердце сжалось при виде плачущего старика, готового проклинать и небо, и землю, кинулся успокаивать его. Затем, подняв голову, юноша тихо обратился к Чу Ваньнину:

– Учитель, вы смотрите на…

Чу Ваньнин даже не повернул к нему головы, продолжая жадно пожирать глазами свежую табличку, будто ждал, что на ней сейчас распустятся цветы. Внезапно он произнес:

– «За упокой от Чэнь, урожденной Сунь». Здесь говорится о вас, госпожа Чэнь, не так ли?

Часть третья

Люди, связанные призрачными брачными узами

Глава 11

Этот достопочтенный ни за что не будет околдован

‒Это… это я! – прорыдала госпожа Чэнь. – Но писала на табличке не я! Разве я могла бы проклясть собственного сына? Я…

– Бодрствуя, вы бы никогда этого не сделали, но во сне вполне могли.

С этими словами Чу Ваньнин протянул руку и взял табличку, а затем наполнил ладони духовной силой. Внезапно из таблички вырвался пронзительный, надрывный вопль, и вслед за этим прямо из нее хлынула струя свежей густой крови.

Глаза Чу Ваньнина сверкнули обжигающим холодом.

– Прочь, дерзкое отродье, посмевшее творить бесчинства! – сурово произнес он.

Покоряясь натиску духовной силы в ладонях Чу Ваньнина, надпись стала потихоньку бледнеть, пока совсем не исчезла с таблички, сопровождаемая стихающим воплем. Чу Ваньнин сжал тонкие белые пальцы, и табличка разлетелась в щепки!

Стоявшее позади семейство Чэнь взирало на него с открытыми ртами. Да что там – даже Ши Мэй был потрясен.

– Невероятно, – не удержался он от восхищенного вздоха.

Мо Жань в душе тоже не удержался от одобрения: «Вот это жестокость!»

Чу Ваньнин повернул к ним свое изящное лицо с тонкими чертами, которое совсем ничего не выражало – только на щеке алело несколько капелек крови.

Поднеся ладонь к глазам, он внимательно осмотрел смазанные пятна крови на кончиках пальцев, после чего сказал, обращаясь к семейству Чэнь:

– Сегодня вы все должны оставаться в доме. Никуда не выходите.

– Конечно, конечно! Мы будем выполнять все распоряжения бессмертного мастера! – поспешно закивали они втроем, не смея сказать и слова поперек.

Широким шагом Чу Ваньнин покинул храм предков, походя стерев ладонью с лица кровавые крапинки.

– В особенности это относится к вам, – добавил он, направив палец на госпожу Чэнь. – Вам ни в коем случае нельзя засыпать, вы должны бодрствовать. Эта тварь может вселиться в ваше тело, если вы вдруг уснете, так что любыми способами боритесь со сном.

– Да… Да-да-да! – сквозь слезы повторяла госпожа Чэнь. Затем она спросила, не смея верить своему счастью: – Господин бессмертный, мой сын… неужели… с ним все будет в порядке?

– Покамест будет пребывать в добром здравии.

– «Покамест»? – замерла госпожа Чэнь. – Не всегда? Но, но что же можно сделать ради спасения жизни моего сына?

– Изловить злого духа, – ответил Чу Ваньнин.

Беспокойство госпожи Чэнь было настолько сильным, что она позабыла о манерах и повела себя несколько бестактно, поспешив спросить:

– Когда же уважаемый мастер намеревается начать его ловить?

– Немедленно.

Обведя взглядом все семейство Чэнь, Чу Ваньнин спросил:

– Кто из вас знает, где именно был найден красный гроб? Кто-нибудь, покажите дорогу.

Жена старшего сына семьи Чэнь, урожденная Яо, обладала не только высоким ростом, но и недюжинной отвагой. Несмотря на страх, написанный на ее лице, она вела себя гораздо спокойнее остальных членов семьи.

– Мы с моим покойным мужем собирались строить там дом, так что я хорошо знаю путь, – сразу отозвалась она на просьбу Чу Ваньнина. – Прошу, ступайте за мной.

Трое заклинателей проследовали за урожденной Яо к северу от города. Вскоре они добрались до того самого участка земли, который купила семья Чэнь.

Это место казалось запустелым. На участке, окруженном темными холмами, покрытыми густыми зарослями, стояла мертвая тишина, не прерываемая ни стрекотом насекомых, ни птичьим щебетом.

Добравшись примерно до середины склона, они вышли на открытое пространство.

– Это здесь, уважаемые бессмертные, – сказала урожденная Яо.

На земле в том месте, где некогда обнаружили красный гроб, лежал большой камень, должный сдерживать духов. Взглянув на него, Мо Жань рассмеялся.

– И какая польза от этого валуна? Сразу видна рука любителя. Давайте уберем его.

– Господин, который его сюда положил, сказал, что камень подавляет могильное зло, – торопливо пояснила урожденная Яо. – Пока он лежит, злой дух из гроба не сможет вырваться наружу.

Мо Жань изобразил вежливую улыбку.

– Да, мастерство этого человека поражает.

Ненадолго задумавшись, женщина выпалила:

– Отодвинем, отодвинем его!

– Нет необходимости, – бесстрастно произнес Чу Ваньнин.

Он поднял руку. На кончиках его пальцев вспыхнуло золотистое сияние, и в его ладони, повинуясь призыву, послушно возникла Тяньвэнь. Один взмах лозой – и камень в мгновение ока разлетелся на куски! С равнодушным лицом подойдя ближе, Чу Ваньнин встал посреди осколков и, подняв кверху ладонь, приказным тоном проговорил:

– Чего прячешься? А ну, вылезай!

Из-под земли послышался странный звук, напоминающий хихиканье. Внезапно сквозь слой почвы, разбрасывая комья глины и поднимая тучу пыли, наружу пробился массивный гроб высотой в двенадцать чи.

– До чего вредоносная ци исходит от этого гроба! – испуганно воскликнул Ши Мэй.

– Все назад, – велел Чу Ваньнин.

Взмахнув рукой, он что было силы хлестнул ивовой лозой по наглухо закрытому гробу. Во все стороны брызнули золотистые искры, и в наступившей на краткое мгновение тишине крышка гроба с грохотом растрескалась на части, и изнутри повалил густой дым. Когда он рассеялся, стало видно, что в гробу лежал полностью обнаженный мужчина с прямым носом и изящными чертами лица. Если бы не кожа белее бумаги, его было бы не отличить от спящего.

Скользнув взглядом по его причинному месту, Мо Жань прикрыл глаза ладонью и воскликнул:

– Ой-ой, даже исподнего не надел, бесстыдник!

Ши Мэй с Чу Ваньнином предпочли промолчать.

– Муж мой! – в испуге вскричала урожденная Яо.

Она бросилась было вперед, чтобы припасть к гробу, но Чу Ваньнин преградил ей путь.

– Это ваш покойный муж? – спросил он, удивленно вскинув брови.

– Да, это он, мой супруг! – На лице женщины отразилась смесь печали и испуга. – Но как он сюда попал? Мы же похоронили его на родовом кладбище, и его тело было завернуто в саван. Так почему же…

Оборвав фразу на полуслове, урожденная Яо зарыдала и, охваченная горем, провыла:

– Как же так? Ужасно, это… это ужасно! Муж мой… Муж мой!

– Прошу, младшая госпожа Чэнь, умерьте свою печаль, – со вздохом сказал ей Ши Мэй.

Чу Ваньнин же с Мо Жанем не обращали на плачущую женщину никакого внимания. Первый совсем не умел утешать, а у второго начисто отсутствовала способность к сочувствию, поэтому сейчас эти двое внимательно изучали лежащий в гробу труп.

Так как в прошлом Мо Жань уже пережил все эти события и прекрасно знал, что будет дальше, ему нужно было сделать вид, будто он сталкивается с этой ситуацией впервые.

– Учитель, с этим трупом что-то не так, – произнес он, задумчиво потерев подбородок.

– Я знаю, – ответил Чу Ваньнин.

У Мо Жаня была заготовлена длинная речь, состоявшая из фраз самого Чу Ваньнина, который когда-то уже изложил им с Ши Мэем свои соображения по поводу этого покойника. Сейчас Мо Жань надеялся повторить их и поразить Чу Ваньнина глубиной своего мышления, а этот гусь небрежно бросил свое «я знаю» и обрубил на корню его замысел.

Разве труд наставника не заключается в том, чтобы терпеливо стараться заинтересовать ученика, побуждать его высказывать свои мысли, поощряя похвалой и наградами?

Мо Жань не собирался сдаваться. Сделав вид, что не расслышал это «я знаю», он продолжил рассуждать вслух:

– На трупе не видно никаких следов разложения, хотя старший из молодых господ Чэнь скончался больше полумесяца назад и при здешнем климате его тело давно должно было сгнить, а в гробу уже скопился бы слой трупной жидкости. И это только во‐первых.

Чу Ваньнин бросил на него холодный взгляд, говорящий: «Продолжайте свое выступление, милостивый государь».

– Во-вторых же, – не обращая на него внимания, продолжал Мо Жань зачитывать по памяти фразы Чу Ваньнина из прошлого, – до вскрытия красный гроб источал сильную вредоносную ци, но потом она рассеялась без остатка. На самом трупе этой ци почти нет, и это также весьма странно.

Чу Ваньнин молчал.

– В-третьих, заметили ли вы, что с того момента, как с гроба слетела крышка, в воздухе витает приятный сладковатый аромат?

Запах был таким слабым, что, если не принюхиваться, уловить его было невозможно. Лишь после того как Мо Жань сказал о запахе, Ши Мэй и урожденная Яо в самом деле почувствовали едва ощутимый сладкий аромат.

– И правда! – отметил Ши Мэй.

Женщина потянула ноздрями воздух и мгновенно изменилась в лице.

– Этот запах…

– В чем дело, младшая госпожа Чэнь? – спросил Ши Мэй.

– Так пахнет пудра «Байде»[31], которую делает моя свекровь! – севшим от ужаса голосом ответила урожденная Яо.

Повисла тишина. Казалось, у каждого перед глазами возникла пророческая надпись с той таблички из храма предков: «За упокой от Чэнь, урожденной Сунь».

– Неужели это и правда дело рук госпожи Чэнь? – наконец произнес Ши Мэй.

– Вряд ли, – отозвался Мо Жань.

– Нет, – уверенно сказал Чу Ваньнин.

Произнеся эти слова почти одновременно, они переглянулись.

– Говори ты, – предложил Чу Ваньнин без капли энтузиазма.

Мо Жань тут же начал свою речь:

– Насколько мне известно, семейство Чэнь разбогатело именно благодаря пудре «Байде», технику изготовления которой изобрела госпожа Чэнь. Конечно, рецепт держится в строжайшем секрете, но саму пудру раздобыть проще простого. Более того, из всех девушек Цайде по меньшей мере половина пользуется именно ею. А еще, согласно сведениям, что мы собрали перед поездкой сюда, старший молодой господин Чэнь при жизни также весьма любил пудру, изготовленную его матушкой, и часто для запаха добавлял ее в воду во время купания, а потому неудивительно, что от его тела исходит этот аромат. Удивление вызывает совсем иное… – Мо Жань вновь обернулся к лежащему в гробу обнаженному покойнику. – Прошло больше полумесяца с его смерти, а аромат по-прежнему силен, словно пудру нанесли только что. Правильно ли я говорю, учитель?

Чу Ваньнин не ответил.

– Если я прав, похвалите меня!

– Ага, – буркнул Чу Ваньнин.

Мо Жань засмеялся.

– Воистину, каждое ваше слово на вес золота.

Но не успел он и пару раз хихикнуть, как полы его одеяния взметнулись вверх – это Чу Ваньнин резко потянул его назад, вынудив отступить от гроба на несколько чи. В его руке, разбрызгивая вокруг всполохи золотистого света, заполыхала Тяньвэнь.

– Осторожно.

Витавший в воздухе аромат пудры «Байде» внезапно сгустился, а затем принялся с поразительной быстротой расползаться вокруг, клубясь между деревьями белым туманом. В мгновение ока весь склон горы утонул в туманном озере, таком плотном, что вытяни руку – пальцев не разглядишь!

Сердце Мо Жаня дрогнуло: они уже находились внутри иллюзорного мира.

– Ах! – вдруг донесся из тумана крик урожденной Яо. – Бессмертные, спаси…

Крик оборвался на полуслове. Стало тихо.

На кончике пальца Чу Ваньнина зажегся голубоватый огонек. Нанеся на лоб Мо Жаня отслеживающее заклинание, он велел:

– Будь осторожен. Я пойду и осмотрюсь.

С этими словами Чу Ваньнин стремительно двинулся в сторону, откуда до них донесся зов о помощи, и мгновенно пропал в гуще тумана.

– Надо же, даже заклятие наложил на том же месте, что и в прошлый раз, – с тихим смешком сказал Мо Жань, пощупав лоб. – А ты и правда совсем не изменился, Чу Ваньнин.

Туман начал рассеиваться так же быстро, как и появился, и вскоре исчез без следа, явив взору юноши куда более поразительную картину. Во всяком случае, в прошлой жизни Мо Жань перепугался не на шутку.

Вместе с рассеявшимся туманом куда-то исчез и безлюдный горный склон с густыми зарослями. Вместо него перед глазами до самого горизонта расстилался огромный красивый сад с павильонами, беседками и галереями, декоративными горками, прекрасными деревьями и уединенными тропками, посыпанными галькой.

Стоило Мо Жаню увидеть это место, как он тут же вспомнил, что именно произошло здесь в прошлый раз. Тогда они точно так же заблудились в этом саду; первым Мо Жань встретил Ши Мэя и, находясь под действием чар иллюзорного мира, потерял самоконтроль, из-за чего повел себя грубо и обидел своего друга.

Наверное, тогда Ши Мэй сильно испугался, потому что сразу убежал, стоило Мо Жаню ослабить хватку. После того как иллюзия была разрушена, Ши Мэй ни словом не обмолвился о досадном происшествии. Мо Жань последовал его примеру, и они оба молчали, сделав вид, что ничего не случилось.

Ну нет, подумал Мо Жань, на этот раз я точно не дам околдовать себя так легко!

Глава 12

Этого достопочтенного все-таки околдовали

Мо Жань уже довольно долго бродил по иллюзорному саду, но до сих пор не представлял, куда именно идет.

Витавший в воздухе запах пудры «Байде» становился все сильнее. Тот, кто вдыхал этот аромат слишком долго, начинал испытывать сильные эмоции, чувства у него обострялись и порой побуждали совершать немыслимые поступки.

Мало-помалу Мо Жань начал ощущать сильное волнение. Ему казалось, что в животе у него вспыхнул огонь, отчего во всем теле будто медленно закипала кровь.

«Вода. Надо найти воду. Где же она тут?»

Мо Жань знал, что где-то внутри иллюзии находится живительный источник. В прошлый раз к тому времени, как он сумел добраться до воды, у него уже пересохло во рту и рябило в глазах. Тогда, за неимением выбора, ему пришлось напиться из того источника, зачерпывая воду рукой и размышляя о том, что лучше уж отравиться, чем умереть от жажды.

Однако, выпив той воды, Мо Жань почувствовал, как размывается его сознание, словно он вновь проваливается в туман. В этом состоянии его и нашел Ши Мэй, который изучал искусство врачевания и смог быстро обезвредить яд в его теле; и именно тогда Мо Жань, голова которого кружилась от ядовитых чар, совершил ужасную глупость.

Едва оказавшись в иллюзорном мире, привыкший к смелым и решительным действиям бывший владыка мира людей тут же принялся бродить по саду в поисках воды, желая утолить жажду. Битый час петляя по тропинкам, он наконец услышал журчание источника и бегом помчался к нему, задыхаясь от счастья. Как только Мо Жань добрался до воды, он немедленно сел на берегу и стал жадно пить.

В самом деле, вода из источника только усилила волнение, вызванное ароматом. Еще недавно Мо Жань был уверен, что сможет справиться с соблазном, но все же ему не хватало сил противостоять чарам, хотя воля к сопротивлению пагубным испарениям и была сильнее, чем в прошлом. Несмотря на то что Мо Жань знал обо всем заранее, он не смог устоять перед желанием окунуться еще глубже и, не заметив как, оказался по пояс в воде.

Как и в прошлый раз, в тот момент, когда сознание Мо Жаня уже было готово погаснуть, чья-то рука резко выдернула его из воды. Во все стороны полетели брызги, в нос ударила струя воздуха. Тяжело дыша, Мо Жань открыл глаза и сквозь свисающие с ресниц капли взглянул на стоявшую перед ним тонкую фигуру человека.

Размытый силуэт постепенно приобретал все более ясные очертания, обзаведясь еще и звонким девичьим голосом, который почему-то звучал крайне сердито.

– И как ты осмелился пить эту воду? Смерти ищешь?

Встряхнувшись по-собачьи, Мо Жань смахнул с лица капли, но его взгляд по-прежнему был пустым и безжизненным.

– Ничего не говори, глотай снадобье!

К губам Мо Жаня прижалась темно-лиловая пилюля. Он открыл рот и послушно проглотил ее, продолжая пожирать ошалелыми глазами представшее перед ним лицо, сияющее бесподобной красотой.

Волнение в его сердце усилилось настолько, что, не в силах больше сдерживаться, Мо Жань схватил спасшую его красавицу за запястье и прежде, чем та успела что-то сделать, крепко прижал ее к себе.

В то мгновение перед его глазами заплясали искры.

Его спасительница совершенно не ожидала подобного, а потому в ошеломлении застыла на месте. Прошло немало времени, прежде чем она наконец пришла в себя и начала барахтаться в его объятиях, пытаясь вырваться.

– Что ты творишь?.. М-м-м!

Прежде чем она успела договорить, Мо Жань вновь грубо притянул к себе ее лицо, они упали на землю и покатились по берегу источника…

– Не двигайся… – услышал он свой хриплый голос как будто со стороны и сам себе удивился.

Дурные помыслы целиком поглотили его душу, и он не слышал, что она ему кричит, – видел только мелькающее перед глазами прекрасное лицо.

Сердце Мо Жаня колотилось с бешеным стуком боевого барабана.

В конце концов красавица крикнула:

– Да тебе жить надоело, Мо Вэйюй!

Бац! Мощный удар духовной силы внезапно отбросил Мо Жаня в сторону!

Этот боевой прием застал его врасплох. Он отлетел и ударился спиной о скалу, возвышавшуюся на берегу источника, да с такой силой, что еще немного – и у него пошла бы горлом кровь.

Задыхаясь от ярости, девушка поднялась на ноги, кое-как приводя в порядок смятую одежду. В ее руке, зловеще потрескивая, начала сгущаться яростно полыхавшая золотистая духовная энергия, и летевшие от сгустка снопы искр отражались в ее глазах, отчего казалось, будто гнев горит в зрачках красным огнем.

Тут Мо Жань, голова которого все еще кружилась от удара об скалу, начал смутно осознавать, что что-то тут неладно.

– Явись, Тяньвэнь!

Повинуясь яростному крику, в ее руке появилась золотая ивовая лоза и воинственно взлетела в воздух. Озаренная слепящим светом, она со свистом взметнулась ввысь, угрожающе встопорщив листья и полыхая, словно огромный язык пламени.

Потрясенный Мо Жань замер.

Не может быть! С каких это пор любая встречная девица может призвать Тяньвэнь?

Однако не успел Мо Жань как следует обдумать эту мысль, как Тяньвэнь с шелестом рассекла воздух и безжалостно обрушилась на него! В этот раз лоза стегала презренного бродягу Тасянь-цзюня без капли жалости, спуская с него три шкуры, так, что кровавые брызги разлетались во все стороны. Наверное, если бы кто-нибудь из пострадавших от рук Мо Жаня, например Жун Цзю, стал свидетелем этой порки, он бы непременно захлопал в ладоши от радости, громко крича: «Великолепно! Замечательный удар! Ну-ка, еще разок! Накажите этого злодея в отместку за всех, кто от него настрадался! Совершите доброе дело!»

То ли благодаря чудодейственной силе жестоких побоев, то ли пилюля наконец подействовала, потому что перед глазами Мо Жаня больше не было красавицы. Под шквалом непрекращающихся беспощадных ударов он наконец окончательно пришел в себя.

И правда, разве могла слабая девушка избить кого-то подобным образом?

Никто, кроме Чу Ваньнина, не умеет так мастерски орудовать ивовой лозой!

Когда рука Чу Ваньнина устала хлестать, он остановился перевести дух. Потерев запястье, наставник хотел было вновь взмахнуть лозой и продолжить порку, но Мо Жань вдруг прислонился спиной к камню и зашелся булькающим кашлем, выплевывая кровь.

– Не надо больше, иначе я умру…

Непрерывно кашляя, он исторг из себя еще немало кровавых сгустков, чувствуя, как от страха сжимается сердце. Кто же мог знать, что все так обернется?

В прошлый раз, стоило ему ослабить хватку и получить от «девушки» хорошую пощечину, как он сразу пробудился от чар. Сознание вернулось, и Мо Жань ясно увидел перед собой лицо… Ши Мэя! Ошарашенный, он не успел сказать и слова, как тот, используя технику цингун[32], убежал, легко ступая по воде.

Получается, вместо Ши Мэя на помощь ему пришел Чу Ваньнин…

Тяжело дыша, Мо Жань вытер кровь, собравшуюся в уголках рта, и поднял голову.

Лицо Чу Ваньнина было мрачнее тучи. Он стоял под деревом, пылая гневом, и взгляд его мечущих молнии глаз, казалось, вот-вот должен был прожечь Мо Жаня насквозь.

В гневе этот человек и в самом деле был страшен.

Чу Ваньнин всегда одевался очень аккуратно, тщательно заворачиваясь в свои белые аскетичные одежды; сейчас же его одеяние пребывало в полном беспорядке и не спадало с плеч только потому, что он удерживал полы своей тонкой рукой.

Все воспоминания о Чу Ваньнине из прошлой жизни, наполненные ненавистью, кровью, безумием, неистовством произвола и сладостью подчинения, громоздившиеся в памяти Мо Жаня, не желающего и не собирающегося извлекать их оттуда, все эти воспоминания – под воздействием воздуха, наполненного запахом крови и ароматом пудры «Байде», – нахлынули на него гулкой, пугающей, беспощадной волной.

Проклятье, сейчас он был не в силах видеть Чу Ваньнина таким.

Наставник наконец смог отдышаться. Судя по дрожи в сжимавшей Тяньвэнь руке, его до сих пор чуть ли не разрывало от ярости.

– Очнулся?

– Да, учитель, – отозвался Мо Жань, сглотнув кровавую слюну.

По-видимому, Чу Ваньнин считал, что недостаточно серьезно наказал Мо Жаня. Однако он не мог не признать, что винить за произошедшее одного лишь Мо Жаня было бы несправедливо, учитывая коварство рассеянных по иллюзорному миру чар. Поколебавшись, Чу Ваньнин все же убрал ивовую лозу.

– Касаемо того, что сегодня произошло…

Он не успел договорить, так как Мо Жань тут же перебил:

– О том, что сегодня произошло, знаем лишь мы с вами. Я об этом никому не расскажу! И пусть молния поразит меня, если проговорюсь!

– Я слышал твои клятвы не меньше сотни раз, и ни одну из них ты не сдержал, – холодно усмехнулся Чу Ваньнин после короткого молчания.

– На этот раз я совершенно искренен!

Желание хорошенько поиздеваться над Чу Ваньнином было сродни желанию поесть вонючего тофу: по мнению Мо Жаня, это блюдо не стоило есть за общим столом; правильнее всего найти укромный уголок и насладиться им там, чтобы другие не чувствовали вони. Похожим образом следовало поступить и теперь: тс-с, никому ни слова. Да и как мог Мо Жань рассказать кому-то о том, что только что произошло? Позорная получится байка.

А если еще вспомнить все те ужасные вещи, которые он делал с Чу Ваньнином в прошлой жизни… Нет уж, лучше не надо, увольте.

– Иллюзия, в которой мы находимся, может сильно сбить с толку. Ты встречаешь здесь тех, кого больше всего жаждешь увидеть, но зачастую они являются в чужом, обманчивом облике, – пояснил Чу Ваньнин, шагая рядом с Мо Жанем. – Лишь хладнокровие и сосредоточенность помогают избежать коварной ловушки.

– О…

Э? Погодите-ка! Мо Жань вздрогнул, пронзенный внезапной мыслью.

Если все так, как сказал Чу Ваньнин, то выходит, что…

Мо Жань скользнул взглядом по идущему рядом Чу Ваньнину и вновь содрогнулся всем телом.

Невозможно!

С Ши Мэем в прошлый раз все понятно, он всегда рад его видеть. Но неужели сегодня он хотел встретить здесь Чу Ваньнина?! Немыслимо!

Пока Мо Жань про себя заходился яростным криком, Чу Ваньнин внезапно остановился и потянул его назад.

– Ни звука.

– Что такое?

– Впереди что-то движется.

События развивались совершенно иначе, нежели в прошлой жизни, и Мо Жань больше не знал, чего ожидать.

– Может, это Ши Мэй? – робко предположил он в ответ на слова наставника.

– В этом иллюзорном мире ни в коем случае нельзя заранее представлять, кем может быть встреченный тобой человек, – нахмурился Чу Ваньнин. – В противном случае то, что идет тебе навстречу, примет облик человека, о котором ты подумал. Очисти свой разум от мыслей.

Мо Жань честно попытался это сделать, но ничего не получилось.

Бросив на юношу быстрый взгляд, Чу Ваньнин внезапно уколол его в руку невесть когда появившимся в ладони лучом застывшей духовной энергии, принявшим форму кинжала.

– Мгх!

– Не кричи. – Зная, что он не сдержит возглас, Чу Ваньнин уже прижал к губам Мо Жаня пальцы другой руки, светящиеся золотистым сиянием, и в тот же миг юноша понял, что больше не может издать ни звука. – Больно?

«Ну и вопрос! А сам не догадываешься? Тогда проткни себе что-нибудь – и узнаешь!»

Мо Жань со слезами на глазах жалобно закивал.

– И хорошо, что больно. Теперь не думай ни о чем, кроме этой боли. Следуй за мной, посмотрим, что там.

Про себя проклиная Чу Ваньнина на чем свет стоит, Мо Жань безмолвно двинулся за ним по извилистой тропинке. Чем ближе они подходили к подозрительному месту, тем яснее слышали гул множества веселых людских голосов, что было весьма странно для этого обычно тихого и безлюдного сада.

Обойдя участок длинной высокой стены, они оказались в том самом месте, откуда доносились голоса.

Перед ними предстало ярко освещенное высокое здание, празднично украшенное полотнами из красного газа, колышущимися на ветру. Просторный прилегающий двор был густо уставлен более чем сотней пиршественных столов, уставленных разнообразными блюдами из мяса, рыбы и свежих овощей. Гости пили вино из чаш, вели беседы, шумели и веселились.

Через широко раскрытые двери на стене зала они увидели огромный ярко-красный иероглиф «двойное счастье». Похоже, здесь шумно праздновали свадьбу.

– Учитель, – прошептал Мо Жань, – только взгляните на этих гостей… У них нет лиц!

Глава 13

Невеста этого достопочтенного

Чу Ваньнину не требовалась подсказка Мо Жаня, он и сам давно заметил эту деталь.

Гости оживленно беседовали друг с другом, но было совершенно непонятно, откуда исходили их голоса. У всех у них, сидящих, стоящих, играющих в «угадывание пальцев»[33] и произносящих тосты, вместо лиц была пустота, будто их головы сделали из папье-маше.

– Как нам быть? Может, пойдем и выпьем с ними?

Не оценив шутку Мо Жаня, Чу Ваньнин опустил голову и погрузился в глубокие раздумья.

Вдруг откуда-то издалека донесся частый топот множества ног. Выплыв из пелены тумана, к зданию медленно приближалась длинная процессия, разделенная на две шеренги.

Мо Жань и Чу Ваньнин укрылись за декоративной горкой. Когда процессия подошла совсем близко, они увидели, что во главе шла очаровательная парочка – Золотой мальчик и Нефритовая девочка[34]. Лица детей не были пустыми, однако четко и ярко прорисованные черты делали их в тусклом свете сумерек похожими на бумажные фигурки, какие сжигают на похоронах.

Оба ребенка несли в руках по зажженной красной свече, украшенной узором из переплетенных дракона и феникса. От этих толстых свечей исходил густой аромат пудры «Байде». Запах, ударивший в нос Мо Жаню, был настолько сильным, что он едва снова не лишился способности мыслить здраво. К счастью, тупая боль от раны в руке не давала ему потерять контроль над собой; для пущей верности, чтобы сохранять ясность сознания, он безжалостно ткнул пальцем в порез.

Чу Ваньнин бросил на него короткий взгляд.

– Кхм… Признаться, это здорово помогает, – пояснил Мо Жань. Помедлив, он решил полюбопытствовать: – Учитель, а почему вы не делаете дырки в своем теле, чтобы сохранять трезвость ума?

– Этот запах на меня не действует, – сухо ответил Чу Ваньнин.

– Да? Интересно почему?

– Я хорошо владею приемом сосредоточения, – холодно пояснил наставник.

Мо Жань не нашелся что на это ответить.

Возглавляемые Золотым мальчиком и Нефритовой девочкой, обе колонны поднялись по ступеням. Какое-то время Чу Ваньнин молча за ними наблюдал, а затем вдруг тихо ахнул.

Наставник удивлялся настолько редко, что охваченный любопытством Мо Жань сразу посмотрел в направлении его взгляда. Увиденное изумило его не меньше.

Обе колонны состояли из мертвецов, которые, шатаясь, шли вверх по лестнице. Они сохранили свои прижизненные черты лица, но кожа их была мертвенно-белой, а глаза оставались плотно закрытыми. Почти все они – и мужчины, и женщины – выглядели очень молодо, не старше двадцати лет. Среди них, однако, выделялся один невероятно знакомый силуэт.

Каким-то образом молодой господин Чэнь, тело которого они ранее видели в красном гробу, тоже затесался в эту процессию. Не открывая глаз, он, как и остальные, медленно шагал вперед, следуя за благоуханием, исходящим от горящих свечей. Все мертвецы были разбиты на пары, и каждому из первой шеренги соответствовал кто-нибудь из второй; у одного лишь молодого господина Чэня не было пары – вместо женского трупа рядом с ним трепалась на ветру бумажная «призрачная невеста» с лицом из папье-маше.

Но даже не появление старшего сына семьи Чэнь так изумило Чу Ваньнина с Мо Жанем. Приглядевшись к идущим в самом хвосте процессии, Мо Жань смертельно побледнел. Позади, в разных шеренгах, шли, повесив головы, Ши Мэй и урожденная Яо. Глаза закрыты, в лицах ни кровинки, неверная походка – они ничем не отличались от идущих впереди мертвецов. Глядя на них, невозможно было разобрать, теплится ли в них жизнь или уже нет.

У Мо Жаня волосы на голове зашевелились от страха. Он вскинулся, намереваясь броситься к Ши Мэю, но Чу Ваньнин схватил его за плечо.

– Погоди.

– Но там Ши Мэй…

– Я знаю.

Чу Ваньнин вгляделся в медленно бредущую процессию мертвецов и тихо пояснил:

– Не спеши. Погляди туда, и увидишь защитную завесу. Если слепо бросишься вперед и пройдешь сквозь нее, поднимется громкий вой, и тогда, боюсь, на тебя накинутся все безликие призраки, что толпятся во дворе. А если это произойдет, положение станет безнадежным.

У Чу Ваньнина, знатока волшебных завес, глаз был наметанный. Взглянув повнимательнее на ворота, ведущие во двор к накрытым столам, Мо Жань и в самом деле заметил возле них нечто, напоминающее тонкую полупрозрачную пленку.

Остановившись у входа, Золотой мальчик с Нефритовой девочкой легонько подули на свои свечи, и пламя разгорелось еще ярче. Затем они медленно прошли сквозь завесу и оказались во дворе.

Мужчины и женщины в шеренгах последовали их примеру. Безликие гости все как один повернули головы в сторону идущих друг за другом мертвецов и принялись хлопать в ладоши и весело смеяться.

– Идем за ними! – скомандовал Чу Ваньнин. – Помни: проходя сквозь завесу, ты должен закрыть глаза и задержать дыхание. И еще: вне зависимости от того, что произойдет дальше, просто повторяй все за теми мертвецами. И ни в коем случае не издавай ни звука!

Он мог этого и не говорить. Торопясь спасти Ши Мэя, Мо Жань вслед за Чу Ваньнином уже занял место в конце шеренги ходячих трупов.

Покойников в каждой колонне было поровну. Чу Ваньнин встал за Ши Мэем, так что Мо Жаню оставалось лишь пристроиться позади урожденной Яо. Процессия двигалась очень медленно. Пока они шли, Мо Жань несколько раз поднимал глаза на Ши Мэя, но видел лишь мертвенно-бледный профиль да полоску безжизненно поникшей белоснежной шеи.

Наставник и его ученик насилу доплелись до завесы и, задержав дыхание, благополучно ступили во двор. Очутившись на «празднике», они обнаружили, что изнутри двор казался гораздо больше, чем если глядеть на него снаружи. По обе стороны от украшенного фонарями и лентами трехэтажного главного здания располагалось множество маленьких пристроек, тесно лепившихся друг к другу. С виду их было около сотни; на окне каждого флигеля был приклеен большой алый иероглиф «двойного счастья», а у двери висел красный бумажный фонарь.

Все присутствующие безликие гости внезапно встали со своих мест. Загрохотали петарды, загудели зурны, и стоявший у входа в здание безликий распорядитель церемонии витиевато провозгласил:

– Благоприятный час настал, и женихи прибыли со своими невестами…

Мо Жань замер. Чего? Выходит, разделенные на две колонны мертвецы – это женихи и невесты?

Юноша торопливо повернулся к Чу Ваньнину за разъяснением, но нахмуривший брови Бессмертный Бэйдоу был глубоко погружен в свои мысли и не удостоил Мо Жаня взглядом.

Да уж, думал Мо Жань, похоже, все старания дядюшки пропадут даром. Предполагалось, что он покинет духовную школу, чтобы поднабраться опыта, но лучше было отправиться в одиночку, чем с таким наставником, – по крайней мере, самоуважение точно пострадало бы гораздо меньше.

Внезапно во двор хлынула толпа смеющихся и галдящих детишек. Они были одеты в ослепительно-красное, а их заплетенные в косички волосы перехватывали белые шнурки. Подобно беспокойному косяку маленьких рыбок, они обступили процессию мертвецов и принялись вытягивать из нее людей по одному, после чего вели их в маленькие постройки, расположенные по обе стороны от главного здания.

Понятия не имея, как следует поступить, Мо Жань вновь обернулся к Чу Ваньнину и произнес одними губами: учитель, как нам быть?

Чу Ваньнин в ответ покачал головой и кивнул на участников процессии, в сопровождении детей постепенно расходящихся по флигелям. Этот жест означал: идем за ними.

Ничего не поделаешь, Мо Жаню пришлось позволить мальчику с завязанными в пучок волосами отвести себя в одну из пристроек. Едва он, спотыкаясь, прошел внутрь, как мальчик взмахнул рукавами и дверь с грохотом закрылась сама по себе.

Мо Жань глядел на ребенка во все глаза, пытаясь понять, что этот безликий малец собирается с ним делать.

В прошлой жизни Чу Ваньнин сам спас Ши Мэя, а потом разрушил иллюзию, так что Мо Жаню даже не пришлось ничего делать – зло было легко побеждено и без его участия. Впоследствии Чу Ваньнин, конечно, рассказывал детали произошедшего, но Мо Жань почти не слушал, поэтому сейчас совершенно не представлял, что его ждет в ближайшем будущем. Ему только и оставалось, что скрепя сердце плыть по течению.

В комнате стоял туалетный столик с бронзовым зеркалом, а на деревянной подставке рядом висело черно-красное свадебное одеяние, отделанное вышитыми узорами в виде жезлов жуи.

Мальчик хлопнул ладонью по табурету, приглашая Мо Жаня присесть.

Тот уже успел заметить, что все обитатели этого поместья умом не отличались, а если говорить прямо, то были полными тупицами: достаточно держать рот на замке, и они не смогут отличить тебя, живого, от мертвого. Повинуясь приказу, Мо Жань опустился на табурет перед туалетным столиком. Мальчик, шаркая, подошел ближе и принялся наводить красоту, делая ему прическу и помогая переодеться…

Вдруг в раскрытое окно влетел красный цветок яблони и, кружась, опустился прямо в наполненный водой медный таз.

Глаза Мо Жаня заблестели. Сорт яблонь тоже назывался «Юйхэном Ночного неба», и Чу Ваньнин использовал эти цветы, чтобы передавать сообщения на расстоянии.

Стоило Мо Жаню выловить цветок из воды, как тот, оказавшись в его ладонях, плавно раскрыл лепестки, обнажив бледно-золотистый сгусток света, притаившийся между тычинками.

Ухватив сгусток света кончиками пальцев, Мо Жань вставил его себе в ухо и тотчас услышал голос Чу Ваньнина: «Мо Жань, я уже все узнал с помощью Тяньвэнь. Это место – иллюзорный мир, созданный той самой призрачной распорядительницей из храма в Цайде. Сто лет местные поклонялись этой сущности, благодаря чему та постепенно обрела силу настоящего божества. Чем больше людей вступает в “посмертный брак”, тем сильнее она становится, а потому обожает проводить “призрачные свадьбы”. Должно быть, мертвецы из той процессии – это все “супруги”из Цайде, вступившие в “посмертный брак” за эти сто лет, на чьих “свадьбах” та сущность выступала в качестве распорядителя. Ей нравится устраивать эти праздники, поэтому каждый вечер она призывает мертвецов в свой иллюзорный мир, чтобы вновь провести церемонию, ведь с каждой “свадьбой” ее сила растет».

«Вот извращенка», – подумал Мо Жань. Прочие небожители в свободное время самое большее просто сводят юношей и девушек вместе, а эта так называемая призрачная распорядительница, возможно, и обрела форму божества, но голова у нее, похоже, еще не отросла. Единственным ее увлечением было соединять браком души умерших; и ладно бы поженила их разок и успокоилась, так она каждый вечер призывает мертвецов восставать из могил и вновь устраивает им свадьбу, и опять, и опять.

Неужели так приятно глядеть на любовь между трупами? Да это божество, наверное, девственница, а потому и ведет себя совершенно невменяемо.

«Ее истинное тело находится не здесь, – продолжал вещать голос Чу Ваньнина. – Не кидайся в бой очертя голову. Позже, когда ребенок велит тебе выйти, слушайся беспрекословно. Раз уж это божество хочет вобрать в себя силу от “посмертных браков”, оно непременно явит свое истинное лицо».

Мо Жаню хотелось спросить: а как же Ши Мэй? С ним все в порядке?

«О Ши Мэе не беспокойся: они с младшей госпожой Чэнь находятся под действием аромата пудры и временно пребывают без сознания». Чу Ваньнин всесторонне изучил положение и все продумал, а потому дал Мо Жаню ясные и четкие указания относительно того, что он мог сделать: «Береги себя. В остальном положись на меня».

После этого голос затих.

Между тем мальчик закончил приводить Мо Жаня в порядок. Взглянув в зеркало, юноша увидел миловидное лицо с приятными, изящными чертами, которому придавали живости приподнятые уголки губ. Шея скрывалась под воротником огненно-красного свадебного костюма, а длинные волосы были подвязаны белой лентой. И правда настоящий «призрачный жених».

Ребенок сделал рукой приглашающий жест, и плотно закрытая дверь флигеля со скрипом отворилась.

Снаружи уже стояли в ряд переодетые в свадебное платье мужчины и женщины. По-видимому, у этой призрачной распорядительницы голова была вылеплена из глины и не имела даже зачатков разума, раз для проведения свадебного обряда ей было достаточно схватить любую пару.

В крытой галерее на этой стороне двора находился один ряд новобрачных, а в галерее напротив, через двор, – другой. Они стояли слишком далеко, и Мо Жань не смог разглядеть, были ли среди них Чу Ваньнин с Ши Мэем.

Очередь из новобрачных двигалась очень медленно. Время от времени до юноши доносился голос распорядителя церемонии, стоявшего в середине, у входа в главное здание, где пары одна за другой неторопливо завершали вступление в «посмертный брак».

Окинув взглядом стоящую перед ним урожденную Яо, Мо Жань почувствовал, что что-то тут не так. Пока он ломал голову, очередь перед ним продолжала мало-помалу сокращаться; когда же осталось всего несколько пар, тупоголовый паренек наконец сообразил. Ага! Если взглянуть на то, в каком порядке они стоят, то, учитывая, что эта женщина оказалась перед ним, получается, что она вступит в брак с Ши Мэем, верно? А он сам окажется в паре с Чу Ваньнином? Ну уж нет!

Такой вариант развития событий бывшего владыку мира не устроил. Сжав губы, он бесцеремонно потянул урожденную Яо назад.

Сопровождавший его мальчик замер было, но Мо Жань быстро прикинулся грустно повесившим голову бессознательным трупом удавленника, неотличимым от остальных мертвецов в ряду. Какое-то время призрачные детишки тупо глазели на него, но сила, которой они обладали, была настолько мала, что они даже не могли сообразить, что не так, а потому ничего и не сделали.

Теперь Мо Жань был доволен. В приподнятом настроении он стоял в ряду мертвецов, ожидая, когда же наконец наступит его очередь и он встретится со своим другом, который выйдет к нему из противоположной галереи.

В то самое время Чу Ваньнин взглянул на стоящего перед ним Ши Мэя и задумался. Кто знает, какие опасности могут поджидать впереди.

На словах Чу Ваньнин был резок, но имел мягкое и доброе сердце. Несмотря на чрезвычайную суровость, вызывающую у людей отвращение, на самом деле он бы никогда не допустил, чтобы его ученик рисковал своей жизнью. В результате он точно так же потянул Ши Мэя за руку, оттащив бессознательного юношу назад, а сам встал на его место.

Подошла его очередь.

В самом конце галереи с черно-красным подносом в руках стояла призрачная служительница, исполнявшая роль подружки невесты. Едва Чу Ваньнин приблизился, она радостно захихикала, и из ее безликой головы полился звонкий девичий голосок:

– Поздравляю, госпожа, поздравляю вас! Желаю вам с мужем жить в любви и согласии до самой старости!

Лицо Чу Ваньнина потемнело.

«Гос… госпожа?

У тебя что, глаз нет?»

Он вновь взглянул в пустое лицо служительницы, лишенное каких-либо черт, и умерил гнев: у нее действительно не было глаз.

Расплывшись в улыбке, «подружка невесты» нежной ручкой взяла с подноса красное прозрачное покрывало и накинула на голову Чу Ваньнина, закрыв ему лицо. Затем она мягко взяла его за руку своей ледяной ладонью и с улыбкой сказала:

– Прошу сюда, госпожа.

Глава 14

Этот достопочтенный женился

Сквозь закрывавшее его лицо легкое красное покрывало Чу Ваньнин мог лишь в общих чертах разобрать, что находится перед ним. С несколько пасмурным, но невозмутимым лицом он шел вслед за «подружкой», которая вела его в зал для церемонии.

Стоило Чу Ваньнину приподнять веки и сквозь красную пелену взглянуть на стоящего в зале человека, как он весь резко похолодел – по ощущениям, сразу на несколько градусов.

Мо Жань тоже ошеломленно замер. Не может быть… Разве оттуда не должен был выйти Ши Мэй?

Лицо одетой в великолепный красный наряд «невесты» скрывало свадебное покрывало. Хотя Мо Жань и не мог ясно разглядеть черты лица под газовой тканью, все же, как ни посмотри, за ней скрывалось красивое, но холодное и мрачное лицо раздраженного Чу Ваньнина, который сейчас прожигал своего «жениха» взглядом убийцы.

Это зрелище лишило Мо Жаня дара речи.

Волны в волшебном шумят океане,

Навстречу друг к другу супруги идут.

Воедино их судьбы в могиле сплетутся,

Мечты о любви и в гробу не умрут.

В царстве загробном, в посмертной тиши

Вместе пребудут две сирых души!

На его поначалу растерянном лице мало-помалу проступила сложная смесь самых разных чувств, с невероятной скоростью сменявших друг друга, но в конечном счете на нем осталось до странного спокойное выражение. Мо Жань с Чу Ваньнином переглянулись. Вокруг сгустилась атмосфера неловкости.

Вдобавок в тот же момент следовавшие за ними Золотые мальчики и Нефритовые девочки со смехом собрались в круг и, хлопая в ладоши, звонко запели:

Эта мрачная песенка звучала на удивление трогательно. Но если бы Мо Жаню было можно говорить, он бы сказал лишь одно: «Тьфу!»

Подавать голос ему, однако, было нельзя.

На помосте перед ними сидели изготовленные из папье-маше мужчина и женщина без лиц, в великолепных богатых нарядах, даже, пожалуй, чересчур богатых. Вероятно, они изображали престарелых родителей «новобрачных».

Тем временем распорядитель церемонии вновь затянул, растягивая слова:

– Молчит прелестная новобрачная, перед женихом робея, лишь, опустив голову, бросает на него нежные взгляды. Скрывает красный шелк чарующую улыбку – так пусть же супруг снимет покрывало!

Услышав это, Мо Жань чуть не лопнул, сдерживая хохот.

«Ха-ха-ха… Прелестная застенчивая новобрачная… Ха-ха-ха…»

Смертельно бледный Чу Ваньнин, пытаясь сдержать гнев, закрыл глаза, словно вместе с этим и его уши могли бы перестать слышать.

Призрак-дружка с веселым смехом вручил Мо Жаню веер. Иероглифы «веер» и «добро» пишутся по-разному, но звучат одинаково, поэтому предполагалось, что использование веера на свадьбе поможет браку стать счастливым.

– Жених, пожалуйста, поднимите покрывало.

Мо Жань, сдерживая смех, послушно откинул кончиком веера красную газовую ткань, закрывавшую лицо Чу Ваньнина. Даже ресницы Мо Жаня подрагивали от сдерживаемой улыбки, когда он взглянул на выразительное лицо наставника.

Словно почувствовав на себе насмешливый взгляд, Чу Ваньнин еще немного потерпел, но в конце концов не выдержал и резко открыл глаза, метнув на Мо Жаня напряженный взгляд, полный холодной ярости.

Пускай Чу Ваньнин по-прежнему выглядел суровым и пугающим, в этом сочетании свадебного наряда, алого покрывала и слегка покрасневших от гнева и обиды уголков глаз было нечто особенное.

Взглянув в его глаза, Мо Жань невольно замер, и насмешливая улыбка застыла на его лице. В то мгновение лицо наставника, на которого он смотрел сейчас, вдруг наложилось на такое же лицо, только из прошлой жизни, и Мо Жань на миг забыл, в каком времени находится.

Это ощущение продлилось лишь миг, но и его хватило, чтобы Мо Жань покрылся холодным потом.

Когда-то он совершил по отношению к Чу Ваньнину три ужаснейших поступка.

Во-первых, убийство. Он использовал технику, которая привела к смерти Чу Ваньнина.

Во-вторых, унижение. Он заставлял Чу Ваньнина делать вещи, которые тот делать не хотел.

В-третьих…

Третий поступок был самым приятным за всю его прошлую жизнь, и именно о нем он в итоге больше всего сожалел.

Разумеется, владыка всего мира людей ни за что не мог признаться, что о чем-то сожалел, но где-то в глубине души муки терзали и его.

Проклятье! И почему он вновь вспомнил о том безумии и о том, каким Чу Ваньнин был тогда?

Мо Жань замотал головой и закусил губу, прогоняя из головы лицо того Чу Ваньнина из воспоминаний. Справившись с задачей, он вновь смог посмотреть на стоящего перед ним учителя.

Все это время Чу Ваньнин смотрел на него взглядом, в котором ясно читалось: «Я тебя прикончу». Не желая злить этого колючего типа, Мо Жань виновато улыбнулся, показывая, что ничего не может поделать.

– Жених и невеста должны совершить обряд омовения рук, – объявил распорядитель.

Обряд омовения рук заключался в том, что сперва молодожены должны были вымыть свои руки, а затем обмыть их друг другу и вытереть.

«Подружка» принесла фарфоровый чайник с чистой водой и подняла его, приглашая Мо Жаня с Чу Ваньнином помыть руки. Грязная вода стекала в стоящий на полу таз.

На лице Чу Ваньнина было написано отвращение: помыв руки себе, он должен был еще и сделать то же самое для «жениха». Занятый своими мыслями, Мо Жань был немного рассеян, а потому безропотно вымыл руки Чу Ваньнину. Наставник же, никогда не отличавшийся хорошим характером, с шумом выплеснул на руки Мо Жаня весь чайник, промочив ему рукава до локтей.

Мо Жань глядел на свои мокрые рукава, и невозможно было понять, о чем он думал в тот момент. Его лицо не выражало ничего; лишь в глубине его черных глаз промелькнула загадочная искра.

Чу Ваньнин не изменился, отрешенно подумал Мо Жань. И никогда не изменится.

Что в прошлой, что в этой жизни он думал и поступал одинаково, не отклоняясь от своего пути.

Мо Жань медленно поднял голову. На мгновение ему даже показалось, будто он вновь стоит перед входом в павильон Ушань на пике Сышэн, а Чу Ваньнин поднимается к нему по ступеням словно бы бесконечной лестницы. Еще несколько мгновений – и этот человек упадет перед ним на колени, униженно согнув прямую, как стрела, спину и склонив благородную голову до самой земли. А затем Чу Ваньнин упадет у его ног, не в силах завершить поклон.

– Обряд омовения рук окончен.

Призрачные служители внезапно запели, и их завывания вырвали Мо Жаня из омута воспоминаний.

Резко придя в себя, юноша встретился глазами с наставником. Ледяной блеск в глубине его черных зрачков наводил на мысли об инее, покрывавшем лезвие меча. Страшно до ужаса.

Э, пусть прошлое останется в прошлом. Да, когда-то Чу Ваньнин встал перед ним на колени, но в этой жизни, пожалуй, можно обойтись и одними воспоминаниями. Даже если бы Мо Жань захотел вновь все повторить, цена была бы чересчур высока…

За омовением следовал обряд разделения трапезы, после которого они должны были, скрестив руки, выпить по чаше вина.

– Выпьют вместе супруги по чаше вина и с той поры не расстанутся вовек, – нежно пропела «подружка невесты».

После обмена брачными чашами следовали поклоны Небу и Земле.

Весь вид Чу Ваньнина говорил о том, что он и правда вот-вот взорвется от ярости. Его красивые раскосые глаза опасно сузились, и Мо Жань предположил, что, когда все закончится, его наставник точно порубит ту призрачную распорядительницу в капусту, и это еще мягко сказано.

И тем не менее ему было очень тяжело смотреть на Чу Ваньнина в таком виде.

Казалось, еще один взгляд – и Мо Жаня вновь утянет в омут беспорядочных грязных воспоминаний, из которого он уже не сможет выбраться.

– Первый поклон – Небу и Земле…

Мо Жань был уверен, что такой гордый человек, как Чу Ваньнин, ни за что не опустится на колени, даже если нужно кланяться не по-настоящему. Брови наставника недовольно дернулись, но он, однако, ради завершения церемонии все же закрыл глаза и преклонил колени, после чего они оба вместе совершили поклон.

– Второй поклон – родителям…

Ладно, поклонимся и этим безликим бумажным фигурам. И их, по-вашему, можно принять за родителей?

– Третий поклон – друг другу…

Чу Ваньнин опустил глаза и повернулся к Мо Жаню лицом. Не глядя на юношу, он коротко, резко и с нажимом поклонился, сжав зубы с такой силой, что казалось, будто они вот-вот раскрошатся.

Кто бы мог подумать, что они оба, не рассчитав, окажутся слишком близко друг к другу и стукнутся головами.

От боли Чу Ваньнин глубоко вдохнул и схватился за лоб. Подняв влажные от выступивших слез глаза, он одарил злобным взглядом тоже потиравшего лоб Мо Вэйюя.

«Простите», – одними губами произнес Мо Жань.

Чу Ваньнин не ответил, только закатил глаза, нахмурившись еще сильнее.

Далее следовал обряд сплетения волос.

– Да станут сплетенные локоны символом супружеской любви! – пропел распорядитель.

Призрачный служитель подал золотые ножницы. Мо Жань невольно отпрянул, боясь, что разозленный Чу Ваньнин возьмет и просто его заколет.

Судя по всему, подобная мысль действительно посетила Чу Ваньнина, но он сумел сдержаться и только отрезал по пряди волос у себя и Мо Жаня, а затем сложил их в поданный Золотым мальчиком и Нефритовой девочкой парчовый мешочек, который по обычаю должен был храниться у «невесты».

Мо Жаня так и подмывало спросить: «Ты же не собираешься в порыве гнева сделать из этих волос мою куклу и насылать на меня проклятия?»

Тут распорядитель объявил:

– Церемония окончена!

Вздохнув с облегчением, Чу Ваньнин с Мо Жанем поднялись с пола. Оказалось, однако, что они рано обрадовались. В следующий миг распорядитель вновь открыл рот и выкрикнул:

– Настал благоприятный час! Пусть новобрачные разделят брачное ложе!

«Ч-что?»

Мо Жань застыл, ошеломленный настолько, что едва не поперхнулся.

Что за шутки? Да если он осмелится разделить ложе с Чу Ваньнином, эта свадьба для него точно станет «посмертной»!

Конечно, в смерти по вине красавицы есть нечто прекрасное, но в этой жизни Мо Жань желал вовсе не этого хладнокровного монстра Чу Ваньнина, который имел привычку связывать всех, кто зарился на него, и бросать в грязь!

Еще ведь не слишком поздно для побега с собственной свадьбы?

Глава 15

Этот достопочтенный впервые делит ложе подобным образом

Разумеется, о побеге оставалось лишь мечтать. Ши Мэй, как-никак, все еще был там, а Мо Жань не мог удрать один.

И вообще, не слишком ли далеко зашла призрачная распорядительница в своей жуткой затее?

Мо Жань побледнел от сдерживаемой злости. Как же его все достало! Ладно бы просто провела церемонию бракосочетания, но какое ей дело до того, разделят они ложе или нет? Кроме того, все новобрачные – мертвецы! Какое еще ложе, демон его побери?

На лицо Чу Ваньнина в то мгновение Мо Жань даже не осмелился взглянуть; вместо этого он уставился на ковер под своими ногами, притворившись, будто не понимает, к чему все идет. В тот момент Мо Жаню ужасно хотелось схватить за шкирку эту призрачную распорядительницу, вытащить ее из того угла, где она пряталась, втайне ликуя, и прореветь ей в лицо: «Слышь, ты, стерва, иди-ка и сама проведи с ним брачную ночь, а я погляжу!»

Золотые мальчики с Нефритовыми девочками обступили Чу Ваньнина с Мо Жанем, подталкивая их к двери в дальнем конце зала.

В комнате за дверью стоял гроб, выкрашенный в яркий красный цвет. Он был огромен, раза в два больше обычного, и выглядел точь-в-точь как тот, что ранее появился из-под земли у них на глазах.

Лицо на миг задумавшегося Чу Ваньнина прояснилось: он явно что-то осознал.

Мо Жань тоже сразу понял замысел призрачной распорядительницы, и из его груди вырвался вздох облегчения. Конечно, у давно умерших людей не могло быть никакой брачной ночи, поэтому «разделить брачное ложе» означало для них быть закрытыми в одном гробу. Таким образом они, захороненные в одной могиле, выполняли обет «быть вместе и после смерти».

Звонкие возгласы Золотого мальчика и Нефритовой девочки подтвердили их догадки:

– Просим молодую супругу взойти на брачное ложе.

Взмахнув рукавами, Чу Ваньнин с каменным лицом лег в гроб.

– Теперь просим взойти молодого супруга.

Схватившись за край домовины, Мо Жань заглянул внутрь и озадаченно заморгал. Несмотря на внушительные размеры, гроб был тесноват для двоих крепких мужчин. Вдобавок Чу Ваньнин уже занял бόльшую часть пространства, и опустившийся рядом Мо Жань был вынужден лечь поверх разметавшейся одежды наставника, чем вызвал его сердитый взгляд.

Золотой мальчик с Нефритовой девочкой встали по обе стороны от гроба и снова запели ту мрачную, но проникновенную песню:

Волны в волшебном шумят океане,

Навстречу друг к другу супруги идут.

Воедино их судьбы в могиле сплетутся,

Мечты о любви и в гробу не умрут.

В царстве загробном, в посмертной тиши

Вместе пребудут две сирых души!

Допев до конца, они неторопливо подняли крышку гроба и с грохотом водрузили наверх. Учитель с учеником остались лежать в кромешной тьме, закрытые вместе в одном гробу.

Стенки гроба были толстыми, так что, если говорить тихо, снаружи ничего не было бы слышно. Вскинув руку, Чу Ваньнин все же сотворил не пропускающую звуки завесу, чтобы их точно никто не мог услышать.

Первым, что он произнес, когда закончил, было:

– Отодвинься, ты давишь мне на руку.

Мо Жань потрясенно промолчал. Разве сейчас у них не было более важных вещей для обсуждения, чем его придавленная рука?

Негодуя про себя, Мо Жань все же отодвинулся.

– Подвинься еще немного, я не могу выпрямить ноги.

Мо Жань подвинулся еще.

– Двигайся дальше! И не прижимайся к моему лицу!

– Учитель, – с обидой протянул Мо Жань, – я уже всем телом вжался в стенку гроба, куда мне еще двигаться?

Чу Ваньнин только хмыкнул в ответ и наконец затих.

Внезапно гроб тряхнуло: его подняли и медленно куда-то понесли. Мо Жань навострил уши, прислушиваясь к доносившимся снаружи звукам и одновременно думая о том, что Ши Мэй сейчас, должно быть, лежит в одном гробу с урожденной Яо. Удручающая ситуация, но Мо Жань ничего с этим поделать не мог.

Мощная завеса Чу Ваньнина не пропускала ни звука изнутри, но зато они прекрасно слышали все, что происходило снаружи. Сквозь крышку гроба до них доносились хлопки взрываемых петард вперемежку с грохотом барабанов и завыванием зурн.

– Ну и разгулялись же эти демоны и призраки! Куда они несут наш гроб? – спросил Мо Жань.

В темноте Мо Жань не видел лица Чу Ваньнина, только слышал его голос:

– Согласно традиции Цайде, они должны отнести гроб к храму, что находится за пределами города.

Мо Жань кивнул. Некоторое время он сосредоточенно прислушивался к шуму, а потом произнес:

– Учитель, похоже, снаружи прибавилось народу.

– Призраки могут перемещаться с места на место лишь по ночам, и сейчас они несут в тот храм все гробы с новоиспеченными новобрачными. Если моя догадка верна, то в храме призрачная распорядительница непременно покажется, чтобы вобрать в себя новую силу от каждой пары, вступившей в «посмертный брак».

– Неужели никто во всем городе не заметит, как по улицам несут сотни гробов? – спросил Мо Жань.

– Никто ничего не заметит, – ответил Чу Ваньнин. – Гробы несут призрачные Золотые мальчики и Нефритовые девочки, а обычные люди не видят вещи, которые переносят призраки.

– Откуда вы это знаете? – изумился Мо Жань.

– Когда меня отвели наряжаться в боковую пристройку, я допросил одного Золотого мальчика с помощью Тяньвэнь.

Какое-то время Мо Жань молчал, не зная, что на это сказать. Затем вновь задал вопрос:

– Как же получилось, что в том красном гробу, выпрыгнувшем из-под земли, лежал молодой господин Чэнь? И почему его родственники продолжают умирать один за другим?

– Понятия не имею, – отозвался Чу Ваньнин.

– Призрачный Золотой мальчик вам не сказал? – удивился Мо Жань.

– Он сказал, что не знает.

Мо Жань вновь погрузился в молчание.

– Я, однако, полагаю, что члены семьи Чэнь о чем-то умолчали, – спустя какое-то время произнес Чу Ваньнин.

– Почему вы так думаете?

– Ты, наверное, помнишь, что сущность, которую почитают в этом храме, обладает достаточно большой силой и уже сумела получить божественное тело, но продолжает зависеть от поклонения прихожан, без которого ее сила не увеличивалась бы с каждым днем.

В прошлой жизни Мо Жань почти не слушал, что рассказывал Чу Ваньнин на уроках, а зря, потому из-за недостатка информации он впоследствии постоянно попадал в глупые ситуации. В этой жизни он твердо решил внимать наставлениям учителя, поэтому спросил:

– И что не так с этим божественным телом?

– Чем ты слушал, когда в прошлом месяце на занятии я объяснял разницу между божествами, богами, духами и демонами?

Этот достопочтенный только-только вернулся к жизни, думал Мо Жань, как он мог помнить, что делал на каком-то там уроке десятилетней давности? Не иначе как болтал ногами под столом, читая интересную книжку, или таращился на Ши Мэя. А может, на шею Чу Ваньнина, прикидывая в уме разные способы незаметно снести ему башку.

– По возвращении в качестве наказания перепишешь «Записки о Шести мирах» десять раз, – холодно сказал Чу Ваньнин.

– Хорошо…

Ценой пропущенных мимо ушей знаний оказалось страдание.

– Множество божеств Поднебесной отличаются от богов тем, что боги вольны поступать как им угодно, а божества могут вмешиваться в дела мирян лишь в том случае, если те их об этом просят.

Мо Жань вздрогнул.

– То есть эта сущность убивает членов семьи Чэнь только потому, что кто-то ее об этом попросил?

В темноте голос Чу Ваньнина прозвучал особенно зловеще:

– Думаю, проситель – необязательно живой человек.

Мо Жань открыл было рот, но не успел задать еще один вопрос, как гроб внезапно дернулся и накренился вправо. Должно быть, дорога, по которой его несли Золотой мальчик и Нефритовая девочка, дала резкий уклон.

Гроб тряхнуло чересчур неожиданно, а внутри, кроме гладких стенок, совершенно не за что было ухватиться, поэтому Мо Жань укатился вбок и уткнулся лицом в грудь наставнику.

– Ой…

Схватившись за ноющий от боли нос, Мо Жань растерянно приподнял голову, пытаясь понять, получит ли снова по носу, только теперь от учителя, и в тот же миг ощутил аромат цветов яблони, едва уловимый, легкий, будто предрассветная дымка, в которой все еще ощущается прохлада прошедшей ночи. Большинство ароматов расслабляют, но этот, напоенный чистотой и прохладой, напротив, отрезвлял.

Поначалу Мо Жань ошеломленно замер, а затем просто-напросто окаменел.

Этот аромат цветов яблони был ему более чем знаком. Это был запах Чу Ваньнина.

Часть четвертая

Скудны дары несправедливой судьбы

Глава 16

Этот достопочтенный потрясен

Внутри гроба стояла такая тишина, что был слышен стук сердца Мо Жаня, которое билось чаще обычного.

Он знал, что лицо Чу Ваньнина находится совсем близко: юноша слышал где-то рядом его дыхание. Если бы сейчас Мо Жань вцепился в Чу Ваньнина зубами, тот бы точно не смог вырваться или уклониться, но… Лучше забыть об этом.

Мо Жань резко отодвинулся от Чу Ваньнина так далеко, как только мог, то есть к «своей» стенке. Как же тесно было внутри гроба!

– Прошу прощения, учитель, – с напряженным смешком извинился Мо Жань, – я никак не ожидал, что гроб будет… тря-а-а-сти!

Он едва успел договорить. Домовина вновь накренилась, швырнув Мо Жаня на грудь Чу Ваньнину. Наставник обреченно молчал.

Мо Жань опять отодвинулся, но их снова тряхнуло, и все повторилось. А потом еще несколько раз: Мо Жань отползал, и его откидывало обратно.

– Даже не верится, – пробурчал он, в который раз прижимаясь к стенке со своей стороны.

Судя по всему, их все еще несли по склону, и Мо Жань, которому не за что было уцепиться, в очередной раз уткнулся в Чу Ваньнина.

– Учитель… – плаксиво протянул Мо Жань, закусив губу.

Этот паренек от рождения обладал весьма миловидной внешностью, поэтому ему всегда удавалось притвориться безобидным щеночком, спрятавшим свой волчий хвост.

Чу Ваньнин молчал.

– Я не нарочно, – сказал Мо Жань, оставив попытки откатиться обратно.

Чу Ваньнин по-прежнему молчал.

– Раны у меня на спине ужасно разболелись от этих ударов о стенку…

Из темноты донесся тихий вздох Чу Ваньнина. Хотя снаружи так громко грохотали барабаны, что Мо Жань не был уверен, не послышалось ли ему.

Правда, в следующий миг аромат цветов яблони стал сильнее, и Мо Жань ощутил, как рука Чу Ваньнина оказалась у него за спиной, в промежутке между ним и стенкой, о которую он постоянно бился.

Разумеется, это не было объятием, ведь наставник не касался Мо Жаня предплечьем, намеренно избегая телесного контакта, – со спиной юноши соприкасалась лишь ткань рукава. Тем не менее в этой позе было что-то близкое и доверительное.

– Будь осторожнее, не ударься снова.

Голос наставника звучал глухо и сдержанно, словно изнутри фарфоровой вазы, погруженной в ледяной горный поток. Следовало признать, что, не сгорая от ненависти, слушать его было приятно.

– Ага.

И они оба замолчали.

Нынешний юный Мо Жань еще не достиг роста взрослого мужчины, так что, лежа рядом с Чу Ваньнином, упирался лбом ему в подбородок.

Ощущение было очень знакомым – и в то же время совсем незнакомым.

Знакомым был лежащий рядом человек, незнакомым – положение, в котором они лежали.

Когда-то давно долгими ночами, когда тьма казалась такой густой, что становилось тяжело дышать, уже покинутый всеми Тасянь-цзюнь лежал в павильоне Ушань на пике Сышэн, обхватив руками тело Чу Ваньнина.

Тогда Мо Жань уже был выше и сильнее наставника. Он крепко сжимал тело Чу Ваньнина похожими на клещи руками, стремясь удержать в нем остатки тепла, будто сжимал в ладонях последний на свете язычок пламени.

Склонив голову, Мо Жань втягивал носом аромат длинных черных волос Чу Ваньнина, а потом жадно припадал к впадине между его ключицами, словно собирался разорвать зубами его грудь и выпить всю кровь.

«Я ненавижу тебя, Чу Ваньнин. Я смертельно ненавижу тебя».

Голос Мо Жаня тогда звучал низко и хрипло.

«Но ты – все, что у меня осталось».

Новый резкий толчок вернул Мо Жаня к действительности. Барабанный бой внезапно затих, и вокруг наступила мертвая тишина.

– Учитель…

Чу Ваньнин протянул руку и приложил палец к его губам, тихо сказав:

– Молчи. Мы на месте.

И правда, снаружи больше не доносилось ни шороха шагов, ни других звуков.

Кончиком пальца, на котором вспыхнул золотистый свет, Чу Ваньнин провел по стенке гроба черту, проделав узкую прорезь. Этой щели было вполне достаточно, чтобы они оба могли видеть происходящее снаружи.

Их и впрямь вынесли за пределы Цайде, доставив к тому самому храму, где поклонялись призрачной распорядительнице. Площадка перед храмом была сплошь уставлена парными гробами. Через щель в их гроб проник витавший в воздухе одуряющий аромат пудры «Байде», который, казалось, становился все гуще.

Внезапно Мо Жаня осенило:

– Учитель, вам не кажется, что ни здешний аромат, ни запах, который мы почувствовали внутри иллюзии, не похожи на тот, что исходил из гроба молодого господина Чэня?

– Почему ты так решил?

– В тот раз на северной горе, в миг, когда гроб открылся, в воздухе разлился очень приятный, если не сказать вкусный, запах. Так пахнет пудра «Байде», – ответил Мо Жань, отличавшийся острым обонянием. – Однако с тех пор, как мы оказались внутри иллюзии, я начал ощущать, что, несмотря на сходство, здешний запах и аромат пудры все же отличаются. Я все не мог понять, в чем отличие, но сейчас… Кажется, я догадался, в чем дело.

– Тебе не нравится этот запах? – спросил Чу Ваньнин, повернув к нему лицо.

Мо Жань снова посмотрел в щель и проговорил:

– Ага. Я с детства не люблю запах благовоний. Здесь же, как и внутри иллюзии, пахнет не пудрой «Байде», а особыми благовониями, которые жители Цайде возжигают в храме призрачной распорядительницы. Взгляните туда…

Проследив за взглядом Мо Жаня, Чу Ваньнин увидел стоявшую перед входом в храм глиняную курильницу с тремя зажженными палочками благовоний толщиной с руку, чей сладковатый аромат разносил по воздуху легкий ветерок.

Жители Цайде достигли мастерства в изготовлении всевозможных ароматов из цветов, во множестве растущих на полях вокруг города, а потому и благовония для возжигания в храмах делали сами, а не покупали. Поскольку материалом для изготовления ароматов были одни и те же цветы, неспециалисту уловить различие между запахами разных благовоний было достаточно сложно.

– Неужели аромат в гробу молодого господина Чэня не имеет никакого отношения к запаху, который мы почувствовали в иллюзии? – задумчиво произнес Чу Ваньнин.

Однако он не успел подумать над ответом, потому что его отвлек внезапно вспыхнувший внутри храма красный свет, столь яркий, что резал глаза. Учитель с учеником наблюдали через щель за тем, как красное сияние быстро расширяется, озаряя округу алыми всполохами. В тот же миг предназначенные для загадывания желаний фонари в форме красных лотосов, поставленные в ряд на железные подставки, начали загораться один за другим.

Золотые мальчики и Нефритовые девочки, что стояли возле каждого гроба, опустились на колени и разразились хвалебными возгласами:

– Госпожа распорядительница браков снизошла с небес, дабы указать нам, бесприютным и одиноким душам, путь к избавлению от страданий. Встретив возлюбленного или возлюбленную, мы ляжем в один гроб и навеки будем вместе в загробном мире.

Под гул голосов статуя призрачной распорядительницы с головы до пят засияла золотистым божественным светом. Открыв глаза, она медленно пошевелила ртом, а затем плавно спрыгнула с пьедестала.

Ее прыжок был легким и в высшей степени грациозным.

Вылепленное из глины тело ее, однако, было слишком тяжелым, поэтому изящная дева приземлилась с жутким грохотом, проделав в земле приличных размеров яму.

Мо Жань хихикнул; Чу Ваньнин же предпочел промолчать.

По-видимому, призрачная распорядительница и сама осталась недовольна. Некоторое время она с досадой разглядывала яму под ногами, после чего степенно вышагнула из нее и привела в порядок свой наряд.

Сущность призрачной распорядительницы браков выглядела как разодетая и ярко накрашенная женщина с радостным и живым лицом. В темноте ночи было видно, как она, повертев шеей, подошла ближе к гробам. Ночной воздух наполнился странным запахом. Божество будто бы повеселело и, неторопливо раскинув руки в стороны, пару раз громко гоготнуло.

– Веруйте в меня, поклоняйтесь мне, и я дарую вам счастливый брак, которого при жизни вы были лишены! – полился в потемках нежный голос.

Призраки взволнованно приникли к земле, один за другим отбивая поклоны.

– Благословите нас, госпожа распорядительница…

– Просим госпожу распорядительницу даровать нам брак…

Они наперебой засыпа́ли призрачную распорядительницу мольбами, и та, похоже, искренне наслаждалась этим. Она неторопливо прогуливалась вдоль расставленных рядами парных гробов, и ее длинные алые ногти, скребущие по крышкам, издавали неприятный пронзительный скрежет.

– Учитель, – заговорил Мо Жань, – я помню, вы рассказывали, что оборотни, небожители, призраки, боги, демоны и люди принадлежат каждый к своему миру, одному из шести. Но почему это божество вместо того, чтобы занять свое место на небесах, якшается с призраками из подземного мира?

– Потому, что оно является покровителем «посмертных браков» и главным образом подпитывается поклонением мертвых, – объяснил Чу Ваньнин. – Души умерших увеличивают его силу, и без них оно не смогло бы принять божественную форму всего за сто лет. Зная об этой выгоде для себя, оно, разумеется, охотно якшается со своими подземными «друзьями».

Тем временем призрачная распорядительница обошла кругом все гробы и вернулась на площадку у входа в храм.

– Открывайте гробы по очереди, и всем лежащим внутри будут дарованы брачные узы, – зазвенел в тишине ее нежный голос. – Начинайте с левой стороны.

Повинуясь ее приказу, первый гроб с левой стороны медленно открылся, и Золотой мальчик с Нефритовой девочкой замерли рядом в почтительном поклоне. Изнутри, пошатываясь, выползли мужчина и женщина; яркие огненно-красные свадебные одежды подчеркивали бледность их безжизненных лиц. Посмертные супруги неспешно приблизились к призрачной распорядительнице и опустились на колени.

Божество простерло над ними ладонь и молвило:

– Я, покровительница посмертного брака, ниспосылаю вам посмертные брачные узы. Отныне вы – супруги. Познайте же радость соединения мужчины и женщины!

– Не умеешь говорить красиво – лучше молчи, – прошептал Мо Жань, закатив глаза. – Почему брачное благословение звучит так непристойно?

– Потому что твоя голова полна грязных мыслей, – холодно отрезал Чу Ваньнин, и Мо Жань тут же захлопнул рот.

Однако вскоре призрачная распорядительница лично подтвердила, что похабными мыслями была забита голова не у Мо Жаня, а у нее самой, у божественной покровительницы посмертного брака.

Создавалось впечатление, будто вместе с благословлением пара супругов получила и мигом проглотила некое чудодейственное средство. Внезапно открыв глаза, они принялись бросать друг на друга влюбленные взгляды, а вслед за этим сплелись в объятиях так страстно, будто не делали этого ни разу на протяжении по меньшей мере восемнадцати перерождений, и принялись без зазрения совести заниматься любовью на глазах у всех присутствующих.

Чу Ваньнин с Мо Жанем лишились дара речи.

– Я, покровительница посмертного брака, ниспосылаю вам семейное счастье! В жизни ли, в смерти ли – да соединятся инь и ян! – все громче и пронзительнее выкрикивала призрачная распорядительница.

И супружеская пара распалялась все больше и больше.

– Даже… так? – выдохнул потрясенный Мо Жань.

Глава 17

Учитель этого достопочтенного ранен, и…

Пожалуй, этой распорядительнице следовало сменить профессию и уйти в знахарки! Обычные лекарства могут разве что помочь хиреющему живому человеку, на время вернув ему вкус к жизни и сладость любви. А это божество всего лишь взмахнуло ручкой – и на тебе, даже мертвые принялись с энтузиазмом совокупляться. Вот это воистину чудо исцеления!

Мо Жань увлеченно наблюдал за редким зрелищем, но тут Чу Ваньнин протянул руки и закрыл ему уши.

– Э? – удивился Мо Жань.

– Не следует смотреть на подобный разврат, – ледяным тоном произнес Чу Ваньнин.

– Но почему вы закрыли мне уши, а не глаза?

– Не следует ни смотреть, ни слушать. А закрыть глаза ты можешь и сам, – с каменным лицом ответил наставник.

– Пф-ф, учитель, ну вы и…

«Сам и закрывай глаза, раз вон как покраснел – до корней волос».

Мо Жаня разобрал смех. Кто-кто, а этот сделанный из снега и льда Чу Ваньнин точно за всю жизнь не видел ни одной легкомысленной картинки. Увидев же воочию столь непотребное зрелище, он мог просто-напросто насмерть задохнуться от смущения.

Казалось, совокупляющаяся пара мало-помалу и правда ожила.

Чу Ваньнин резко отвернулся, не желая больше смотреть: его переполняло отвращение.

Мо Жань страшно развеселился, и ему захотелось поддразнить наставника. Ухмыльнувшись, он схватил Чу Ваньнина за подбородок и повернул к себе.

– Ты что делаешь? – Чу Ваньнин отпрянул так резко, словно его пырнули ножом.

– Да ничего, – слащаво протянул Мо Жань в ответ и, откровенно потешаясь, окинул наставника насмешливым взглядом.

Ему уже столько лет, а он все еще краснеет от такого… Ох, нет, вернее, попеременно краснеет и зеленеет. Смех, да и только.

– Учитель, разве не вы сами говорили нам, что необходимо досконально изучить возможности противника, прежде чем приступать к каким-либо действиям? Как ни крути, а вы просто обязаны приглядеться к этой призрачной распорядительнице.

– На что там глядеть? Не буду.

Мо Жань вздохнул:

– Неужели вы настолько стыдливы?

– Мне попросту больно смотреть на этот грязный разврат! – сердито бросил Чу Ваньнин.

– В таком случае это придется сделать мне.

С этими словами Мо Жань бесцеремонно пихнул наставника, чтобы подобраться ближе к щели, и принялся наблюдать за происходящим снаружи, то и дело отпуская комментарии в духе «О, а призрачная супруга так обворожительно смеется!» или «Ух ты, а мужчина охвачен настоящей страстью!» Это привело Чу Ваньнина в такое бешенство, что казалось, будто крышка гроба вот-вот отскочит, не в силах сдержать его гнев.

– Хочешь смотреть – смотри, но молча! – яростно прошипел Чу Ваньнин.

– Я думал, вы хотите послушать, – самым невинным тоном ответил Мо Жань.

Чу Ваньнин не выдержал и, сдавив шею Мо Жаня, прошипел, скрежеща зубами:

– Еще один звук – и я выкину тебя на корм ожившим мертвецам!

Ладно, повеселились – и хватит. Чу Ваньнина нельзя слишком сильно бесить, иначе он взбеленится и достанет Тяньвэнь. Так что Мо Жань мигом притих, продолжая наблюдать за действом.

Призрачные супруги тем временем приближались к кульминации. Из их тел внезапно вырвались струйки зеленоватого дыма, которые призрачная распорядительница, открыв рот, принялась с жадностью втягивать в себя, пока не всосала все без остатка, после чего сыто вытерла рот. Ее глаза удовлетворенно заблестели.

Похоже, это была та самая сила, которую давала божеству каждая пара «призрачных супругов», позволяя ему крепнуть с каждым днем.

– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

Вкусив сладость новой силы, призрачная распорядительница пришла в прекрасное расположение духа, и даже ее прежде тихий голос стал гораздо звонче. Она кричала и ревела, пронзая темноту ночи своими пронзительными воплями:

– Вставайте! Вставайте, влюбленные, что были разлучены! Сегодня я дарую вам счастье близости! Отблагодарите же меня силой своей веры в меня! Вставайте, вставайте!

Сердце Мо Жаня пропустило удар. Это конец…

Что она собирается делать?

Сотни гробов вокруг одновременно затряслись, подтверждая опасения Мо Жаня. Призрачная распорядительница намеревалась заставить всех мертвецов-молодоженов единовременно предаться утехам, чтобы втянуть в себя всю их силу разом!

Теперь уже стало не до шуток.

– Учитель! – Мо Жань потянул Чу Ваньнина за рукав.

– Что на этот раз?

– Скорее выбираемся отсюда! Ши Мэй все еще заперт в одном гробу с невесткой Чэнь! – воскликнул Мо Жань, сходящий с ума от беспокойства. – Мы должны как можно быстрее спасти его!

Чу Ваньнин бросил взгляд наружу. Он тоже не ожидал, что это божество настолько прожорливое, что решит не собирать силу с каждой пары по отдельности, а захочет проглотить всю ее одним махом!

Гул сотрясающихся гробов становился все громче. Похоже, каждая пара супругов уже получила порцию «вдохновения» и начала заниматься любовью прямо в гробах. От одной мысли об этом Чу Ваньнин скривился, едва не поперхнувшись застрявшим в глотке воздухом. И тут вовсю гогочущая призрачная распорядительница внезапно что-то почувствовала и резко повернула голову, вперив свои иссиня-черные глаза без белков прямо в гроб, где лежали Чу Ваньнин и Мо Жань.

Да, этому божеству могло недоставать мозгов, но оно оказалось достаточно чувствительным, чтобы заметить отсутствие знакомой энергии в одном из гробов.

Лежащие там в нее не верили.

Не поклонялись ей…

Живые люди!!!

Божество вдруг выгнуло спину и с пронзительным визгом бросилось к их гробу. Острые кроваво-красные когти вонзились в крышку, пронзив толстый слой дерева насквозь.

Атака призрачной распорядительницы была столь же неожиданной, сколь и неприятной, ведь внутри их тесного гроба было некуда отступить. Мо Жань уже видел, как эти жуткие костяные когти рвутся к его голове, намереваясь проделать в ней пять дырок, но в тот самый миг быстро среагировавший Чу Ваньнин накрыл его своим телом, приняв удар на себя. Все пять когтей призрачной распорядительницы глубоко, до кости, вошли в плечо Чу Ваньнина.

Сдержав крик, он лишь глухо промычал от боли. В то же время другой, здоровой рукой Чу Ваньнин наложил на губы Мо Жаня заклинание молчания, лишив его возможности кричать.

Когти божества крепко впились в плечо Чу Ваньнина. Глиноголовая призрачная распорядительница могла отличать мертвых от живых только на слух. Чу Ваньнин же не издавал ни единого звука, хотя кровь лилась по его плечу рекой. Придавленный наставником Мо Жань не видел его раны, но отчетливо ощущал, как учитель дрожит…

Тело Чу Ваньнина судорожно тряслось от боли, и вся его одежда пропиталась холодным потом. Он, однако, лишь сильнее закусил губу, продолжая закрывать собой ученика.

Призрачная распорядительница, похоже, решила, что люди внутри гроба после такого наскока не могли остаться живыми, и с мерзким чавканьем, от которого волосы вставали дыбом, резко выдернула когти из крышки.

Казалось, напряженное тело Чу Ваньнина в тот же миг покинули последние силы. Он разжал руки, выпустив Мо Жаня, и тихо вздохнул.

По гробу растекся удушливый запах крови.

Мо Жань поднял голову. В слабом свете, струившемся сквозь отверстия в крышке, он разглядел опущенные ресницы Чу Ваньнина, под которыми скрывались его влажные глаза, глядящие с молчаливым упрямством.

Внутри этих раскосых глаз со слегка приподнятыми уголками угадывалась тень боли, но гораздо больше в них было безжалостности и непокорности…

Мо Жань хотел что-то сказать, но Чу Ваньнин покачал головой – заклинание молчания все еще действовало. Прошло несколько мгновений, прежде чем наставник с некоторым облегчением вздохнул, а потом дрожащим пальцем написал на тыльной стороне ладони Мо Жаня: «Барьер уничтожен, молчи». Стоящая снаружи призрачная распорядительница непонимающе склонила голову: она никак не могла взять в толк, почему лежащие в гробу не слушают ее приказов и не поклоняются ей, хотя, без сомнения, мертвы.

Запрокинув голову, Чу Ваньнин сквозь щель бросил на божество короткий взгляд. В ладони его здоровой руки вспыхнул золотой свет, и сияющая всполохами безудержного пламени ивовая лоза явилась на зов своего хозяина. Сжимая Тяньвэнь в руке, Чу Ваньнин прищурился. Мгновение – и он, разнеся гроб в щепки, вырвался наружу быстрее молнии!

Он стремительно замахнулся в прыжке и метко набросил Тяньвэнь петлей на шею призрачной распорядительницы.

– Кто ты? Как посмел? – пронзительно взвизгнуло божество.

Ответ Чу Ваньнина состоял всего из одного слова:

– Сгинь!

Красные свадебные одежды взметнулись в воздух, надувшись, будто алые облака. Выжидавший все это время ради одного точного удара Чу Ваньнин с ожесточением дернул рукой, и душившая распорядительницу Тяньвэнь мигом переломила ей шею!

Из того места, где раньше была голова, взметнулись вверх дивно благоухающие клубы густого красного тумана. Чу Ваньнин быстро отступил назад, избегая соприкосновения с туманом, и строгим голосом скомандовал:

– Мо Жань! Тысяча Смертельных Ударов!

Мо Жань уже был наготове. Услышав приказ, он влил духовную силу в метательные ножи, закрепленные в потайных ножнах у него в рукаве, и метнул их в обезглавленное тело распорядительницы, которая недавно пыталась погладить его по головке своими когтями.

Глиняное туловище раскололось, обнажив полупрозрачное нутро, испускавшее красный свет. Чу Ваньнин вновь взмахнул плетью Тяньвэнь и, крепко опутав истинный дух божества, выдернул его из обломков оболочки.

– Дерзкий смертный! Дерзкий смертный! – заорало безголовое тело распорядительницы. – Вставайте! Поднимайтесь! Убейте их! Убейте их!

На прежде совершенно пустых лицах сотен Золотых мальчиков и Нефритовых девочек вдруг загорелось по паре кроваво-красных глаз, и все они со звонким визгом ринулись на Мо Жаня с Чу Ваньнином.

Гробы стали раскалываться, лежавшие в них мертвецы поднимались на ноги и мрачной толпой неслись в их сторону.

Взгляд Мо Жаня стремительно перебегал от одного лица к другому в поисках Ши Мэя.

– И чего ты уставился на этих оживших покойников? – сурово отчитал его Чу Ваньнин. – А ну, быстро прикончи их всех!

В пылу схватки с призрачной распорядительницей они оба вспрыгнули на один из гробов, оказавшись в медленно сжимающемся кольце из мертвецов. Мо Жань вскинул руку, «пробудил» несколько бумажных талисманов для изгнания духов и принялся разбрасывать их вокруг. Упав на землю, талисманы взрывались, но врагов было слишком много; стоило одной волне отхлынуть, как тут же стремительно набегала другая.

Мо Жань был на грани умопомешательства.

– Неужели в Цайде умерло столько народу? Сколько же «посмертных свадеб» они сыграли?

– Вспомни, какой силой обладала призрачная распорядительница. Да где бы она взяла столько юношей и девушек, умерших молодыми? – гневно отозвался Чу Ваньнин. – Я почти уверен, что она склоняла еще не сочетавшихся браком молодых людей к самоубийству! Бей сюда!

Мо Жань метнул талисман в указанную сторону, и еще один труп разлетелся осколками костей и ошметками гнилой плоти.

– И почему эта призрачная распорядительница до сих пор не сгинула?

– Обычным оружием ее не одолеть.

– А Тяньвэнь?

Раздражение Чу Ваньнина достигло крайней степени.

– Разве ты не видишь, что Тяньвэнь держит ее? Распорядительница чересчур быстрая, и, если я ослаблю путы, она сбежит, не дожидаясь удара!

Нечисти все прибавлялось. Мо Жань метал талисманы направо и налево, не забывая смотреть, не мелькнет ли в толпе лицо Ши Мэя, чтобы случайно его не искалечить. Один из налетевших Золотых мальчиков свирепо вцепился Мо Жаню в ногу, и тот, выругавшись про себя, метнул талисман для изгнания духов прямо ему в лицо, после чего пинком отшвырнул призрака в толпу, где он с грохотом взорвался.

– Видишь Ши Мэя с младшей госпожой Чэнь? – спросил Чу Ваньнин.

Мо Жань долго шарил лихорадочным взглядом по толпе, пока внезапно не заметил вдалеке два покачивающихся силуэта.

– Вижу! – радостно закричал он.

– Беги к ним и оттащи их назад, подальше отсюда!

– Ладно! – отозвался было Мо Жань и тотчас замер. – А вы что собираетесь делать?

– Я не могу поднять вторую руку, чтобы призвать другое оружие, так что остается надеяться лишь на Тяньвэнь, – раздраженно ответил Чу Ваньнин. – Через какое-то время я сниму путы с призрачной распорядительницы и тут же разрушу это место до основания. Скорее уноси отсюда ноги, если не хочешь погибнуть!

Глава 18

Некогда этот достопочтенный умолял тебя

Тяньвэнь позволяла использовать одну по-настоящему убийственную технику с очень простым названием из одного слова – «Смерч». Стоило Чу Ваньнину пустить в ход «Смерч», как все вокруг того места, где он стоял, оказывалось полностью уничтоженным, камня на камне не оставалось.

В прошлом Мо Жаню приходилось быть свидетелем разрушительной силы «Смерча», так что он ничуть не беспокоился о Чу Ваньнине, прекрасно зная, на что тот способен. Оглянувшись на бледного наставника в кроваво-красном свадебном наряде, Мо Жань швырнул в толпу последние талисманы, чтобы выиграть для Чу Ваньнина немного времени, а затем взлетел в воздух и выпрыгнул за пределы кольца окружения. Там он одной рукой схватил Ши Мэя, другой – младшую госпожу Чэнь и отнес их обмякшие тела подальше от поля битвы.

Превозмогая боль, Чу Ваньнин через силу поднял раненую руку и резко потянул Тяньвэнь к себе. Лоза мигом вспыхнула ослепительным золотым светом и вернулась к хозяину.

Освободившаяся от пут призрачная распорядительница с перекошенным от злобы лицом тут же бросилась на обидчика.

Одежды Чу Ваньнина взметнулись вверх и заплясали в воздухе, будто языки пламени, подхлестываемые ураганным ветром. Его сведенные вместе брови, казалось, от гнева стояли почти вертикально, а рукав на раненом плече пропитался кровью. Чу Ваньнин вскинул руку с Тяньвэнь, засиявшей еще яростнее, и принялся вращать ею над головой, одновременно поднимаясь над землей.

Внезапно удлинившись на несколько десятков чи, пляшущая в воздухе ивовая лоза превратилась в золотой ветер, который, закручиваясь вихрем, втягивал в себя все, что находилось поблизости. Яростная сила танца Тяньвэнь вмиг перемалывала все, что оказывалось в центре вихря! «Смерч» с легкостью крушил все вокруг, вырывая с корнем даже деревья. Ничто не могло уцелеть под натиском ослепительно сияющего золотым блеском торнадо, повелителем которого был Чу Ваньнин.

Небо вмиг затянулось темной мглой от взметнувшихся в воздух песка и камней. Гробы вместе с мертвецами, будто пушинки, зашвыривало порывами шквального ветра прямо под плеть стремительно вращающейся Тяньвэнь, которая мгновенно разрезала их, дробя плоть и кости в пыль…

Когда ветер стих, вокруг Чу Ваньнина не осталось никого и ничего. Он одиноко возвышался над усыпанной костяными осколками безжизненной пустошью, в своих ярко-алых одеждах напоминая раскрывшийся бутон красного лотоса или опавший цветок красной яблони. Внушающая ужас Тяньвэнь вилась у его ног, испуская всполохи золотистого света.

При виде этой картины разрушения, вероятно, можно было сделать вывод: Чу Ваньнин проявляет чрезвычайную мягкость, когда наказывает своих учеников. Если судить по тому, что только что произошло, тогда на террасе Шаньэ он мог спокойно стереть в порошок всех учеников пика Сышэн разом, если бы захотел…

Золотистый свет постепенно угас, и Тяньвэнь, рассыпавшись сияющей пылью, слилась с ладонью Чу Ваньнина. Сделав глубокий вдох, он нахмурился и, превозмогая боль в плече, неторопливо пошел искать спрятавшихся учеников.

– Как Ши Мэй? – спросил Чу Ваньнин, стараясь не выдавать голосом усталости и беспокойства.

Мо Жань опустил голову, глядя на красавца Ши Мэя, лежавшего у него на руках без сознания. Старший соученик до сих пор не пришел в себя; его дыхание было совсем слабым, а щеки – ледяными. Все это слишком сильно напоминало тот кошмар, от которого он так и не смог освободиться в прошлой жизни. Тогда Ши Мэй точно так же лежал на руках Мо Жаня, и его дыхание становилось слабее и слабее, пока не оборвалось…

Чу Ваньнин наклонился и по очереди приложил пальцы к сонным артериям Ши Мэя и младшей госпожи Чэнь.

– Хм? Почему отравление столь сильное? – пробормотал он, невольно помрачнев.

– Отравление? – резко поднял голову Мо Жань. – Но вы же говорили, что с ними все в порядке и они всего-навсего находятся под воздействием чар!

На лбу Чу Ваньнина пролегла глубокая складка.

– Призрачная распорядительница околдовывала людей с помощью ядовитой дурманящей пудры. Я полагал, что они несильно надышались ядом, и не ожидал, что он проникнет столь глубоко.

Мо Жань промолчал.

– Отнеси их в поместье семьи Чэнь, – велел наставник. – Обезвредить яд несложно. Хорошо, что они оба живы.

Он произнес это совершенно равнодушным тоном, не выказав никаких признаков волнения. Пускай Чу Ваньнин всегда так разговаривал, в ту минуту и правда казалось, что ему все равно.

Мо Жань вдруг вспомнил тот самый день. Был сильный снегопад. Утопая в снегу, он стоял на коленях, обхватив руками Ши Мэя, из которого по капле уходила жизнь. Лицо Мо Жаня было мокрым от слез; срывая голос, он кричал, призывая Чу Ваньнина обернуться и взглянуть на своего ученика, моля его протянуть руку и спасти ему жизнь.

И что тогда ответил ему Чу Ваньнин?

Таким же равнодушным, отстраненным тоном он отказал в просьбе Мо Жаню, который встал перед ним на колени в первый и последний раз в жизни.

Постепенно тело человека на руках Мо Жаня стало таким же холодным, как снежинки, что покрывали его плечи и лицо белой пеленой.

В тот день Чу Ваньнин собственноручно убил двух своих учеников. Одним был Ши Минцзин, которого он мог, но не захотел спасти. Вторым – стоящий на коленях в снегу Мо Вэйюй, чья душа, казалось, умерла вместе с Ши Мэем.

Мо Жаня неожиданно охватила тревога, и вместе с тем он почувствовал, как вокруг его сердца ядовитой гадюкой обвивается ненависть.

На миг ему вдруг захотелось отбросить личину милого послушного мальчика, схватить наставника за шею и сдавить ее что есть силы, обнажив свою свирепую сущность злого демона. Он жаждал безжалостно разорвать Чу Ваньнина зубами, призвать его к ответу, забрать его жизнь в обмен на жизни тех двух его учеников, засыпанных снегом.

Однако взгляд Мо Жаня снова упал на окровавленное плечо Чу Ваньнина, и ярость в его внутреннем звере вдруг утихла.

Он молча, чуть ли не с ненавистью смотрел Чу Ваньнину в лицо, но тот ничего не замечал. Через несколько мгновений юноша вновь опустил голову, всматриваясь в изможденное лицо Ши Мэя.

Постепенно в голове у Мо Жаня воцарилась пустота. Если на этот раз с Ши Мэем снова что-то случится, то…

– Кхе-кхе-кхе…

Соученик у него на руках вдруг закашлялся, и Мо Жань застыл, объятый тревогой…

Ши Мэй медленно поднял веки и слабым, хриплым голосом позвал:

– А… Жань…

– Да! Это я!

От радости мрак, затопивший было его душу, рассеялся. Глядя на Ши Мэя сияющими от счастья глазами, Мо Жань прижал ладонь к его щеке.

– Ши Мэй, как ты себя чувствуешь? У тебя что-нибудь болит?

На по-прежнему красивом лице Ши Мэя расцвела слабая улыбка.

– Почему мы оказались здесь? – спросил он, оглядевшись по сторонам. – И почему я потерял сознание?.. А! Учитель… Кхе-кхе… Ваш ученик оказался неспособен… Ваш ученик…

– Не разговаривай, – перебил Чу Ваньнин.

Он сунул в рот Ши Мэю какую-то пилюлю, после чего добавил:

– Раз очнулся, подержи во рту это лекарство – оно уничтожит яд. Только не глотай.

Ши Мэй послушно сунул пилюлю под язык и вдруг застыл в ошеломлении. Его лицо, и до этого бледное, стало почти прозрачным.

– Учитель, как вы получили эту рану? Вы весь в крови…

– Все в порядке, – отозвался Чу Ваньнин тем же раздражающе равнодушным голосом, способным кого угодно довести до белого каления.

Выпрямившись, Чу Ваньнин сказал, обращаясь к Мо Жаню:

– Придумай что-нибудь и доставь этих двоих в поместье семьи Чэнь.

– Хорошо! – немедленно кивнул он в ответ на просьбу наставника.

– Я пойду первым. Есть кое-что, о чем я хотел бы спросить у членов семьи Чэнь.

С этими словами Чу Ваньнин развернулся, намереваясь уйти. Только теперь, стоя лицом к непроглядному мраку ночи и утопающим в нем бескрайним полям, покрытым сухой травой, он наконец не выдержал и сдвинул брови, позволяя ужасной боли отразиться на лице.

Мышцы и кровеносные сосуды в его плече были разорваны пятью когтями призрачной распорядительницы. Чу Ваньнин запечатал свои сосуды, чтобы не потерять сознание от потери крови, но, как бы старательно он ни натягивал на лицо маску невозмутимости, в конечном счете он тоже был живым человеком.

И он тоже мог испытывать боль…

Шаг за шагом Чу Ваньнин продолжал идти вперед, и полы его свадебных одежд развевались на ночном ветру.

Все эти годы люди уважали его, боялись, но никто так и не осмелился встать подле него, и ни одна живая душа не заботилась о нем. Он давно к этому привык.

Юйхэн Ночного Неба, Бессмертный Бэйдоу.

Никто никогда его не любил, и никого не волновало, жив ли он, болен или уже мертв.

Казалось, с самого появления на свет Чу Ваньнин не нуждался в людской помощи, в поддержке и опоре и ему не требовалась ничья компания.

Так что не нужно кричать от боли или, того хуже, лить слезы.

По возвращении домой он сам перевяжет рану, вырежет участки разорванной загноившейся плоти, нанесет целебную мазь, и все будет хорошо.

И неважно, что никому нет до него дела.

Все эти годы он так или иначе прожил в одиночестве и прекрасно со всем справлялся. Он сможет о себе позаботиться.

Вскоре Чу Ваньнин добрался до ворот поместья семьи Чэнь. Однако не успел он пройти во двор, как услышал доносящиеся из дома душераздирающие крики.

Не думая о том, что его рана может снова открыться, Чу Ваньнин немедленно ворвался внутрь и увидел простоволосую госпожу Чэнь, которая с закрытыми глазами носилась по дому, преследуя сына и мужа. Единственной, кого она не замечала, была ее перепуганная дочь, которая сжалась в углу, трясясь от страха всем своим маленьким тщедушным телом.

Завидев вошедшего в дом Чу Ваньнина, господин Чэнь со своим младшим сыном немедленно бросились к нему с истошными криками:

– Бессмертный мастер! Мастер, спасите!

Заслонив их спиной, Чу Ваньнин скользнул взглядом по плотно зажмуренным глазам госпожи Чэнь и сердито воскликнул:

– Разве я не велел вам следить за тем, чтобы она не уснула?

– Мы не уследили! Моя супруга слаба здоровьем и обычно ложится очень рано. После вашего ухода она поначалу держалась, но потом ее одолела дремота, и она обезумела! Кричит и кричит без остановки…

Съежившегося позади Чу Ваньнина господина Чэня била дрожь, и от страха он даже не заметил, что бессмертный мастер одет в свадебный наряд и весь рукав у него в спекшейся крови.

– Что она выкрикивает? – нахмурился Чу Ваньнин.

Не успел господин Чэнь и рта открыть, как его обезумевшая супруга оскалилась и бросилась к ним, надрывно крича, но почему-то голосом молодой девушки:

– Подлые бессердечные твари! Подлые бессердечные твари! Вы заплатите своими жизнями! Я хочу, чтобы вы все умерли!

– Она одержима духом, – заключил Чу Ваньнин. Затем он обернулся к господину Чэню и сурово спросил: – Вам, должно быть, знаком этот голос?

Глаза господина Чэня беспокойно забегали.

– Незнаком. Не знаю, кто это, не знаю! – ответил он дрожащими губами, нервно сглатывая слюну. – Молю, господин бессмертный, спасите нас! Изгоните зло!

Госпожа Чэнь уже была совсем близко. Подняв вверх здоровую руку, Чу Ваньнин указал пальцем на одержимую женщину, и появившаяся откуда-то сверху молния создала вокруг госпожи Чэнь плотную запирающую завесу.

– Этот голос вам в самом деле незнаком? – холодно поинтересовался Чу Ваньнин, обернувшись к хозяину дома.

– В самом деле незнаком! Понятия не имею, кто это! – немедленно отозвался господин Чэнь.

Не желая больше тратить время на пустую болтовню, Чу Ваньнин вызвал Тяньвэнь и связал запертую внутри завесы госпожу Чэнь.

Ему следовало бы связать лозой господина Чэня, которого было бы гораздо легче и удобнее допрашивать, но Чу Ваньнин взял за правило не использовать Тяньвэнь на обычных людях без особой надобности. По этой причине он на время забыл о дрожащем господине Чэне, принявшись за допрос злого духа, которым была одержима его супруга.

Допрос духов отличался от допроса людей. Когда Тяньвэнь опутывала человека, тот начинал говорить правду, будучи не в состоянии терпеть ужасную боль. Допрашивая души умерших, Тяньвэнь создавала завесу, внутри которой могли находиться лишь Чу Ваньнин и сам призрак. За этой завесой душа могла снова принять облик, который имела при жизни, и рассказать Чу Ваньнину то, что он хотел знать.

Тяньвэнь резко вспыхнула, и огонь пробежал по всей лозе, достигнув госпожи Чэнь. Испустив истошный крик, женщина начала корчиться и биться в конвульсиях. Тем временем пламя на ивовой лозе, изначально красное, приобрело темно-голубой оттенок призрачного огня и поползло от госпожи Чэнь обратно к Чу Ваньнину.

Чу Ваньнин закрыл глаза. Призрачное пламя добралось до его ладони, а потом, не причиняя никакого вреда, по запястью и предплечью двинулось дальше, к груди, после чего погасло.

Все семейство Чэнь в страхе наблюдало за происходящим, не понимая, что делает господин бессмертный.

Ресницы Чу Ваньнина затрепетали, будто перья крыльев готовившейся взлететь птицы. Его глаза по-прежнему были закрыты, но перед его мысленным взором стал медленно проявляться сгусток белого свечения. Спустя несколько мгновений из луча света показалась белоснежная, словно яшмовая, женская ножка, а потом перед его глазами возникла молодая девушка лет семнадцати-восемнадцати на вид.

Глава 19

Этот достопочтенный расскажет вам одну историю

Девушка выглядела очаровательно. На ее овальном личике с белоснежной кожей блестели большие круглые глаза; одета она была в длинную светло-розовую юбку и такого же цвета курточку с длинными рукавами, а волосы были собраны в пучок и завязаны на затылке. В целом она производила впечатление незрелой и неопытной девицы, только-только вышедшей замуж. Стоя во мраке, девушка растерянно потерла глаза и огляделась по сторонам.

– Где… где я?

– Ты за завесой Возвращения к истине, которую создал я, – ответил Чу Ваньнин.

Девушка перепугалась и нерешительно спросила:

– Кто вы? Почему здесь так темно? Я вас не вижу, кто это говорит?

– Не помнишь?.. Ты уже мертва.

– Я уже… Я… – пролепетала девушка с широко раскрытыми от страха глазами.

Постепенно память вернулась к ней. Склонив голову, она прижала руки к груди и тихонько ахнула, не ощутив ни сердцебиения, ни мерного вздымания, какое бывает, когда человек дышит.

– Я… я уже умерла… – едва слышно пробормотала она.

– Оказаться за завесой Возвращения к истине может лишь душа умершего. Здесь ненависть рассеивается, позволяя призраку на время вновь обрести истинные характер и облик, которые он имел при жизни, потому это место и зовется «завесой Возвращения к истине».

Молодая девушка ненадолго задумалась, будто вызывая в памяти события своей прошлой жизни, а потом внезапно склонила голову и беззвучно заплакала.

– У тебя… осталась какая-то обида? – спросил Чу Ваньнин.

– Вы Янь-ван, владыка преисподней, или же Белый Дух, забирающий души в царство мертвых? Вы пришли, чтобы восстановить справедливость? – в слезах спросила девушка.

Чу Ваньнин прижал ладонь ко лбу.

– Я не Янь-ван и не Белый Дух.

Девушка продолжала тихо всхлипывать. Чу Ваньнин какое-то время молчал, давая ей время немного успокоиться, а потом добавил:

– Но я пришел, чтобы помочь тебе восстановить справедливость.

Услышав это, девушка подняла заплаканные глаза и радостно воскликнула:

– Значит, вы и правда господин Яньло!

Чу Ваньнин решил не углубляться в эту тему и задал следующий вопрос:

– Ты, должно быть, помнишь, что делала после смерти?

– Я не знаю… Не помню точно. Знаю лишь, что мне было очень, очень плохо. Я жаждала отомстить… Я хотела найти их… и хотела найти его…

В первые минуты после пробуждения души умерших обычно многое не могли вспомнить, но впоследствии все воспоминания к ним возвращались.

– Кого ты хотела найти? – продолжал терпеливо спрашивать Чу Ваньнин.

– Моего мужа, – тихо отозвалась девушка. – Его звали Чэнь Бохуань.

Чу Ваньнин вздрогнул. Чэнь Бохуань… Разве не так звали старшего из сыновей семейства Чэнь?

– Как… как тебя зовут? Откуда ты? – спросил он.

Иллюзорный мир по ту сторону завесы был заполнен энергией Тяньвэнь, поэтому почти все оказавшиеся внутри призраки отвечали на вопросы Чу Ваньнина искренне.

– Меня зовут Ло Сяньсянь, и я родом из Цайде, – честно ответила девушка.

– Перед приездом сюда я просматривал архивы города Цайде. Всего здесь живет более пятисот семей, и ни одна из них не носит фамилию Ло. Кем был твой уважаемый отец?

Девушка задумалась, потихоньку вызывая в памяти детали, и печаль в ее глазах стала еще глубже.

– Мой отец был ученым и жил в Цайде. Они с моим свекром были свояками и близкими друзьями. Несколько лет назад отец заболел чахоткой и скончался, а я осталась совсем одна.

– Как же ты умерла?

Замерев на мгновение, девушка вновь горько зарыдала, сквозь слезы продолжив рассказ:

– У меня не было иного пути, только смерть. Они… они обманом выведали у меня тайный рецепт пудры, оставленный отцом, били меня, бранили и осыпали угрозами, а потом вынудили покинуть Цайде. Я… Куда я, слабая девушка, могла пойти? На всем белом свете у меня не осталось никакой родни… Мир так велик, но куда мне было идти? Меня не приняли бы нигде, кроме загробного царства…

Стоило ей вспомнить события прошедшей жизни, как ее сердце, казалось, переполнили бесконечные страдание и тоска. Стремясь излить кому-нибудь душу, она продолжала говорить, хотя Чу Ваньнин больше не задавал ей вопросов.

Оказалось, что Ло Сяньсянь еще в раннем детстве осталась без матери. По словам отца, у нее был старший брат, но он пропал во время смуты в Нижнем царстве, и больше они его не видели, не знали даже, жив он или уже мертв. Когда брат пропал, Ло Сяньсянь не было и года. Впоследствии она пыталась вспомнить хоть что-нибудь о своем старшем брате, но разве мог еще не покинувший пеленок младенец что-то сохранить в памяти?

В семье Ло остались лишь двое – Сяньсянь и ее отец, ставшие друг другу опорой. Они долго скитались по свету и в конце концов осели в Цайде, поселившись в лачуге, которую построил ее отец.

В том году Ло Сяньсянь исполнилось пять лет. Старший сын семейства Чэнь, Бохуань, был старше ее на два года.

В то время семья Чэнь еще не сколотила состояние. Все большое семейство ютилось в двух комнатках маленького домика со стенами из кусков утрамбованной земли. В их крошечном дворике, прямо у низкой ограды, росло мандариновое дерево. Осенью его ветви тяжелели от спелых плодов и, перекидываясь через ограду, словно бы с любопытством заглядывали во двор лачуги семьи Ло.

Маленькая Ло Сяньсянь частенько запрокидывала голову и глядела на мандарины, болтавшиеся на ветках, как бумажные фонарики, что украшают улицы на Праздник фонарей. От природы замкнутая и застенчивая, девочка не играла с другими детьми. Одна-одинешенька она сидела на складном стульчике и послушно чистила соевые бобы, время от времени вновь задирая голову, чтобы бросить взгляд на растущее во дворе дома семьи Чэнь мандариновое дерево.

Блестящие на солнце золотистые плоды выглядели очень соблазнительно. Было легко представить, каким вкусным соком они были наполнены – сладким, с кислинкой.

Ло Сяньсянь жадно разглядывала их, сглатывая слюну, и у нее сводило щеки от желания попробовать хоть один.

Она, однако, даже не думала о том, чтобы протянуть руку и сорвать мандарин. Ее отец был образованным человеком, который не раз пытался сдать государственный экзамен и получить должность, но всякий раз терпел неудачу. Пусть он не смог выдержать экзамен, но это не лишило его твердости духа. Человек, который даже не смог получить степень сюцая[35], твердил дочери, что она обязана воспитать в себе качества «благородного мужа».

Уже к трем годам Ло Сяньсянь усвоила, что нельзя соблазняться богатствами и почестями, а нищета – не повод изменять своим идеалам. Каким бы жадным взглядом она ни пожирала эти мандарины, ее рука ни разу не поднялась, чтобы сорвать висящий совсем близко плод.

Как-то вечером, когда ее слабый здоровьем отец уже ушел спать, Ло Сяньсянь сидела во дворе и при свете луны, пыхтя, стирала белье. Дети в бедных семьях вынуждены рано взрослеть и брать на себя заботы о хозяйстве. Вот и эта девочка, засучив рукава, опустила тонкие ручки в наполненную водой деревянную кадку и добросовестно стирала, надув щеки от усердия.

Внезапно со стороны ворот донесся чей-то сиплый кашель. Во двор неверной походкой ввалился с головы до ног покрытый кровью молодой человек и пристально уставился на Ло Сяньсянь.

Девочка настолько испугалась, что даже забыла закричать.

Сквозь корку грязной запекшейся крови было видно, что дерзкий молодой человек весьма хорош собой. Ребенок и взрослый долго смотрели друг на друга, будто играли в гляделки, но в конце концов незнакомец первым отвел взгляд; он больше не мог стоять, а потому привалился к стене и медленно сполз по ней, усевшись на землю.

– Дай мне воды, – хрипло велел он, переведя дух.

То ли потому, что молодой человек не выглядел негодяем, то ли из-за того, что Ло Сяньсянь была очень доброй девочкой, она, хоть и боялась, с топотом помчалась в дом, налила в чашку чая, вернулась и даже поднесла ее прямо к его губам.

Молодой человек, не церемонясь, схватил чашку и, шумно заглатывая, выпил все без остатка, после чего вытер рот и, слегка приподняв веки, уставился на Ло Сяньсянь стеклянным взглядом.

Он молчал, и девочка тоже не произносила ни слова. Стоя в отдалении, она испуганно хлопала глазами, разглядывая незнакомца.

– Ты очень похожа на одного моего старого друга. – Молодой человек внезапно прищурился и скривил рот в мрачной улыбке, которая на его испачканном кровью лице получилась похожей на звериный оскал. – Особенно глаза, круглые-круглые. Так и хочется выковырять их, а потом наколоть на пальцы и проглотить по очереди.

Он произносил эти жуткие слова будничным, даже несколько шутливым тоном. Дрожащая от страха Ло Сяньсянь затряслась еще пуще и невольно зажмурилась.

– Эге, а ты девчушка разумная, – заметил молодой человек. – Да, так и держи их закрытыми, не таращься на меня, а то я могу и не удержаться.

Он говорил с северным акцентом, слегка заворачивая язык назад, отчего согласные звуки немного «журчали».

Незнакомец облизал потрескавшиеся губы и в заливавшем дворик лунном свете вдруг заметил растущее за оградой мандариновое дерево. Невесть отчего его глаза вдруг заблестели, но пробежавшие внутри зрачков искры погасли так же быстро, как и зажглись.

– Эй, девчушка, – позвал он, дернув подбородком.

Ло Сяньсянь не ответила.

– Сорви и почисти для меня мандарин.

Девочка наконец заговорила. Тонким, дрожащим, но решительным голоском она произнесла:

– Дяденька, это не наши мандарины, а чужие, поэтому их нельзя срывать.

Незнакомец опешил. Казалось, он о чем-то вспомнил, и его лицо помрачнело.

– Если я сказал «сорви», значит, иди и рви! Я хочу съесть мандарин, поэтому иди и сделай то, что велено!

Последние слова он почти прорычал. Создавалось ощущение, будто он не говорил, а выплевывал куски разгрызенных и застрявших между зубами слов.

Ло Сяньсянь дрожала от ужаса, но упрямо не двигалась с места.

Девочка обладала мягким и кротким нравом, но в душе была такой же, как ее испорченный до мозга костей отец.

– Не пойду.

Молодой человек едва заметно сощурил глаза и нахмурился.

– Да ты знаешь, с кем разговариваешь, соплячка?

– Если хотите воды, я… я вам налью. Голодны – дома есть еда. Но мандариновое дерево не наше, и я не могу срывать с него плоды. Отец говорит, что взять без спроса – значит украсть, а я буду как благородный муж, меня не подкупить богатством, а нищета – не… не повод измерять…

От волнения Сяньсянь оговорилась и сказала «измерять» вместо «изменять». Залившись румянцем, маленькая девочка пыталась отстаивать туманные идеалы, которые ей вдолбил отец, и, запинаясь, скопом выдавала все, что знала; однако под пристальным взглядом незнакомца ее ноги уже ходили ходуном, едва удерживая хозяйку.

Молодой человек сидел на земле не двигаясь.

Если бы в другое время он услышал от какого-нибудь мальчишки или такой же девчонки что-то в духе «взять без спроса – значит украсть», «не подкупить богатством», «нищета – не повод изменять своим идеалам», а еще «я буду как благородный муж», пф-ф-ф, он бы рассмеялся в голос.

Но сейчас ему было не смешно. Сильная, необузданная ненависть промчалась в его груди, топча сердце тяжелыми копытами.

– Больше всего на свете я ненавижу таких, как вы, так называемых… – Он оперся рукой о стену и, пошатываясь, поднялся на ноги. – Так называемых добродетельных людей, благородных мужей, героев и человеколюбов.

Под испуганным взглядом Ло Сяньсянь он медленно, подволакивая раненую ногу, подошел к свисавшей над оградой ветке мандаринового дерева. Поднял голову, жадно втянул носом аромат мандаринов, и его глаза вдруг вспыхнули огнем ненависти. Прежде чем Ло Сяньсянь успела понять, что произошло, молодой человек вцепился в ветвь и принялся свирепо трясти ее, пинать, толкать и колотить.

Мандарины срывались с веток и падали на землю, раскатываясь в разные стороны. Улыбающееся лицо незнакомца перекосилось, когда он торжествующе закричал:

– Вот вам «взять без спроса – значит украсть»! Вот вам «нельзя соблазняться богатствами и почестями»! Говорите, «нищета – не повод изменять своим идеалам»?

– Дяденька! Что вы делаете? Остановитесь! Отец! Отец!

Поначалу Ло Сяньсянь не хотела звать отца, ведь он был слабым и немощным ученым, который едва мог удержать в руке палочки для еды. Даже если бы он вышел, то ничего не смог бы сделать, но она все равно стала звать его, ведь, в конце концов, она была просто маленькой испуганной девочкой, которая и так терпела до последнего.

– Чего кричишь? Если твой отец выйдет, я и его срублю вместе с деревом!

Девочка в ужасе замерла, и ее круглые глаза наполнились слезами.

Их соседи, семья Чэнь, отправились в соседнюю деревню навещать родственников, так что некому было остановить этого сумасшедшего.

Безумец не успокоился, пока не стряс с дерева все мандарины, но и этого ему показалось мало. Он принялся один за другим топтать разбросанные по земле плоды и раздавил почти все, а потом вдруг вновь рассвирепел, с невесть откуда взявшейся силой подпрыгнул и, перескочив через ограду, оказался в соседском дворе. Там он отыскал топор и двумя-тремя ударами срубил дерево, после чего вернулся во двор дома Ло Сяньсянь и громко расхохотался.

Незнакомец все хохотал и хохотал, а потом внезапно замолчал, присел на корточки и уставился в никуда пустым взглядом.

Затем он неожиданно повернул голову и поманил Ло Сяньсянь рукой:

– Девчушка, подойди.

Ло Сяньсянь не двинулась с места. Стоя там, где стояла, она ковыряла землю матерчатыми туфельками, расшитыми желтыми цветочками.

Видя ее нерешительность, молодой человек смягчил тон и сказал со всем дружелюбием, на какое был способен:

– Подойди. У меня для тебя есть кое-что хорошее.

– Я… я не буду… Не, не пойду… – тихо-тихо заговорила Ло Сяньсянь.

Не успела она договорить, как молодой человек внезапно вновь разъярился и заорал:

– Если сейчас же не подойдешь, я пойду в дом и порублю твоего отца на куски!

Вздрогнув всем телом, Ло Сяньсянь все-таки двинулась к нему крошечными шажками, еле-еле переставляя подкашивающиеся ноги.

Незнакомец искоса взглянул на нее и поторопил:

– Давай быстрее, у меня нет времени на твои притопы и прихлопы.

Когда низко склонившей голову Ло Сяньсянь оставалось всего несколько шагов до него, молодой человек внезапно протянул руку и, схватив девочку, подтащил к себе. Ло Сяньсянь взвизгнула, но незнакомец тут же чем-то заткнул ей рот. Нечищеным, немытым мандарином в ошметках земли.

Разве могла Ло Сяньсянь в один присест съесть целый мандарин? Но молодой человек продолжал пихать его, вдавливая плод ей в рот и вымазывая лицо девочки липким соком. Этот безумец еще и злобно хохотал, размазывая мандарин по ее щекам в попытках просунуть его сквозь плотно сжатые губы Ло Сяньсянь.

– Ты хотела быть как благородный муж? Отказывалась есть краденое? А что же тогда сейчас у тебя во рту, а? Что у тебя во рту?

– У-у-у… Не… не хочу… Папа… Папа…

– Глотай.

Сощурив глаза, озаренные зловещим блеском, от которого бросало в дрожь, незнакомец просунул в рот Ло Сяньсянь последний кусочек мякоти.

– А ну, живо глотай!

Молодой человек на какое-то время замолчал, наблюдая за тем, как Ло Сяньсянь через силу заглатывает куски мандарина, продолжая неразборчиво, сквозь слезы, звать отца, а потом внезапно улыбнулся. И улыбка эта пугала гораздо больше его некогда искаженного яростью лица.

Довольный, он погладил Ло Сяньсянь по голове и мягко произнес:

– Зачем тебе звать отца? Разве такой старший братик, как я, не лучше? Как тебе мандарин, который дал братик? Сладкий? Вкусный?

Он поднял с земли другой мандарин.

На этот раз он не стал запихивать его девочке в рот, а аккуратно очистил от кожуры и снял с него налипшие белые волокна; потом протер руки, разделил мандарин на дольки и поднес одну к губам Ло Сяньсянь.

– Если тебе понравилось, съешь еще, – тихо сказал молодой человек.

Ло Сяньсянь понимала, что столкнулась с душевнобольным, и ей оставалось только подчиняться. Опустив голову, она молча жевала предложенную сумасшедшим дольку. Кисло-сладкий сок был таким вкусным, что у нее заурчало в животе…

Продолжая сидеть на корточках, молодой человек долька за долькой скармливал ей мандарин. Неожиданно он пришел в такое прекрасное расположение духа, что даже начал напевать себе под нос какую-то песенку.

На водной глади – россыпь лепестков,

Донесся с берега манящий шепот струн.

Я к краю света мчу под стук подков,

О, славься, молодость! Да буду вечно юн!..

Его голос звучал хрипло, будто шуршал у него в горле, как сквозняк внутри бамбуковой корзины. Из всей песни Ло Сяньсянь смогла разобрать лишь несколько строк:

– Эй, девчушка… – позвал молодой человек.

Ло Сяньсянь не ответила. Он скривился, с досадой прищелкнув языком, и, обхватив рукой лицо девочки, притянул ее к себе поближе.

– Дай мне взглянуть в твои глаза.

Ло Сяньсянь задрожала. Не в силах сопротивляться, она могла лишь ждать, пока незнакомец вдоволь наглядится. Тот же поднес испачканные в запекшейся крови пальцы к ее лицу и цунь за цунем ощупал всю кожу вокруг ее глаз.

– Так похожи, – наконец сказал он.

Девочка всхлипнула и зажмурилась. Она боялась, что этому безумцу внезапно взбредет в голову выдавить ей глазные яблоки так же, как он давил тот мандарин.

Молодой человек, однако, лишь тихо и мрачно сказал ей:

– Не ты ли учила меня, что «нельзя соблазняться богатствами и почестями», а «нищета – не повод изменять своим идеалам»? Братик тоже научит тебя кое-чему.

– У-у-у…

– Открой глаза.

Но Ло Сяньсянь только плотнее сжала веки. Молодой человек с раздражением гоготнул и хрипло произнес:

– Да не буду я выковыривать их, открывай! Думаешь, если будешь держать глаза закрытыми, я не смогу их выколоть?

Девочке пришлось повиноваться и распахнуть свои большие круглые глаза. Тонкие длинные ресницы трепетали, а слезы крупными каплями стекали вниз по ее щекам. Почему-то несчастное выражение ее испуганного лица вызвало у молодого человека радость; он вдруг разжал руку, которой сжимал щеки Ло Сяньсянь, несколько мгновений подержал ее в воздухе, а затем легонько похлопал девочку по голове.

Он вновь пристально взглянул в глаза Ло Сяньсянь, и уголки его губ тронула дрожащая улыбка. Затем его лицо вновь перекосило, и, помимо злобы, на нем отразилась глубокая печаль.

– Есть в Линьи один человек, ему всего двадцать, но его сердце уже мертво.

Сказав это, он развернулся и исчез в ночной тьме.

Лишь беспорядок на земле служил доказательством того, что этот человек, с ног до головы перемазанный кровью, поздней ночью побывал здесь.

Глава 20

Этот достопочтенный расскажет вам одну историю (2)

На следующее утро семья Чэнь вернулась от родственников. Войдя во двор, они увидели срубленное мандариновое дерево и разбросанные повсюду смятые плоды. Поблизости находилось не так много домов, и лишь семья Ло была их ближайшим соседом; кроме того, они вспомнили, как жадно Ло Сяньсянь каждый день разглядывала мандарины, и тут же пришли к выводу, что это безобразие – ее рук дело. Более того, непутевый ребенок не только оборвал их мандарины, но еще и из зависти срубил их дерево!

Семья Чэнь немедленно отправилась к господину Ло жаловаться. Он тут же подозвал дочь и сердито поинтересовался, она ли это сделала.

Девочка, плача, ответила, что это была не она. Затем ее спросили, она ли срубила дерево, и Ло Сяньсянь вновь сказала: «Не я». А потом ей задали вопрос: «Ела ли ты чужие мандарины?»

Не умевшей врать Ло Сяньсянь ничего не оставалось, кроме как признаться, что ела.

Но не успела она ничего объяснить, как ее отец пришел в ярость и приказал ей опуститься на колени, а потом принялся безжалостно бить ее по рукам линейкой для наказаний прямо на глазах у семьи Чэнь.

– Воистину, воспитывать девочку во сто крат труднее, чем мальчика! – приговаривал господин Ло, осыпая дочь ударами. – Совершить подобный бесчестный поступок в столь юном возрасте! Ты покрыла позором и себя, и своего отца! В наказание ты сегодня останешься без еды, а еще три дня простоишь лицом к стене, дабы подумать над своим поведением и прийти к раскаянию…

– Отец, это сделала не я! Правда не я!

– Ты еще будешь мне перечить?

Ло Сяньсянь никто не поверил. Несмотря на смуту, царившую в Нижнем царстве, жизнь в Цайде протекала спокойно и размеренно; его населяли простые и честные люди, которые даже не запирали двери на ночь. Кто мог поверить, что дерево поломал какой-то прибежавший посреди ночи сумасшедший, перемазанный кровью?

Кожа на маленьких ручках Ло Сяньсянь полопалась от ударов, и из порезов сочилась кровь.

Члены семейства Чэнь невозмутимо наблюдали за наказанием. Лишь старший из сыновей дергал мать за подол, желая что-то сказать, но та не обращала на него никакого внимания. Поняв, что его не желают слушать, мальчик нахмурил серьезное личико и тихо стоял рядом. Он проникся состраданием к Ло Сяньсянь, и ему больше не хотелось смотреть, как ее бьют.

Вечером Ло Сяньсянь не осмелилась войти в дом и осталась с жалким видом стоять у стены под стрехой, отбывая наказание.

Ее отец принадлежал к ученому сословию и из всех пороков больше всего ненавидел воровство. Кроме того, если этот закоснелый консерватор на чем-нибудь зацикливался, разговаривать с ним было бесполезно: он оставался глух к чужим доводам.

У Ло Сяньсянь с утра и крошки во рту не было, поэтому голова девочки уже кружилась от голода.

Вдруг она услышала, как кто-то шепотом зовет ее:

– Сестричка Ло!

Девочка обернулась и увидела высунувшееся из-за края стены личико. Это был тот самый старший сын семейства Чэнь, Чэнь Бохуань, который днем пытался попросить у матери снисхождения к Ло Сяньсянь.

Чэнь Бохуань оглянулся по сторонам и, видя, что рядом никого нет, быстро перебрался через глинобитную стену. За пазухой у него был сверток с горячей паровой булочкой маньтоу, которую он без лишних слов сунул в руку девочке.

– Я знаю, что ты простояла у этой стены весь день и ничего не ела. Возьми эту маньтоу и ешь быстрее.

– Я…

По натуре стеснительная, Ло Сяньсянь, прожив в этом доме уже много месяцев, за все время едва ли перекинулась с соседским мальчиком и парой фраз. Теперь же, когда он внезапно оказался совсем рядом, девочка невольно попятилась и стукнулась головой о стену.

– Я не могу ее взять… – запинаясь, пробормотала она. – Отец запретил… Он сказал…

Ло Сяньсянь еще долго что-то лепетала, но так и не смогла выговорить ни одного связного предложения.

– Ой, да твой отец только и делает, что днями напролет сыплет умными словами, – отмахнулся Чэнь Бохуань. – И чего ты его слушаешь? Если не будешь ничего есть, заболеешь. Ешь, а то остынет.

От белого, теплого маньтоу поднимался легкий пар. Наклонив голову, девочка смотрела на булочку, шумно сглатывая слюну. Она настолько обессилела от голода, что ей уже было все равно, похожа она на благородного мужа или нет; девочка схватила маньтоу и, сопя, умяла ее за несколько укусов.

Закончив есть, Ло Сяньсянь подняла на мальчика свои большие круглые глаза и произнесла первую цельную фразу:

– Мандариновое дерево срубила не я, и воровать я не собиралась.

Чэнь Бохуань опешил было, но потом с улыбкой ответил:

– Ага.

– Но мне никто не верит…

Под его взглядом, в котором не было и тени презрения, сердце Ло Сяньсянь потихоньку таяло, как и ее заледеневшая в душе обида. Девочка всхлипнула, открыла рот и, утирая слезы, прорыдала:

– Они мне не верят… Я не крала… не крала…

– Я знаю, что ты не крала. – Чэнь Бохуань робко похлопал ее по спине, не зная, как еще ее утешить. – Ты каждый день подходила и глядела на ветку, но ни разу не сорвала ни одного мандарина. Если бы хотела, давно бы стащила один…

– Это не я! Не я!

Ло Сяньсянь заревела еще пуще, размазывая по лицу слезы и сопли. Чэнь Бохуань вновь похлопал ее по спине.

– Не ты это, не ты.

Так они стали друзьями.

Чуть позже в Цайде узнали о том, что в соседнем поселке произошло убийство. Рассказывали, что однажды ночью, за несколько дней до происшествия, выпачканный в крови с ног до головы разбойник вломился в чей-то дом и потребовал предоставить ему ночлег. Хозяин отказал, и разбойник зарезал всю семью, после чего безмятежно проспал всю ночь прямо в полной трупов комнате, а на следующий день, довольный собой, ушел восвояси. Ладно бы просто ушел – он обмакнул палец в кровь и прямо на стене написал длиннющее сочинение, в котором перечислил все свои «подвиги», будто боясь, что народ Поднебесной может не узнать о существовании такого урода.

Слухи об этом происшествии распространялись быстрее лесного пожара и в конце концов дошли до Цайде. Сопоставив время, люди поняли, что это произошло в тот самый вечер, когда Ло Сяньсянь, по ее словам, встретила «сумасшедшего дядю».

Господин Ло вместе со всем семейством Чэнь мигом прикусили языки.

Как только недоразумение было улажено, отношения между двумя семьями улучшились. Супруги Чэнь заметили, какой трудолюбивой и умной девочкой была Ло Сяньсянь, которая к тому же обещала вырасти настоящей красавицей. Они поняли, что с их материальным положением найти невестку лучше было бы трудно, поэтому взяли и устроили помолвку Ло Сяньсянь с Чэнь Бохуанем. По достижении их совершеннолетия брак должна была узаконить официальная церемония.

Господин Ло, видя, как дружна его дочь с Чэнь Бохуанем, с радостью дал на то свое согласие.

Летели дни. Если бы господин Ло, с его любовью ко всему изящному и возвышенному, не увлекался возней с ароматическими смесями, судьба обеих семей сложилась бы именно так, как они все поначалу и предполагали: их жизнь протекала бы в бедности, но в то же время в спокойствии, как у всех порядочных людей.

Однако господин Ло, к большому сожалению, случайно создал пудру «Байде».

В аромате этой пудры не было ничего особенного, и она почти ничем не отличалась от других косметических порошков, которыми пользовались в городе. У нее было лишь одно несравненное преимущество перед обычными пудрами: ее аромат держался на теле больше ста дней.

Аромат «Байде» сохранялся в течение долгого времени и не ослабевал, а именно этого и жаждал рядовой покупатель. Господин Ло, впрочем, придерживался мнения о том, что «всякое дело ничтожно, и только знание – путь к высокому», а потому даже не собирался продавать свою пудру, считая, что таким образом утратит свой ученый статус.

Кроме потенциальных покупателей, нашлись, конечно, и другие, у кого пудра вызвала жгучий интерес.

Госпожа Чэнь множество раз пыталась выведать у господина Ло рецепт или хотя бы подбить его открыть собственную лавку, но всякий раз получала отказ. Опасаясь выставить себя в невыгодном свете, госпожа Чэнь перестала поднимать эту тему, но в глубине души твердо вознамерилась добиться своего.

В год, когда Ло Сяньсянь исполнилось пятнадцать и она достигла брачного возраста, госпоже Чэнь представилась возможность наконец исполнить задуманное. Слабый здоровьем господин Ло заболел чахоткой и, промучившись несколько дней, испустил дух. Семья Чэнь на правах будущих родственников помогла Ло Сяньсянь с похоронами и поддержала ее в горе.

Растроганная до слез Ло Сяньсянь не знала, что госпожа Чэнь замыслила под предлогом уборки порыться в вещах покойного господина Ло и умыкнуть рецепт пудры.

В тот вечер взволнованная госпожа Чэнь поднесла к лампе листок с рецептом, но стоило ей взглянуть на него, как глаза у сей предприимчивой женщины полезли на лоб.

Почерк господина Ло был настолько небрежен и коряв, что разобрать эти одухотворенные каракули «травяного письма» не смог бы никто. Госпожа Чэнь битый час таращилась на бумагу, но так и не сумела понять ни одного иероглифа. Ничего не поделаешь – оставалось лишь тихонько вернуть рецепт на место.

Несколько месяцев спустя, когда Ло Сяньсянь уже почти справилась с болью утраты, госпожа Чэнь позвала девушку к себе в гости. За праздной беседой она «случайно» заговорила о пудре «Байде».

Тогда Ло Сяньсянь подумала: если рецепт останется лежать у нее дома, от него не будет никакого проку, а тетушка Чэнь к ней очень добра, так почему бы не отдать рецепт ей, если она интересуется пудрой? Так Ло Сяньсянь отыскала в отцовских бумагах рецепт пудры и не только передала его госпоже Чэнь, но еще и помогла разобрать, что там было написано, и получить точный способ изготовления.

Добыв рецепт, ликующая госпожа Чэнь немедленно уговорила мужа открыть свою лавку по продаже пудры.

Конечно, в то время женщина все еще дорожила своей нежной и умной будущей невесткой, которая с возрастом становилась все прекраснее. Несмотря на бедность и несчастья, преследовавшие ее семью, Ло Сяньсянь расцвела, и на ее редкую красоту заглядывались многие местные молодые люди.

Дабы не упустить из-под носа такую чудесную девушку, госпожа Чэнь решила поскорее организовать бракосочетание Ло Сяньсянь и своего старшего сына. Однако, согласно обычаям Цайде, после кончины родителей Ло Сяньсянь должна была соблюдать траур три года, и в течение этого времени играть свадьбу было нельзя. Госпожа Чэнь, однако, не могла ждать так долго. Так и сяк поломав голову над проблемой, она наконец кое-что придумала.

В тот день Ло Сяньсянь плела косы дочке семейства Чэнь. Они с девочкой были очень дружны; она целыми днями ходила хвостиком за Ло Сяньсянь, крича «сестрица Ло то», «сестрица Ло это».

Госпожа Чэнь вышла во двор и позвала Ло Сяньсянь в дом, где сказала ей:

– Сяньсянь, вы с Бохуанем с самого детства очень близки и к тому же уже давно помолвлены. Теперь, когда твой отец уже не с нами, а ты осталась одна-одинешенька, твоя жизнь стала невероятно тяжела. Предполагалось, что уже в этом году ты станешь женой моего сына, но из-за трехлетнего траура свадьба отсрочивается. Твоя тетушка подумала: сколько же тебе будет, когда три года траура наконец пройдут?

Ло Сяньсянь молча склонила голову. Она была сообразительной и почти сразу поняла, к чему клонила госпожа Чэнь. Щеки девушки слегка зарделись.

Госпожа Чэнь продолжила, полностью оправдав ожидания девушки:

– Жить в одиночестве – трудно и утомительно. Почему бы тебе не выйти замуж за Бохуаня тайно? Мы запрем все двери и не станем болтать об этом, и вы сможете совершить поклоны Земле и Небу, не боясь, что кто-нибудь узнает. А если станут спрашивать, скажешь, что просто живешь в доме у тетушки, дабы заботиться о ней. Так мы сможем соблюсти обычай и избежать порицания, да и душе твоего отца в загробном мире будет спокойно. По прошествии же трех лет мы устроим для вас настоящую пышную свадьбу. Нравится ли тебе такая мысль?

Казалось, госпожа Чэнь искренне радела о счастье Ло Сяньсянь. Добрая и невинная девушка, никогда не думавшая о людях плохо, сразу согласилась, даже не подозревая, какая тьма могла скрываться в человеческом сердце.

Впоследствии семья Чэнь смогла разбогатеть на продаже пудры «Байде», и тогда они купили в Цайде большой участок земли, отремонтировали стоящий там старый дом и переехали из своей старой лачуги в новое просторное жилище. Ло Сяньсянь же, укрытая за воротами поместья Чэнь, стала среди своих домочадцев тенью и редко могла открыто появиться на улице.

Все в городе думали, что Ло Сяньсянь жила в их поместье, потому что добрая госпожа Чэнь взяла на себя заботу о девушке. Никто и понятия не имел, что она давно стала супругой Чэнь Бохуаня.

Ло Сяньсянь чувствовала обиду за то, что ей приходилось так жить, но не жаловалась, понимая, что свекровь устроила это для ее же блага, надеясь избежать слухов, распускаемых злыми языками. Кроме того, Чэнь Бохуань любил ее всем сердцем, и супруги жили душа в душу, счастливо и без забот, с нетерпением ожидая конца траура, когда наконец можно будет провести церемонию и жить нормально, как все.

Однако дня своей свадьбы Ло Сяньсянь так и не дождалась.

Дела у семьи Чэнь шли все лучше, а Чэнь Бохуань был довольно красивым юношей, которым стали интересоваться не только уроженки Цайде, но и дочери из богатых семей, живущих в соседних селениях. Мало-помалу госпожа Чэнь начала сомневаться в том, стоило ли по-настоящему женить своего сына на Ло Сяньсянь.

Она устроила помолвку между этой девушкой и своим старшим сыном еще в их детстве и лишь по той причине, что тогда их семья была бедна и они не могли себе позволить невестку получше. Потому и пришлось второпях хватать Ло Сяньсянь под белы ручки и устраивать этот брак.

Кто же мог предвидеть, что настанет день, когда дела семейства Чэнь резко пойдут в гору? Теперь, глядя на Ло Сяньсянь, госпожа Чэнь начала считать, что той недостает ума и широты души и вообще она совсем как ее покойный папаша, такая же упрямая и недалекая. Словом, смотреть противно.

Госпожа Чэнь стала немного жалеть о своем былом решении. Однако появление барышни Яо превратило это «немного» в «очень сильно».

Барышня Яо, дочь начальника уезда, юбкам предпочитала доспехи, а вышиванию – мужские развлечения. Однажды, возвращаясь верхом с охоты, она заехала в лавку семьи Чэнь, чтобы купить пудры. Пудру она так и не купила, зато ей приглянулся хлопочущий в лавке прелестный молодой господин.

Этим господином был не кто иной, как тайный муж Ло Сяньсянь, Чэнь Бохуань.

Глава 21

Этот достопочтенный расскажет вам одну историю (3)

Вернувшись домой, темпераментная барышня Яо, позабыв о еде и питье, пристала к отцу, умоляя побольше разузнать о человеке по имени Чэнь Бохуань. Он был уже женат, но о его тайной свадьбе никто не знал. Люди понятия не имели даже о той помолвке, что когда-то заключили семьи Чэнь и Ло.

Немудрено, что барышне Яо доложили: молодой господин Чэнь все еще холост.

Собрав некоторые сведения, начальник уезда пришел к выводу, что этот Чэнь-младший – достойный молодой человек покладистого нрава, и к тому же из хорошей семьи. В результате он отправил к семье Чэнь посланца с предложением обсудить сватовство.

Глава семьи, господин Чэнь, готов был рвать на себе волосы от досады. Деликатно попросив посланца передать начальнику уезда, что им нужно подумать, супруги Чэнь заперли двери и принялись ругаться.

– Вечно ты спешишь! – кричал господин Чэнь. – После смерти этого нищего ученого его дочь должна была три года соблюдать траур, и, если бы ты не заставила их тогда вступить в брак, нам бы сейчас было не о чем жалеть! Только погляди, что ты устроила!

– Винишь во всем меня? – огрызнулась госпожа Чэнь. – Разве не ты тогда первым предложил устроить их помолвку? Шутка ли – дочь начальника уезда! Разве эта Сянь… эта Ло Сяньсянь может сравниться с ней?

Побагровевшие от криков, два старика продолжали скандалить за закрытой дверью, пока не выбились из сил. Они стояли по разные стороны стола и пыхтели, пытаясь отдышаться.

– Что же нам делать? – спросил господин Чэнь. – Может, откажем начальнику уезда?

– Ни в коем случае, – отрезала госпожа Чэнь. – Благодаря браку с дочерью семейства Яо наша семья приобретет еще большее богатство и почет!

Господин Чэнь рассердился:

– И что, по-твоему, барышня Яо может стать младшей женой? Правда, что ли? У нашего сына уже есть первая жена, куда ему девать еще одну? Да ты посмотри только, как сильно они с Сяньсянь любят друг друга!

Госпожа Чэнь долго молчала. Внезапно ее глаза заблестели, и она пробормотала:

– Муженек мой Чэнь, я тут подумала… а ведь о браке Ло Сяньсянь и нашего сына никто, кроме нас, членов семьи Чэнь, и слыхом не слыхивал.

Она замолчала. Господин Чэнь замер, внезапно осознав, что его благоверная имела в виду.

– Ты… ты хочешь сказать, что… – Господин Чэнь задрожал, наполовину испуганный, наполовину взбудораженный.

– Раз никто ничего не знает, то свадьбы, считай, и не было, – продолжила госпожа Чэнь. – Надо только придумать, как ее прогнать, и все. Не получится по-хорошему – прибегнем к силе. Все кругом знают, что наш сын не женат. Кроме того, помнишь тот случай, когда она в детстве якобы украла наши мандарины? Если мы все сплотимся против нее, то она, как и тогда, сможет кричать сколько угодно – никто ей не поверит!

Подойдя к двери, господин Чэнь удостоверился, что та заперта. Затем он торопливо подошел к жене, и они двое, стараясь говорить как можно тише, начали шушукаться, договариваясь о плане действий с таким единодушием, будто не они только что ссорились, как два бойцовых петуха.

– Боюсь, твой способ не подойдет, – покачала головой госпожа Чэнь.

– Почему это?

– Наш сын ни за что на это не согласится. Он с детства обожает Ло Сяньсянь. Если ты прикажешь ему порвать с ней, разве он послушается?

Госпожа Чэнь ненадолго задумалась. Внезапно она хлопнула мужа по руке и заявила:

– Не волнуйся. Доверь это дело мне, и я все улажу.

Через какое-то время госпожу Чэнь внезапно поразил тяжелый недуг, и притом весьма загадочный: сколько лекарь ни осматривал ее, так и не смог понять, что с ней случилось. Женщина, однако, целыми днями была не в себе и постоянно бредила, утверждая, что в нее вселился злой дух.

Господин Чэнь не находил себе места от беспокойства. Он пригласил в дом солидного и представительного даоса с метелкой из конского волоса, который погадал, посчитал что-то на пальцах, а потом сказал, что что-то внутри семьи вредит госпоже Чэнь и, если ничего не предпринять, женщина не доживет и до конца года.

Всегда проявлявший к родителям особую почтительность, Чэнь Бохуань встревоженно спросил:

– Что же вредит матушке?

Даос долго ходил вокруг да около, но в конце концов сказал, что всему виной некая «не видящая света красавица».

Все присутствующие обомлели. Братья Чэнь один за другим повернули головы к стоящей поодаль Ло Сяньсянь.

Ло Сяньсянь была потрясена не меньше.

На самом деле ей с детства часто говорили, что она родилась под несчастливой звездой и приносит несчастья всем, кто оказывается рядом с ней. Появившись на свет, она убила свою мать, потом сгубила старшего брата, а затем и отца.

А теперь на нее снова указывали пальцем, говоря, что она собирается погубить свою свекровь.

Вся семья Чэнь страшно всполошилась. Братья по очереди уговаривали ее уйти; мол, никто за пределами дома не знал о ее замужестве и ее репутация совершенно чиста, так что они могли бы дать девушке немного денег и та нашла бы себе другую семью.

Ло Сяньсянь была встревожена и напугана. Она действительно боялась, что ее присутствие могло привести к смерти госпожи Чэнь, и из-за этого проплакала весь день.

Чэнь Бохуань печалился, видя ее слезы, но его мать увядала с каждым днем, и это ставило молодого человека перед горьким выбором. Ему не хотелось, чтобы Ло Сяньсянь покинула семью, но и выносить страдания матери он тоже не мог. От постоянных переживаний сам Чэнь Бохуань быстро исхудал почти вдвое.

Остальные братья не трудились в лавке. Однажды, когда старшего брата не было дома, они пришли к невестке, которая сидела в теплице с цветами и делала пудру «Байде». Ворвавшись туда, они от злости сбросили на пол всю посуду и случайно опрокинули чашу с пудрой прямо на девушку. В тот миг, казалось, ее одуряющий аромат въелся даже в кости Ло Сяньсянь, так глубоко, что вовек не отмыть.

Братья окружили ее, наперебой крича что-то о женской добродетели и о том, что жены и дочери всегда будут стоять ниже родителей. Ло Сяньсянь, однако, обладала отменной стойкостью. Робкая, но упрямая, она плакала и повторяла, что не хочет уходить, а потому умоляет их придумать какой-нибудь другой способ.

Средний брат разозлился и влепил ей пощечину, выкрикнув:

– Ты, рожденная под несчастливой звездой, вот-вот угробишь нашу матушку! Думаешь, твой отец умер бы, если бы ты раньше исчезла? А твоя мать? Пропал бы без вести твой брат?

Стоило одному ударить девушку, как остальные тут же подбежали и, окружив Ло Сяньсянь, начали бить ее руками и ногами, выкрикивая:

– Убирайся! Губительница! Ты приносишь одни беды!

Младшие братья Бохуаня были с матерью заодно и давно знали о ее замыслах. Воспользовавшись отсутствием старшего брата, они общими силами выгнали Ло Сяньсянь из дома, угрожая избить ее, если осмелится вернуться. Семьи у нее нет, так что некому за нее мстить, если ее забьют до смерти.

В ту ночь был сильный снегопад. Избитую Ло Сяньсянь, всю в синяках и кровоподтеках, вышвырнули в снег, и одна из вышитых туфелек слетела с ее ноги.

Девушка медленно брела вперед, и из ее груди рвались наружу сдавленные рыдания, напоминавшие предсмертный крик детеныша дикого зверя.

Стремительно темнело. В такую снежную ночь редкие люди рискнули бы выйти из дома. Ло Сяньсянь же ползла вперед в темноте, где земля была неотличима от неба. Она не знала, куда идет, и не знала, куда бы могла отправиться.

Братья Чэнь были правы. У нее не было ни семьи, ни отца, ни брата. Некому было заступиться за нее, и не было никого, кто бы мог ее приютить.

В этом белоснежном, добродетельном и справедливом мире для нее не было места.

Ло Сяньсянь никогда не отличалась крепким здоровьем, а сейчас ее к тому же выкинули на улицу в тонкой и легкой одежде, поэтому девушка дрожала от холода. Ее ноги быстро одеревенели, и она совсем перестала их чувствовать.

Так она приползла на окраину, к храму, где поклонялись призрачной распорядительнице, и укрылась внутри от снега. Ее губы посинели от холода, но на сердце, замершем от горя, было еще холоднее.

Подняв голову, Ло Сяньсянь устремила взгляд на ярко раскрашенную статую в красных одеждах, и из глаз девушки хлынули слезы. Она припомнила, что по обычаям Нижнего царства на свадебной церемонии должен присутствовать распорядитель. На ее же свадьбе не было никого, а весь наряд состоял лишь из воткнутого в волосы красного цветка. С широкими улыбками на лицах они с Чэнь Бохуанем повернулись друг к другу и совершили земной поклон.

Может быть, тот тайный брак был лишь сном, а лицо красавицы, отразившееся в тусклом бронзовом зеркале в тот день, – мимолетным видением, порожденным силой ее сокровенного желания?

Ло Сяньсянь опустилась на колени перед статуей призрачной распорядительницы и, с трудом двигая свое замерзающее тело, трижды поклонилась ей.

– Да станут сплетенные локоны символом супружеской любви, – бормотала она, улыбаясь, но по ее щекам текли слезы. – Нынче ночью… ждет вас… супружеское счастье…

У нее все сильнее кружилась голова. Перед глазами все плыло. В серебристой пелене, что заволокла ей глаза, девушка вновь увидела тот старый дворик и маленькую девочку, которая плакала, крича: «Это не я! Не я! Я не крала мандарины!»

Страшна людская молва: ложь, повторенная тысячу раз, становится правдой. Как никто не поверил ей тогда, так и не поверят сейчас.

Ло Сяньсянь знала, что, даже если она кинется обратно к людям и попытается рассказать о своей беде, скажет, что она на самом деле жена Чэнь Бохуаня, ей никто не поверит. Она по-прежнему была той девочкой, что, наказанная, стояла у глинобитной стены, и не было никого, кому она могла бы пожаловаться на несправедливость.

Ничего так и не изменилось.

Разве что тогда еще нашелся мальчик, который перелез через стену и сунул ей в руки белую дымящуюся маньтоу, сказав: «Ты наверняка голодна. Вот, держи».

Теперь же… Этот человек, где он теперь?

Забеспокоится ли он, вернувшись домой и не найдя ее? Или же тайком вздохнет с облегчением, радуясь, что теперь никто не погубит его матушку?

Ло Сяньсянь свернулась клубком на полу храма. Льющиеся из ее глаз слезы мало-помалу иссякли.

– Госпожа распорядительница, – прошептала девушка, – я хочу быть с ним. Я его жена… На нашей свадьбе не было распорядителя. Вы – распорядительница для умерших, и вам нет дела до живых. Но я… я лишь вам… лишь вам могу сказать…

Ло Сяньсянь звеняще всхлипнула, будто рассыпаясь на осколки, и произнесла свои последние слова:

– Я не лгала…

«Я не лгала».

Всю ночь с неба тихо падал снег.

А на следующее утро проходившие мимо храма горожане нашли окоченевшее тело Ло Сяньсянь.

Часть пятая

Когда впервые в этой жизни я повстречался с вами, господин

Глава 22

Учитель этого достопочтенного в ярости

Выслушавший ее рассказ Чу Ваньнин был невероятно зол. Ему очень хотелось сейчас же схватить Тяньвэнь и безжалостно отхлестать супругов Чэнь. Он, однако, не мог открыть глаза и начать проклинать их: сделай он это, завеса Возвращения к истине тут же исчезнет. Душа же может быть помещена за эту завесу лишь однажды, так что если он откроет глаза, то никогда не услышит, что Ло Сяньсянь скажет дальше.

По этой причине Чу Ваньнину пришлось сдержать свой пылающий гнев и продолжить слушать рассказ Ло Сяньсянь.

После смерти она ничего не чувствовала и ничего не понимала. Единственной, кого она видела, была роскошно одетая женщина, удивительно похожая на статую призрачной распорядительницы из храма.

Появившись перед Ло Сяньсянь, призрачная распорядительница негромким, мягким тоном спросила:

– Ты не смогла разделить с Чэнь Бохуанем брачное ложе при жизни, так желаешь ли разделить с ним могилу?

– Я желаю… желаю этого! – торопливо закивала Ло Сяньсянь.

– В таком случае позволим ему немедленно последовать за тобой, согласна?

Согласие почти сорвалось у девушки с языка, но неожиданная мысль заставила ее опомниться.

– Я умерла?

– Верно. Я – призрачная распорядительница свадеб загробного мира, и в моих силах выполнить твое заветное желание – даровать счастливый брак.

– Но если он последует за мной, то он… тоже умрет? – растерянно сказала Ло Сяньсянь.

– Именно так. Но небеса сострадательны, и смерть значит так же мало, как и жизнь. Умереть – как закрыть глаза; так в чем же разница?

Услышав это, Чу Ваньнин подумал: «Эта призрачная распорядительница и впрямь подстрекала людей загадывать ей посмертные желания, исполнение которых требовало отнять чью-то жизнь. Подумать только, до чего злое божество».

Однако Ло Сяньсянь, хоть и умерла несправедливо обиженной, не превратилась в злого духа.

– Нет, – медленно покачала головой девушка, – не надо его убивать, он ни в чем не виноват.

Призрачная распорядительница мрачно рассмеялась:

– У тебя доброе сердце. Но получишь ли ты что-нибудь взамен за свою доброту?

Она не стала давить на Ло Сяньсянь. Как божество, она могла лишь подтолкнуть человека загадать жестокое желание, но не принудить его.

Постепенно ее фигура растаяла в воздухе, и затихающий голос произнес:

– На седьмой день твоя душа вернется на землю. Когда ты вновь окажешься в мире живых, отправляйся в поместье Чэнь и взгляни, что там происходит. После этого я снова приду и задам тебе тот же вопрос. Посмотрим, не станешь ли ты сожалеть о своем добросердечии.

На седьмой день дух Ло Сяньсянь вернулся в мир живых. Охваченная нетерпением, она плавно летела вдоль старой знакомой дороги к поместью Чэнь, желая в последний раз увидеть своего мужа.

Она никак не ожидала увидеть поместье богато украшенным и освещенным множеством фонарей. Зал для приема гостей был заставлен свадебными подарками, а на дверях висел огромный иероглиф «двойное счастье». Лицо госпожи Чэнь так и лучилось здоровьем – от таинственной болезни не осталось и следа. Она с широкой улыбкой раздавала указания слугам, веля им украсить дары для родителей невесты бумажными цветами и красным шелком.

Но кто это… собрался справлять свадьбу?

Родителям чьей невесты собираются отправлять все эти подарки?

Кто собрался вступать в брак с такой помпой?

Кто же?

Призрак Ло Сяньсянь сновал меж суетящихся людей, прислушиваясь к разговорам.

– Примите наши поздравления, госпожа Чэнь! Свадьба вашего сына и дочери начальника уезда, господина Яо, – поистине радостное событие! На какой день назначен пир?

– Воистину, удача благоволит госпоже Чэнь.

– Барышня Яо – и впрямь счастливая звезда семейства Чэнь! Стоило объявить о помолвке – и вам сразу стало намного лучше, госпожа Чэнь!

– Ваш сын и барышня Яо просто созданы друг для друга. Их брак был заключен на небесах! Это вызывает самую настоящую зависть, ха-ха-ха!

«Ваш сын»… «Ваш сын»…

Который из сыновей?

Кто из братьев Чэнь женится на барышне Яо?

Ло Сяньсянь с возрастающим беспокойством металась по знакомым залам и комнатам, пытаясь среди этого шума и радостного гомона отыскать знакомую фигуру. В конце концов она нашла его.

Заложив руки за спину, Чэнь Бохуань стоял в одном из дальних залов у вазы с пионами. Он сильно осунулся, его щеки впали, но он был одет в красный наряд, не свадебный, но праздничный. По обычаям Цайде в подобном платье, расшитом цветами и порхающими бабочками, жених ехал свататься к будущей невесте.

«Он… ехал свататься?»

«Получается, полный зал свадебных подарков, золото, серебро и жемчуга, все это… все это Чэнь Бохуань, ее муж, приготовил для барышни Яо?»

Ло Сяньсянь вдруг вспомнила их свадьбу.

Тогда у них не было ничего, кроме них самих и одного сердца на двоих.

На их свадьбе не было ни распорядителя, ни подружек невесты, ни богатых даров. В то время семья Чэнь еще была небогата, и у них даже не было ни одного пристойного набора свадебных украшений для невесты. Чэнь Бохуань просто вышел во двор, подошел к новому мандариновому дереву, которое они посадили вместе, сорвал с ветки нежный цветок и бережно воткнул в волосы Ло Сяньсянь.

– Красиво? – спросила она тогда.

– Очень красиво, – ответил он.

Помолчав немного, Чэнь Бохуань погладил ее по волосам и с печалью произнес:

– Прости за то, что я не могу сделать тебе подобающего подарка.

Ло Сяньсянь улыбнулась и ответила, что для нее это все неважно.

Затем Чэнь Бохуань пообещал ей, что через три года, когда он наконец сможет официально стать ее мужем, они обязательно устроят пышную, шумную свадьбу, пригласят гостей со всей округи. Ло Сяньсянь торжественно привезут к дому мужа в паланкине, и он осыплет ее золотом, серебром и прочими подарками, которыми будет заставлен праздничный зал.

Данная им тогда клятва все еще звучала в ушах Ло Сяньсянь. Чэнь Бохуань исполнил свое обещание: он и впрямь созвал множество гостей на свою пышную свадьбу.

Вот только жениться он собирался совсем на другой женщине.

Ло Сяньсянь охватила горечь, а еще гнев, вспыхнувший ярким, достающим до самых небес пламенем. Девушка душераздирающе взвыла и кинулась рвать украшавшие зал красные шелка.

Однако, будучи призраком, она не могла ни к чему прикоснуться.

Чэнь Бохуань, казалось, смутно почувствовал что-то и обернулся, устремив пустой взгляд на сами по себе колышущиеся шелка.

К нему подошла младшая сестра. Ее волосы были заколоты шпилькой из белого нефрита – это означало, что она тайком скорбит о чьей-то кончине.

– Брат, – обратилась она к Чэнь Бохуаню, – сходи на кухню и поешь, ты уже давно не ел как следует. Скоро тебе предстоит отправиться к начальнику уезда и свататься к его дочери. Если не подкрепишься, от слабости сляжешь в постель.

– Сестрица, ты не слышала только что чей-то плач? – вдруг рассеянно спросил Чэнь Бохуань.

– Что? Не слышала. Брат, мне кажется, ты слишком… – Она стиснула зубы и не стала продолжать.

По-прежнему глядя на шевелившиеся в углу шелковые занавеси, Чэнь Бохуань снова заговорил:

– Как чувствует себя матушка? Она, наверное, очень рада? И от болезни полностью оправилась?

– Брат…

– Хорошо, что она выздоровела, – пробормотал Чэнь Бохуань после короткого молчания. – Я уже потерял Сяньсянь. Не могу лишиться еще и матушки.

– Брат, иди поешь чего-нибудь…

Ло Сяньсянь плакала, кричала, звала его, в отчаянии обхватив руками голову.

Нет… Не уходи… Не уходи!

– Хорошо, – согласился Чэнь Бохуань, и его исхудалая, изнуренная фигура исчезла за дверью.

Застывшая в углу Ло Сяньсянь осталась совсем одна. Крупные прозрачные слезинки одна за другой катились по ее щекам.

Внезапно до ее слуха донеслись голоса остальных братьев Чэнь, тех, что свели ее в могилу.

– Ну и рада же наша матушка! – негромко сказал средний брат младшему. – Ох, прямо гора с плеч.

– Еще бы! Столько времени пришлось притворяться больной, чтобы наконец выгнать эту девицу, которая приносила одни беды. Как матушка может не радоваться?

Младший брат досадливо прищелкнул языком и вдруг добавил:

– И как она умудрилась умереть? Мы хотели просто прогнать ее, а не убивать. Неужели она была настолько глупа, что даже не попыталась попроситься к кому-нибудь на ночлег?

– Да кто ее знает. Наверное, постеснялась. Она же была стыдливая, как ее убогий папаша. Мы в ее смерти не виноваты. Понятно, матушка ее обманула, но ведь у нашей семьи были свои трудности. Сам подумай, между дочерью начальника уезда и какой-то нищей девицей вторую выберет только полный болван. Кроме того, если бы мы вызвали неудовольствие барышни Яо, нас ждали бы крупные неприятности.

– И то верно. Если эта горемыка оказалась такой тупицей, что решила не жить, а замерзнуть насмерть, то разве кто-то смог бы ее спасти?

Их слова как будто парили в воздухе, кружась, и влетали в уши Ло Сяньсянь.

Умерев, Ло Сяньсянь наконец поняла: ее называли «родившейся под несчастливой звездой» лишь потому, что она, девушка низкого происхождения и без гроша за душой, не могла сравниться со знатной и уважаемой дочерью начальника уезда.

Только полный болван предпочтет такой завидной невесте нищую безродную девицу.

И, осознав все это, Ло Сяньсянь словно помешалась.

Переполненная жгучей ненавистью и обидой, она полетела обратно в храм призрачной распорядительницы. Она вернулась на то самое место, где умерла. Вот только умирала она слабой и беспомощной, а вернулась, горя злобой и жаждой мести.

Когда-то Ло Сяньсянь была доброй и мягкосердечной девушкой; теперь же она впустила в себя ненависть и злобу, которым при жизни не было места в ее душе. Она кричала, срывая голос, ее глаза налились кровью.

– Я, Ло Сяньсянь, отказываюсь от своей души и желаю стать злым духом! – ревела он. – Умоляю госпожу распорядительницу лишь об одном: отомстите за меня! Я желаю, чтобы вся семья Чэнь умерла мучительной смертью! Желаю, чтобы она… чтобы это чудовище, эта мерзкая старуха своими руками убила всех своих сыновей! Всех до единого! А еще я желаю, чтобы Чэнь Бохуань спустился в преисподнюю вместе со мной! Чтобы нас похоронили в одной могиле! Я не смирюсь! Я ненавижу, ненавижу их!

Стоящая на постаменте позолоченная статуя опустила глаза на девушку. Глиняные губы медленно растянулись в довольной улыбке, и никому не слышный голос эхом разлетелся по храмовому залу:

– Твои мольбы услышаны. Ты станешь злым духом, как и пожелала… И сама убьешь тех… кого ненавидишь…

Зал озарила ослепительная алая вспышка. Что было дальше, Ло Сяньсянь не помнила.

Чу Ваньнину, однако, все было ясно. Дальше призрачная распорядительница, подчинив себе ставшую злым духом Ло Сяньсянь, заставила ее вселиться в госпожу Чэнь, после чего начала убивать членов семьи Чэнь одного за другим.

Тело Чэнь Бохуаня оказалось внутри того красного гроба, обнаруженного на склоне горы, лишь потому, что распорядительница выполнила просьбу Ло Сяньсянь, которая хотела, чтобы их «похоронили в одной могиле». Дабы наложить на душу мужчины жестокое проклятие и совершить месть, божество намеренно поместило гроб в том месте, где Чэнь Бохуань с новой женой собирались выстроить себе новый дом.

Что же касается аромата в гробу Чэнь Бохуаня, то это был запах той самой пудры «Байде», что просыпали на Ло Сяньсянь деверья. Вредоносная энергия внутри гроба смешалась с густым ароматом пудры, потому что душа Ло Сяньсянь покоилась рядом с Чэнь Бохуанем.

У Ло Сяньсянь не было родственников, а тела одиноких покойников, согласно обычаю, не хоронят, а предают огню. По этой причине девушка не имела телесной оболочки и могла обрести ее лишь в парном гробу, дарованном призрачной распорядительницей. В тот миг, когда Чу Ваньнин хлестнул по крышке гроба лозой и вскрыл его, душа Ло Сяньсянь потеряла свое пристанище и рассеялась, будучи временно не в состоянии вновь обрести форму. Это объясняло, почему вредоносная энергия была столь мощной в миг, когда гроб открылся, а потом рассеялась, став едва ощутимой.

Но почему там, в иллюзорном мире, у каждого мертвеца была пара, тогда как Чэнь Бохуаня сопровождала бумажная «призрачная невеста»?

Хорошенько подумав, Чу Ваньнин разобрался и в этом. Поскольку призрачная распорядительница не могла нарушить свое обещание, она даровала Ло Сяньсянь «тело» – ту бумажную фигуру, вместилище души, чтобы рядом с Чэнь Бохуанем в гробу лежала именно эта девушка и никто другой. Теперь все окончательно встало на свои места.

Чу Ваньнин поглядел на призрак слабой, беспомощной девушки. Ему очень хотелось сказать ей что-нибудь ободряющее, но он так и не разомкнул губ.

Старейшина Юйхэн никогда не отличался красноречием. Его слова всегда звучали слишком сухо и черство и для утешения не годились, поэтому он молчал.

Девушка так и стояла в бескрайней темноте с широко распахнутыми круглыми блестящими глазами.

Чу Ваньнин заглянул в них и вдруг понял, что больше не может выносить этого взгляда. Ему захотелось немедленно покинуть пространство за завесой, лишь бы больше не видеть ее умоляющих глаз.

– Братец Яньло, я… я хочу еще кое-что вам рассказать, – сказала вдруг Ло Сяньсянь.

– Да?

Девушка склонила голову и заплакала, закрыв лицо руками.

– Братец Яньло, я не знаю, что делала потом, – едва слышно проговорила она. – Но я… На самом деле я не хотела, чтобы мой муж погиб, и не желала становиться злым духом. Я… я не крала мандарины. И я действительно жена Чэнь Бохуаня. За всю свою жизнь я… ни разу не пожелала никому зла. Умоляю, поверьте мне.

Голос задыхающейся от слез девушки дрожал, звенел, будто стекло, осыпающееся осколками.

– Я… я не… не лгала… Я не лгала… Но почему мне почти никогда никто не верил?

Ло Сяньсянь все еще жалобно всхлипывала, когда негромкий голос Чу Ваньнина донесся до нее сквозь темноту. Он сказал всего несколько слов, но произнес их твердо, без тени сомнения, заставив худосочное тело девушки содрогнуться.

– Да. Я верю тебе.

Ло Сяньсянь смахнула с лица слезы, но те продолжали бежать по ее щекам, так что она просто закрыла лицо руками и опустила голову. Затем она повернулась лицом туда, где, как она предполагала, в темноте стоял невидимый ей человек, и низко-низко поклонилась.

Чу Ваньнин открыл глаза и не сразу пришел в себя и заговорил.

В пространстве за завесой время шло совсем не так, как в реальном мире. Он пробыл внутри, наверное, несколько часов, но для стоящих рядом людей прошло всего мгновение. Мо Жань со спутниками еще не пришел, а живые члены семьи Чэнь продолжали с надеждой смотреть на Чу Ваньнина.

Он убрал ивовую лозу и обратился к госпоже Чэнь:

– Я восстановлю справедливость от твоего имени. Спи спокойно.

Госпожа Чэнь стояла, вытаращив на него свои кроваво-красные глаза, а затем внезапно обмякла и, потеряв сознание, рухнула на пол. Чу Ваньнин поднял голову и, скользнув взглядом по лицу господина Чэня, пристально посмотрел на младшего сына.

– Я спрошу в последний раз, – бесстрастным, холодным тоном медленно произнес Чу Ваньнин, четко проговаривая каждое слово. – Вы в самом деле не знаете, кому принадлежит тот голос?

Глава 23

Этот достопочтенный не в силах его остановить

Младший сын семьи Чэнь дрожал от ужаса, еле стоя на подгибающихся ногах. Бросив взгляд на отца, он увидел, как тот делает ему быстрые знаки глазами, и твердо сказал:

– Не… не знаем. Я такого голоса никогда не слышал!

Лицо Чу Ваньнина застыло ледяной маской.

– Ложь, – тихо произнес он.

И без того до крайности суровый лицом, в ту минуту разъяренный Чу Ваньнин с насупленными бровями вразлет производил впечатление кровожадного монстра, что пострашнее любого злого духа.

Господин Чэнь невольно попятился. Резко призвав Тяньвэнь, Чу Ваньнин разок вхолостую хлестнул ею по земле. От удара с лозы с треском посыпались искры и полетели во все стороны лазурные листья. Перепуганный господин Чэнь оступился и шумно рухнул наземь.

– Ваша ли семья создала пудру «Байде»? Был ли ваш старший сын женат лишь единожды? Кто такая Ло Сяньсянь? Сохранили ли вы в своем преклонном возрасте хотя бы каплю стыда?

Растерявшийся господин Чэнь лишь открывал и закрывал рот, не в состоянии вымолвить и слова. Мало-помалу его лицо из пепельно-серого сделалось пунцовым.

Услышав имя Ло Сяньсянь, младшая дочь семьи Чэнь, которая все это время, съежившись, стояла в сторонке, вдруг громко разрыдалась. Бросившись к матери, она упала на колени и принялась тормошить ее бесчувственное тело, восклицая:

– Сестрица Ло! Сестрица Ло! Неужели все это сделала ты? Я знаю, что ты покинула этот мир с обидой в сердце, но прошу: ради меня, умоляю тебя, пощади нашу семью, сестрица Ло…

Чу Ваньнин наклонился и черенком золотившейся Тяньвэнь приподнял голову господина Чэня. Из-за патологической брезгливости Чу Ваньнин просто не мог взять и прикоснуться рукой к человеку, к которому испытывал отвращение, иначе он тут же покрылся бы гусиной кожей с головы до пят.

– Вы правда думали, что я не разберусь, где правда, а где ложь? – ледяным тоном произнес Чу Ваньнин, пристально глядя в лицо господину Чэню и видя свое отражение в его подрагивающих от страха зрачках.

Для этих людей Чу Ваньнин больше не был спасителем. Сейчас он казался им холодным и безжалостным, как острый клинок, покрытый инеем. Все они смотрели на него враждебно, с неприязнью.

И что с того?

Юйхэн Ночного Неба никогда не нуждался ни в чьей симпатии.

– Господин, господин бессмертный! Вы все-таки с пика Сышэн, а я – ваш заказчик. Разве вы имеете право лезть в мои личные дела? Я…

– Что ж, тогда я удаляюсь, – заявил Чу Ваньнин. – А вам остается лишь ждать смерти.

– Нет! Нет-нет-нет! Вы не можете…

– Не могу? – Прищуренные глаза Чу Ваньнина угрожающе блеснули. – Отчего же это я не могу?

– Но ведь я… А вы…

– Если бы такой, как вы, был одним из моих учеников, – мрачно сказал Чу Ваньнин, поглаживая Тяньвэнь, – я бы тотчас вас выпорол, живого места на вас не оставил бы.

Услышав, как с ним заговорили, господин Чэнь понял, что больше у него не получится прикидываться дураком. Он понял, что в таком злыдне, как Чу Ваньнин, не найдется и капли добросердечия, каким славятся ступившие на путь совершенствования мастера. От этой мысли ноги господина Чэня подкосились, и он, позабыв о гордости, бухнулся на колени.

– Господин бессмертный! – провыл он. – У нас… у нас не было выбора! Мы не могли обидеть отказом драгоценную дочь начальника уезда! Вы не представляете… Мы все не могли ни есть, ни спать, не находили себе места от беспокойства! Господин бессмертный…

Продолжая причитать, он попытался обхватить Чу Ваньнина за ноги.

Тот же и впрямь страдал тяжелой формой чистоплюйства. Стоило ему увидеть, как господин Чэнь тянет к нему свои руки, как тут же, не задумываясь, замахнулся на него ивовой лозой, брезгливо вскрикнув:

– Не прикасайтесь ко мне!

– А-а-а! – Даже без добавления духовной силы внезапный удар Тяньвэнь по тыльной стороне ладони заставил господина Чэня взвыть от боли и разразиться криками негодования: – Какая несправедливость! Бессмертный мастер с пика Сышэн ударил обычного человека!

Когда Мо Жань, волоча под руки двоих раненых, вошел в дом, перед его глазами предстал коленопреклоненный господин Чэнь, который, весь в слезах и соплях, тыкал в Чу Ваньнина трясущимся пальцем и вопил:

– Позор вашей духовной школе! Пик Сышэн взял с меня плату, а вы м-мало того, что н-не защ-щитили заказчика, так еще и избили его! Это поистине, поистине… неслыханно! Ни стыда ни совести! Да я, я всей Поднебесной об этом расскажу! Все об этом узнают! Я, я всем расскажу о вашем… безобразном поведении! Живодер! Вы лишитесь своего доброго имени и больше не заработаете и медяка!

– Что с того, что вы богаты? – гневно ответил Чу Ваньнин. – Думаете, раз есть деньги, то вам позволено извращать истину, творить произвол, отказываться от собственных обещаний и платить за добро злом?

– Но мы же не убивали эту Ло Сяньсянь, – робко вмешался младший сын. – Мы просто немножко побили ее, совсем легонько, дали пару тумаков, а потом выгнали из дома. Она не хотела жить, поэтому в такой сильный снегопад даже не стала искать убежище на ночь. Разве нас можно в этом винить? Мы никого не убивали. И даже если вы, господин, бессмертный мастер, у вас нет права возводить на нас напраслину.

Хитрый малый прекрасно знал, что с точки зрения закона семья Чэнь не совершила ничего предосудительного. Если бы даже Чу Ваньнин схватил их и потащил к судье, самое большее, в чем их можно было обвинить, – это в равнодушии и непорядочности; привлечь же хоть одного из них к ответственности было бы невозможно.

– «Я не убийца, даже если человек погиб по моей вине». А вы и впрямь хорошо продумали, как все это провернуть и остаться чистенькими.

Сжимающая Тяньвэнь рука Чу Ваньнина дрожала от гнева.

Тем временем господин Чэнь, этот старый пройдоха, уже оправился от замешательства. Поначалу он боялся, что Чу Ваньнин действительно бросит их, так и не изгнав злого духа; затем, успокоившись, рассудил так: раз этого злобного заклинателя прислал пик Сышэн, крупнейшая духовная школа Нижнего царства, которая к тому же уже взяла плату за услуги, то отправленный на задание по истреблению нечисти бессмертный мастер был обязан его выполнить. Таков порядок вещей, известный всем и каждому.

Придя к этому выводу, господин Чэнь вмиг перестал бояться. Он схватился за свое «раненое копытце» и вновь возрыдал:

– «Остаться чистенькими»? Да наша семья Чэнь в жизни не нарушила ни одного закона, ни человеческого, ни небесного. Мы не убивали, не сеяли раздора! Эта Ло Сяньсянь сама не хотела жить, поэтому как можно винить в этом нас? Если… если вы не изгоните злого духа, я пойду и пожалуюсь на вас главе пика Сышэн! Да разве так можно? Берете деньги – значит, обязаны выполнить свою работу! Если вы не понимаете простых истин, то…

Не успел он договорить, как Чу Ваньнин, не моргнув глазом, достал свой кошель и со злостью швырнул его господину Чэню.

– Я возвращаю всю сумму, что вы уплатили пику Сышэн. Что же касается жалобы, то подавайте, если хотите!

Тяньвэнь ярко вспыхнула, растопырив острые, будто обнаженные клинки, листья. Удар застиг господина Чэня врасплох. Заорав от боли, он обхватил голову руками и в панике заметался. Он даже подтащил к себе дочь и попытался спрятаться от лозы у нее за спиной.

К счастью, Чу Ваньнин был опытным «живодером», а лоза действовала послушно его воле, поэтому немедленно обогнула младшую Чэнь, после чего вновь описала дугу и хлестнула отца семейства прямо по лицу. Брызнула кровь, воздух прорезал истошный вопль.

Господин Чэнь не ожидал, что Чу Ваньнин останется глух к его угрозам. Мгновенно утратив былой грозный вид, с обмоченными от испуга штанами, он пытался уползти прочь, громко вопя:

– Не бейте! Не бейте! Бессмертный, господин бессмертный! Господин, я просто нес чепуху, это все бред, бред! А-а-а! Бессмертный мастер, пощадите! Ой-ой-ой, умоляю вас! Я уже немолод, я этого не вынесу! Господин заклинатель, проявите милосердие! Да, семья Чэнь провинилась! Мы виновны!

Но разве Чу Ваньнин стал бы слушать его крики? Его грудь распирало от гнева, а в раскосых глазах полыхал жестокий огонь. Продолжающая свой яростный танец Тяньвэнь шелестела где-то в воздухе, безжалостно хлеща господина Чэня по всем местам, до каких доставала. Старик выл от боли, обливаясь слезами.

Ошарашенный этой сценой Мо Жань так и застыл в дверях.

Он впервые видел, как Чу Ваньнин использует Тяньвэнь в качестве орудия наказания обычного человека – и хлещет его, как какую-нибудь упрямую скотину. Ивовая лоза золотой тенью плясала над бедолагой, охаживая его по бокам.

Да где это видано, чтобы мастер-заклинатель избивал заказчика? Хоть в Верхнем, хоть в Нижнем царстве подобного инцидента было вполне достаточно, чтобы уничтожить репутацию любого бессмертного. Каким бы Чу Ваньнин ни был вспыльчивым и порывистым, он не должен был допускать такого промаха.

Подобный проступок был хуже воровства и разврата, за которые был наказан сам Мо Жань.

Бледный от страха Ши Мэй нервно дернул Мо Жаня за руку и воскликнул:

– Скорее, скорее останови учителя!

Мо Жань оставил на Ши Мэя все еще бесчувственную младшую госпожу Чэнь (или, если точнее, ту самую драгоценную дочь семьи Яо), после чего подошел к Чу Ваньнину, схватил его за запястье и проговорил, запинаясь от растерянности:

– Учитель… вы… что же вы делаете?

– Отпусти! – раздраженно крикнул Чу Ваньнин, чьи насупленные брови почти превратились в две вертикальные полоски.

– Но, учитель, вы же нарушаете устав…

– Твое какое дело? Думаешь, я хуже тебя знаю семьсот пятьдесят статей устава пика Сышэн?

– Почему тогда продолжаете? – повысил голос Мо Жань.

Не желая тратить время на перепалку, Чу Ваньнин резко дернул рукой, высвобождаясь из хватки Мо Жаня, а потом взмахнул лозой и еще раз свирепо хлестнул господина Чэня.

– Учитель!

– Убирайся! – тихо рыкнул Чу Ваньнин, бросив на Мо Жаня обжигающе ледяной взгляд.

Господин Чэнь повернул голову к Мо Жаню и, решив, что этот красивый паренек с приветливым лицом наверняка хороший человек, тотчас пополз в его сторону, то и дело опасливо припадая к полу. Забившись под ноги Мо Жаню, господин Чэнь протянул руку и дернул его за подол, умоляюще протянув:

– Бессмертный господин, прошу вас, поскорее образумьте своего наставника! Я… я всего лишь старик, и пускай… пускай даже был неправ, я не выдержу, если он и дальше будет меня бить…

Однако, когда Мо Жань обернулся и увидел его лицо, измазанное слезами и соплями, он не только не сжалился над стариком, но, напротив, испытал невероятное омерзение и отскочил в сторону, презрительно бросив:

– Фу, не трогай меня!

Поняв, что здесь он не дождется помощи, господин Чэнь перевел взгляд на Ши Мэя, который в этот момент усаживал урожденную Яо на деревянное кресло. Увидев в юноше последний лучик надежды, господин Чэнь на четвереньках бросился к нему, возопив сквозь рыдания:

– Ма-астер, бессмертный ма-а-астер, будьте же милосердны, сжальтесь надо мной! Клянусь, я осознал свою неправоту! Я знаю, что виноват! Я виноват! Умоляю, помогите мне, поговорите со своим учителем! Я же признал вину, я был неправ… Я… Я… Только прикажите, и я сделаю все что угодно, но не бейте, ведь я уже немолод и мое сердце не выдержит… Не выдержи-и-ит…

Разумеется, господин Чэнь хотел спасти свою жизнь, поэтому и плакал с искренним надрывом. Когда он наконец дополз до Ши Мэя и схватил его за подол, юноша, видя, как жалок этот старик, поднял голову и обратился к Чу Ваньнину:

– Учитель, почтенный господин Чэнь уже признал свою вину. Прошу, проявите милосердие и отпустите…

– Отойди, – перебил Чу Ваньнин.

Ши Мэй, однако, не двинулся с места, и наставник сурово повторил:

– Прочь оттуда!

Содрогнувшись от страха, Ши Мэй отошел в сторону.

Тяньвэнь со свистом рассекла воздух над головой господина Чэня, и тот, пригнувшись, прикрыл макушку руками и истошно завопил. Крик был столь пронзительным и отчаянным, что стоящий рядом Ши Мэй не удержался и бросился к старику, решительно прикрывая его собой от удара лозы.

Раздался хлопок.

Чу Ваньнин не успевал остановить Тяньвэнь.

Брызнула кровь. И без того слабый Ши Мэй упал на колени. Он прижал ладонь к белой гладкой щеке, пытаясь зажать рану, но кровь потоком заструилась меж его пальцев…

Глава 24

Этот достопочтенный объявляет ему холодную войну

Вкомнате мгновенно повисла тишина, прерываемая лишь глухими всхлипами господина Чэня. Ши Мэй опустил голову, прижимая ладонь к щеке. Когда же он вновь поднял глаза на Чу Ваньнина, в его взгляде читалась лишь искренняя мольба.

– Учитель, прошу, больше не бейте его. Если вы продолжите, духовной школе пика Сышэн придется нести ответственность…

Мо Жань так сильно перепугался, что его душа едва не покинула тело. Несмотря на то что он был законченным балбесом, о Ши Мэе он по-настоящему заботился. Вернувшись к жизни, Мо Жань тайком дал клятву, что будет поддерживать Ши Мэя, беречь его и защищать. Однако не прошло и нескольких дней, как Ши Мэя сначала отравили, а потом ударили ивовой лозой. Да что же это такое!

При всем желании Мо Жань не мог взять и свести счеты с Чу Ваньнином прямо сейчас, поэтому поспешил к Ши Мэю, чтобы осмотреть рану на его щеке.

– Со мной все в порядке, – тихо сказал Ши Мэй.

– Дай взглянуть.

– Правда, ничего страшного.

Ши Мэй сопротивлялся, но Мо Жань все равно отвел в сторону руку, которой тот зажимал рану. Его зрачки резко сузились. Края ужасной, глубокой раны разошлись в стороны, обнажив рассеченную плоть. Изнутри непрерывно хлестала кровь, стекая вниз к шее…

Глаза Мо Жаня покраснели от ярости. Закусив губу, он долго разглядывал рану, а потом резко повернулся к Чу Ваньнину и зло бросил:

– Ну что, теперь довольны?

Лицо Чу Ваньнина помрачнело, но он промолчал. Он не подошел к ученику и ничего не сказал, не извинился, а просто стоял с прямой, как стрела, спиной. В руках он по-прежнему сжимал Тяньвэнь, правда, больше не вливал в нее духовную силу.

В груди Мо Жаня бушевал такой гнев, словно между его ребер затеяли свару бесчисленные полчища безумных призраков и чудовищ. Почему однажды уже погибший Ши Мэй был вынужден раз за разом терпеть невзгоды и несправедливые обиды? С этим невозможно смириться.

Какое-то время они с Чу Ваньнином буравили друг друга взглядами, и ни один не желал уступать. Мало-помалу глаза Мо Жаня покрылись красными прожилками. Он так долго ненавидел Чу Ваньнина, что ненависть к нему, казалось, въелась Мо Жаню в кожу. Ну почему этот стоявший перед ним человек вечно был для него как кость в горле?

Когда Мо Жань только поступил в духовную школу пика Сышэн и совершил первую оплошность, Чу Ваньнин чуть ли не до смерти его исхлестал. Затем, когда Ши Мэя ранили, Чу Ваньнин, за всю жизнь взявший лишь троих учеников, отказался его спасать. После смерти Ши Мэя, когда школа пика Сышэн была разрушена, а он, Мо Вэйюй, стал непревзойденным владыкой всего мира совершенствующихся, кто, единственный из всех, не пожелал ему покориться? Чу Ваньнин вечно противостоял ему, разрушал его замыслы и будил в Мо Жане совесть, постоянно напоминая ему о том, что сильнейший на свете Тасянь-цзюнь был не более чем потерявшим человеческий облик безумцем, от которого все отвернулись.

Чу Ваньнин.

Чу Ваньнин…

Что в той жизни, что в этой – он один постоянно мозолит ему глаза!

Они оба по-прежнему были одеты в одинаково алые свадебные одежды, но казалось, будто между ними разверзлась непреодолимая бездонная пропасть.

В конце концов Тяньвэнь все же исчезла из руки Чу Ваньнина.

Господин Чэнь испустил глубокий вздох облегчения. Стоя на коленях, он повернулся к Ши Мэю и принялся неистово отбивать земные поклоны, приговаривая:

– О добрый, милосердный бессмертный господин, вы словно сошедший в мир смертных бодхисаттва[36], что спасает от горя и избавляет от всех бед! Благодарю вас, бессмертный мастер, за то, что спасли меня и всю мою семью! Благодарю, благодарю вас от всей души!

Все как всегда.

Именно Чу Ваньнин усмирил злого духа, но и жестокие удары ивовой лозой нанес тоже он. Чу Ваньнин приложил все силы для того, чтобы исполнить свой долг, и он же нарушил строжайший запрет, в результате чего бодхисаттвой назвали кого-то другого, а его записали в негодяи.

Все всегда заканчивалось именно так. Чу Ваньнин знал о своем крутом нраве и ни о чем не сожалел.

Тем не менее, случайно ударив собственного ученика, он все же почувствовал укол совести. Однако гордость не позволила ему сказать Ши Мэю и пары утешительных слов. Вместо этого он просто повернулся и подошел к дочери господина Чэня, которая, дрожа от страха, тут же невольно отступила на несколько шагов.

Из всех Чэней лишь эта девочка сохранила доброе сердце. Постаравшись смягчить тон, Чу Ваньнин сказал ей:

– Твоя мать была одержима злым духом, и это укоротило ее жизнь на двадцать лет. Если она не раскается и продолжит лелеять злые замыслы, вредоносная иньская ци съест ее тело, и она умрет еще раньше. Когда твоя мать придет в себя, скажи ей, чтобы она собственноручно поставила для барышни Ло погребальную табличку из персикового дерева и написала на ней, что Ло Сяньсянь являлась законной супругой ее сына Чэнь Бохуаня. Ваша семья долгие годы скрывала это, но теперь, дабы исполнить прижизненное желание Ло Сяньсянь, вы обязаны признать правду.

Помедлив, он передал девочке какой-то свиток и продолжил:

– Кроме того, все члены вашей семьи должны трижды в день отвешивать по три земных поклона и читать «Молитву о благополучной переправе», дабы достойно проводить душу Ло Сяньсянь вниз по Желтой реке в загробный мир, а заодно избавиться от злого духа, преследующего вашу семью. Читать эту молитву следует непрерывно в течение десяти лет, иначе барышня Ло может вернуться и вновь начать мстить.

– Хо-хорошо, с-спасибо, спасибо вам, бессмертный мастер… – с дрожью в голосе пролепетала девочка.

Быстро обернувшись, Чу Ваньнин пронзил господина Чэня и его младшего сына острым, как клинок, взглядом, после чего сурово произнес:

– Когда урожденная Яо придет в себя, вы двое расскажете ей обо всем, что скрывали. Пусть сама решит, останется ли она с вами или покинет этот дом. Если же вы хоть что-то от нее утаите, я вырву вам обоим языки!

Что отец, что сын – оба лишь пытались казаться сильными и грозными, а на самом деле ужасно боялись сказать бессмертному хоть слово поперек, так что они поочередно поклонились Чу Ваньнину и пообещали, что сделают все в точности, как он велел.

– Теперь о пудре «Байде». Мне известно, что ее изготовил господин Ло, а вы лишь нагло присвоили рецепт и сказали, что он был придуман вами. Вы и сами прекрасно знаете, как следует поступить, так что я не стану тратить время на объяснения.

И Чу Ваньнин взмахнул широким рукавом, показывая, что разговор окончен.

– М-мы обязательно исправим надпись на вывеске и сообщим всем, что эту пудру сделал Ло… господин Ло…

Когда все было улажено, Чу Ваньнин велел Мо Жаню отнести урожденную Яо во внутренние покои, чтобы разогнать ей кровь и очистить ее от яда. Мо Жаня трясло от ненависти, но он помнил, что в прошлой жизни его уважение к учителю все же пересиливало желание действовать наперекор, поэтому не стал пререкаться.

Взяв Ши Мэя за руку, он негромко сказал:

Нежные руки твои поднесут мне хмельного вина.

Ты – словно ива в саду; ну а там, за оградой, весна.

Ветер жестокий задул несмелое пламя любви.

Годы в разлуке – пусты. Я мертв, мои чувства мертвы.

Увы. Увы. Увы.

– Скорее иди займись своей раной, останови кровотечение, а я пока отнесу ее в дальнюю комнату.

На стене спальни старшего сына семьи Чэнь по-прежнему висел большой красный иероглиф «двойного счастья». Похоже, беды этой семьи так быстро сменяли друг друга, что в суматохе иероглиф просто забыли снять, и теперь он выглядел злой насмешкой над давно мертвым Чэнь Бохуанем.

Поучаствовав в этом нелепом спектакле, урожденная Яо в конце концов стала жертвой человеческой алчности. Интересно, какой выбор она сделает, когда очнется?

Яд подействовал на нее сильнее, чем на Ши Мэя, ведь она была обычным человеком. Молчаливый Чу Ваньнин разогнал кровь в ее жилах, прощупав все меридианы по очереди, а затем дал ей принять пилюлю. Все это время Мо Жань стоял рядом, держа в руках таз с водой и платок. Учитель и ученик ни разу не взглянули друг на друга и не произнесли ни слова.

Перед уходом Чу Ваньнин случайно скользнул равнодушным взглядом по одной из стен и уже собирался отвернуться, когда что-то привлекло его внимание. Вещью, за которую зацепился его взгляд, был висящий на стене свиток с каллиграфией – несколько строк ровных мелких иероглифов, написанных уставным стилем кайшу. Стихотворение явно написали совсем недавно: бумага еще не успела пожелтеть.

На свитке были написаны такие строки:

Вновь зеленеет листва, я один увядаю в тоске.

Щеки утратили цвет, и потеки от слез на платке.

Пуст павильон у воды, летят лепестки мне вослед.

Клятвы живы в сердцах. Получу ль на посланье ответ?

Нет! Нет! Нет![37]

Сердце Чу Ваньнина сжалось. Под рядами тщательно выписанных стройных иероглифов стояла подпись, такая аккуратная, что резала глаза: Чэнь Бохуань.

Вынужденный без любви взять в жены девицу из рода Яо, молодой господин Чэнь не мог открыто выразить свою печаль. Неужели последние дни своей жизни он провел, стоя у окна с кистью в руке и старательно переписывая набело это стихотворение, посвященное вечной разлуке?

Чу Ваньнин не желал оставаться в этом доме ни минутой более. Стараясь не замечать острую боль в раненом плече, он развернулся и вышел.

Чу Ваньнин и Ши Мэй были слишком слабы, поэтому о немедленном возвращении на пик Сышэн верхом не могло быть и речи. Путешествовать же, летя на мече, Чу Ваньнин терпеть не мог, поэтому они отыскали в Цайде постоялый двор и остановились на ночлег, решив с утра еще раз наведаться в храм призрачной распорядительницы и поглядеть, все ли там в порядке.

Конечно, Чу Ваньнин своим «Смерчем» стер живых мертвецов и других чудовищ в порошок, но это были лишь иссохшие тела, которыми управляла призрачная распорядительница, – вселившимся в них душам вихрь не мог навредить. Следовало остаться в городке еще на несколько дней и убедиться, что никакая выскользнувшая из сетей рыбка не станет вновь мутить эти воды.

Чу Ваньнин молча шел впереди. Оба ученика следовали за ним на небольшом отдалении.

Внезапно Ши Мэй, будто припомнив что-то, задал вопрос:

– А-Жань, вы с учителем так… эм… странно одеты… Что произошло?

Мо Жань оцепенел. Он только сейчас вспомнил о том, что они с Чу Ваньнином до сих пор в свадебных нарядах. Опасаясь, что Ши Мэй подумает неизвестно что, Мо Жань тут же принялся стаскивать с себя костюм жениха, тараторя:

– А, это… Досталось в наследство от иллюзии, внутри которой мы побывали. Не пойми неправильно…

Шедший впереди Чу Ваньнин, услышав их разговор, резко остановился и обернулся.

Занимался рассвет, прогоняя прочь тьму этой беспокойной ночи. Над позолоченной нитью горизонта вставало алое солнце, похожее на вырванное из груди кровоточащее сердце. Как будто еле выбравшись из темного омута ночи, оно одним ярким мазком освежило краски небосвода.

Чу Ваньнин в кроваво-красных свадебных одеждах стоял на самой границе умирающей ночи и расцветающего, набирающего силу рассвета. Восходящее солнце подсвечивало его фигуру и непроницаемое лицо, в этом размытом сиянии казавшиеся оправленными в золото.

Внезапно из тела наставника наружу вырвалась духовная энергия, и свадебный наряд сорвался с него клочьями. Обрывки алой ткани закружились в воздухе подобно опадающим лепесткам красной яблони, как вдруг внезапный порыв ветра подхватил их и унес прочь.

Теперь наставник вновь был в своих обычных белых одеждах. Ветер трепал белоснежные полы и черные как смоль длинные волосы. На белой ткани бурели кровавые разводы от раны.

Прошло немало времени, прежде чем Чу Ваньнин наконец усмехнулся и язвительно произнес:

– Разве между нами, Мо Вэйюй, есть что-то, что можно понять неправильно?

Всякий раз, когда Чу Ваньнин злился, он использовал это подчеркнуто вежливое, без капли сердечности, холодное обращение.

У Мо Жаня воздух застрял в горле. На слова учителя ему было нечего ответить.

Усмешка на губах Чу Ваньнина угасла. Он развернулся к ученикам спиной и продолжил путь.

В этот час вокруг не было ни души. Он в одиночестве шел вперед, и казалось, будто во всем мире не осталось людей, кроме него одного.

Стоило Чу Ваньнину ступить за порог комнаты на постоялом дворе и закрыть за собой дверь, как язвительное выражение тут же сошло с его лица, уступив место страданию. Сжав зубы, Чу Ваньнин дотронулся до раненого плеча.

Острые когти призрачной распорядительницы были частью полученного ею божественного тела, а потому их можно было считать столь же мощным оружием, как Тяньвэнь. Все плечо было изодрано, но, так как он спешил расправиться с нечистой силой и времени заняться раной не было, она загноилась и теперь причиняла нестерпимую боль.

Чу Ваньнин встал посреди комнаты, вдохнул побольше воздуха и попытался снять одежду, но пропитанная кровью ткань намертво присохла к ране, и первый же рывок вызвал жуткую боль. В соседней комнате расположился Мо Жань, а стены на этом постоялом дворе были не толще бумаги. Чу Ваньнин не хотел, чтобы кто-нибудь услышал, как ему больно, поэтому он закусил губу, схватил прилипшую окровавленную ткань за краешек и безжалостно дернул.

– М-м-м!

Когда сдавленный стон стих, бледный, весь покрывшийся холодным потом Чу Ваньнин позволил себе медленно разжать губы и принялся жадно хватать воздух ртом, чувствуя на языке вкус крови.

Все еще подрагивая, он прикрыл глаза и стал из-под густых ресниц разглядывать свое истерзанное плечо.

Не так все плохо, еще можно излечить…

Чу Ваньнин медленно сел, держась рукой за стол. Превозмогая боль, он взял принесенное прислужником полотенце, смочил чистой водой и осторожно промыл рану здоровой рукой, после чего кинжалом обрезал омертвевшую плоть, нанес целебную мазь госпожи Ван и в довершение медленно, с трудом перевязал плечо.

Он не привык выказывать перед другими слабость. Подобные физические мучения он испытывал уже тысячи раз и всегда полагался лишь на себя.

Когда животное ранено, оно старается где-нибудь спрятаться, а потом в тишине зализывает раны. Иногда Чу Ваньнин ощущал себя таким же раненым зверем, которому, видимо, предначертано всегда в одиночку справляться со своими трудностями.

Он знал, что неприятен другим людям, поэтому не собирался унижаться и просить у кого-либо помощи. Таким было его представление о чувстве достоинства, которому он неизменно оставался верен.

Когда Чу Ваньнин раздевался, из складок одежды на пол выпал алый парчовый мешочек, украшенный вышивкой. Подняв его и раскрыв дрожащими от боли пальцами, он увидел внутри две пряди черных волос, связанных вместе. Одна прядь принадлежала ему, другая – Мо Жаню.

Чу Ваньнин сжал мягкий мешочек в ладони и медленно смежил веки.

Тук-тук-тук – вдруг постучал кто-то в дверь.

Изумленный Чу Ваньнин резко распахнул глаза. Быстро спрятав мешочек в рукаве, он натянул на лицо привычную маску сильного раздражения.

– Кто там?

– Учитель, это я, – послышался за дверью голос Мо Жаня.

Сердце Чу Ваньнина внезапно забилось быстрее.

– Пожалуйста, откройте.

Глава 25

Он до смерти противен этому достопочтенному!

Грубое «Убирайся вон!» застряло у Чу Ваньнина в горле. Он долго молчал, все больше мрачнея лицом, а потом наконец медленно, через силу произнес:

– Входи уже.

– Э? У вас не заперто?

Мо Жань дулся на учителя целый день, а теперь решил, что настало время примирения, поэтому, продолжая говорить, толкнул дверь и вошел в комнату с таким видом, словно ничего не произошло. Сидевший за столом Чу Ваньнин смерил его равнодушным взглядом из-под полуопущенных век.

Справедливости ради следует отметить, что стоило Мо Жаню, от природы красивому юноше, переступить порог, как в комнате будто бы разом посветлело. Он был еще совсем молод, и от его упругой кожи, казалось, исходило едва заметное сияние, а уголки его рта были слегка приподняты, создавая впечатление, что на губах юноши всегда играет легкая улыбка.

Чу Ваньнин отвел взгляд от Мо Жаня. Опустив длинные ресницы, он протянул руку к горящей на столе палочке благовоний, потушил ее и лишь после этого сухо произнес:

– Зачем явился?

– Я пришел… взглянуть на вашу рану.

Неловко кашлянув, Мо Жань перевел взгляд на плечо Чу Ваньнина и опешил.

– Вы уже ее перевязали?

– Как видишь, – равнодушно констатировал Чу Ваньнин.

Потрясенный Мо Жань замолчал.

Да, он и в самом деле ненавидел Чу Ваньнина и злился на него за то, что тот ударил Ши Мэя. Однако, немного успокоившись, Мо Жань слегка устыдился. Ненависть ненавистью, но он не забыл, как именно Чу Ваньнин получил свою рану.

В душном, тесном гробу наставник своим телом закрыл его от когтей призрачной распорядительницы. И он не сдвинулся с места, даже когда его насквозь прожгла боль…

Мо Жань терпеть не мог Чу Ваньнина.

Однако, помимо отвращения к нему, он почему-то испытывал также много всего другого, и выходило, что его чувства к наставнику представляли собой сложную разнородную смесь, в которой такому грубому, неотесанному и необразованному человеку, как Мо Жань, было не разобраться. Конечно, впоследствии он пытался наверстать упущенное и занимался самообразованием, но по-прежнему чувствовал беспомощность в деликатных вопросах, касавшихся человеческих чувств и отношений.

К примеру, когда дело касалось Чу Ваньнина, Мо Жань мог целую вечность ломать голову и скрести затылок до плешки, но так и не разобраться, что именно испытывает по отношению к своему учителю.

Мо Жань легко распознавал лишь самые сильные эмоции: любовь, отвращение, ненависть, радость, возмущение. Если же несколько чувств смешивались воедино, у талантливого, мудрого и несказанно могущественного Тасянь-цзюня тут же начинала кружиться голова и рябило в глазах. «Не знаю, не понимаю, спасите, объясните, а-а-а, мой котелок сейчас треснет!»

Так что Мо Жаню было лень задумываться.

В душе он уже записал происшествие с Ши Мэем на счет Чу Ваньнина и уже тайком прикидывал, как, если подвернется случай, расквитается с ним, взыскав должок в двойном размере. В то же время Мо Жань чувствовал себя виноватым, поэтому в результате серьезной внутренней борьбы все же постучал в дверь комнаты Чу Ваньнина.

Мо Жань не хотел оставаться у него в долгу.

Однако наставник оказался даже более упрямым и бесчувственным, чем можно было себе вообразить.

Мо Жань обвел взглядом кучу окровавленных тряпиц на столе, таз с теплой водой, окрасившейся в красный, небрежно валяющийся в стороне кинжал с пятнами крови и ошметками кожи – и удивился.

И как этому человеку удалось самостоятельно обработать такую сложную рану в таком неудобном месте, да еще и перевязать ее? От вида испачканных кровью и гноем лоскутов у кого угодно кровь застыла бы в жилах. Да человек ли вообще этот Чу Ваньнин?

Мо Жань вспомнил, как только что промывал рану на щеке Ши Мэя и тот со слезами на глазах тихо стонал от боли. Пускай Мо Жань терпеть не мог Чу Ваньнина, все же в душе не мог не склониться перед ним в почтительном поклоне, признав, что старейшина Юйхэн – настоящий мужчина. «Признаю, ваша взяла!»

Мо Жань первым нарушил долгое молчание. Он прочистил горло и, ковыряя пол носком сапога, неловко произнес:

– Насчет того, что произошло в поместье Чэнь… Простите меня, учитель.

Чу Ваньнин промолчал.

– Мне не следовало кричать на вас, – продолжил Мо Жань, украдкой глядя на него.

Наставник по-прежнему не обращал на его слова никакого внимания, как всегда, сидя с равнодушным видом и смотря куда-то прямо перед собой. В душе, однако, Чу Ваньнин чувствовал себя обиженным, поэтому и молчал.

Подойдя ближе, Мо Жань заметил, что Чу Ваньнин перевязал рану как попало, намотав марлю хаотичными петлями, словно обвязал не собственное плечо, а краба на рыбном рынке.

Хотя что в этом удивительного? Разве можно рассчитывать, что человек, который даже не умеет правильно стирать одежду, сумеет хорошо себя перевязать?

– Учитель, не сердитесь, – со вздохом сказал Мо Жань.

– С чего ты взял, что я сержусь? – сердито ответил Чу Ваньнин.

Мо Жань смутился, но вскоре вновь заговорил:

– Учитель, перевязка не так делается…

– Будешь меня учить? – вновь огрызнулся Чу Ваньнин.

Мо Жань поднял было руку, желая помочь наставнику заново наложить повязку, но увидел выражение глаз Чу Ваньнина и тут же отдернул руку, подумав, что наверняка схлопочет оплеуху, если осмелится его коснуться. Затем юноша вновь поднял и вновь опустил руку, опять поднял, опять опустил – и так несколько раз.

Чу Ваньнин раздраженно скосил на него глаза:

– Что ты делаешь? Неужели хочешь меня ударить?

Мо Жань промолчал. Вообще-то он правда очень хотел его ударить, но не прямо сейчас. Раздраженно усмехнувшись, он вдруг решительно положил ладонь на плечо Чу Ваньнина и расплылся в улыбке, отчего на щеках у него появились ямочки.

– Учитель, давайте я заново сделаю вам перевязку.

Первым желанием Чу Ваньнина было отказаться, но от прикосновения теплых пальцев Мо Жаня к плечу у него во рту вдруг стало сухо и вязко, как в пустынных песках. Не в силах произнести ни слова, он лишь едва заметно подвигал губами, тем самым давая Мо Жаню позволение делать все, что тот захочет.

Мо Жань слой за слоем снял пропитавшуюся кровью марлю и увидел пять жутких борозд, оставленных когтями. От одного их вида у юноши по спине пробежали мурашки. Рана на плече наставника выглядела во много крат серьезнее пореза на лице у Ши Мэя.

Мо Жань и сам не знал, почему, растерянно глядя на рану, внезапно тихо спросил:

– Больно?

Опустив длинные ресницы, Чу Ваньнин бесстрастно ответил:

– Не очень.

– Я осторожно, – заверил Мо Жань.

Чу Ваньнин не понимал, почему согласился на помощь, но его уши внезапно загорелись. Он разозлился на себя, подумав, что на самом деле сходит с ума, раз не может уследить за собственными мыслями. В итоге его лицо застыло каменной маской, а настроение испортилось окончательно.

– Как сможешь, – сухо сказал Чу Ваньнин.

В тусклом свете потрескивающей свечи Мо Жань обнаружил, что кое-где Чу Ваньнин даже не нанес мазь, и лишь недоуменно вздохнул про себя. Поистине, то, что этот человек после всех ранений и травм умудрялся до сих пор оставаться в живых, можно считать самым настоящим чудом.

– Учитель.

– А?

– Что же произошло сегодня в поместье Чэнь? Почему вы вдруг подняли руку на старика? – спросил Мо Жань, обмазывая воспаленную рану снадобьем.

– Не смог совладать с гневом, только и всего, – помолчав, ответил Чу Ваньнин.

– И что же вас так разгневало?

Не желая пререкаться с учеником, Чу Ваньнин сжато пересказал ему историю Ло Сяньсянь. Выслушав рассказ, Мо Жань покачал головой:

– М-да, ты здорово сглупил. Даже если тебя распирало от ярости, все равно не стоило идти с ними на прямое столкновение. Я бы на твоем месте устроил какой-нибудь спектакль из придуманных на ходу трюков и соврал, что изгнал злого духа, а потом просто взял и слинял, а эти пускай сами разбираются. Ты же, упрямец, зачем-то поднял из-за этого дрянного человечишки такой шум, да еще Ши Мэя по неосторожности задел…

Мо Жань замолк на середине фразы и с тревогой уставился на Чу Ваньнина. Все его внимание было сосредоточено на перевязке, и он, забывшись, начал разговаривать с Чу Ваньнином фамильярным тоном тридцатидвухлетнего себя из прошлой жизни.

Судя по ледяному взгляду прищуренных глаз, Чу Ваньнин тоже это заметил. Вперившийся в Мо Жаня взгляд в духе «я изобью тебя до смерти» был слишком хорошо ему знаком.

– Э-э-э…

Мо Жань судорожно придумал, как будет выкручиваться, когда Чу Ваньнин холодно произнес:

– Думаешь, я хотел ударить Ши Минцзина?

Как только речь зашла о Ши Мэе, довольно-таки трезвый ум Мо Жаня тут же отказал.

– Хотели или нет – все равно ударили, – жестко ответил Мо Жань.

Чу Ваньнин жалел о содеянном и так сильно сконфузился, что его лицо стало еще бесстрастнее. Он ничего не ответил.

Чу Ваньнин был упрямцем, а Мо Жань слепо обожал Ши Мэя. Казалось, их столкнувшиеся взгляды вот-вот начнут с треском высекать искры. Только-только начавшие налаживаться отношения вновь зашли в безнадежный тупик.

– Ши Мэй не сделал ничего плохого, – продолжил Мо Жань. – Учитель, если вы ранили его нечаянно, то неужели не хотите извиниться?

Чу Ваньнин угрожающе прищурился:

– Это допрос?

– Нет. – Мо Жань ненадолго замолчал. – Просто мне его жалко, ведь он пострадал ни за что и не услышал от своего учителя ни слова извинения.

Огонек свечи заливал неверным светом прелестное молодое лицо юноши, который как раз закончил делать Чу Ваньнину перевязку и, наложив последний бинт, завязал его аккуратным узлом. Со стороны эта сцена казалась по-прежнему идиллической, но настроение у обоих сильно изменилось.

Извинение?

Да как это слово вообще пишется?

Может, кто-нибудь ему подскажет?

– Рана на его лице полностью заживет не раньше чем через полгода, – вновь заговорил Мо Жань. – Когда я смазывал ему щеку, он сказал, что не держит на вас обиды. Учитель, пусть Ши Мэй ни в чем вас не винит, но неужели вы действительно считаете, что правы?

Эти слова лишь подлили масла в огонь.

Чу Ваньнин пытался сдержаться, но не сумел.

– Убирайся, – глухо процедил он.

Мо Жань не двинулся с места.

– Вон отсюда! – с яростью выкрикнул Чу Ваньнин.

Затем он вытолкал Мо Жаня за дверь и с грохотом захлопнул ее прямо перед его носом, едва не прищемив юноше пальцы.

Мо Жань разозлился. Только поглядите, поглядите! Ну что за человек! Его же просто попросили извиниться, что в этом такого? С него не убудет, если он немного подвигает губами и произнесет слово «извини»? Неужели это так сложно? Даже этот достопочтенный Тасянь-цзюнь умеет приносить извинения. А еще Бессмертным Бэйдоу зовется, хотя от любой ерунды тут же взрывается, словно наглотался пороху!

Неудивительно, что никто не захотел быть рядом с ним, хоть он и красивый!

Ай-ай, зазря пропадает такая прекрасная внешность. Бедолага, всю жизнь проживет один. И поделом!

Чу Ваньнин не желает его видеть и дал пинка под зад, но это точно не заставит великого Тасянь-цзюня, владыку мира людей, околачиваться у него под дверью. Мо Жань славился упорством и порой бывал приставучее конфеты-тянучки, но прилипал он к Ши Мэю, а не к учителю.

Так что он как ни в чем не бывало развернулся и пошел обратно к Ши Мэю.

– Почему ты опять пришел?

К тому времени Ши Мэй уже прилег отдохнуть. Увидев вошедшего Мо Жаня, он сильно удивился и тут же сел в кровати. Длинные черные волосы разметались по его плечам, покрыв, казалось, все тело целиком.

– Как чувствует себя учитель?

– Прекрасно. Нрав у него все так же крут, я проверил.

Ши Мэй озадаченно промолчал.

Взяв стул, Мо Жань поставил его поближе к постели и оседлал, положив руки на спинку, после чего с разомлевшей улыбкой стал любоваться Ши Мэем и его мягкими распущенными волосами.

– Возможно, мне все же следует сходить к нему… – протянул Ши Мэй.

– Ой, даже не думай об этом, – ответил Мо Жань, презрительно закатывая глаза. – Он жутко зол.

– Ты опять его рассердил?

– А разве его обязательно кому-то сердить? Он и без посторонней помощи прекрасно впадает в ярость. Думается мне, он сделан из сухого дерева: чуть что – тут же вспыхивает ярким пламенем.

Ши Мэй покачал головой, не зная, плакать ему или смеяться.

– Ложись сегодня пораньше, – сказал Мо Жань. – Я спущусь на кухню и что-нибудь для тебя приготовлю.

– К чему суетиться? – попытался остановить его Ши Мэй. – Ты не спал всю ночь. Неужели не хочешь прилечь?

– Ха-ха, я крепкий, так что чувствую себя вполне бодро, – со смешком заявил Мо Жань, – но, если ты не хочешь, чтобы я уходил, я могу посидеть с тобой еще немного, пока не уснешь.

Ши Мэй поспешно отмахнулся от него, мягко ответив:

– Не стоит. Я не смогу заснуть, если ты будешь сидеть и вот так смотреть на меня. Лучше тоже поскорее ложись спать, не переутомляйся.

Улыбка огорчившегося Мо Жаня слегка одеревенела.

Несмотря на то что Ши Мэй всегда очень тепло к нему относился, он то подпускал его ближе, то вдруг отдалялся, сохраняя между ними едва уловимую дистанцию. Будучи совсем рядом, Ши Мэй оставался для него недосягаемым, как яркая луна, спрятавшаяся за поверхностью зеркала, или отражение цветка в воде. Руки видят, а схватить не могут.

– Хорошо. – Мо Жань заставил себя воспрянуть духом и лучезарно улыбнуться. Когда в его голове не зрели коварные замыслы, он улыбался искренне и открыто, благодаря чему выглядел чертовски милым. – Если тебе что-то понадобится, просто позови. Я буду внизу или в соседней комнате.

– Угу.

Мо Жань поднял руку, намереваясь въерошить волосы Ши Мэя, но в последний момент сдержался. Развернув руку на полпути, он поднес ее к своей голове и поскреб затылок.

– Я пошел.

Выйдя за порог, Мо Жань не удержался и чихнул, а потом громко шмыгнул носом.

Поскольку в Цайде производили всевозможные благовония и цена на все их виды, включая спирали, палочки и пирамидки, была невысокой, хозяин постоялого двора не поскупился – в каждой комнате непременно горело по длинной палочке ароматных, даже слишком ароматных, благовоний, которые защищали от злых духов, удаляли из воздуха лишнюю влагу и наполняли пространство приятным запахом.

Мо Жань, однако, не любил запах благовоний, но Ши Мэю они нравились, поэтому приходилось терпеть.

Спустившись по лестнице, Мо Жань развязной походкой подошел к хозяину постоялого двора и сунул ему в руку серебряный слиток.

– Хозяин, окажите мне кое-какую услугу, – с улыбкой попросил Мо Жань и хитро прищурился.

Взглянув на серебро в своей ладони, хозяин заулыбался еще учтивее Мо Жаня.

– Что будет угодно господину бессмертному?

– Я заметил, что здесь завтракает не так уж и много людей, так что я хотел бы попросить у вас дозволения прямо сейчас воспользоваться кухней. Также мне придется затруднить вас просьбой пока не обслуживать других постояльцев.

Разве много заработаешь на завтраках? Уж на серебряный слиток точно не накопишь и за полмесяца. Сияющий от радости хозяин сразу согласился и повел самодовольно вышагивающего Мо Вэйюя на кухню.

– Неужели господин бессмертный собирается готовить сам? Не лучше ли поручить это нашему повару? Он настоящий мастер своего дела!

– Это ни к чему, – улыбнулся Мо Жань. – Хозяин, приходилось ли вам слышать о веселом доме «Цзуйюй», что в Сянтане?

– А-а-а… Вы о том знаменитом своими певичками заведении, что сгорело?

– Именно, – кивнул Мо Жань.

Хозяин украдкой выглянул за дверь. Убедившись, что жена занята делом и не подслушивает, он со стыдливым смешком сказал:

– Как же, конечно слыхал. Это было самое знаменитое заведение на реке Сянцзян, и там выступала прославленная певица, известная на всю Поднебесную. Жаль, живу далеко, а то непременно сходил бы послушать ее выступление.

– Позвольте поблагодарить вас за похвалу от ее имени, – со смехом сказал Мо Жань.

– От… от ее имени? – растерянно переспросил хозяин. – Вы с ней знакомы?

– Больше чем просто знаком.

– Ого… Глядя на вас, господин бессмертный, и не подумаешь ни о чем таком. Э? Неужели вы, совершенствующиеся, тоже можете… Э-э-э…

Мо Жань с улыбкой перебил:

– А кроме как о той певице, что-нибудь еще знаете о «Цзуйюй»?

– М-м-м… По слухам, еда там тоже была отменная.

Губы Мо Жаня изогнулись в еще более лучезарной улыбке.

– До того как ступить на путь совершенствования, я несколько лет трудился помощником повара на кухне «Цзуйюй», – поделился Мо Жань, со знанием дела взяв в руки кухонный нож. – Как думаете, чья стряпня лучше: вашего повара или моя?

– Господин бессмертный, вы и впрямь… и впрямь… – залопотал перепуганный хозяин.

Он еще долго «ивпрямькал», так и не найдя других слов.

Мо Жань покосился на него со спокойной улыбкой, полной самодовольства.

– Можете идти, – лениво протянул он. – Кулинар собирается приступить к работе.

Понятия не имея, что беседует с человеком, который некогда был повелителем тьмы, хозяин взмолился:

– Я наслышан о деликатесах «Цзуйюй»! Не окажет ли мне честь господин бессмертный, позволив по малости отведать его кушаний?

Он был уверен, что Мо Жань не откажет ему в такой простой просьбе.

Каково же было его удивление, когда юноша прищурился и, недобро усмехнувшись, переспросил:

– Отведать хотите?

– Ага!

– Мечтать не вредно!

Мо Жань громко фыркнул и пробурчал себе под нос:

– Как будто этот достопочтенный станет вот так просто готовить для всех подряд! Приготовленное мною блюдо будет есть только Ши Мэй, ни для кого другого я и утруждаться бы не стал…

Выбрав редьку получше, он положил ее на доску и принялся нарезать, продолжая что-то бубнить. Хозяин какое-то время неловко мялся рядом, потирая руки и заискивающе улыбаясь, а потом наконец ушел несолоно хлебавши и тоже бурча про себя: «Какой еще “достопочтенный”? Да он совсем юнец. Наверное, даже духовное ядро еще не сформировал. И все бормочет про какую-то “шимэй”, хотя сегодня я не видел в их компании никакой девушки».

Хозяин закатил глаза, придя к выводу, что у парня плохо с головой, и притом очень-очень плохо.

Мо Жань возился на кухне очень долго, почти две стражи, и закончил с готовкой лишь к полудню. Радостный, он тут же помчался наверх, чтобы позвать Ши Мэя к столу. Проходя мимо комнаты Чу Ваньнина, замедлил шаг, а потом и вовсе остановился.

Следует ли позвать и его?..

Вспомнив мерзкий характер Чу Ваньнина, Мо Жань тут же презрительно скривился.

Нет уж, ни за что. Он приготовил совсем немного, так что на учителя блюдо не рассчитано!

Глава 26

Первая встреча с ним этого достопочтенного

Солнце поднималось все выше, и все больше людей заходило на постоялый двор, чтобы отдохнуть и перекусить. Досадуя на шум в нижнем зале, Мо Жань велел прислужнику отнести приготовленную еду в его комнату.

Чу Ваньнина он все же позвал. В конце концов, учитель – первый по старшинству, а Мо Жань уже не владыка всего людского мира, так что обязан соблюдать установленные правила.

На квадратном буковом столе стояли три пиалы с горячей дымящейся лапшой в бульоне. Упругая, гладкая лапша, которую Мо Жань приготовил сам, намного превосходила ту, что обычно продавали на уличных лотках. Сверху красовалась горка из толстых ломтиков говядины, обжаренных в масле свиных кишок, нежного пророщенного гороха, хрустящей капусты и золотистых нитей проваренного яйца. Все ингредиенты были разложены так красиво, что яркое блюдо так и манило скорее его попробовать.

Самым же примечательным в этой лапше были не овощи, не крупные куски мяса и не обилие ингредиентов в целом, а налитый в пиалы молочно-белый бульон на косточке с острым кунжутно-перечным маслом, который Мо Жань варил на медленном огне целых две стражи. В готовке Мо Жань использовал острые ароматные приправы, которые измельчил в каменной ступке, желая сделать бульон ароматным и пикантным.

Помня о любви Ши Мэя к острому, Мо Жань добавил в бульон побольше перца и острого масла. Пока он украдкой наблюдал за тем, как старший соученик уплетает лапшу за обе щеки, его улыбка становилась все шире.

Потом он не удержался и спросил:

– Вкусно?

– Очень! – ответил Ши Мэй.

Чу Ваньнин ничего не сказал, продолжая сидеть с таким мрачным лицом, словно небеса обещали даровать ему золотые и серебряные горы, а потом передумали.

Мо Жань же торжествовал:

– Тогда, если тебе вдруг когда-нибудь снова захочется такой лапши, просто скажи, и я мигом приготовлю.

От острых приправ на глазах Ши Мэя навернулись слезы. Подняв на Мо Жаня подернутые влажной пеленой глаза, он в благодарность ласково улыбнулся. К сожалению, рядом с ним сидел холодный как лед Чу Ваньнин, один вид которого портил все удовольствие от этого маленького застолья.

Ши Мэй почти не ел ростки гороха и кишки, зато говядина и капуста в его тарелке убывали очень быстро. Все это время невозмутимо наблюдавший за ним Мо Жань протянул палочки к его пиале и забрал весь горох с кишками себе, взамен положив ему несколько кусков говядины из своей пиалы.

Обедая в зале Мэн-по на пике Сышэн, ученики частенько обменивались едой, поэтому Ши Мэй не увидел в его действиях ничего необычного.

– А-Жань, ты не ешь говядину? – с улыбкой спросил он.

– Не-а, я люблю ростки гороха.

С этими словами Мо Жань опустил голову к тарелке и принялся с шумом жевать. Кончики его ушей едва заметно покраснели. Чу Ваньнин же с бесстрастным лицом выбрал из своей лапши весь горох и перебросил его в пиалу Мо Жаня.

– А я не ем пророщенный горох.

После этого он переложил в тарелку Ши Мэя всю свою говядину.

– И говядину я тоже не ем.

Нахмурившись, Чу Ваньнин уставился на свою лапшу, поджал губы и замолчал.

– Учитель… Еда вам не по вкусу, не так ли? – осторожно поинтересовался Ши Мэй.

Чу Ваньнин не ответил. Склонив голову, он молча выловил из бульона кусочек капусты, откусил и мгновенно скривился, после чего со стуком опустил палочки на стол.

– Мо Вэйюй, ты что, опрокинул в бульон целый кувшин перечного масла?

Мо Жань даже не предполагал, что, провозившись с завтраком столько времени и вложив столько сил в готовку, услышит подобный упрек. Опешив, он поднял растерянный взгляд на Чу Ваньнина и застыл, забыв втянуть свисающую изо рта лапшинку. Какое-то время Мо Жань непонимающе хлопал глазами, все еще не веря своим ушам, а потом с хлюпаньем втянул-таки лапшинку и спросил:

– Чего?

На этот раз Чу Ваньнин спросил еще резче, похоже, совершенно не беспокоясь об оскорбленных чувствах юноши:

– Блюдо, которое ты приготовил, предназначено для людей? Оно съедобно?

Мо Жань еще немного похлопал глазами, прежде чем осознал, что этот тип ругает его стряпню, и с негодованием отозвался:

– Почему это она несъедобна для людей?

– Потому что она колом встает в горле, – тем же резким тоном сказал Чу Ваньнин, дернув бровью.

Мо Жань едва не поперхнулся. Пусть и тайком, но он все же учился готовить не абы у кого, а у лучших поваров «Цзуйюй»!

– Учитель, вы… чересчур привередливы.

– Учитель, вы целые сутки ничего не ели, – вклинился Ши Мэй. – Даже если вам не по душе это блюдо, все равно лучше поесть, хотя бы немного.

Чу Ваньнин поднялся из-за стола и ледяным тоном произнес:

– Я не ем острое.

С этими словами он развернулся и вышел.

За столом, где теперь сидели лишь двое, повисла неловкая тишина.

– Учитель не ест острое? – наконец нарушил молчание изумленный Ши Мэй. – Я впервые об этом слышу… А-Жань, ты тоже этого не знал?

– Я… – Мо Жань задумчиво посмотрел на почти нетронутую лапшу Чу Ваньнина и кивнул. – Да, и я не знал.

Мо Жань лгал. На самом деле он прекрасно знал, что Чу Ваньнин не ест острую пищу.

Он просто об этом забыл.

Все-таки большая часть его прошлой жизни была связана с этим человеком, так что Мо Жань имел весьма четкое понятие о том, что Чу Ваньнин любил есть, а что нет. Его это, однако, совершенно не заботило, поэтому он не потрудился вспомнить о гастрономических предпочтениях наставника.

Вернувшись к себе, Чу Ваньнин, не раздеваясь, опустился на кровать, повернулся лицом к стене и просто лежал с открытыми глазами, не в силах уснуть. Он потерял много крови и духовной силы; вдобавок, если учесть, что со вчерашнего вечера у него во рту и рисового зернышка не побывало, в желудке давно воцарилась тягостная сосущая пустота.

Этот человек совершенно не умел о себе позаботиться. Когда Чу Ваньнин был в отвратительном расположении духа, он попросту ничего не ел, будто думал, что сможет насытиться одним лишь гневом.

Он и сам не понимал, из-за чего злился. Или, вернее, не хотел понимать.

Однако в тишине из мутной пелены перед его глазами вдруг всплыло лицо, сияющее улыбкой на губах и с ямочками на щеках. Расслабленный, веселый взгляд блестящих черных глаз с мягким лиловым отливом согревал сердце.

Чу Ваньнин вцепился в одеяло с такой силой, что костяшки его пальцев побелели. Не желая увязнуть в собственных мыслях, он закрыл глаза и попытался изгнать беззастенчиво улыбающееся лицо из своей головы.

Однако стоило ему закрыть глаза, как на него клокочущей волной нахлынули воспоминания…

Впервые Чу Ваньнин увидел Мо Жаня на пике Сышэн, перед пагодой Тунтянь.

В тот день нещадно палило солнце. Все двадцать старейшин школы собрались у пагоды и тихо переговаривались между собой.

Разумеется, старейшина Юйхэн стоял отдельно от остальных. Не имея никакого желания жариться на солнце, он спрятался под кроной цветущего дерева и увлеченно разглядывал свои пальцы, проверяя, хорошо ли выбрасываются и втягиваются черные железные когти на перчатке, которую он недавно изготовил.

Естественно, ему самому эта перчатка была без надобности – он выковал эти крепкие загнутые когти для тех последователей духовной школы пика Сышэн, кто еще не очень далеко продвинулся в своем совершенствовании.

Поскольку Нижнее царство граничило с миром демонов, обстановка там была небезопасная, и более слабые ученики нередко получали ранения, а порой и лишались жизни. Хотя Чу Ваньнин никогда не произносил этого вслух, проблема его беспокоила. Он постоянно находился в поисках возможных решений, стремясь изготовить легкое и удобное оружие, которым было бы несложно пользоваться.

Остальные же старейшины сейчас были заняты обсуждением последних новостей.

– Вы слышали? Того самого племянника нашего уважаемого главы, о котором многие годы ничего не было слышно, спасли из пожара в веселом доме, и он единственный, кто выжил. Если бы глава не поспел вовремя, вероятно, и его племянник стал бы горсткой пепла. Вот это ему повезло так повезло!

– Мальчика наверняка оберегал дух покойного отца. Бедняжка, он с малых лет остался совсем один, без родных, и столько пережил, ох…

– Его, кажется, зовут Мо Жань? Ему, должно быть, уже исполнилось шестнадцать? Скоро придет время выбирать второе имя. Или у него оно уже есть?

– Старейшина Сюаньцзи, вы, должно быть, не знали, но этот мальчик вырос в публичном доме, и хорошо еще, что у него есть хотя бы первое имя. Откуда взяться второму?

– Я слышал, что уважаемый глава уже подобрал для него несколько иероглифов, осталось только выбрать. Любопытно, как его в итоге назовут.

– Глава так заботится о своем племяннике!

– Еще бы! Не только глава, но и его драгоценная супруга души не чает в этом мальчике, просто обожает его. Хе-хе, думается мне, единственный на пике Сышэн, кто не испытывает никакой радости, – это, пожалуй, наш «любимец Небес»…

– Старейшина Таньлан! Следите за тем, что говорите!

– Ха-ха… Прошу прощения за эту вольность! Однако наш «любимец Небес» чересчур сильно полагается на свой талант, а потому задирает нос, совершенно не уважает старших и проводит дни в праздности. Рожденный в знатной и состоятельной семье, он совсем позабыл о дисциплине.

– Старейшина Таньлан, сегодня, похоже, вы немного перебрали…

Человек рядом со старейшиной Таньланом усиленно подавал ему знаки глазами, указывая подбородком в сторону стоявшего в отдалении Чу Ваньнина. Смысл его сигналов был предельно ясен: «любимец Небес» Сюэ Мэн был учеником Чу Ваньнина и сказать, что Сюэ Мэн «позабыл о дисциплине», означало косвенно раскритиковать его наставника.

Обладающий внешностью и манерами небожителя старейшина Юйхэн был незаурядным, талантливым человеком, который, казалось, давно вознесся над суетным миром. Однако всем было известно, насколько крут его нрав. Если кто-нибудь нечаянно задевал Чу Ваньнина за живое, то мог сразу надевать саван и ожидать, пока его забьют до смерти ивовой лозой.

Чу Ваньнин прекрасно слышал все, что говорили старейшины, но ему не хотелось тратить силы на бесполезные споры. Пожалуй, даже узор на железных когтях интересовал его гораздо больше, чем то, что думали о нем другие люди.

Кстати, когти, конечно, были хороши, но прочности им все еще не хватало. При встрече с какой-нибудь толстокожей нечистью с одного удара пробить шкуру вряд ли получится. По возвращении нужно будет попробовать добавить немного порошка из драконьих костей – это должно сделать когти попрочнее.

Видя, что Чу Ваньнин не обращает на них внимания, старейшины немного расслабились и продолжили шушукаться:

– Должно быть, глава собрал нас сегодня, чтобы выбрать учителя для молодого господина Мо, как думаете?

– Странно. Почему же глава не взялся сам его обучать?

– Судя по всему, врожденные способности племянника несовместимы с методами обучения главы, – пробормотал кто-то. – Но даже если так, разве это не слишком – созывать всех старейшин, чтобы этот молодой господин мог сам выбрать учителя?

Старейшина Луцунь с тихим вздохом откинул в сторону свои прекрасные, послушные длинные волосы и с обидой заявил:

– Сейчас я чувствую себя вилком дешевой капусты среди прочих овощей, которые выложили на стол и ждут, когда молодой господин Мо придет и выберет для себя какой-нибудь повкуснее.

Остальные предпочли промолчать.

У этого женоподобного что на уме, то и на языке. Стоило ли ему вот так, в лоб, высказывать правду?

Ждать им пришлось долго, но глава наконец прибыл, поднявшись вместе со следовавшим за ним юношей по длинной лестнице к пагоде Тунтянь.

Чу Ваньнин лишь мельком взглянул в их сторону и тут же вернулся к изучению когтей, не проявляя никакого интереса к появлению главы и его племянника.

Следует пояснить, что на пике Сышэн назначение наставников проходило весьма необычным образом. В других духовных школах стоявший на недосягаемой высоте учитель сам возлагал длань на голову нового ученика и говорил: «Молодой человек, мне приглянулся твой недюжинный ум, поэтому с сегодняшнего дня ты станешь моим учеником». При этом ученик не мог ответить ему «нет».

Также могло статься, что учитель раздраженно взмахивал рукавом и отворачивался с выражением холодного презрения на лице, бросив: «Юноша, твой лоб слишком высок, глаза тусклые, и затылок выпирает, а мои ученики должны обладать приятной внешностью. Нам не суждено идти одной дорогой, я не приму тебя в ученики». После, не дав юноше даже слова сказать, учитель молниеносно вскакивал на меч – и только его и видели.

В духовной школе пика Сышэн все происходило иначе: учитель и ученик на равных выбирали друг друга.

Что же это означало?

Всего на пике Сышэн было двадцать старейшин. Присоединившись к духовной школе, все новые ученики какое-то время просто жили бок о бок со старейшинами и сравнивали их между собой и лишь позже могли почтительно передать одному из них письменное приглашение, в котором высказывали свое желание вступить на путь совершенствования под руководством именно этого старейшины.

Если старейшина принимал приглашение, все были довольны и счастливы.

Если же он отказывался, ученик мог либо продолжать настаивать, надеясь не мытьем, так катаньем убедить старейшину изменить решение, либо сразу смириться с отказом.

Казалось бы, дом такого красивого и талантливого мастера, как Чу Ваньнин, должны были денно и нощно осаждать толпы желающих стать его учениками. На деле, однако, все было совсем не так.

Чу Ваньнин, конечно, был настоящим красавцем, но от его жуткого характера у любого, кто имел с ним дело, волосы вставали дыбом. Поговаривали, что в гневе он не проявлял к ученицам никакого снисхождения и избивал их так же жестоко, как если бы они были мужского пола; учеников же он просто сбрасывал в пруд. Мало у кого хватило бы смелости стать подопечным такого жестокосердного наставника.

Вот почему у ворот дома старейшины Юйхэна всегда было тихо и безлюдно.

Кроме «любимца Небес» Сюэ Мэна и его близкого друга Ши Мэя, больше учеников у него не было. Остальные предпочитали почтительно называть его «старейшиной», вместо того чтобы сердечно звать «учителем».

Сам Чу Ваньнин высокомерно заявлял, что его это ничуть не задевает, и с безразличием опускал голову, продолжая возиться с холодным, бездушным оружием. Все, что он изготавливал, от потайных рукавных самострелов до предупредительных свистков, было предназначено для других людей. Этому занятию он посвящал много времени, так как знал: чем продуктивнее он будет работать, тем больше жизней удастся спасти.

Таким образом, Чу Ваньнин никак не ожидал, что Мо Жань без колебаний выберет именно его.

В ту минуту старейшина Юйхэн, наморщив лоб, поглаживал острый кончик железного когтя и размышлял о том, как его можно усовершенствовать, поэтому не прислушивался к разговору главы с остальными старейшинами.

В какой-то момент возле пагоды внезапно стало тихо.

Чу Ваньнин наконец придумал, что делать с когтем, и лишь в этот момент вдруг осознал, что гудение голосов почему-то стихло.

Тогда он оторвался от своего когтя и поднял глаза, в которых читался вопрос.

И в тот миг Чу Ваньнин увидел лицо, ослепительно сияющее в лучах солнечного света.

Это было лицо изящного, явно неглупого юноши, который стоял, запрокинув голову, и глядел на него с едва заметной развязной улыбкой, и от этой улыбки на щеках у него появились глубокие ямочки. Выглядел молодой человек несколько простовато, но в то же время от него веяло невинностью и душевной чистотой. Черные глаза с лиловым отливом не моргая глядели на Чу Ваньнина с жадным любопытством.

Юноша только-только прибыл и еще не знал здешних порядков, поэтому стоял к нему слишком близко, настолько, что еще немного – и его наивную непосредственность можно было бы назвать дерзкой бесцеремонностью.

Оказавшись с юношей лицом к лицу, Чу Ваньнин опешил и, будто ошпаренный, отступил на шаг назад, стукнувшись затылком о древесный ствол.

– Ой-ой… – прокомментировал юноша, вытаращив глаза.

Какое-то время они молча глядели друг на друга.

– И что ты делаешь? – нарушил молчание Чу Ваньнин.

Юноша с улыбкой ответил:

– Господин бессмертный, почему же вы совсем меня не замечаете? Пожалуйста, взгляните на меня!

Часть шестая

Время, когда я был на вершине

Глава 27

Этот достопочтенный сварит для вас лапшу

Чу Ваньнин остолбенел. Он корил себя за то, что слишком увлекся и позабыл об осторожности, полагая, что на пике Сышэн ему остерегаться нечего. Он потерял бдительность и позволил какому-то незнакомцу подойти к себе непозволительно близко!

Что происходит? Откуда взялся этот мальчик? Ах да, похоже, это тот самый Мо, как его там… Мо Шао? Мо Чжу? Мо… Юй?

Спохватившись, Чу Ваньнин за маской «не смейте приближаться» быстро скрыл мелькнувшие в раскосых глазах изумление и растерянность, вновь став жестким и резким.

– Ты!..

Он уже хотел по привычке сделать невоспитанному юноше внушение, но тут его внезапно схватили за руку. Чу Ваньнин был потрясен до глубины души.

За всю его долгую жизнь ни один человек не осмеливался столь бесцеремонно хватать его за запястья. В тот же миг лицо Чу Ваньнина потемнело, и он застыл на месте, не зная, как поступить.

Вырвать руку и дать пощечину?

М-да, а если вдобавок еще крикнуть «Бесстыдник!», то его, старейшину, будет не отличить от оскорбленной девицы.

Тогда вырвать руку и не давать пощечину?

В этом случае не выставит ли он себя чересчур мягкотелым?

Пока Чу Ваньнин колебался, ничего не предпринимая, юноша широко ему улыбнулся.

– Что это надето у вас на руке? Красивая. Вы научите меня делать такие штуки? Остальные старейшины уже представились, только вы еще ничего о себе не рассказали. Как вас зовут? Ой, вы же только что ударились головой, вам не больно?

Минуту назад у Чу Ваньнина ничего не болело, но, услышав разом столько вопросов, он почувствовал, что его голова вот-вот расколется на части.

Он так разнервничался, что в его ладони начало неторопливо сгущаться золотистое сияние. Видя, что Чу Ваньнин вот-вот призовет Тяньвэнь, остальные старейшины затрепетали от ужаса, изменившись в лице. Чу Ваньнин, должно быть, сошел с ума! Неужели он осмелится отхлестать молодого господина Мо?

Но тут Мо Жань вдруг взял и схватил Чу Ваньнина и за вторую руку. Совершенно не чувствуя опасности, юноша потянул его ладони к себе и, глядя ему в лицо, с широкой улыбкой произнес:

– Меня зовут Мо Жань. Я никого здесь не знаю, но внешне мне больше всех понравились именно вы. Может, вы станете моим учителем?

Такого поворота никто не ожидал. Все вокруг перепугались еще больше, а некоторые старейшины застыли на месте, как замороженные.

– А? – изумился старейшина Сюаньцзи.

– Ого! – восхитился старейшина Поцзюнь.

– О-о-о? – выдохнул старейшина Циша.

– Э-э-э… – протянул старейшина Цзелюй.

– Ха, забавно, – усмехнулся старейшина Таньлан.

Старейшина Луцунь накрутил прядь волос на палец и, хитро похлопав миндалевидными глазами, протянул:

– Ой-ой, а этот молодой господин настоящий храбрец! Правду говорят, что истинные герои проявляют себя еще с юных лет. Он даже не побоялся прикоснуться к старейшине Юйхэну.

– Будьте так любезны, прекратите эти легкомысленные речи, – презрительно бросил старейшина Циша.

Старейшина Луцунь изящно закатил глаза.

– Хм-м, в таком случае я выражусь культурнее. Правду говорят, что истинные герои проявляют себя еще с юных лет, он даже взял на себя смелость на ощупь проверить, не из дерева ли, случайно, сделан старейшина Юйхэн.

Молчание старейшины Циша красноречивее любых слов говорило: прибить бы этого Луцуня, и дело с концом.

Из всех старейшин наибольшей любовью учеников пользовался мягкий и ласковый старейшина Сюаньцзи. Методы совершенствования этого тихого и скромного человека были просты в освоении, так что большинство новичков духовной школы пика Сышэн шли в ученики именно к нему.

Чу Ваньнин полагал, что этот Мо Жань не станет исключением. Даже если бы он не выбрал Сюаньцзи, он бы наверняка пошел к открытому и жизнерадостному Поцзюню или к кому угодно другому, но уж никак не к нему, Юйхэну.

Мо Жань тем не менее стоял совсем близко, прямо перед ним, и на его лице было написано непривычное для Чу Ваньнина обожание. У старейшины Юйхэна возникло ощущение, будто он находился на сцене и его внезапно определили на комическую роль. Непонятно почему, но он совершенно растерялся и не знал, что должен делать.

Чу Ваньнин знал лишь, как вести себя с людьми, которые уважают его, боятся или ненавидят. Как же быть с теми, кому он нравится? Это было для него чересчур сложно.

По этой причине он, недолго думая, отверг предложение Мо Жаня.

Ошеломленный юноша на миг застыл, а потом опустил длинные ресницы, пряча недовольный, полный уныния взгляд. Он долго обдумывал что-то, низко опустив голову, а потом вдруг тихо, но упрямо сказал:

– Все равно моим учителем станете именно вы.

Изумленный услышанным, Чу Ваньнин промолчал.

С любопытством наблюдавший за этой сценой глава не удержался от смешка и спросил:

– А-Жань, ты знаешь, кто он такой?

– Он так ничего и не сказал. Откуда мне знать, кто это?

– Ха-ха… Раз ты даже не знаешь, кто он, почему хочешь, чтобы твоим учителем стал именно он?

Продолжая держать Чу Ваньнина за руки, Мо Жань повернулся лицом к главе и с улыбкой ответил:

– Потому что он выглядит самым мягким и добрым.

Лежащий в темноте Чу Ваньнин резко открыл глаза, чувствуя ужасное головокружение.

Действительно, с ума сойти можно.

Одно Небо знает, что тогда случилось с глазами Мо Жаня, если тот смог углядеть в нем мягкость и доброту. Не только он сам – узнав об этом случае, все обитатели пика Сышэн, завидев молодого господина Мо Жаня, любезно приветствовали его взглядами в духе «поглядите на этого дурачка».

Чу Ваньнин поднял руку и прижал ее к пульсирующему виску. Его плечо болело, пустой желудок сводило, голова кружилась, а мысли путались.

Похоже, поспать ему не удастся.

Какое-то время Чу Ваньнин, раскинув руки в стороны, лежал на постели, уставившись в потолок. Когда же он сел, намереваясь зажечь палочку успокаивающих благовоний, в дверь вдруг снова постучали.

Снаружи опять стоял Мо Жань.

Чу Ваньнин не стал откликаться, не велел ни входить, ни катиться прочь.

Однако в этот раз дверь открылась сама.

Чу Ваньнин мрачно поднял голову. Зажженная щепка в его пальцах замерла в воздухе и потухла, так и не донесенная до палочки благовоний.

– Убирайся, – сказал Чу Ваньнин.

Мо Жань вошел в комнату с пиалой дымящейся лапши, только-только снятой с очага.

На этот раз она выглядела попроще, без всяких изысков и украшений. Помимо самой лапши, в прозрачном беловатом бульоне плавал только мелко нарезанный зеленый лук и семена кунжута, а также лежало несколько коротких свиных ребрышек, пара листиков капусты и жидкое яйцо.

Чу Ваньнин был ужасно голоден, но даже при виде лапши его лицо осталось бесстрастным. Мельком взглянув на пиалу, он так же коротко посмотрел на Мо Жаня, а потом молча отвернулся.

Мо Жань поставил лапшу на стол и тихо сказал:

– Я попросил здешнего повара сварить вам лапшу.

Чу Ваньнин опустил веки. Разумеется, ее сварил не Мо Жань.

– Поешьте, – продолжил юноша. – В ней нет ни перца, ни говядины, ни пророщенного гороха.

С этими словами он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Мо Жаня все еще мучили угрызения совести из-за раны Чу Ваньнина. Это было все, что он мог сделать для своего наставника.

Чу Ваньнин привалился спиной к стене возле окна и глубоко задумался, сам не зная о чем. Скрестив руки на груди, он глядел на пиалу, пока пар не перестал подниматься от вконец остывшего бульона. Лишь тогда он наконец подошел к столу, сел, взял палочки и принялся неторопливо есть холодную, уже комковатую лапшу.

Происшествие со злым духом поместья Чэнь было улажено.

На другой день заклинатели оседлали коней и направились обратно к духовной школе пика Сышэн тем же путем, каким приехали.

На всех дорогах и перекрестках, в чайных и харчевнях жители Цайде жарко обсуждали события, произошедшие с семьей господина Чэня. Для такого небольшого городишки подобных скандальных новостей было вполне достаточно, чтобы обеспечить горожанам пищу для пересудов по меньшей мере на год.

– Вот уж не думал, что старший молодой господин Чэнь, оказывается, давно был тайно женат на барышне Ло. Ох, бедняжка!

– По-моему, всего этого бы не произошло, если бы семейство Чэнь не разбогатело. В самом деле, мужчинам вредно быть богатыми: от денег они дуреют, их головы начинают заполняться грязной жижей гнусности, которая, если перельется через край, весь город затопить может.

– Сам молодой господин Чэнь никаких гнусностей не совершал, – недовольно возразил какой-то мужчина. – Это все вина его отца и матери. Вот же гад этот господин Чэнь! Надеюсь, все его потомки будут рождаться с язвами по всему телу.

– Конечно, жалко тех, кто умер. Но как насчет живых? – вставил кто-то. – Только взгляните на младшую госпожу Чэнь, урожденную Яо, драгоценную дочь начальника уезда. Я думаю, самая несправедливо обиженная здесь она, ведь эта бессовестная госпожа Чэнь обманула ее. Вот скажите-ка, как ей, по-вашему, теперь быть?

– Снова выйти замуж, и всего делов.

Его собеседник закатил глаза и с издевкой произнес:

– Снова выйти замуж? И кто ее возьмет? Ты?

Деревенский мужик, над которым подшучивали, осклабился и, ковыряясь ногтем в зубах, со смехом сказал:

– Если моя первая женушка не будет против, то возьму, почему бы нет. Эта барышня Яо очень даже ничего, пусть и вдовушка, – я не придирчив.

– Тьфу! Ишь, раскатал губу!

Сидевший в седле Мо Жань навострил уши, с живым интересом прислушиваясь к чужой болтовне и глядя по сторонам. Он бы сам с радостью присоединился к селянам и посплетничал, если бы не ехавший рядом с закрытыми глазами Чу Ваньнин, на наморщенном лбу которого, казалось, было крупными иероглифами написано: «До чего же шумно!»

Так они ехали рядом, пока наконец не покинули город и не оказались в предместьях. Внезапно Ши Мэй ахнул, указывая куда-то вдаль:

– Учитель, взгляните туда!

На площадке перед разрушенным храмом призрачной распорядительницы суетилась группа крестьян в грубых рабочих одежках, усердно таская обломки камней и кирпичи. Судя по всему, они намеревались восстановить храм и сделать для божества новую позолоченную статую.

– Учитель, прежней призрачной распорядительницы больше нет, но они делают себе новую, – обеспокоенно сказал Ши Мэй. – Возможно ли, что она точно так же наберет силу, станет божеством и начнет творить зло?

– Не знаю, – ответил Чу Ваньнин.

– Может, нам стоит пойти и уговорить их не строить новый храм?

– Традиция «посмертных браков» существует в Цайде уже много поколений. Разве ты или я сможем парой слов заставить их отказаться от нее? Едем.

Сказав так, он пришпорил коня и понесся вперед, вздымая клубы пыли.

На пик Сышэн они вернулись уже в сумерках.

У ворот Чу Ваньнин велел своим ученикам:

– Ступайте в павильон Даньсинь и доложите о произошедшем. Я же пойду в дисциплинарный зал.

– Зачем? – не понял Мо Жань.

Ши Мэй с тревогой взглянул на наставника.

– Принять наказание, – равнодушно ответил Чу Ваньнин.

Разумеется, на словах перед законом все равны, но где вы видели императора, брошенного в темницу, а потом обезглавленного за убийство? В мире совершенствующихся все было устроено точно так же. Старейшин и учеников, нарушивших запрет, якобы следовало наказывать одинаково, однако для подавляющего большинства духовных школ это были просто пустые слова. На деле провинившийся старейшина мог отделаться всего лишь письменным признанием вины. А то каким тупицей надо быть, чтобы пойти и послушно принять наказание в виде порки или нескольких десятков ударов палками?

Выслушав признание Чу Ваньнина, старейшина Цзелюй весь аж позеленел.

– Не может быть, старейшина Юйхэн! Неужели вы правда… правда ударили заказчика?

– Угу, – равнодушно подтвердил Чу Ваньнин.

– Пожалуй, вы чересчур…

Подняв голову, Чу Ваньнин одарил старейшину мрачным взглядом, и Цзелюй тут же захлопнул рот.

– Согласно уставу, за такой проступок полагается наказание в виде двухсот ударов палками, семидневного стояния на коленях в зале Яньло и запрета покидать гору в течение трех месяцев, – спокойно перечислил Чу Ваньнин. – У меня нет никаких оправданий, и я добровольно принимаю это наказание.

Старейшина Цзелюй потерял дар речи. Оглядевшись по сторонам, он сцепил пальцы вместе, и двери дисциплинарного зала с грохотом захлопнулись. Посреди воцарившегося безмолвия остались лишь они двое.

– Что все это значит? – спросил Чу Ваньнин.

– Видите ли, старейшина Юйхэн… Разумеется, вам прекрасно известно, что правила – это такая вещь, которая касается не всех, в частности не вас. Двери зала заперты, помимо нас с вами о вашем проступке знают лишь Небо да Земля, и да будет так. Если я вас высеку и об этом станет известно уважаемому главе, мне несдобровать.

Чу Ваньнин не имел никакого желания тратить время на пустую болтовню.

– Раз я требую от других исполнения правил, значит, и сам обязан им следовать, – просто ответил он.

Затем Чу Ваньнин опустился на колени посреди зала, лицом к висящей на стене доске с надписью «Дисциплина».

– Приступайте.

Глава 28

У этого достопочтенного на сердце неспокойно

Новость о том, что старейшина Юйхэн будет наказан за нарушение правил, разлетелась так быстро, словно у нее отросли крылья, и уже к вечеру об этом знали все обитатели пика Сышэн.

Двухсот ударов палкой было бы достаточно, чтобы забить до смерти обычного человека, и даже совершенствующемуся после такого наказания было бы ой как несладко.

Услышав об этом, Сюэ Мэн тут же взвился:

– Что? Учитель отправился в дисциплинарный зал?

– Молодой господин, скорее идите и поговорите с уважаемым главой! Учитель ранен. Разве он сможет выдержать двести ударов?

– Поговорить с отцом? Но это невозможно, ведь он еще не вернулся из дворца Тасюэ и голубь с посланием доберется до него самое меньшее на следующий день! – воскликнул Сюэ Мэн, от беспокойства находящийся на грани помешательства. – Почему же вы не остановили учителя?

Мо Жань с Ши Мэем переглянулись.

Остановить Чу Ваньнина? Да кто в этом мире способен на такое?

– Нет-нет, так не годится. Я иду к нему.

С этими словами Сюэ Мэн в спешке бросился к дисциплинарному залу. Еще у ворот он заметил группу учеников старейшины Цзелюя, которые, о чем-то шушукаясь, толпились у самого входа в зал.

– Ну и что вы здесь топчетесь? А ну, пропустите! Пустите же!

– Молодой господин!

– А, молодой господин пришел.

– Посторонитесь, дайте дорогу молодому господину.

Ученики резво расступились, пропуская Сюэ Мэна вперед. Двери зала Цинтянь были широко распахнуты. В центре него на коленях, с прямой, как стрела, спиной сидел Чу Ваньнин, держа глаза закрытыми и храня молчание. Старейшина Цзелюй с металлической палкой в руке зачитывал вслух статьи устава духовной школы Сышэн, сопровождая каждую безжалостным ударом по спине Чу Ваньнина.

– Девяносто первая статья гласит: недопустимо причинение вреда невиновному и применение техник совершенствования против обычных людей. Есть ли у вас возражения против данного удара?

– Возражений не имею.

– Девяносто вторая статья гласит: недопустимо действовать необдуманно и проявлять своеволие, потакая собственным прихотям. Есть ли у вас возражения против данного удара?

– Возражений не имею.

Не осмелившись проявить мягкосердечие, старейшина Цзелюй исполнял наказание со всей тщательностью, по справедливости. Спустя более чем девяносто ударов белые одежды Чу Ваньнина на спине целиком покрылись сетью алых полос. При виде этого зрелища глаза Сюэ Мэна, почитавшего Чу Ваньнина больше всех, налились кровью.

– Учитель! – во все горло крикнул он.

Чу Ваньнин, не открывая глаз, лишь слегка сдвинул брови, не обращая внимания на крик.

Старейшина Цзелюй бросил короткий взгляд в сторону входа и сказал, понизив голос:

– Старейшина Юйхэн, молодой господин здесь.

– Я слышу, не глухой. – Из угла губ Чу Ваньнина побежала струйка крови, но он так и не поднял глаз. – Не стоит обращать внимание на крики этого мальчика.

– Юйхэн, к чему все это? – со вздохом спросил старейшина Цзелюй.

– Все мои ученики, к сожалению, очень непослушные, – безжизненным тоном произнес Чу Ваньнин. – Если сегодня я не приму наказание по всем правилам, то разве впоследствии буду иметь право наказывать других?

Старейшина Цзелюй озадаченно молчал.

– Продолжайте.

– Ох…

Старейшина Цзелюй взглянул на мягкий изгиб его бледной и тонкой шеи, выступающей из-за края широкого ворота, и тихим голосом предложил:

– Тогда, может, мне стоит по крайней мере бить послабее?

– Подобное действие будет сродни жульничеству, – возразил Чу Ваньнин. – Не беспокойтесь, это всего лишь двести ударов. Я смогу их вытерпеть.

– Старейшина Юйхэн…

– Цзелюй, довольно разговоров. Продолжайте.

И металлическая палка вновь опустилась на его спину.

– Старейшина Цзелюй! – срывающимся голосом крикнул Сюэ Мэн. – Немедленно остановитесь! Или вы ни во что не ставите своего молодого господина? Вы избиваете моего учителя! Моего учителя!

Старейшина Цзелюй скрепя сердце притворился, будто ничего не слышал. Сюэ Мэн же заорал так, что, казалось, его легкие вот-вот разорвутся от гнева:

– Дрянной старик, ты что, не слышал? Молодой господин велит тебе прекратить! Если… если ты осмелишься снова ударить его, я… я, я…

Он еще долго повторял «я, я» и все никак не мог придумать, что бы такое сказать. В конце концов, даже будучи «любимцем Небес», Сюэ Мэн оставался лишь пятнадцатилетним юнцом, существенно уступавшим любому старейшине как в силе, так и в опыте.

В итоге все, что он смог сделать, это покраснеть как рак и по-детски выпалить:

– Я все расскажу отцу!

Старейшина Цзелюй молчал. Чу Ваньнин лишь едва заметно вздохнул.

Девяносто седьмой удар. Девяносто восьмой. Девяносто девятый. Сотый…

Одежды Чу Ваньнина давно превратились в окровавленные лохмотья.

Сюэ Мэн больше не мог этого выносить. С красными от ярости глазами он сорвался с места и очертя голову бросился в зал, но Чу Ваньнин внезапно распахнул глаза и взмахом руки воздвиг несокрушимую завесу, загородившую вход. С размаху налетевший на преграду Сюэ Мэн упал на пол.

Закашлявшись кровью, Чу Ваньнин скосил глаза, пронзив Сюэ Мэна стремительным и яростным, будто молния, взглядом.

– Какой позор! Немедленно убирайся!

– Учитель!

– С каких это пор молодой господин пика Сышэн имеет право по своей прихоти приказывать старейшине нарушить закон? – сурово произнес Чу Ваньнин. – Убирайся сейчас же!

Сюэ Мэн не отрываясь глядел на него широко раскрытыми глазами, в которых, казалось, дрожали слезы.

Стоявший рядом Мо Жань задумчиво погладил подбородок и едва заметно ухмыльнулся:

– Ой-ой, плохо дело. Наш «маленький феникс» сейчас расплачется.

Услышав это, Сюэ Мэн резко обернулся и уколол Мо Жаня свирепым взглядом. В его покрасневших глазах действительно стояли слезы, но он изо всех сил сдерживался, не позволяя им пролиться.

Он не стал больше жаловаться или препираться.

Поднявшись с пола, Сюэ Мэн склонил голову и, стиснув зубы, отряхнул одежду. Потом снова опустился на колени лицом к старейшинам и сказал:

– Учитель, ваш ученик осознал свою ошибку.

Удары металлического прута все еще сыпались на Чу Ваньнина, но его спина оставалась прямой. Лишь капельки холодного пота на бледном лбу выдавали мучения наставника.

– Но я не уйду. Я останусь с вами, учитель, – упрямо продолжал Сюэ Мэн.

И он продолжил стоять на коленях, не собираясь подниматься.

Мо Жань так глубоко закатил глаза, что едва не заглянул внутрь собственного черепа. Перед Чу Ваньнином этот Сюэ Мэн, он же Сюэ Цзымин, «любимец Небес», терял всякую гордость. Надменный с другими, рядом со своим наставником «феникс» превращался в смирного перепела. Ударь его учитель по одной руке, он не задумываясь подставил бы и вторую.

«Ладно-ладно, ты победил. Воистину, такого подхалима еще поискать».

Однако несмотря на то, что в душе Мо Жань презирал Сюэ Мэна, ему почему-то стало горько. Какое-то время он пристально разглядывал юношу, и чем дольше смотрел, тем неприятнее себя чувствовал. В конце концов Мо Жань решил, что не может позволить ему одному прилюдно демонстрировать свою преданность.

Чу Ваньнин и так его не слишком жалует. А вдруг после блестящего выступления Сюэ Мэна он станет относиться к Мо Жаню еще более предвзято?

С этой мыслью Мо Жань взял и опустился на колени рядом с Сюэ Мэном.

– Я тоже останусь с учителем.

Разумеется, Ши Мэй последовал их примеру, и все трое остались стоять на коленях у входа в зал, ожидая окончания наказания. Услышав последние новости, ученики остальных старейшин начали под разными предлогами стекаться к дисциплинарному залу, чтобы взглянуть на происходящее своими глазами.

– Великое Небо, за что его так?..

– Я слышал, старейшина Юйхэн в порыве гнева избил обычного человека.

– Ой! Настолько разозлился?

– Тс-с-с, тише. Если старейшина Юйхэн услышит, отстегает тебя своей лозой!

– А почему молодой господин Сюэ стоит на коленях?

– И молодой господин Мо тоже…

Благодаря своей красоте и сладким речам Мо Жань пользовался расположением юных девушек-совершенствующихся, и сейчас, видя его на коленях, они прониклись к нему неподдельным сочувствием.

– Мне так жалко молодого господина Мо, – прошептала одна из них. – Как же быть? Может, пойти и попросить для него снисхождения?

– Нам лучше не вмешиваться в отношения между учителем и его учениками. Попробуй, если такая смелая, а я не стану. Помнишь ту старшую ученицу, которую старейшина Юйхэн выпорол своей лозой?

После двухсотого удара завеса наконец исчезла.

В то же мгновение Сюэ Мэн вскочил на ноги и со всех ног побежал в зал Цинтянь. Приблизившись к Чу Ваньнину, он бросил взгляд на его спину и громко ахнул, пораженный увиденным, после чего повернулся к старейшине Цзелюю и схватил его за ворот.

– Поганый старик! Ты что, не мог бить послабее?

– Сюэ Цзымин! – не открывая глаз, сипло, с угрозой окликнул его Чу Ваньнин, с трудом шевеля окровавленными губами.

Суставы в пальцах Сюэ Мэна громко хрустнули, но он все же отпустил старейшину Цзелюя, оттолкнув его в сторону. Тут к ним подошел Мо Жань, который все еще слегка посмеивался, уверенный, что старейшина Цзелюй принял во внимание высокое положение Чу Ваньнина и не стал усердствовать с наказанием. Однако стоило ему взглянуть на раны наставника, как улыбка застыла на его лице.

Неужели Чу Ваньнин не рассказал старейшине Цзелюю о том, что был ранен в плечо? А ведь минимум половина из тех двухсот жестоких ударов пришлась именно по раненому плечу.

И свежие раны легли поверх старых.

«Чу Ваньнин, ты…

Сошел с ума?»

Зрачки Мо Жаня сузились. Его сердце захлестнула черная ненависть.

Мо Жань и сам не знал, к чему испытывал ненависть и на кого злился. Он лишь ощущал, как внутри разгорается бушующее пламя, сжигающее его внутренности дотла. Чу Ваньнин оказывался при смерти после пыток, которым подвергал его в прошлой жизни император Мо Жань, пытавшийся уничтожить в ненавистном наставнике чувство собственного достоинства, осквернить его чистоту. Однако теперешнему Мо Жаню было неприятно видеть, как Чу Ваньнин получает побои от чужой руки.

Вероятно, будучи не в состоянии выкинуть из памяти события прошлой жизни, Мо Жань до сих пор подсознательно считал, что жизнь и смерть этого человека, его радости и горести находятся только в его руках. Жив он, мертв, ненавидит ли, презирает – его существование должно было зависеть от одного лишь Мо Жаня.

Поначалу он не имел ничего против того, чтобы Чу Ваньнина наказали, поскольку полагал, что для старейшины вытерпеть двести ударов – раз плюнуть. По крайней мере, он был уверен, что его не станут бить прямо по незажившей ране на плече.

А Чу Ваньнин никому ничего не сказал! Взял и промолчал! Безумец! Упрямый осел! Зачем он устроил себе эту пытку?

В голове Мо Жаня царил хаос. Он поднял руку, намереваясь помочь Чу Ваньнину, но Сюэ Мэн опередил его. Осторожно взяв наставника под мышки, он помог ему подняться на ноги.

Рука Мо Жаня повисла в воздухе, затем опустилась.

Не понимая, что за чувство заполнило его душу, он просто стоял и смотрел, как Сюэ Мэн, поддерживая Чу Ваньнина, уводит его из зала.

Мо Жаню хотелось догнать их, но ноги отказывались идти.

Прошлое осталось в прошлом. Сейчас Чу Ваньнин – просто его учитель, и между ними еще не возникло тех запутанных, полных ненависти отношений, отравляющих жизнь обоим. А посему подобных ревнивых мыслей у него возникать не должно. Какое ему дело до того, кто бьет Чу Ваньнина, кто поддерживает его под руки и с кем ему хорошо? Даже если кто-то его убьет, к Мо Жаню это не будет иметь ни малейшего отношения.

– Пойдем за молодым господином, – сказал подошедший Ши Мэй.

– Не пойду. Одного Сюэ Мэна более чем достаточно. Я все равно не могу ничем помочь, а от лишних людей не будет никакого проку, одна суета.

Внешне Мо Жань остался невозмутим, но на душе у него было неспокойно.

Он действительно не понимал, что именно чувствует.

Ненависть ли?

Глава 29

Этот достопочтенный не желает вашей смерти

Тем вечером Мо Жань, заложив руки за голову, лежал в своей постели и разглядывал потолочную балку, не в силах уснуть.

Обрывочные фрагменты воспоминаний один за другим проносились перед его глазами, пока наконец не сложились в красивое, но холодное и безрадостное лицо Чу Ваньнина.

Мо Жань никогда не понимал, что на самом деле думает об этом человеке.

Он впервые увидел его под цветущим деревом возле пагоды Тунтянь. Из всех двадцати старейшин один лишь Чу Ваньнин не был облачен в красивые, шитые серебром темно-синие одежды с легкими доспехами.

В тот день он стоял, опустив голову, и задумчиво разглядывал железную когтистую перчатку на своей руке. Его сосредоточенное лицо казалось мягким и ласковым, будто мордочка нежащегося на солнце белого кота.

Мо Жань смотрел на него издалека и не мог оторвать глаз.

Первое впечатление о Чу Ваньнине было прекрасное.

Которое, впрочем, было безнадежно испорчено последующим потоком холодности, жесткости и суровых наказаний. Белый кот выпустил острые когти и вцепился в Мо Жаня, полосуя его тело кровавыми ранами.

Дядюшка спас его из огня, когда он уже стоял на пороге смерти. Повезло. Мо Жань надеялся, что удача не изменит ему и впредь, что он попадет на пик Сышэн и там обретет доброго учителя, который искренне полюбит его.

Однако Чу Ваньнин будто не замечал ни попыток Мо Жаня угодить ему, ни его прилежания в учебе. Напротив, за малейшую провинность он безжалостно стегал ученика, превращая его спину в кровавое месиво. Впоследствии Мо Жань понял, что в глубине души Чу Ваньнин просто презирал его.

«Дурное от природы не поддается исправлению».

Неужели такую оценку дал ему стоящий под цветущим деревом человек в одеждах белее снега?

Некогда Чу Ваньнин казался ему холодной луной, глядящей на него с недосягаемых небес. Мо Жань всем сердцем уважал и любил наставника.

Но кем был Мо Жань для этой холодной недостижимой луны?

Дурным мальчишкой, которого он был вынужден принять в ученики.

Темным, глубоко презираемым ничтожеством.

Выросшим в борделе бродягой, грязным и испорченным.

Мо Жань высмеивал такое отношение к себе и делал вид, что ему все равно, однако постепенно возненавидел Чу Ваньнина. В глубине же его ненависти скрывалась сильнейшая душевная горечь.

Мо Жаню было обидно за себя.

Его ненависть росла изо дня в день, и он нарочно раздражал Чу Ваньнина, пытаясь хотя бы так привлечь его внимание: выводил его из себя своими выходками, потеряв надежду на похвалу.

Если Ши Мэй хвалил его, Мо Жань от радости был готов воспарить в небо.

Ради же одного короткого «неплохо» из уст Чу Ваньнина он был готов умереть.

Но Чу Ваньнин никогда не хвалил его.

Как бы ни старался Мо Жань, сколько бы усилий ни вкладывал в выполнение заданий и каких бы высот ни достигал, этот холодный человек лишь одаривал его равнодушным кивком и почти сразу отворачивался, тут же забыв о нем.

Пока не привык к такой жизни, Мо Жань постоянно находился на грани помешательства.

Только всевидящее Небо знает, как сильно ему тогда хотелось обхватить ладонями лицо Чу Ваньнина и заставить его обернуться, посмотреть на своего ученика и взять назад свое «дурное от природы не поддается исправлению».

Однако все, что Мо Жань мог, – это рухнуть перед Чу Ваньнином на колени и, коснувшись лбом земли, почтительно сказать: «Ученик запомнит ваше наставление». При этом он чувствовал себя бездомным псом со вздыбленной шерстью, чью злобу сдерживает только страх палки.

В глазах Чу Ваньнина Мо Вэйюй был ничтожен и жалок.

Для всех «молодой господин», для своего же наставника он оставался безродной чернью.

И тогда Мо Жань наконец понял, что он никогда не сможет понравиться такому, как Чу Ваньнин.

Впоследствии в жизни Мо Жаня произошло очень много всякого-разного.

Следом за пиком Сышэн он завоевал весь мир совершенствующихся и стал его первым полновластным повелителем. Люди дрожали от ужаса при виде его темных знамен и опасались громко произносить его имя. Все мигом позабыли о его низком происхождении, о грязи, из которой он вылез.

С какого-то момента Мо Вэйюя больше не существовало – остался один лишь Тасянь-цзюнь.

Владыка, попирающий бессмертных.

Его ненавидели – сильно, до зубовного скрежета.

«Мо Вэйюй, и тысяча перерождений не искупит чудовищных злодеяний, что ты совершил! Не перейти тебе в новое воплощение, умри ты хоть десятки тысяч раз!»

«Тасянь-цзюнь, Мо Вэйюй, Владыка, попирающий бессмертных, Мо Вэйюй…»

«Попирающий… бессмертных… Владыка».

И очень хорошо, что его боялись. Пик Сышэн продолжал содрогаться от оглушающего рокота голосов многих тысяч людей, которые, пав ниц перед павильоном Ушань, кланялись и громко восхваляли его.

«Да здравствует Тасянь-цзюнь! Да продлится его правление во веки веков!»

Он чувствовал себя прекрасно.

До того момента, пока его взгляд не выхватил из толпы лицо Чу Ваньнина.

К тому времени духовное ядро этого гордеца уже было уничтожено. Став узником Тасянь-цзюня, по его приказу он был распят прямо в главном зале.

Мо Жань приговорил его к смерти, но не желал, чтобы тот умер слишком быстро. Сковав Чу Ваньнина по рукам и ногам, он сделал небольшой надрез в его сонной артерии и наложил заклятие, которое не позволяло ране затянуться. Вместе с кровью из тела Чу Ваньнина по капле вытекала жизнь.

Стоявшее в зените солнце заливало землю жаром. Церемония коронации продолжалась уже довольно долго, и Чу Ваньнин должен был вот-вот скончаться от потери крови.

Со смертью этого человека Мо Жань смог бы окончательно порвать с прошлым. По этой причине он намеренно приговорил Чу Ваньнина к смертной казни через обескровливание именно в день своего восшествия на престол.

Здесь, в павильоне Даньсинь, который, конечно, уже переименован в Ушань, он станет императором мира совершенствующихся, а Чу Ваньнин – бездыханным трупом.

И прошлое развеется как дым. Превосходно.

Но почему, даже глядя в лицо смерти, этот человек остался таким же бесстрастным? И таким же прекрасным… Пепельно-серый, он невозмутимо смотрел на Тасянь-цзюня, и в его взгляде не было и следа страха или раболепия.

Лишь отвращение, презрение, а еще…

Мо Жаню казалось, что кто-то из них точно сошел с ума: либо он сам, либо Чу Ваньнин.

Ведь в его взгляде сквозила жалость.

Чу Ваньнину следовало жалеть себя, поверженного человека, стоящего на пороге смерти, но вместо этого он жалел того, кто покорил высочайшую из вершин, стал всемогущим повелителем мира! Он… он… Да как он смел!

Скопившийся за десяток с лишним лет гнев вырвался на волю, затмив разум Мо Жаня. Он внезапно вскочил с трона и на глазах у тысяч восславлявших его коленопреклоненных людей начал спускаться вниз по ступеням, отбросив назад развевающиеся полы своих черных одежд.

Подойдя к Чу Ваньнину, он схватил его за подбородок. Лицо Мо Жаня исказила гримаса ярости, подчеркнутая довольной, свирепой улыбкой.

– Учитель, сегодня у вашего ученика счастливейший день! Почему же вы не радуетесь за него вместе со всеми?

В одно мгновение в зале воцарилась гробовая тишина.

– У меня нет такого ученика, как ты, – с достоинством ответил Чу Ваньнин, чей взгляд был холоднее льда.

В ответ на его слова Мо Жань громко, нагло, самозабвенно расхохотался, и его смех пронесся по галереям и коридорам, как клекот грифа, распугивающий диких гусей.

– Учитель, ваша жестокость поистине огорчает этого достопочтенного! – смеясь, воскликнул он. – Говорите, у вас нет такого ученика? Но кто же наставлял меня на пути совершенствования? Кто обучил меня всему, что я знаю? А моя хладнокровная жестокость – кто же тогда научил меня ей? А рубцы от плетей на моем теле, что болят по сей день, – кто, спрашиваю, кто оставил их?

Мо Жань резко согнал улыбку с лица, и его глаза зажглись холодным блеском.

– Чу Ваньнин! – заговорил он глухим голосом, не предвещающим ничего хорошего. – Приняв в ученики такого, как я, ты перестал уважать себя? Потому ли, что я безродный, или же моя кровь так грязна, что ей вовек не очиститься? Хочу спросить тебя, Чу Ваньнин, что же значит твоя присказка «Дурное от природы не поддается исправлению»?

Он так обезумел от ярости, что перешел на крик:

– Ты никогда не видел во мне своего ученика, никогда не уважал меня! Но я… Я когда-то… искренне считал тебя своим учителем, уважал тебя и любил, а ты со мной вот так, значит? Почему я ни разу не услышал от тебя и слова похвалы? Почему, что бы я ни делал, никогда не мог получить твоего одобрения?

Чу Ваньнин содрогнулся всем телом, побледнев еще сильнее.

Пошире раскрыв свои раскосые глаза, он взглянул Мо Жаню в лицо. Его губы зашевелились, словно он хотел что-то сказать, но так и не смог.

Из прежних обитателей, давно покинувших пик Сышэн, на нем остались лишь они двое, теперь глядевшие друг на друга.

Мертвая тишина наконец отрезвила Мо Жаня, и он успокоился. На миг он закрыл глаза, а когда вновь открыл их, на его лицо вернулась та раздражающая улыбка, радостная, яркая, заставляющая людей дрожать от страха.

– Учитель, разве вы не презираете меня? Разве не считаете ничтожеством? – мягко, почти ласково спросил он.

Мо Жань замолк. Его взгляд скользнул по головам тысяч людей, что, стоя на коленях перед павильоном, напоминали распростертых в пыли собак, склонившихся перед вожаком. Все они признавали его императором мира совершенствующихся, вознесшимся высоко над бренным миром и простыми смертными.

– Что же вы скажете теперь? – с улыбкой продолжал Мо Жань. – Позвольте перед вашей смертью спросить вас еще разок: кто в этом мире ничтожество, а кто почитаем всеми? Кто оказался под чьей пятой? Кто стал победителем, а кто – проигравшим?

Чу Ваньнин опустил веки, словно все еще прокручивал в голове признание Мо Жаня и никак не мог прийти в себя. Тогда Мо Жань схватил его за подбородок и заставил поднять голову. Однако, встретившись взглядом с Чу Ваньнином, он замер как громом пораженный.

В первый раз в жизни он увидел на лице наставника выражение глубокого сожаления.

Чувство горечи было столь несвойственно взгляду этих глаз, что Мо Жань тут же ослабил хватку, будто обжегшись.

– Ты…

На лице Чу Ваньнина отразилось такое страдание, словно его терзала мучительная боль, от которой сердце разрывалось на части. Он внезапно заговорил, и его хриплый голос прозвучал так тихо, что один лишь Мо Жань услышал произнесенные слова:

– Прости меня, Мо Жань. Твой учитель виноват…

Казалось, в то мгновение из мира пропали все звуки. Не было слышно ни шума ветра, ни шелеста листьев, ни шороха одежд – все исчезло, растворившись в абсолютной тишине. Остался лишь Чу Ваньнин, который глядел на своего ученика, запрокинув голову, и его лицо было единственным, что Мо Жань мог ясно видеть в тот миг.

Казалось бы, эти слова должны были вызвать в нем бурю разноречивых чувств. Мо Жань должен был радоваться и злорадствовать, ликовать и горевать, испытать восторг и отчаянье.

Однако почему-то он ничего не чувствовал.

В тот момент в его голове крутилась лишь одна странная мысль: и когда он успел так вырасти, что… стал гораздо выше Чу Ваньнина?

А ведь времени и правда прошло немало.

И много что изменилось.

– Что… что ты сказал? – пробормотал Мо Жань, едва шевеля губами.

Чу Ваньнин лишь улыбнулся ему в ответ. Эта улыбка была хорошо знакома Мо Жаню, и в то же время он совсем ее не узнавал. Взглянув в раскосые глаза наставника, он увидел в них отражение своего изменившегося лица.

А потом раскосые глаза медленно закрылись, и Чу Ваньнин начал оседать на пол, но Мо Жань подхватил его за плечи и бешено, яростно, будто дикий зверь, взревел:

– Чу Ваньнин! Что ты сказал, Чу Ваньнин? Повтори еще раз!

Но человек в его объятиях ничего не ответил. При жизни его красивое лицо всегда сохраняло холодное, равнодушное выражение, но перед смертью на его белых, словно грушевый цвет, губах застыла грустная улыбка. Легкий изгиб этих губ напомнил Мо Жаню о том дне, когда возле пагоды Тунтянь он впервые увидел его лицо.

Тогда Чу Ваньнин тоже улыбался, едва заметно, но мягко и ласково.

– Чу Ваньнин!

Но мягкость разбилась на осколки, и облетели цветы красной яблони.

В конечном счете Мо Жань добился желаемого: попрал ногами жизнь своего учителя и покорил высочайшую вершину.

Но что происходит? Что с ним такое?

Что это за злость, что за страдание, которые терзают ему грудь?

Сгустив в ладони клок темного тумана, Мо Жань быстро ткнул кончиком пальца в несколько точек на теле Чу Ваньнина, запечатывая в его меридианах последние капли жизненных сил.

– Думаешь, сможешь просто взять и умереть? – процедил Мо Жань, свирепо выпучив глаза. – Мы еще не закончили, Чу Ваньнин! Я еще не свел с тобой все счеты! Мы еще не договорили! Если ты четко и ясно не повторишь то, что сейчас сказал, я раздавлю и Сюэ Мэна, и весь дворец Тасюэ в горах Куньлунь, и тех оставшихся людишек, которых ты всегда так рьяно защищал! Я разорву их всех в клочья, так что имей это в виду!

Мо Жань не стал продолжать церемонию коронации и совсем позабыл о тысячах своих подданных, что сидели на коленях перед его дворцом.

Император передумал, он больше не желал смерти Чу Ваньнина. Мо Жань ненавидел его, но хотел, чтобы он жил, жил и жил…

Он подхватил тело обескровленного Чу Ваньнина на руки и, применив цингун, одним прыжком вскочил на загнутый, будто острый клюв, край кровли, после чего стремительно понесся прямо по крышам в сторону южного пика. В развевающихся орлиными крыльями одеждах Мо Жань мчался к павильону Хунлянь, туда, где когда-то жил Чу Ваньнин.

Это место было наполнено сильнейшей духовной энергией, и там произрастало множество чудодейственных трав, с помощью которых Мо Жань намеревался вернуть Чу Ваньнина к жизни. Ненавидеть можно лишь живого, и, если наставник умрет, Мо Жань вместе с ним потеряет возможность испытывать сильнейшее чувство, которое как будто питало его душу живительными соками. Неужели он сошел с ума? Разве раньше он не мечтал прикончить Чу Ваньнина собственными руками?

Но если он умрет, что останется у Мо Жаня в этом мире?..

Он лежал на кровати, в одиночестве смакуя воспоминания.

Стояла глубокая ночь, а Мо Жань все никак не мог уснуть. Встав с постели, он умыл лицо, оделся и с фонарем в руке направился к павильону Яньло.

Конечно же, Чу Ваньнин опять перевязал раны кое-как и отправился в павильон, чтобы, стоя на коленях, отбывать наказание. Мо Жаню был прекрасно известен ход мыслей этого человека, который так закоснел в своем глупом упрямстве, что наверняка даже не задумался о том, по силам ли ему выдержать это наказание. И даже Сюэ Мэн наверняка не сумел его остановить.

Подойдя к павильону Яньло, в свете горящей внутри одинокой свечи Мо Жань действительно увидел Чу Ваньнина. Он стоял на коленях спиной к входу, прямой, как ствол сосны.

Мо Жань сразу пожалел о своем приходе. И что он забыл здесь посреди ночи? Пришел проведать Чу Ваньнина? Да он помешался, не иначе.

Но раз уж он пришел, было бы глупо просто развернуться и уйти.

«И все же… Уйти или остаться?»

Подумав, Мо Жань выбрал средний путь: тихо поставил фонарь на землю, не собираясь ни уходить, ни переступать порог павильона, и просто встал у окна. Положив локти на переплет, он подпер щеки ладонями и стал издали глядеть на Чу Ваньнина.

В тишине ночи, напоенной благоуханием цветов, позванивали на ветру бронзовые колокольчики.

Их двоих – стоявшего на ногах и стоявшего на коленях – разделяла лишь красная узорная рама деревянного окна да пустота тихого зала.

Если бы дело происходило в прошлой жизни, Мо Жань воспользовался бы своим высочайшим положением, то есть вломился бы в павильон, поднял Чу Ваньнина с колен и отправил отдыхать. Даже если бы он воспротивился, Мо Жань обладал достаточной силой, чтобы связать его по рукам и ногам, а потом грубо забросить на плечо и унести.

Однако теперь у Мо Жаня не было ни положения, ни силы.

Даже ростом он был ниже Чу Ваньнина.

Испытывая сложные чувства, Мо Жань стоял и глядел сквозь окно на сидящего внутри человека, который не замечал, что за ним кто-то следит. Мо Жань не мог видеть его лица, как и тот – его.

Так «белый кот» и простоял на коленях до рассвета, ни разу не обернувшись.

А «глупый пес» всю ночь безотлучно проторчал снаружи у окна.

Глава 30

Этот достопочтенный не хочет тофу

‒Эй-эй, вы слышали? Старейшина Юйхэн нарушил один из запретов, поэтому три дня простоит на коленях в павильоне Яньло.

На следующее утро ученики собрались на террасе Шаньэ для занятия медитацией. Там были как десятилетки, так и молодые люди возрастом около двадцати лет; в общем, все они еще были очень юны и сидеть неподвижно было для них непосильной задачей. Стоило наставнику отвернуться, как они тут же наклонялись ближе друг к другу и начинали перешептываться.

Весть о наказании Чу Ваньнина быстро разлетелась по всему пику Сышэн.

Те ученики, кому вчера довелось стать свидетелями порки, щедро делились сплетнями с остальными.

– Ого, ничего себе, и вы не знали? А-а-а… Вчера старейшина Луцунь водил вас наверх по склону собирать с цветов ночную росу? Все понятно. Ладно, тогда слушайте, ведь вы столько всего пропустили! Вчера вечером в зале Цинтянь происходило настоящее смертоубийство, клочки летели по закоулочкам! Старейшина Юйхэн получил двести ударов палкой! Представляете? Целых двести и прямо по самым чувствительным местам! Двести жестоких, беспощадных ударов!

Каждую фразу своего повествования рассказчик сопровождал весьма выразительной мимикой. Нечего и говорить, как он был доволен, слушая изумленные восклицания младших учеников и учениц.

– Да вы хоть понимаете, что такое двести палочных ударов? Их даже здоровенный детина не выдержит, а уж о старейшине Юйхэне и говорить нечего. Конечно же, он потерял сознание, а наш молодой господин Сюэ, обезумев от ярости, ворвался внутрь и устроил драку со старейшиной Цзелюем, чтобы он больше не смел даже пальцем тронуть старейшину Юйхэна! Ох, что там было…

Лицо рассказчика сморщилось. Многозначительно подмигнув, он поднял палец и погрозил им кому-то, громко прищелкнув языком.

Одна из юных учениц тут же побледнела от страха:

– Неужели правда старейшина Юйхэн упал в обморок?

– Молодой господин Сюэ правда подрался со старейшиной Цзелюем?

– Неудивительно, что мы не видели старейшину Юйхэна сегодня на утренних занятиях… Мне так его жалко… А какое правило он нарушил?

– Я слышал, что он в порыве гнева избил какого-то старика.

Время от времени подобные разговоры долетали до ушей Сюэ Мэна. Вспыльчивым нравом молодой господин пика Сышэн не уступал своему учителю и в гневе был страшен. К сожалению, на террасе Шаньэ сплетников было много: о наказании старейшины Юйхэна шепталась целая группа учеников, и, даже начни Сюэ Мэн с ними скандалить, все равно ничего не добился бы.

В результате с одной стороны сидел разгневанный Сюэ Мэн с вздувшимися жилками на лбу, а с другой – Мо Жань, который всю ночь провел без сна и теперь непрерывно зевал.

Так как Сюэ Мэну было больше не на ком сорвать злость, он взъелся на Мо Жаня:

– Утро – важнейшая часть дня, а ты, сукин сын, все не можешь проснуться, мерзкий лентяй! Забыл, чему тебя учил наставник?

– А? – Полусонный Мо Жань снова широко зевнул. – Сюэ Мэн, тебе что, заняться больше нечем? Учитель может сколько угодно вразумлять меня, но ты-то здесь при чем? Я, вообще-то, твой двоюродный и притом старший брат. Говори-ка со мной полюбезнее, нечего грубить старшим.

– Мой старший двоюродный брат – грязная псина! – огрызнулся Сюэ Мэн. – Не хочешь быть человеком – как знаешь!

Мо Жань улыбнулся:

– Какой же ты непослушный, совсем ни во что не ставишь своего старшего брата. То-то учитель будет разочарован, когда узнает.

– И у тебя еще хватает наглости упоминать учителя! Ответь-ка, почему вчера не остановил его, когда он собрался идти в дисциплинарный зал?

– Мэнмэн, это же наш учитель. Юйхэн Ночного Неба. Бессмертный Бэйдоу. Давай ты как-нибудь попробуешь его остановить, а я погляжу?

Брови вконец разгневанного Сюэ Мэна сошлись на переносице. Он выхватил меч и заорал:

– Как ты меня назвал?

– Будь послушным мальчиком, Мэнмэн, сядь на место, – с улыбкой попросил Мо Жань, подперев щеку рукой.

– Я тебя прибью, Мо Вэйюй! – прорычал взбешенный Сюэ Мэн.

Зажатый между ними Ши Мэй не выдержал и тяжко вздохнул, слушая их очередную перепалку. Он молча потер виски и снова попытался сосредоточиться на книге, которую читал: «Придерживаясь принципа недеяния, следует наполнять духовный сосуд, и тогда впервые проявится духовное ядро. Постигнув небесное Дао, можно познать законы жизни и смерти…»

Три дня пролетели в мгновение ока, и Чу Ваньнин закончил обдумывать свой проступок, стоя на коленях в павильоне Яньло.

Согласно наказанию, он три месяца не мог покидать гору и в течение этого времени был обязан выполнять всякую грязную работу, например помогать в зале Мэн-по, чистить столбы на мосту Найхэ, подметать ведущую к воротам лестницу и так далее.

– Старейшина Юйхэн, честно говоря, мне кажется, вам можно не делать всего этого, – сказал старейшина Цзелюй, охваченный беспокойством. – Если такой великий мастер, как вы, станет мыть тарелки или подметать полы… это будет величайшей несправедливостью.

Свои сомнения насчет того, что Чу Ваньнин вообще умеет готовить, стирать или подметать, старейшина Цзелюй высказывать вслух не стал. Зато сам Чу Ваньнин был в себе уверен, поэтому честно отправился в зал Мэн-по.

Услышав о том, что Чу Ваньнин идет к ним отбывать трудовую повинность, все в зале Мэн-по, от слуг до управляющего, застучали зубами от нервной дрожи и стали напряженно готовиться к приходу старейшины, словно готовились к бою с могучим врагом.

В конце концов Чу Ваньнин, в белоснежных развевающихся одеждах, переступил порог и вплыл в зал.

На его красивом спокойном лице, как всегда, не отражалось никаких чувств. Если бы в тот момент можно было взять его и поставить на благовещее облако[38], а в руки дать метелку из конского волоса, Чу Ваньнин, пожалуй, был бы неотличим от настоящего небожителя.

Управляющему зала Мэн-по было совестно и очень неловко из-за того, что он должен был поручить такому красавцу мыть овощи или стряпать. Чу Ваньнин же, совершенно не ощущая себя недоступным красавцем-небожителем, вошел на кухню и обвел присутствующих холодным взглядом. Присутствующие невольно попятились.

– Какую работу мне поручите? – сразу перешел к делу Чу Ваньнин.

Некоторое время управляющий смущенно теребил краешек одежды, о чем-то размышляя, а потом осторожно сказал:

– Согласится ли уважаемый старейшина помыть овощи?

– Конечно, – ответил Чу Ваньнин.

Управляющий вздохнул с облегчением. Поначалу он думал, что Чу Ваньнин с его изнеженными руками будет не очень-то рад полоскать в воде грязные овощи, однако остальная работа пускай и не была грязной, все же требовала кое-каких умений, и управляющий боялся, что Чу Ваньнин не справится. Когда же великий мастер-заклинатель безропотно согласился пойти мыть овощи, управляющий решил, что теперь сможет вздохнуть спокойно. Как показала практика, управляющий был чересчур наивен.

Держа в руках корзинку с ярко-зеленой капустой, Чу Ваньнин вышел к берегу протекавшего возле зала Мэн-по прозрачного ручья, закатал рукава и приступил к мытью.

Так как эта часть горы находилась в ведении старейшины Сюаньцзи, порой мимо проходил кто-нибудь из его учеников. Заметив моющего капусту Чу Ваньнина, они так пугались, что начинали заикаться и не могли выговорить целиком ни одной фразы; затем они три-четыре раза протирали глаза и, лишь убедившись, что зрение их не обманывает, растерянно здоровались:

– С-старейшина Юйхэн… доброе… доброе утро.

– Доброе утро, – отвечал Чу Ваньнин, подняв глаза.

И ученики старейшины Сюаньцзи, дрожа, в страхе уносились прочь. Что и к лучшему, ведь Чу Ваньнин не испытывал никакого желания тратить время на болтовню с кем бы то ни было, так что он продолжал работать: отламывал листья от кочана, тщательно промывал их и кидал обратно в корзину.

Он мыл капусту в высшей степени добросовестно: осторожно отламывая по одному листику и промывая каждый по несколько раз от кончика до черенка. И вот уже близился полдень, а капуста в корзине еще была не домыта.

Повара ходили кругами по кухне, тщетно дожидаясь, пока им принесут капусту.

– Как же быть? Где запропастился старейшина? Пока он не вернется, капуста тоже не вернется. И как без нее жарить говядину?

Управляющий поглядел на солнце, почти стоявшее в зените, и произнес:

– Ладно, не будем больше ждать. Поменяем блюдо, потушим говядину в соевом соусе.

Когда Чу Ваньнин наконец вернулся, в зале Мэн-по уже приготовили великолепную, нежную тушеную говядину, и необходимость в капусте отпала. Обнимая свою корзинку с промытыми капустными листами, недовольный Чу Ваньнин нахмурился и холодно сказал:

– Зачем же вы велели мне помыть капусту, если она вам не нужна?

Волосы на голове управляющего встали дыбом. Достав платок, он протер покрывшийся холодным потом лоб, а потом произнес фразу, о которой впоследствии горько пожалел:

– Нет-нет, она очень нужна! Признаться, мы надеялись, что уважаемый старейшина своими руками приготовит котелок тофу с тушеной капустой!

Лицо Чу Ваньнина осталось бесстрастным. Продолжая прижимать к себе корзинку, он молча склонил голову, о чем-то раздумывая.

– Если у вас нет такого желания, то ничего стра… – торопливо заговорил управляющий.

Однако не успел он договорить, как Чу Ваньнин спросил:

– Где лежит тофу?

– Старейшина Юйхэн, вы… умеете готовить?

– Не так чтобы, но могу попробовать, – ответил Чу Ваньнин.

В полдень ученики духовной школы пика Сышэн, как обычно, шутя и смеясь, повалили в зал Мэн-по. Заняв места за столами, они тут же отправлялись к стойке за рисом и блюдами.

На пике Сышэн не практиковали технику голодания бигу, поэтому еда здесь всегда была обильной и разнообразной. Сегодняшний обед не стал исключением.

В котлах аппетитно нежились тушеная в соевом соусе говядина идеальной жирности, свежая и ароматная свинина в рыбном соусе, поджаренное до золотистой корочки и мягкое внутри парное мясо, а также соблазнительное рыбное филе, посыпанное красным перцем. Ученики вставали в очередь и поспешно хватали свои любимые блюда, прося повара положить им побольше ребрышек в кисло-сладком соусе, подсолить рис или подлить еще перечного масла.

Быстрее всех на обед прибегали ученики старейшины Луцуня. Стоявшему в самом начале очереди пареньку с огромным прыщом на носу жутко захотелось острого «мапо тофу». Ловко протиснувшись со своим деревянным подносом к самому концу стойки, он выпалил, даже не подняв глаз:

– Мастер, дайте, пожалуйста, миску тофу.

«Мастер» своими тонкими белыми пальцами подал ему полную пиалу тофу.

Это, однако, был совсем не «мапо тофу», а некая странная на вид темная масса. Угадать, из чего ее сделали, было совершенно невозможно.

– Что это такое? – изумленно воскликнул ученик.

– Тофу с тушеной капустой.

Из-за шума в зале ученик не узнал голос человека, с которым говорил, и сердито воскликнул:

– Вы что, пытались изготовить пилюлю бессмертия? Разве это можно назвать тофу с тушеной капустой? Я не стану это есть, заберите обратно!

Выразив недовольство, он наконец взглянул на «повара». Поняв, кто стоял за стойкой, несчастный ученик громко вскрикнул и едва не выронил поднос.

– С-ста-старейшина Юйхэн!

– Хм.

– Нет, все не так, я не это имел в виду! – Ученик был близок к тому, чтобы расплакаться. – Я…

– Если не будешь есть, отдай тарелку обратно, – с каменным лицом велел Чу Ваньнин. – Не стоит зря переводить еду.

С трудом сгибая одеревеневшие пальцы, юноша взял с подноса пиалу и передал ее Чу Ваньнину, после чего на негнущихся ногах заковылял прочь.

Не прошло и минуты, как все узнали о том, что у котла в самом конце стойки стоит старейшина Юйхэн. В прежде наполненном веселым гамом зале Мэн-по тут же повисла гробовая тишина.

Соблюдая в очереди образцовый порядок, ученики молниеносно забирали еду, после чего с почтением подходили к дальнему концу стойки. Там они сбивчиво приветствовали старейшину и тут же убегали, спотыкаясь и чуть не падая.

– Здравствуйте, старейшина Юйхэн.

– Угу, приветствую.

– Доброго дня вам, старейшина Юйхэн.

– Доброго дня.

– Благодарю вас за труды, старейшина Юйхэн.

Ученики вели себя крайне почтительно и были осторожны в словах, так что Чу Ваньнин спокойно отвечал на каждое напряженное приветствие. Попробовать тофу с тушеной капустой из его котелка, однако, никто так и не решился.

Очередь становилась все короче, и блюда у остальных поваров почти закончились. Один лишь Чу Ваньнин стоял возле по-прежнему полного до краев котелка с остывшим тофу.

На лице Чу Ваньнина, конечно, ничего не отражалось, но в душе у него шевелилось некое новое, сложное чувство. А ведь он потратил на мытье капусты все утро…

Тут в зал вошли трое его учеников. Первым шел аккуратный и подтянутый Сюэ Мэн, как всегда облаченный в синие одежды с серебряной каймой и легкий доспех.

Приблизившись к Чу Ваньнину, он с волнением поинтересовался:

– Учитель, как ваше самочувствие? Болят ли еще ваши раны?

– Не болят, – спокойно ответил Чу Ваньнин.

– Вот… вот и хорошо.

Чу Ваньнин коротко взглянул на него и вдруг спросил:

– Не хочешь ли поесть тофу?

Сюэ Мэн замер в растерянности.

Глава 31

Дядюшка этого достопочтенного

Дабы выказать учителю свою преданность, молодой господин Сюэ попросил целых три миски черного, обуглившегося тофу и поклялся, что съест все до последнего кусочка, ни крошки не оставит.

Крайне довольный Чу Ваньнин одарил его редким восхищенным взглядом.

Зато стоявший позади Мо Жань, заметив этот взгляд, сделался очень недоволен. Одержимый необъяснимым желанием добиться от Чу Ваньнина такого же признания, Тасянь-цзюнь тоже немедленно попросил три порции тофу.

– Сможешь съесть так много? – спросил Чу Ваньнин, взглянув на него.

– Что там три, я бы и еще три съел! – заявил Мо Жань, который не хотел проиграть Сюэ Мэну.

– Ладно. – Чу Ваньнин невозмутимо передал Мо Жаню шесть пиал тофу. – Но помни, ты тоже должен съесть все до последней крошки: нельзя переводить еду.

Мо Жань лишь многозначительно промолчал.

Следуя примеру друзей, Ши Мэй, конечно, тоже с улыбкой попросил:

– Тогда… учитель, пожалуйста, дайте и мне три миски тофу.

И под конец первого «трудового» дня старейшины Юйхэна трое его учеников слегли с тяжелым отравлением и еще долго мучились животом. На следующий день старейшина Цзелюй пришел к Чу Ваньнину и деликатно сообщил ему, что в зале Мэн-по в помощниках больше не нуждаются, после чего попросил его пойти к мосту Найхэ – подмести опавшие листья и протереть столбы ограждения.

Мост Найхэ, соединявший центральную часть территории духовной школы пика Сышэн с районом, где жили ученики, был так широк, что на нем могло свободно разъехаться одновременно пять повозок. Опоры этого грандиозного моста украшали девять фигур из белого нефрита – легендарные сыновья дракона[39], а помимо этого, на каждом из трехсот шестидесяти столбов парапета красовалась львиная голова.

Сперва Чу Ваньнин подмел весь мост, а потом принялся тщательно протирать статуи зверей.

Эта работа заняла большую часть дня. Когда начало темнеть, с неба полил дождь.

У большинства возвращавшихся с занятий учеников не было с собой зонтов, и они, весело гомоня, со всех ног мчались домой, шлепая прямо по лужам. Дождевые капли звонко барабанили по каменным ступеням. Взглянув вдаль сквозь завесу дождя, Чу Ваньнин увидел жалких, промокших насквозь, но лучезарно улыбающихся юношей и девушек.

Чу Ваньнин знал, что, как только молодые люди его увидят, эти беззаботные и светлые улыбки тут же исчезнут с их лиц. Подумав, он обогнул мост и скрылся под одним из его пролетов.

Когда бегущие впереди остальных ученики приблизились к мосту, они ахнули от удивления.

– Что? Завеса?

– Откуда над мостом Найхэ взялась волшебная завеса?

– Наверное, ее сотворил старейшина Сюаньцзи, – предположил один из учеников. – Он больше всех о нас заботится!

Висевшая в воздухе золотистая полупрозрачная завеса покрывала весь мост Найхэ и величественно простиралась до самых дверей ученического жилья. Таким образом завеса должна была защитить учеников от дождя на протяжении всего оставшегося пути.

– Это наверняка работа старейшины Сюаньцзи, ведь эта часть территории школы находится в его ведении, да?

– Старейшина Сюаньцзи так добр!

– Какая красивая завеса! Старейшина Сюаньцзи поистине блестяще владеет своим мастерством!

Потряхивая намокшими волосами, ученики, со смехом отпихивая друг друга, один за другим забежали за завесу и двинулись к дому, весело болтая.

Стоявший под пролетом моста Чу Ваньнин прислушивался к стихающему шуму голосов до тех пор, пока снова не наступила тишина. Лишь когда юнцы отошли подальше, он убрал завесу и медленно вышел из-под моста.

– Учитель!

Услышав, как кто-то его зовет, Чу Ваньнин резко поднял голову, но на берегу никого не было.

– Я здесь.

Чу Ваньнин повернулся на звук голоса и увидел Мо Жаня, который в своей обычной сине-серебристой одежде сидел боком на белоснежной ограде моста, лениво забросив ноги на перила.

Дождь намочил лицо юноши, изумительно вычернив брови и превратив ресницы в пару маленьких вееров, ниспадающих почти до самых щек. Держа в руках бумажный зонт, он пристально глядел на Чу Ваньнина и чуть заметно улыбался.

Так они и смотрели друг на друга, один – сверху, другой – снизу, и лишь плеск падающих в реку холодных капель да шорох листвы нарушали тишину.

Меланхоличную картину довершала пелена дождя, размывшая границу между небом и землей. Изредка налетавший порыв ветра срывал тонкие бамбуковые листья, и те кружились между двумя глядящими друг на друга людьми, медленно опадая на землю.

Наконец Мо Жань издал тихий смешок и шутливо произнес:

– Старейшина Сюаньцзи, вы насквозь промокли.

– Как ты понял, что это был я? – холодно поинтересовался Чу Ваньнин, заговорив почти одновременно с ним.

Мо Жань сжал губы, сдерживая смех, но улыбающиеся глаза и ямочки на щеках выдавали его озорное настроение.

– Старейшине Сюаньцзи не под силу создать такую большую завесу, не так ли? Кто, кроме моего учителя, способен на такое?

Чу Ваньнин ничего не ответил.

Мо Жань знал, что учитель не стал бы создавать для себя защитную завесу от дождя. Тут его осенила блестящая идея, и он бросил свой зонт вниз.

– Возьмите, это вам.

Ярко-красный бумажный зонтик медленно слетел вниз. Чу Ваньнин поймал его, чувствуя ладонью тепло чужих рук, оставшееся на зеленой бамбуковой рукояти. Капли дождя, скользя по бумажному куполу, хрустальными шариками срывались вниз.

Чу Ваньнин запрокинул голову и спросил, глядя на Мо Жаня:

– А как же ты?

– Разве я промокну по пути домой, если учитель чуть-чуть поколдует? – лукаво улыбнулся Мо Жань.

Чу Ваньнин громко хмыкнул, но все же махнул рукавом, и над головой Мо Жаня тут же раскрылся прозрачный золотистый купол.

– Ха-ха… Как красиво, еще и с узором в виде цветка пиона. Большое спасибо! – с улыбкой сказал Мо Жань, разглядывая купол.

– Это цветок яблони, – пояснил Чу Ваньнин, коротко взглянув на него. – У него всего пять лепестков.

И его фигура в белых одеждах, укрытая алым зонтом, плавно двинулась прочь. Оставшийся на мосту Мо Жань считал лепестки:

– Один, два, три, четыре, пять… О, и правда, только пять лепестков…

Когда юноша вновь обернулся, учитель уже был далеко.

Стоя под куполом, Мо Жань сощурил глаза, и наивная, беззаботная улыбка на его лице, поблекнув, уступила место весьма противоречивому выражению.

Он вдруг осознал, что и сам не понимает, какие именно мысли роятся в его голове.

Как же было бы славно испытывать к человеку только чистую любовь или чистую ненависть без всяких примесей!

Дождь лил не прекращаясь на протяжении четырех дней. Когда же тучи наконец разошлись, на дороге показалась вереница позвякивающих бубенцами лошадей и несколько повозок. Процессия ехала по лужам, копытами и колесами разбивая на кусочки отражавшиеся в воде облака, и наконец остановилась перед воротами духовной школы пика Сышэн.

Бамбуковая занавесь приподнялась, и из-за нее высунулся складной веер, украшенный красной кисточкой. Вслед за ним из повозки показалась пара отделанных серебром темно-синих сапог военного кроя. Наступив на оглоблю, сапоги с тяжелым стуком опустились на влажную землю.

Их хозяином был рослый, крепкий мужчина в самом расцвете сил, с большими глазами, густыми бровями и аккуратной бородой, облаченный в темно-синие одежды с серебряной каймой и легкие доспехи. На вид ему было около сорока лет. В своих огромных руках, по толщине напоминавших железные столбы, этот с виду грубый и неотесанный мужлан вертел изящный, искусно сработанный веер, который весьма чудно́ смотрелся в его мясистых ладонях.

Веер с хлопком раскрылся, и на обращенной наружу стороне стала видна надпись: «Господин Сюэ невероятно красив». На внутренней же стороне было написано: «Остальные люди ужасно уродливы».

Этот веер был достаточно знаменит в мире совершенствующихся не только благодаря исключительному боевому мастерству своего владельца, но и из-за надписей, от которых окружающие чувствовали себя неловко.

Лицевая сторона расхваливала хозяина, тогда как обратная высмеивала остальных.

Хватало одного взмаха этого веера, чтобы все люди вокруг, на сто ли в любую сторону, учуяли душок самовлюбленности, исходящий от его владельца. В мире совершенствующихся любой бы узнал этот веер.

Кто же был его владельцем? Не кто иной, как отсутствовавший больше двух месяцев глава духовной школы пика Сышэн, отец Сюэ Мэна и дядюшка Мо Жаня – уважаемый бессмертный Сюэ, Сюэ Чжэнъюн.

Недаром говорят, что яблоко от яблони недалеко падает. От драконов рождаются драконы, от фениксов – фениксы, а мышиные детки только и могут, что рыть норки. Так же и в обратную сторону. Если сын – павлин, то, значит, и его отец такой же любитель распускать хвост.

Красивый, хорошо сложенный Сюэ Мэн внешне ничуть не походил на своего бравого здоровенного папашу. Хотя по меньшей мере в одном они точно были схожи: оба считали, что «господин Сюэ невероятно красив, остальные люди ужасно уродливы».

Потянувшись, Сюэ Чжэнъюн принялся разминать затекшую шею и конечности и со смехом сказал:

– Охо-хо, я до смерти устал трястись в этой повозке. Наконец-то я дома.

Тем временем в павильоне Даньсинь госпожа Ван была занята тем, что смешивала лекарственные порошки. По левую руку от нее сидел Мо Жань, по правую – Сюэ Мэн.

– Четыре ляна кровеостанавливающей травы и один корешок женьшеня с горы Шоуяншань, пожалуйста, – мягко попросила госпожа Ван.

– Вот, я уже взвесил, матушка. – Сидящий рядом со скрещенными ногами Сюэ Мэн передал ей лекарственные травы.

Приняв их из его рук, госпожа Ван понюхала кровеостанавливающую траву и сказала:

– Не годится. Эта трава слишком долго лежала рядом с пачули и переняла запах. Лекарство из такой травы получится менее действенным. Пожалуйста, сходи и принеси посвежее.

– А, хорошо.

Сюэ Мэн встал и пошел в заднюю комнату, где принялся рыться в шкафу с лекарственными травами.

– Теперь мне требуются три цяня[40] помета белки-летяги и цянь семян повилики, – продолжала госпожа Ван.

Мо Жань проворно передал ей необходимые ингредиенты и спросил:

– Тетушка, а как долго нужно вываривать это лекарство?

– Вываривать его не нужно, достаточно просто смешать с водой, – ответила госпожа Ван. – А-Жань, не мог бы ты отнести лекарственный порошок старейшине Юйхэну, когда я закончу работу?

Сперва Мо Жань хотел отказаться, но потом взглянул на спину Сюэ Мэна и понял, что, если не отнесет сам, вместо него это непременно сделает «маленький феникс».

По какой-то причине ему была неприятна мысль о том, что Сюэ Мэн встретится с учителем и будет с ним о чем-то разговаривать, поэтому он тут же выпалил:

– Да, конечно.

Помолчав немного, он задал еще один вопрос:

– Тетушка, а это лекарство очень горькое?

– Не сказала бы, оно только слегка горчит. А что?

– Да так, ничего, – с улыбкой ответил Мо Жань, схватил с блюда пригоршню засахаренных фруктов и сунул в рукав.

У входа в павильон, где они тихо сидели и сосредоточенно готовили лекарство, вдруг раздался жизнерадостный раскатистый хохот. Сияющий от радости Сюэ Чжэнъюн переступил порог и широким шагом прошел внутрь, объявив:

– Любезная женушка, я вернулся, ха-ха-ха!

Несмотря на свою должность главы духовной школы, муж не сообщил, когда возвращается, и своим шумным, внезапным появлением так напугал госпожу Ван, что она едва не рассыпала весь лекарственный порошок.

– Драгоценный супруг? – воскликнула она, в изумлении округлив прекрасные большие глаза.

Мо Жань тоже поднялся со стула и поздоровался:

– Дядюшка.

– О, и Жань-эр здесь? – Несмотря на свой внушительный и грозный вид, этот дюжий мужчина разговаривал мягким и приветливым тоном.

С силой хлопнув Мо Жаня по плечу, Сюэ Чжэнъюн добавил:

– Давно тебя не видел, удалец! Похоже, ты снова прибавил в росте. Ну что, в Цайде все благополучно прошло?

– Весьма благополучно, – с улыбкой ответил Мо Жань.

– Хорошо, хорошо, просто отлично! Поскольку Чу Ваньнин был с вами, я знал, что дело обойдется без неприятных неожиданностей, ха-ха-ха… Кстати, где твой учитель? Опять закрылся у себя на южном пике и возится со своими штучками?

Мо Жаню было крайне неловко отвечать на вопрос главы.

– Э-э-э, учитель, он…

У дяди был весьма вспыльчивый нрав, и он легко приходил в ярость. В прошлой жизни главным образом именно эта черта характера приблизила его смерть.

Разумеется, у Мо Жаня не было никакого желания прямо говорить ему, что Чу Ваньнин получил двести палочных ударов и теперь три месяца должен провести на исправительных работах, не имея права покидать гору. Пока он придумывал, как бы помягче все это сказать, за его спиной вдруг раздался громкий крик – это Сюэ Мэн, вышедший из задней комнаты с пучком кровеостанавливающей травы в руках, увидел отца и завопил от радости:

– Отец!

– Мэн-эр!

Про себя Мо Жань вздохнул с облегчением. Всякий раз, встретившись, отец и сын тут же начинали нахваливать и превозносить друг друга. Этот поток взаимной лести должен был иссякнуть нескоро, поэтому у Мо Жаня было достаточно времени, чтобы хорошенько обдумать, какими именно словами рассказать о наказании Чу Ваньнина.

И правда, павлин с павчонком немедленно распустили хвосты и принялись отвешивать друг другу комплименты.

– Мы не виделись всего два месяца, а мой сын стал еще прекраснее! Ты становишься все больше похож на отца, сынок!

Сюэ Мэн полностью пошел в мать и абсолютно ничем не походил на отца, но свято верил его словам.

– Отец, ваша фигура стала еще крепче и внушительнее! – в свою очередь воскликнул Сюэ Мэн.

Сюэ Чжэнъюн только махнул своей огромной рукой и со смехом заявил:

– Все те дни, что я провел в горах Куньлунь во дворце Тасюэ, я постоянно думал о том, что ни один юноша во всей Поднебесной не сможет сравниться с моими сыном и племянником! Ох и устал я от них от всех – трещали и трещали без конца, будто стая сорок. Кстати, Мэн-эр, ты еще помнишь Мэй Ханьсюэ?

Лицо Сюэ Мэна тут же презрительно скривилось.

– Того пухляша, который в уединении занимался совершенствованием больше десяти лет? По слухам, он старший из учеников школы Тасюэ. А что, он вернулся в мир?

– Ха-ха-ха, ну и память у моего сына! Да, он самый. В детстве он какое-то время жил у нас и даже спал с тобой в одной постели.

– Как я могу не помнить! Он был толстым, как здоровенная псина, и пинался во сне. По его вине я не раз оказывался на полу. Отец, а вы его видели?

– Видел, видел.

Сюэ Чжэнъюн задумчиво пощипывал бороду, погрузившись в воспоминания. «Любимец Небес» Сюэ Мэн, по характеру задиристый и амбициозный, нетерпеливо спросил:

– И что вы о нем скажете?

– На мой взгляд, Мэй Ханьсюэ во всем тебе уступает! – засмеялся Сюэ Чжэнъюн. – Просто красивый мальчик, которого наставник обучил всяким там танцам и музыке. Он применяет цингун и заставляет лепестки цветов подниматься в воздух, представляешь? Твой отец чуть не умер от смеха, ха-ха-ха!

Сюэ Мэн сморщил нос, как будто от отвращения.

Подумаешь, толстячок пляшет и играет на цине, а вокруг летают лепестки…

– И как далеко он продвинулся в совершенствовании?

Все же Мэй Ханьсюэ прожил отшельником больше десяти лет и вернулся в мир всего несколько месяцев назад, а потому еще не успел показать миру совершенствующихся свое мастерство.

Поскольку по красоте сложения Сюэ Мэн уже «победил», теперь ему хотелось помериться умениями.

На этот вопрос Сюэ Чжэнъюн дал ответ не сразу.

– Пожалуй, он не так рьяно проявлял себя, чтобы я мог оценить, – подумав, сказал он. – Но это не имеет никакого значения, Мэн-эр: все равно вы скоро сойдетесь в горах Линшань и у тебя будет возможность помериться с ним силами.

– Хм, посмотрим, сможет ли этот толстяк вступить со мной в схватку, – заявил Сюэ Мэн, дернув бровью.

Госпожа Ван тем временем добавила в порошок последний ингредиент и, встав из-за стола, с улыбкой погладила Сюэ Мэна по голове.

– Не надо быть таким высокомерным, Мэн-эр. Помни о скромности и уважении к другим.

– Какая от скромности польза? – ответил Сюэ Мэн. – Ее придумали для тех, кто ни на что не способен. Я же предпочитаю быть таким же прямолинейным, как отец.

Сюэ Чжэнъюн расхохотался:

– Глядите! Ну разве может от тигра родиться щенок?

– Ну что вы за человек, вечно учите его плохому вместо хорошего! – недовольно сказала госпожа Ван. – Что это за вздор!

Видя сурово сдвинутые на лице жены брови, Сюэ Чжэнъюн понял, что она начала не на шутку сердиться. Улыбка тут же исчезла с его лица, и он, почесывая в затылке, сконфуженно произнес:

– Любезная супруга, я и впрямь виноват. Вы совершенно правы. Будем учить его так, как вы скажете. Прошу вас, не сердитесь.

Мо Жань с Сюэ Мэном смущенно молчали.

В юности госпожа Ван была ученицей духовной школы Гуюэе, и поговаривали, будто Сюэ Чжэнъюн выкрал ее оттуда. Правдив был этот слух или нет, но Мо Жань точно знал: его дядюшка искренне любит тетушку и при ней из твердого, несгибаемого здоровяка превращается в мягкого податливого котенка. Что до госпожи Ван, то она не пылала к мужу столь же сильной страстью. Мягкая и нежная со всеми, с Сюэ Чжэнъюном она всегда проявляла характер и раздражалась по любому поводу. За годы совместной жизни случалось всякое, но со стороны сразу было видно, кто из супругов кого любит больше.

Сюэ Мэну, разумеется, не хотелось стоять и слушать подобострастный лепет отца. Презрительно цокнув языком, он стремительно развернулся и пошел к дверям.

– Мэн-эр! – крикнула ему вдогонку вконец смутившаяся госпожа Ван.

Сюэ Мэн лишь махнул рукой и был таков.

Мо Жань тоже не хотел мешать трогательному воссоединению супругов, но еще больше он не хотел дальнейших расспросов. История о наказании Чу Ваньнина столь щекотливая, что пусть лучше дяде о ней расскажет госпожа Ван, уж она точно найдет нужные слова. Так что он быстро схватил со стола лекарство, улыбнулся дяде с тетей на прощание и ушел, заботливо прикрыв за собой двери.

С лекарственным порошком в руках Мо Жань неторопливо двинулся к павильону Хунлянь.

За последние дни Чу Ваньнин так ослаб из-за ран, что не мог поддерживать защитную завесу вокруг павильона. По этой причине он не мог заранее узнать о прибытии какого-нибудь незваного гостя.

Таким образом Мо Жаню выпала возможность подобраться к его дому незамеченным, и его ожидало весьма необычное зрелище…

В тот момент Чу Ваньнин совершал омовение в лотосовом пруду.

Одно дело, если бы он просто купался в одиночестве. Однако в пруду с лотосами, принадлежащем одному лишь старейшине Юйхэну, который славился своей духовной и телесной чистотой, виднелись силуэты двоих посторонних людей…

Часть седьмая

Ненависть, переплетенная с обожанием

Глава 32

Ничего, если этот достопочтенный позаботится о вас?

Мо Жань, отделенный от Чу Ваньнина густыми зарослями лотосовых листьев, замер, будто в параличе. Ошеломление обездвижило юношу, в душе которого мгновенно поднялась буря самых разных чувств, столь сильных, что все его лицо перекосилось от переживаний.

В его голове взорвался целый фейерверк из негодования, изумления, раздражения и ревности. Мо Жань пошевелил губами, но был так зол, что не смог выговорить ни слова. Он совершенно не понимал, что именно привело его в такую ярость; сейчас в его мозгу крутилась лишь одна мысль: «Как вы посмели приблизиться к учителю этого достопочтенного? Чу Ваньнин, а ты просто скотина в человеческом обличье, распущенный, бесстыдный лицемер! Как, как ты мог так поступить!..»

Мо Жань напрочь забыл о том, что в этой жизни их с Чу Ваньнином не связывали никакие запутанные отношения. В тот миг в его душе оборвалась некая тонкая струна.

В конце концов, они прожили бок о бок больше десяти лет, целую жизнь, и лишь смерть смогла разлучить их.

Будучи в ясном уме и твердой памяти, Мо Жань еще как-то справлялся, без труда притворяясь, будто ему это безразлично, но под воздействием чувств его разум погружался в хаос. Истинная сущность брала верх, и ему вновь начинало казаться, что жизнь Чу Ваньнина принадлежит лишь ему одному.

Немного придя в себя, Мо Жань внезапно обнаружил, что уже в гневе кричит ему:

– Чу Ваньнин!

Но тот не обратил на его крик никакого внимания.

Те двое по-прежнему стояли рядом с ним, один по правую руку, другой по левую, и поддерживали его за плечи. Поднимавшийся над поверхностью пруда туман не позволял разглядеть их лица и фигуры, было видно лишь, что они стоят чересчур близко к наставнику.

Тихо выругавшись, Мо Жань с плеском прыгнул прямо в пруд и по пояс в воде побрел в сторону Чу Ваньнина. Подойдя ближе, он обнаружил, что те двое, оказывается, были лишь манекенами, изготовленными из металла и лаврового дерева!

Более неприятным открытием стало то, что деревянные фигуры, видимо, передавали Чу Ваньнину духовную силу, черпая ее из богатой энергией воды лотосового пруда, а плюхнувшийся в воду Мо Жань своим вторжением уничтожил особую ауру этого места и нарушил весь процесс…

Мо Жань не имел ни малейшего представления о том, что за технику использовал Чу Ваньнин. Сам он был без сознания, а его тело поддерживали два манекена, из железных ладоней которых изливалось слабое золотистое сияние. Этот свет непрерывно поднимался вверх по телу Чу Ваньнина, собираясь в сгустки над ранами на его спине и плече. Очевидно, учитель испытывал новую исцеляющую технику.

Из-за вторжения Мо Жаня весь золотистый свет быстро рассеялся, но это было полбеды, потому что лечебная техника обратилась против больного: перестала его исцелять и начала калечить!

Стоило золотому свечению рассеяться, как края ран Чу Ваньнина стали быстро расползаться. Наставник нахмурился и глухо застонал, а потом у него пошла горлом кровь, и он с бульканьем выкашлял целый сгусток. Вслед за этим все рубцы на его теле начали раскрываться один за другим, и заструившаяся кровь в мгновение ока окрасила воду пруда в розовый цвет, наводящий на мысли о скрытой облаками заре.

Мо Жань окаменел от ужаса.

Да это же техника «Жертвоприношение духа цветов», изобретенная Чу Ваньнином!

И тут Мо Жань понял, что, возможно… натворил дел…

Духовная сила Чу Ваньнина подпитывалась свойствами дерева и металла. Сила металла, подобно Тяньвэнь, в основном использовалась для атаки и защиты; энергия дерева была нужна для применения исцеляющих техник.

«Жертвоприношение духа цветов» было как раз одной из таких техник: с помощью нее Чу Ваньнин мог использовать духовную силу растений, чтобы исцелять свои раны. Однако посторонние ни в коем случае не должны были появляться в поле действия техники, иначе живительная сила растений немедленно рассеивалась, а сама техника не только переставала лечить, но еще и могла нанести серьезный вред здоровью. При наихудшем раскладе дух цветов мог даже отнять духовное ядро Чу Ваньнина.

К счастью, в прошлой жизни Мо Жаню уже приходилось сталкиваться с «Жертвоприношением духа цветов», так что он быстро и решительно обрубил поток духовной силы, идущий к телу Чу Ваньнина. Лишившийся поддержки манекенов наставник тут же обмяк и начал заваливаться вперед, но Мо Жань мгновенно подхватил его.

Лицо потерявшего сознание учителя было белее снега, губы посинели, а тело на ощупь было таким холодным, словно его отлили изо льда.

Выбравшись на берег с Чу Ваньнином на руках, Мо Жань не стал мешкать и полушагом-полубегом доволок наставника до спальни, где опустил его на постель.

– Учитель? Учитель!

Мо Жань несколько раз окликнул его, но ресницы учителя даже не дрогнули. Если бы не едва заметно вздымающаяся при дыхании грудь, можно было бы подумать, что он мертв.

Такой Чу Ваньнин немедленно напомнил Мо Жаню о прошлом. В горле тут же собрался ком, а сердце охватила паника.

Некогда двое умерли у Мо Жаня на руках.

Ши Мэй и Чу Ваньнин.

Один был его любимым старшим товарищем по учебе, а другой – заклятым врагом, на всю жизнь связанным с ним путаными узами.

После смерти Ши Мэя в мире больше не осталось Мо Вэйюя – его душа умерла следом.

А после смерти Чу Ваньнина?

Мо Жань не знал. Он помнил лишь, как в тот день держал на руках его тело, которое с каждой минутой становилось все холоднее. Он не плакал, не смеялся; радость и печаль казались тогда чем-то чуждым, недосягаемым.

После смерти Чу Ваньнина Мо Вэйюй больше не понимал, зачем живет.

Яркие огни свечей освещали обнаженное выше поясницы тело Чу Ваньнина.

Обычно Юйхэн Ночного Неба одевался очень скромно, плотно закутываясь в многослойные одеяния и закрывая шею узким высоким воротом, а также обматывая пояс вокруг талии не меньше чем в три оборота. Такой наряд соответствовал образу холодного, сурового, образцового наставника.

Именно поэтому никто никогда не видел, какие шрамы оставили на его спине те двести ударов…

Мо Жань был в дисциплинарном зале в тот день, когда Чу Ваньнина подвергали наказанию, и, увидев собственными глазами окровавленные лохмотья его халата, он понял, что его наставник был довольно серьезно ранен. Потом, однако, он видел, как Чу Ваньнин шатался по территории школы с таким видом, будто ничего не произошло, и тогда Мо Жань подумал, что, наверное, его раны были не такими уж глубокими.

И лишь сейчас, глядя на спину Чу Ваньнина, Мо Жань убедился в том, что железная палка нанесла наставнику намного более серьезные повреждения, чем он представлял.

Пять глубоких рубцов, оставленных когтями призрачной распорядительницы, разошлись, и в глубине проглядывала кость.

Чу Ваньнин наверняка никого не просил помочь ему сменить повязки и делал все сам, неравномерно нанося лекарственную мазь. По этой причине раны, до которых он не смог дотянуться, воспалились или даже загноились.

О темно-лиловых кровоподтеках и рубцах от палки, покрывавших всю его спину, и говорить было нечего. Пожалуй, на его спине не осталось ни одного живого места. Сочащаяся из ран кровь запачкала простыни.

Даже не верилось, что, имея такие увечья, Чу Ваньнин весь день занимался чисткой моста, а потом во время дождя раскинул над учениками огромный купол из духовной энергии… Это сделал тяжело раненный человек, которого можно было спокойно отнести к категории «дряхлых, больных и немощных».

Если бы Чу Ваньнин был в сознании, Мо Жань бы непременно схватил его за ворот и спросил: «Чу Ваньнин, у тебя что, хронический приступ болезненной гордости? Разве кто-то хоть слово скажет, если ты раз в жизни опустишь голову и проявишь слабость? Зачем упорствовать и мучить себя? Ты взрослый человек, но почему ты совершенно не умеешь заботиться о себе, почему не можешь быть добрее к себе самому? Почему ты не хочешь попросить кого-нибудь помочь тебе с перевязкой? Почему тебе проще поставить два деревянных манекена и применить сложнейшую технику исцеления, вместо того чтобы просто открыть рот и попросить о помощи? Чу Ваньнин, ты совсем дурак?! Или просто до смерти упрямый?»

Продолжая про себя ругать Чу Ваньнина на чем свет стоит, Мо Жань нажал на несколько акупунктурных точек на его теле, чтобы остановить кровотечение. Затем принес горячей воды и обмыл спину Чу Ваньнина…

Прокалив лезвие кинжала над огнем, Мо Жань принялся срезать вокруг загноившихся ран отмершую плоть.

Стоило ему сделать первый надрез, как наставник глухо застонал от боли и непроизвольно дернулся. Мо Жань придавил его руками к постели, удерживая на месте, и раздраженно пробурчал:

– И чего стонешь? Хочешь вывести меня из себя? Издашь еще хоть звук – и этот достопочтенный воткнет тебе кинжал между ребер. Умрешь – и никаких проблем, болеть больше точно ничего не будет!

Лишь в такие минуты Мо Жань мог не сдерживаться и прикрикивать на Чу Ваньнина, как когда-то в прошлом.

На его спине оказалось слишком много отмершей и побелевшей кожи. Пока Мо Жань потихоньку чистил от нее раны, Чу Ваньнин только тихо и часто дышал.

Даже в бессознательном состоянии этот человек самоотверженно терпел боль, не позволяя себе громко кричать. Только холодный пот, сплошь покрывший недавно обмытое тело, свидетельствовал о крайней степени страдания.

Прошла целая стража, прежде чем Мо Жань наконец закончил накладывать мазь и перевязывать раны.

Надев на Чу Ваньнина исподнее, он разыскал толстое ватное одеяло и укрыл им наставника, у которого уже начался жар. Проделав все это, он вздохнул было с облегчением, но тут же вспомнил о лекарстве госпожи Ван, которое все еще лежало в бумажном свертке. Вскипятив немного воды, Мо Жань залил порошок кипятком и понес пиалу с отваром к кровати Чу Ваньнина.

– Вот, надо выпить лекарство.

Осторожно приобняв наставника, Мо Жань прислонил его голову к своему плечу. Свободной рукой зачерпнул снадобья и, подув на ложку, сначала поднес ее к своим губам, чтобы проверить, не слишком ли горячо. И поморщился.

– Демон тебя разбери, что ж так горько-то?

Тем не менее он дал лекарству еще немного остыть, а потом зачерпнул снова и аккуратно влил отвар Чу Ваньнину в рот.

Наставник проглотил только половину, и тут же закашлялся, и выплюнул лекарство, забрызгав одежду Мо Жаня. Тот терпеливо промолчал. Он знал, что Чу Ваньнин ненавидел все горькое, причем настолько, что складывалось впечатление, будто он смертельно боялся этого вкуса.

Конечно, если бы этот упрямец старейшина Юйхэн был в сознании, он бы нашел в себе силы перебороть отвращение и героически выпил бы залпом весь отвар, после чего, может быть, украдкой съел бы что-нибудь сладкое, не забыв сохранить на лице невозмутимое выражение.

Но к несчастью, Чу Ваньнин все еще пребывал в беспамятстве.

Мо Жань понимал, что ничего не поделаешь, нет никакого смысла злиться на человека в обмороке. Оставалось лишь набраться терпения и по ложечке поить его отваром, время от времени утирая ему рот платком.

На самом деле делать все это Мо Жаню было нетрудно. Как-никак, в прошлой жизни был период, когда ему приходилось целыми днями точно так же поить Чу Ваньнина лекарством. Правда, задача осложнялась тем, что наставник тогда изо всех сил сопротивлялся, не хотел открыть рот. Оплеухи не помогли, поэтому Мо Жань в конце концов просто схватил его за подбородок, разжал ему челюсти и насильно влил в рот снадобье…

Не желая углубляться в эти воспоминания, Мо Жань поспешил и последние несколько ложек влил кое-как, из-за чего Чу Ваньнин снова выкашлял большую часть. Затем он опустил его обратно на кровать, грубо подоткнул одеяло и пробурчал:

– Все, будем считать, что я до конца исполнил свой долг человеколюбия и моя совесть чиста. Не смей ночью сбрасывать одеяло на пол! У тебя жар, и, если будешь открываться, точно простудишься…

Внезапно перестав брюзжать, Мо Жань вспылил и пнул ножку кровати, выпалив:

– Вот еще! Мне-то какое дело, простудишься ты или нет! Наоборот, чем сильнее заболеешь, тем лучше. А если и вовсе помрешь от хвори – будет просто замечательно!

Он развернулся и пошел к выходу.

Однако, дойдя до двери, Мо Жань почувствовал, что его по-прежнему что-то тревожит. Задумавшись на миг, он вернулся, затушил стоявшую на столе свечу и наконец вышел за порог.

Проходя мимо пруда, Мо Жань бросил взгляд на красные лотосы, которые, вобрав корнями кровь Чу Ваньнина, расцвели еще пышнее, – и злобное раздражение в его душе только усилилось.

Смущенный и мрачный, он вновь вернулся в спальню Чу Ваньнина и, топоча по полу, будто старый и ржавый механический воин, обошел комнату по кругу. В конце концов Мо Жань с неохотой подошел к постели наставника и встал рядом.

Лунный свет, лившийся в окно из-за приоткрытой бамбуковой створки, серебрил красивое лицо Чу Ваньнина, его бледные губы и слегка нахмуренные брови.

Подумав, Мо Жань захлопнул створку: в местном влажном климате было очень вредно спать с открытым окном. Сделав это, он сказал себе, что будет полным кретином, если уйдет и на полпути опять повернет назад!

Уже у двери он услышал шорох за спиной – это Чу Ваньнин брыкнул ногой и сбросил одеяло на пол.

Да что же делать с этой его дурацкой привычкой сбрасывать с себя одеяло во сне?

Дабы не быть «полным кретином», Тасянь-цзюнь собрал волю в кулак и вышел.

Он непременно сдержит слово и больше не войдет в эту дверь!

Сказано – сделано. Спустя пару мгновений талантливый, мудрый, непревзойденный Владыка, попирающий бессмертных, распахнул окно и скакнул внутрь. Подобрав с пола одеяло, он снова накрыл им Чу Ваньнина. Слушая, как тот тихо стонет от боли в полусне, свернувшись клубком в углу кровати и то и дело вздрагивая, Мо Жань чувствовал, как привычная ненависть к этому человеку испаряется без остатка.

Он мог сколько угодно повторять «так ему и надо!», но его душу все же жгло чувство сострадания.

Мо Жань присел на край кровати и стал следить за тем, чтобы Чу Ваньнин больше не сбрасывал одеяло.

Была уже глубокая ночь, когда уставший за день юноша начал клевать носом. Его голова медленно склонилась набок, и он задремал.

Спал Мо Жань ужасно, потому что Чу Ваньнин постоянно ворочался с боку на бок и тихо постанывал во сне.

То и дело просыпаясь, Мо Жань не мог понять, ни какой сейчас час, ни как он оказался на кровати, где лежал, обхватив рукой дрожащего Чу Ваньнина. В очередной раз сонно сощурив глаза, юноша машинально погладил его по спине и крепче прижал к себе, тихо бормоча:

– Все хорошо, хорошо, боль уйдет… уйдет…

Мо Жань так и уснул, продолжая шептать успокаивающие слова. Во сне ему привиделось, будто он вернулся на пик Сышэн из своей прошлой жизни, в пустой и холодный павильон Ушань.

После смерти Чу Ваньнина он как будто снова осиротел.

Возможно, всему виной была их крепкая связь, подпитываемая ненавистью, но оставшаяся после его ухода ледяная пустота день ото дня мучила сердце, а воспоминания вгрызались в душу, будто кусачие муравьи. Но сколько бы Мо Жань ни вспоминал, сколько бы ни думал о Чу Ваньнине, вернуть его было невозможно. В императоре Мо Жане как будто погас последний согревающий его язычок пламени.

Юный Мо Жань, спавший подле Чу Ваньнина, в полусне то ясно осознавал, что переродился и проживает новую жизнь, то вновь думал, будто вернулся в прошлое.

Внезапно ему стало страшно открывать глаза. Он боялся, что на следующий день, проснувшись, увидит лишь пустую холодную постель и неподвижный полог. И вновь окажется совсем один в этом огромном мире, оставшись доживать свою томительную, ненужную жизнь.

Нет никаких сомнений – он ненавидел Чу Ваньнина. Однако этой ночью слабый, беспомощный, можно сказать, полуживой наставник вызывал у Мо Жаня только слезы жалости.

В тот миг он вновь был тридцатидвухлетним Тасянь-цзюнем, который уже не надеялся вновь ощутить в душе тепло.

– Ваньнин, боль непременно уйдет…

Не осознавая, что делает, Мо Жань, совсем как когда-то в прошлом, погладил лежащего рядом человека по волосам, и с его языка вновь сорвались эти тихие, ласковые слова.

Мо Жань произнес их естественно, не задумываясь. Ему так хотелось спать, что он даже не понимал, как именно назвал наставника и что ему сказал. После этого его дыхание стало ровным и медленным – юноша погрузился в глубокий сон.

Когда наступило утро, ресницы Чу Ваньнина слабо затрепетали: он начал приходить в себя. Он достаточно далеко продвинулся в совершенствовании и был очень силен, так что сильный жар, терзавший его всю ночь, уже отступил.

Сознание Чу Ваньнина все еще было затуманено, когда он наконец открыл глаза. Он хотел было встать, но внезапно обнаружил, что на одной кровати с ним лежит кто-то еще.

Мо… Мо Вэйюй?

Чу Ваньнин смертельно побледнел, перепугавшись не на шутку. Он попытался, но так и не смог вспомнить события вчерашнего дня. А что еще хуже – своим шевелением он разбудил Мо Жаня.

Юноша широко зевнул, повернув к нему свое гладкое лицо, порозовевшее от крепкого сна. Сонно приподняв веки, он скользнул взглядом по Чу Ваньнину и невнятно пробормотал:

– М-м-м… Дай этому достопочтенному еще немного поспать… Раз уж проснулся, иди и свари мне каши с мясом и яйцом…

Чу Ваньнин молчал, ничего не понимая. Что за бред он несет? Или ему просто что-то снится?

Заметив в полудреме, что Чу Ваньнин не спешит выполнять просьбу, Мо Жань не стал его поторапливать. Вместо этого он с разомлевшей улыбкой протянул руку и ущипнул Чу Ваньнина за щеку.

– Этому достопочтенному приснился кошмар, в котором… Ай, неважно.

Мо Жань вздохнул.

– Чу Ваньнин, – пробормотал он, – побудьте со мной еще немного.

Глава 33

Этот достопочтенный отправляется на поиски оружия

Чу Ваньнин был так потрясен, что даже не разобрал, что именно говорил Мо Жань, – все слова юноши слились в сплошное жужжание, капелью стуча по его ушам.

Что до Мо Жаня, то он ничтоже сумняшеся пробурчал еще что-то и снова уснул мертвым сном.

Чу Ваньнин хотел растолкать его, но в тот самый миг, когда он поднял руку, в открытое окно проворно влетел сорванный ветром бледно-розовый цветок красной яблони и приземлился прямо на нос Мо Жаня.

Юноша только поморщился – упавший цветок не нарушил его сладкого сна. Рука Чу Ваньнина, которой он намеревался потрясти Мо Жаня за плечо, вдруг вильнула, приблизившись к его лицу. Сняв с носа цветок, Чу Ваньнин задумчиво покрутил его в пальцах, рассматривая, и к нему медленно стали возвращаться воспоминания.

Он смутно припомнил, как вчера Мо Жань смазал его раны и напоил лечебным отваром. А потом он, кажется, всю ночь пролежал у него под боком, гладя его по спине и волосам и что-то шепча ему в ухо.

Чу Ваньнин застыл, обалдело глядя на юношу. Должно быть, ему это лишь приснилось? В глазах Чу Ваньнина отразились нежные, изящные розовые лепестки цветка, который он крутил между пальцев.

Бранные слова застряли у него в горле. И в самом деле… Что он может ему высказать?

«Как ты оказался в моей постели?»

Звучит как обиженный писк оступившейся девицы.

«А ну, прочь отсюда! Кто позволил тебе спать на моей кровати?»

А это уже больше похоже на крик оступившейся сварливой бабы.

«Как ты посмел ущипнуть меня за щеку?»

На самом деле Мо Жань совсем легонько коснулся его лица, а уж по сравнению с тем, что случилось тогда в иллюзорном мире, это и вовсе была не стоящая внимания мелочь. Да, не надо придираться к такому пустяку.

Не зная, как лучше поступить, старейшина Юйхэн молча перекатился на другой край кровати и в смущении зарылся лицом в одеяло, нервно теребя его край тонкими длинными пальцами.

В конце концов Чу Ваньнин сел на постели, решив для начала одеться и привести себя в порядок, а уж потом разбудить юношу.

Когда Мо Жань сонно разлепил веки, он увидел сидящего на краю кровати старейшину Юйхэна, на лице которого застыло обычно невозмутимое выражение, по которому невозможно было понять, о чем он думает. Мо Жаня прошиб холодный пот.

– Учитель, я…

– Ты вчера вмешался в мою технику цветочного духа? – бесстрастно поинтересовался Чу Ваньнин.

– Я не нарочно…

– Забудь. – Чу Ваньнин надменно махнул рукой, будто и вправду говоря о сущей безделице. – Поскорее вставай и отправляйся на утренние занятия.

Мо Жань был готов сквозь землю провалиться.

– И как я мог тут уснуть… – протянул он, нервно пригладив волосы.

– Ты устал, – спокойно заметил Чу Ваньнин. – Судя по твоему виду, вчера ты, должно быть, долго и много трудился.

Скользнув взглядом по стоящей на столе пиале из-под лекарственного отвара, он добавил:

– Впредь не врывайся в павильон Хунлянь без приглашения. Если тебе нужно войти, заранее меня предупреди.

– Да, учитель.

– А теперь ступай.

Ощущая себя так, словно избежал неминуемой смерти, Тасянь-цзюнь в спешке дал деру.

Когда он ушел, Чу Ваньнин лег обратно на кровать, поднял руку и раздвинул пальцы, сквозь щели между ними глядя на пышно цветущие за окном деревья. Ветер, налетая, срывал лепестки с ветвей и разносил их по воздуху, как маленькие душистые снежинки.

Нежные лепестки красной яблони летели вдаль, легкие и неуловимые, как дробные воспоминания о вчерашней ночи, столь смутные, что уже невозможно было понять, какие из них были правдой, а какие – ложью.

Чу Ваньнин твердо решил, что скорее умрет, чем первым заговорит о вчерашнем. Очень неловкая ситуация!

Репутация для Чу Ваньнина была гораздо важнее собственной жизни. По этой причине через несколько дней, когда Мо Жань вновь увидел наставника, тот был прежним невозмутимым старейшиной Юйхэном, в развевающихся белоснежных одеждах, спокойным, холодным и возвышенным.

Ни он, ни Мо Жань не заговаривали о той ночи, которую провели, лежа рядом друг с другом. Однако впоследствии, когда их глаза случайно встречались, взгляд Мо Жаня будто бы чуть дольше задерживался на лице Чу Ваньнина, прежде чем по привычке перескочить на Ши Мэя.

А что Чу Ваньнин?

Встретив взгляд Мо Жаня, он тут же холодно отворачивался. Однако потом, когда был уверен, что Мо Жань не смотрит, он будто случайно вновь бросал на него короткий взгляд.

Сюэ Чжэнъюн очень быстро узнал о наказании Чу Ваньнина. Как и следовало ожидать, глава духовной школы пика Сышэн пришел в ярость. Излить ее, правда, ему было не на кого, так что он просто сидел у себя и пускал пар из ушей за закрытой дверью.

Если бы он знал раньше, что такое может произойти, то, утверждая устав школы, непременно добавил бы туда еще одно правило: «Все вышеперечисленное не распространяется на старейшин».

Госпоже Ван пришлось заварить для Сюэ Чжэнъюна чай и долго увещевать его тихим и мягким тоном, прежде чем он наконец успокоился, тем не менее заметив:

– Старейшина Юйхэн невероятно упрям. Если впредь такое повторится, вы, любезная супруга, непременно должны будете помочь мне отговорить его вести себя подобным образом. Он – великий мастер, который присоединился к нашей духовной школе, отказавшись от приглашений всех остальных школ Верхнего царства, и именно здесь пережил такие муки! Разве может моя совесть быть спокойна?

– Я пыталась отговорить его, но вы же знаете старейшину Юйхэна – он действительно безмерно упрям, – вздохнула госпожа Ван.

– Оставьте, оставьте, любезная супруга, – сказал Сюэ Чжэнъюн, – лучше отдайте мне заживляющие и болеутоляющие снадобья, что вы приготовили. Я схожу проведаю старейшину Юйхэна.

– То, что в белом, – принимать внутрь, в красном – наносить на раны, – объяснила госпожа Ван, передавая мужу два маленьких фарфоровых пузырька. – Я слышала от Жань-эра, что последние несколько дней старейшина Юйхэн чистит каменных львов на мосту Найхэ. Думаю, вы сможете найти его там.

Забрав пузырьки с лекарствами, Сюэ Чжэнъюн понесся к мосту Найхэ.

Чу Ваньнин и впрямь оказался там. В это послеобеденное время все ученики были на занятиях и по мосту почти никто не проходил. Лишь одинокая фигура Чу Ваньнина, изящная и несгибаемая, возвышалась на нефритовой дуге моста. По обе стороны от него тихо шелестели листвой деревья. Гибкий и стройный, будто стебель бамбука, человек в белых одеждах выглядел воплощением чистоты и благородства.

Подойдя к нему, Сюэ Чжэнъюн с жизнерадостным смехом произнес:

– Любуетесь рыбками, старейшина Юйхэн?

– Глава, должно быть, изволит шутить, – ответил Чу Ваньнин, покосившись на него. – Эта река впадает в Желтый источник царства мертвых. Откуда в ней взяться рыбам?

– Ха-ха… Да я просто пошутил. Вы блещете изяществом и утонченностью, однако вам недостает чувства юмора. Боюсь, так вы никогда не найдете себе супругу.

Чу Ваньнин молчал.

– А, кстати, вот, возьмите. Это лекарство, которое сделала для вас моя жена. То, что в белом, принимайте внутрь, а то, что в красном, втирайте в раны. Эти снадобья очень хорошо помогают. Пожалуйста, возьмите.

Поначалу Чу Ваньнин не хотел брать пузырьки, но взглянул на сияющее лицо Сюэ Чжэнъюна, который высоко ценил лекарства, изготовленные руками его жены, и не смог отказать.

– Премного благодарю, – ровным тоном сказал Чу Ваньнин, принимая снадобья.

По натуре Сюэ Чжэнъюн был человеком грубым и неуклюжим в общении, но с Чу Ваньнином вел себя крайне осторожно, о многом не осмеливаясь говорить прямо, поэтому следующие свои слова он произнес только после некоторых размышлений:

– Юйхэн, через три года в горах Линшань вновь состоится встреча представителей всех школ совершенствующихся, где талантливые молодые люди соберутся вместе, чтобы посостязаться в боевых искусствах. Каковы, по вашему мнению, шансы на успех у Мэн-эра и Жань-эра?

– Трудно сказать, что будет через три года, – ответил Чу Ваньнин. – Я лишь знаю, что сейчас для продвижения вперед Мо Жаню не хватает стремления, а Сюэ Мэн чересчур самонадеян и склонен недооценивать противника. Оба еще не готовы.

Чу Ваньнин говорил прямо и безжалостно, не ходя вокруг да около. Сконфуженный Сюэ Чжэнъюн невнятно пробормотал:

– Ох, эти мальчишки…

– Они уже не дети, а вполне взрослые молодые люди, – отрезал Чу Ваньнин.

– Так-то оно так, однако им нет еще и двадцати, – заметил Сюэ Чжэнъюн. – Мне же, как отцу и дяде, сложно быть беспристрастным, ха-ха…

– Если дитя растет, ничему не учась, – это ошибка отца; если же его учат без должной строгости, это говорит о нерадивости учителя, – произнес Чу Ваньнин. – Если в будущем эти двое пойдут по кривой дорожке, виноваты будем мы с вами. Разве можно в таких обстоятельствах оставаться пристрастным?

Сюэ Чжэнъюн ничего не ответил.

– Глава, должно быть, помнит тех двух «любимцев Небес» из духовной школы Жуфэн, что в Линьи? – продолжал Чу Ваньнин.

При упоминании об этом сердце Сюэ Чжэнъюна невольно сжалось.

Двадцать с лишним лет назад в Жуфэн, крупнейшей из духовных школ Верхнего царства, жили двое братьев. Одаренные от природы, оба с юных лет блистали талантами: в десять лет они уже могли в одиночку побеждать столетнюю нечисть, а в пятнадцать создавали собственные техники. Уже в этом возрасте они были достаточно сильны, чтобы основать собственные духовные школы.

Двум тиграм, однако, не ужиться на одной горе. Обладая одинаково выдающимися способностями, братья в конце концов рассорились. В тот год во время сбора заклинателей в горах Линшань младший брат подсмотрел и присвоил одну из тайных техник старшего, из-за чего все представители духовных школ, включая старшее поколение, тут же от него отвернулись. После окончания состязаний отец сурово покарал младшего сына, однако честолюбивое сердце не смогло смириться с неудачей. С того дня он затаил в душе злобу и встал на неправильный, извращенный путь совершенствования. Конец его был печален: юноша в итоге утратил человеческий облик и вконец лишился рассудка, превратившись в настоящего монстра.

Упомянув об этой старой истории, Чу Ваньнин, несомненно, хотел сказать Сюэ Чжэнъюну: да, Сюэ Мэн и Мо Жань невероятно талантливы, однако то, что творится у человека в душе, гораздо важнее знания любых техник и заклинаний.

К сожалению, Сюэ Чжэнъюн умел быть строгим и серьезным только с самим собой и с собственными учениками – безмерная любовь к сыну и племяннику мешала ему добросовестно их воспитывать. Поэтому он не внял словам Чу Ваньнина, а лишь хохотнул, заявив:

– Уверен, с таким наставником, как старейшина Юйхэн, они точно не пойдут по пути тех братьев.

Чу Ваньнин покачал головой:

– Человеческая натура упорна. Без должной решимости ее не изменить.

Его слова невольно встревожили Сюэ Чжэнъюна, который не мог понять, не скрывалось ли в них какого-то намека. Поколебавшись, он не выдержал и спросил:

– Юйхэн, верно ли, что вы… Ох, только прошу, не сердитесь на то, что я скажу. Вы относитесь к моему племяннику с некоторым презрением, не так ли?

Чу Ваньнин имел в виду вовсе не это; более того, он и не предполагал, что Сюэ Чжэнъюн настолько неправильно его поймет, поэтому на миг растерял все слова.

– На самом деле для меня не так важно, смогут ли они блестяще проявить себя через три года, – продолжал взволнованный глава. – В особенности Жань-эр. На его долю сызмальства выпало немало тягот, и неудивительно, что он по натуре слегка строптив и непослушен. Надеюсь, вы не станете испытывать к нему неприязнь лишь из-за того, что он вырос в веселом доме. Ах, этот мальчик – единственная родня, которую оставил в этом мире мой старший брат. В душе я всегда чувствовал себя виноватым перед ним…

Тут Чу Ваньнин перебил Сюэ Чжэнъюна:

– Уважаемый глава, вы меня не так поняли. Я вовсе не презираю его. Если бы происхождение Мо Жаня имело для меня значение, разве я принял бы его в ученики?

Видя, как громко и уверенно он это сказал, Сюэ Чжэнъюн радостно ответил:

– Вот и славно, вот и хорошо.

Взгляд Чу Ваньнина вновь упал на клокочущий под мостом бурный речной поток, и он замолк, глядя на вздымающиеся волны, что яростно шумели, будто борясь друг с другом.

К сожалению, как и в прошлой жизни, разговор двоих людей на мосту и признание Чу Ваньнина заглушил звук бурлящей воды.

И Мо Жань так и не узнал, что наставник «вовсе не презирает его».

Незаметно пролетели три месяца наказания Чу Ваньнина.

В первый же день освобождения он позвал своих троих учеников в павильон Хунлянь и сказал:

– Теперь, когда ваши духовные ядра стали достаточно крепкими, я собрал вас, чтобы сообщить: я намереваюсь взять вас на пик Сюйин, где вы сможете попытаться добыть собственное оружие.

Глаза Сюэ Мэна и Ши Мэя расширились, а на лицах отразилась нескрываемая радость.

Один из священных пиков Верхнего царства, Сюйин, был неприступной горой высотой в тысячу чи, что возвышалась, казалось, до самых небес. По легенде, именно на пике Сюйин великий Небесный император Гоучэнь Шангун, император Верхнего дворца созвездия Гоучэнь[41], выковал свой меч. Император Гоучэнь был богом войны, в ведении которого находились северный и южный полюса небесной сферы, а также все оружие в Поднебесной.

Когда верховный владыка Небес сражался с демонами, император Гоучэнь выковал первый в мире настоящий меч, используя высокую гору как наковальню, моря и озера – как чаны для охлаждения, а с помощью собственной божественной крови поддерживал пламя в небесном горне. Выкованный им меч был оружием невероятной силы, способным одним ударом расколоть всю Поднебесную на куски и заставить океанские воды течь вспять.

Двумя ударами этого меча Небесный император загнал всех демонов под землю, и с тех пор им приходится прикладывать немало усилий, чтобы вновь вылезти на поверхность. Эта пара ударов, однако, рассекла всю землю, оставив на ней два глубочайших ущелья. Впоследствии небеса начали плакать дождем, а раскаты грома звучали в первозданной пустоте, заглушая вой побежденных демонов. Тысячи лет на земле бушевали бури и шли дожди, заполняя водой те самые ущелья, оставленные ударами божественного меча. Ущелья эти в будущем превратились в Янцзы и Хуанхэ – две реки, взрастившие и выкормившие бесчисленное множество самых разных живых существ.

Пик Сюйин же, на котором был выкован тот божественный раскалывающий землю меч, стал священным местом, к которому стекались последующие поколения совершенствующихся. И по сей день склоны этой горы окутывала сильнейшая духовная энергия, оставленная древним божеством; по ее тропам до сих пор бродило множество волшебных зверей, а на ее пиках росли редкие, невиданные травы. Многие совершенствующиеся также отправлялись на пик Сюйин, чтобы постичь Великое дао, достичь просветления и вознестись на небеса.

Для мирян же самым привлекательным в этой величественной горе, где некогда выковали божественный меч, было круглый год покрытое льдом озеро Цзиньчэн, расположенное на самой вершине пика Сюйин.

Легенда гласила, что, когда император Гоучэнь ковал меч, он порезал себе ладонь, чтобы использовать в ковке свою божественную кровь. Одна из капель крови упала в одно из углублений на вершине горы. Не высохнув и за мириады лет, капля божественной крови превратилась в озеро Цзиньчэн, с водой столь прозрачной, что сквозь нее можно было легко увидеть дно. Последующие поколения людей весьма почитали это озеро.

Правдива легенда или нет, чудеса этого озера точно не были пустым звуком. Круглый год оно было скрыто под толстым слоем льда, но редкие мастера могли на какое-то время растопить его, используя силу своего духовного ядра. Тогда из-под воды мог появиться какой-нибудь древний диковинный зверь с волшебным оружием в зубах, которое он предлагал стоящему на берегу человеку.

– Учитель, а когда вы отправились за своим божественным оружием, какой зверь показался из глубин? – с нетерпением спросил Сюэ Мэн.

– Куньпэн, – ответил Чу Ваньнин.

Глаза Сюэ Мэна вспыхнули ярким огнем.

– Потрясающе! Я смогу увидеть куньпэна, рыбу с птичьими крыльями!

– Для начала лед растопи, а там поглядим, – насмешливо произнес Мо Жань.

– Что ты хочешь этим сказать? Думаешь, я не смогу растопить лед озера Цзиньчэн?

Мо Жань рассмеялся:

– Ой-ой, ну зачем сразу злиться? Я же ничего такого не сказал.

– Из воды вовсе не обязательно появится именно куньпэн, – заметил Чу Ваньнин. – Говорят, в этом озере живет больше сотни самых разных зверей, оберегающих дух священного оружия. Если понравишься одному из этих зверей, он добудет для тебя какое-нибудь оружие и выплывет с ним на поверхность, чтобы преподнести тебе. Каждый из них, однако, имеет свой уникальный нрав и может также обратиться к тебе с какой-нибудь просьбой. Если не сможешь выполнить ее, волшебный зверь заберет оружие и вернется на глубину.

– Вот как? – изумился Сюэ Мэн. – Тогда скажите, учитель, с какой просьбой обратился к вам куньпэн?

– Он сказал, что желает съесть мясной пирожок.

Трое учеников на миг ошарашенно застыли, а потом хором рассмеялись.

– А я уж испугался! – хохотал Сюэ Мэн. – Думал, там будет что-то очень сложное.

Чу Ваньнин едва заметно улыбнулся и сказал:

– Мне просто повезло. Просьбы волшебных существ могут быть самыми странными, и попросить они могут о чем угодно. Я слышал, что одному человеку как-то удалось призвать огромную домовую мышь, которая потребовала выдать за нее замуж его собственную жену. Тот человек ничего ей не ответил, и мышь, схватив в зубы оружие, уплыла. Больше у того человека не было возможности получить волшебное оружие.

– Какая жалость… – пробормотал Ши Мэй.

– О чем тут сожалеть? – спросил Чу Ваньнин, бросив на него короткий взгляд. – Я, напротив, преисполнился к этому благородному мужу уважением.

– Я вовсе не это имел в виду, – торопливо поправился Ши Мэй. – Разумеется, жена дороже любого клинка, пусть даже самого сильного. Просто мне жаль, что он упустил шанс получить божественное оружие.

– Это лишь слухи. К сожалению, у меня не было возможности лично встретиться с этим человеком, – сказал Чу Ваньнин. – Побывав много лет назад на озере Цзиньчэн, я увидел, какие страшные вещи скрываются порой в человеческом сердце, и это зрелище было поистине отвратительным. – Он помедлил, будто вспомнив о чем-то, и между его бровями залегла едва заметная складка. – Но не будем об этом. Кто знает, сколько свидетельств истинной верности и сколько проявлений человеческого бессердечия повидали за тысячи лет воды этого озера? Много ли людей способны без колебаний отказаться от возможности стать истинным бессмертным и сохранить чистоту сердца, когда божественное оружие почти оказывается у них в руках?.. Хе-хе…

Чу Ваньнин издал холодный смешок, словно некое событие, всплывшее в памяти, задело его за живое. Мало-помалу на его лицо вернулось обычное бесстрастное выражение; он плотно сжал губы, не собираясь продолжать беседу, но, судя по его нахмуренным бровям, отвращение все еще живо ощущалось им.

Видя, что у учителя испортилось настроение, Сюэ Мэн решил сменить тему:

– Учитель, говорят, что у каждого божественного оружия со дна озера Цзиньчэн свой характер. Легко ли вам было поначалу приспособиться к собственному оружию?

Приоткрыв глаза, Чу Ваньнин спокойно сказал:

– У вашего наставника их три. О каком ты говоришь?

Глава 34

Этот достопочтенный впал в немилость

Лишь Чу Ваньнин мог произнести столь ошеломляющие слова таким спокойным, будничным тоном. Каждый из троих его учеников по-своему воспринял его фразу. Сюэ Мэн, мысливший прямолинейно, просто воскликнул:

– Ах!

У Мо Жаня его слова вызвали более сложные чувства. Вспомнив кое-какие события из прошлого, он задумчиво коснулся своего подбородка, сказав себе, что в этой жизни точно не хотел бы снова увидеть третье волшебное оружие Чу Ваньнина.

Ши Мэй же склонил голову набок, и в его подернутых мечтательной дымкой миндалевидных глазах загорелся слабый огонек, по-видимому восторга и восхищения.

– Вы добыли Тяньвэнь на озере Цзиньчэн?

– Угу, – отозвался Чу Ваньнин.

– А два других?

– Одно – тоже оттуда, а другое – нет. Обычно у божественного оружия покладистый нрав и с ним нетрудно управляться, так что не стоит излишне переживать.

– Как бы я хотел увидеть и другое божественное оружие наставника! – с толикой зависти произнес Сюэ Мэн.

– Обычно мне вполне хватает Тяньвэнь, – ответил Чу Ваньнин. – Что же касается двух других… Я бы предпочел, чтобы мне никогда не пришлось их использовать.

Сюэ Мэн неохотно угукнул, но его глаза продолжали сиять азартным блеском, и Чу Ваньнин обратил на это внимание. Воинственность этого юноши было нелегко сдерживать, но, к счастью, Сюэ Мэн обладал добрым сердцем. Если его направлять в нужную сторону, тревожиться будет не о чем.

Мо Жань же, стоя в стороне, с натянутой улыбкой потирал подбородок.

Оружие служит для того, чтобы убивать, и его приходится использовать даже святым. Чу Ваньнин же… Что в прошлой, что в нынешней жизни он страдал в основном из-за своей праведности.

Все эти россказни о непременной победе добра над злом существовали лишь в книжках, но этот болван действительно в них верил, поэтому, несмотря на блестящие таланты и невероятную силу, закончил свою жизнь никчемным узником, превратившимся в кучку костей внутри могильного кургана.

– Учитель. – Голос Ши Мэя выдернул Мо Жаня из размышлений. – Ваш ученик где-то слышал, что каждый год на пик Сюйин поднимается невероятное множество людей, но лишь один-два из них оказываются способны растопить лед озера Цзиньчэн. Это до такой степени трудно, что за последние несколько лет не удавалось никому. Я же совсем недалеко продвинулся в совершенствовании… На самом деле, у меня точно ничего не получится. А-Жань с молодым господином обладают выдающимся талантом, а я… Может быть, мне вовсе не стоит ехать? Лучше останусь здесь и буду больше практиковать основы.

Чу Ваньнин молчал. Его лицо с тонкой, будто фарфоровой, кожей словно подернуло дымкой: он размышлял.

В прошлой жизни Ши Мэй точно так же отказался от путешествия к пику Сюйин из-за недостаточной уверенности в своих силах. Вновь видя эту картину, Мо Жань с улыбкой вмешался:

– Ладно тебе, стоит съездить и попробовать. Не получится – отнесешься к этой поездке как к интересному путешествию. Какой смысл безвылазно торчать на пике Сышэн? Намного лучше время от времени покидать школу и смотреть мир.

Ши Мэй еще сильнее встревожился:

– Нет, я слишком слаб, а на пике Сюйин столько народу… Вдруг я повстречаю какого-нибудь ученика из другой духовной школы и ему придет в голову помериться со мной силами? Я наверняка не смогу победить и осрамлю своего учителя…

– Так вот чего ты боишься? – вдруг спросил Чу Ваньнин, подняв на него глаза.

Его вопрос прозвучал весьма странно, будто бы его задали с недоверием, но в то же время не требуя ответа. Остальные двое ничего не поняли, но Ши Мэй внутренне похолодел. Он поднял глаза и встретился с ледяным пронизывающим взглядом Чу Ваньнина.

– Учитель…

– Твоя стезя – исцеление, и в бою ты не особенно силен, – не дрогнув, продолжил Чу Ваньнин. – Если даже кто-то бросит тебе вызов, просто откажись. В этом нет ничего позорного.

– Не бойся, Ши Мэй, – вставил Мо Жань, растянув губы в улыбке. – У тебя есть я.

Собравшись, все четверо двинулись в путь.

В этот раз путь им предстоял неблизкий, до самого Верхнего царства. Ехать верхом было бы слишком утомительно, Чу Ваньнин по-прежнему возражал против полетов на мечах, поэтому они решили отправиться в путь на повозке. Прошло больше десяти дней, прежде чем они наконец достигли города у подножия пика Сюйин.

Трое учеников давно вылезли наружу, и лишь Чу Ваньнин оставался в повозке, не собираясь двигаться с места. Откинув бамбуковую занавеску, он сказал:

– Переночуем здесь, а завтра двинемся дальше и окажемся у пика Сюйин.

Город Дайчэн, в котором они остановились на ночь, был невелик, но процветал: по улицам гуляли богато одетые и увешанные украшениями женщины, а также мужчины в шелках и парче. Внешне Дайчэн выглядел роскошнее самого зажиточного из городов Нижнего царства.

– Только поглядите на этих гадов из Верхнего царства, – презрительно бросил Сюэ Мэн. – У богатых ворот – запах мяса и вин, на дорогах же – кости замерзших.

Мо Жаню эта бросавшаяся в глаза разница тоже была не по душе. Он не только не стал спорить с Сюэ Мэном, но и, напротив, принялся со слащавой улыбочкой высмеивать картину перед своими глазами:

– Верно! Смотрю – и прямо завидую. Немудрено, что столько народу готово расшибиться, лишь бы попасть в Верхнее царство. Думаю, здесь даже обычным людям, не занятым совершенствованием, живется куда лучше, чем в Нижнем.

Прежде чем выйти из повозки, Чу Ваньнин достал маску серебристо-серого цвета и надел. Плавно соскочив на землю, он замер, глядя на шумную суету кругом и думая непонятно о чем.

– Учитель, для чего вы надели маску? – удивленно спросил Сюэ Мэн.

– Этот город стоит на границе земель духовной школы Жуфэн в Линьи, – ответил Чу Ваньнин. – Будет лучше, если никто не увидит мое лицо.

Глядя на озадаченного Сюэ Мэна, Мо Жань с тяжелым вздохом произнес:

– И коротка же память у нашего «маленького феникса»! Да ведь учитель когда-то был приглашенным мастером в школе Жуфэн.

Когда он это сказал, Сюэ Мэн тут же все вспомнил. «Любимец Небес», однако, не желал признаваться, что забыл, поэтому, зардевшись, презрительно закатил глаза:

– Да я… Да знаю я! Просто это странно. Они лишь пригласили учителя к себе, а не купили, верно? Он захотел уйти – и ушел, что в этом такого? Или люди из школы Жуфэн, увидев наставника, немедленно свяжут его и потащат обратно?

– Ну и дурак же ты! – воскликнул Мо Жань. – Неужели ничего не знаешь? С тех пор как учитель покинул духовную школу Жуфэн, почти никто из Верхнего царства не знает, где он. Всякий раз, когда мы спускаемся с горы изгонять нечисть и кто-нибудь спрашивает о том, кто наш учитель, мы отвечаем просто «пик Сышэн», не называя имени наставника, не так ли?

Сюэ Мэн на миг замер, а потом до него наконец дошло.

– Выходит, местонахождение учителя все это время было тайной для Верхнего царства? Но зачем наставнику с его силой от кого-то прятаться?

– Я никогда не скрывался специально. Просто не хотел, чтобы меня беспокоили, – пояснил Чу Ваньнин. – Пойдемте найдем постоялый двор.

У порога постоялого двора к ним подбежал лоснящийся хозяин:

– Ох, уважаемые бессмертные, желаете остановиться у нас?

– Нам требуется четыре комнаты, – сказал Сюэ Мэн.

Хозяин потер ладони и со смешком ответил:

– Извините великодушно, уважаемые бессмертные, но в последнее время на постоялых дворах Дайчэна туго со свободными комнатами, так что я не смогу дать вам сразу четыре. Могу, однако, предложить бессмертным мастерам потесниться и взять две. Как вы на это смотрите?

Делать нечего, пришлось соглашаться делить комнату еще с кем-то. Однако, когда стали распределять, кто где будет ночевать, возникли некоторые проблемы.

– Я буду жить в одной комнате с Ши Мэем, – твердо заявил Мо Жань, когда ученики, воспользовавшись тем, что Чу Ваньнин отошел расплатиться, собрались вместе и принялись обсуждать, кто с кем будет ночевать.

– С какой это стати? – не согласился Сюэ Мэн.

– Как, разве ты не любишь повсюду таскаться за учителем? – хитро спросил Мо Жань.

– Ну… ну и что…

Сюэ Мэн глубоко уважал Чу Ваньнина, но и боялся его. Он и сам не знал, чего в его отношении к учителю было больше: любви или страха.

Глядя на покрасневшего Сюэ Мэна, Мо Жань коварно улыбнулся:

– Сдается мне, братишка, что ты вовсе не против ночевать с учителем в одной комнате, просто не решаешься.

Сюэ Мэн уставился на него круглыми глазами:

– Учитель же не съест меня. Чего мне бояться?

– А ты знал, что учитель может избить человека даже во сне? – со смехом заявил Мо Жань.

Сюэ Мэн беззвучно шевелил губами, пока его лицо то бледнело, то зеленело. Внезапно ему что-то пришло в голову, и он яростно выпалил:

– А ты откуда знаешь, как учитель ведет себя во сне? Ты что, заходил к нему в комнату ночью?

– Если не веришь, переночуй сегодня в одной комнате с ним ― и убедишься. Только не забудь взять с собой какую-нибудь целебную мазь, – не прекращая улыбаться, посоветовал Мо Жань. – Она очень выручит тебя при любых травмах.

Сюэ Мэн уже хотел дать волю своему гневу, но тут к ним подошел успевший рассчитаться Чу Ваньнин.

– Идемте, – велел он, окинув учеников равнодушным взглядом.

Трое юношей, ступая за ним по пятам, поднялись на верхний этаж и замерли у дверей комнат. Только что жарко спорившие ученики теперь потупились и опустили головы, смиренно ожидая, что скажет Чу Ваньнин.

Спорили они тогда понапрасну: сейчас, когда настало время распределять комнаты, все трое закрыли рты и стали ждать решения учителя.

Тот, помедлив, проговорил:

– У нас есть лишь две комнаты. Кто из вас…

В душе Чу Ваньнин колебался, чувствуя себя неловко. Как ему следует задать этот вопрос? «Кто из вас хочет быть со мной»?

Звучит как-то жалко и беспомощно – так старейшина Юйхэн говорить не должен. Но как же тогда сказать?

«Мо Вэйюй, ты идешь со мной».

Ну и что это такое?

Даже думать нечего. Дать ему в руки шипастую палицу, накинуть на плечи тигровую шкуру – вылитый главарь разбойничьей шайки, похищающий благородную девицу. Так или иначе, образцовый наставник Чу Ваньнин был обязан думать о том, как выглядит и что говорит.

Кроме того, после той ночи в павильоне Хунлянь они оба все еще ощущали неловкость и старались не оказываться друг с другом наедине.

Внешне Чу Ваньнин оставался спокоен, но в его голове в эти минуты проносились тысячи мыслей. Прошло немало времени, прежде чем он наконец справился с собой и, слегка вскинув подбородок, кивнул Сюэ Мэну.

– Со мной в комнате будет ночевать Сюэ Мэн.

Улыбка застыла на губах Мо Жаня.

Он действительно надеялся, что с Чу Ваньнином будет ночевать Сюэ Мэн, а он сам – с Ши Мэем. Однако, услышав об этом решении из уст Чу Ваньнина, Мо Жань почему-то почувствовал досаду.

Он даже не осознавал, как сильно напоминал сейчас маленького наглого бродячего пса. Однажды этот щенок встретил человека, который не был к нему чересчур ласков, зато трижды в день бросал ему косточки.

Щенок не любил этого сердитого человека. Каждый день, догрызая очередную кость, он вылизывал лапы и принимался остервенело лаять на него, потому что не считал этого человека своим хозяином.

Но однажды тот человек вышел на крыльцо, неся миску, в которой лежала не знакомая косточка, а горсть пшена. Красивая пташка с яркими перьями, кружась, слетела вниз и села человеку на плечо. Глядя на него своими сверкающими круглыми глазками, она дружелюбно коснулась блестящим клювом его щеки.

Человек повернул голову и, погладив птицу по ярким перьям, стал кормить ее пшеном.

Бродячий пес ошеломленно застыл.

Он думал, что Чу Ваньнин выберет его…

Глава 35

Этот достопочтенный поскользнулся

Вечером Мо Жань лежал на кровати и, подперев щеку рукой, глядел в стену, отделяющую его от комнаты Чу Ваньнина и Сюэ Мэна.

Чистюля Ши Мэй сложил сменную одежду на кровати аккуратной стопкой без единой складочки и отправился вниз, чтобы попросить прислужника принести в комнату горячей воды для мытья.

Стены на том постоялом дворе были такими тонкими, что в тишине своей комнаты можно было смутно услышать происходящее у соседей.

Похоже, Чу Ваньнин что-то сказал, но Мо Жань не разобрал что. Вслед за этим раздался звонкий голос Сюэ Мэна:

– Может, натянуть?

Уши Мо Жаня тут же встали торчком и даже зашевелились.

«Маленький феникс» за стенкой вновь заговорил:

– Учитель, вам не больно?

– Пустяки. Продолжай.

– Я постараюсь поосторожнее. Пожалуйста, скажите, если будет больно.

– Не болтай. Решил оказать мне услугу – действуй, не желаешь – не надо.

«Какую еще услугу?

Чем они там занимаются?»

Прижав свои щенячьи уши почти к самой стене, Мо Жань смутно расслышал шуршание одежды, а когда напряг слух, то уловил еще и сдавленные стоны Чу Ваньнина.

– Учитель, я не могу! – обреченно воскликнул взволнованный Сюэ Мэн. – Вы слишком…

– Чего ты не можешь? Просто рви – и все! Не получается – тогда я сам!

Что он там предлагает ему порвать? И с чем он там собрался что-то делать «сам»?

В воображении Мо Жаня, хорошо знавшего Чу Ваньнина, немедленно стали возникать кровавые картины одна страшнее другой.

Сюэ Мэн не успел ничего ответить, а Мо Жань уже барабанил в дверь их комнаты.

– Учитель, вы… – начал было этот песий сын, набрав в грудь побольше воздуха.

Дверь со скрипом отворилась.

На пороге стоял бледный Сюэ Мэн с ворохом окровавленных повязок в руках и недовольно смотрел на него.

– Чего тебе надо? Орешь посреди ночи, будто призрака увидал!

Взгляд Мо Жаня переместился с Сюэ Мэна в глубь комнаты, на Чу Ваньнина, который сидел за столом, заваленным снадобьями и мотками чистой марли.

– А что вы тут…

– Делаем перевязку! – ответил Сюэ Мэн. – Рана на плече учителя еще не до конца зажила. Повязки не меняли несколько дней, и некоторые порезы снова загноились.

Мо Жань ошарашенно молчал. А он-то уж перепугался, подумав, что Чу Ваньнин где-то успел получить новую рану, о которой он не знал.

– А что нужно было рвать?

Все еще бледный Сюэ Мэн нахмурился и с явной неохотой ответил:

– Марлю. Предыдущую повязку наложили слишком туго. Некоторые бинты, пропитавшись кровью, приклеились к ране, и их никак не получалось снять.

Внезапно Сюэ Мэн осекся и окинул Мо Жаня подозрительным взглядом.

– Погоди-ка, ты что, подслушивал?

– Да какое подслушивал! Здесь просто жутко тонкие стены, – принялся оправдываться Мо Жань. – Не веришь – сходи в нашу комнату и сам послушай. Если прижать ухо к стене, можно даже услышать, как человек в соседней комнате дышит.

– О, правда? – Сюэ Мэн покивал было, но вновь почувствовал, что что-то тут не так. – Погоди, а ты откуда знаешь? Ты что, прижимался ухом к стене и слушал?

Мо Жань не нашелся что ответить, и Сюэ Мэн пришел в ярость:

– Ну ты и извращенец, Мо Вэйюй!

– Кто знает, что может сотворить с учителем неуклюжий болван вроде тебя! – огрызнулся в ответ Мо Жань.

Сюэ Мэн разозлился еще больше:

– Что за вздор ты мелешь!

Он обернулся и с обидой воскликнул:

– Учитель, только посмотрите на этого…

Успевший одеться Чу Ваньнин запахнул халат и подошел к ним, на ходу приглаживая волосы.

– В чем дело? – спросил он, окинув Мо Жаня взглядом.

– Я… я просто услышал через стену… – Мо Жань замямлил было, но потом заставил себя произнести твердым тоном: – Я переживал, что этот неуклюжий Сюэ Мэн измывается над вами…

– Что? – Чу Ваньнин сощурил глаза, будто не расслышав. – Кто измывается надо мной?

Мо Жаню жутко захотелось врезать себе по лицу.

Пока они неловко глядели друг на друга, к двери подошел Ши Мэй.

– А-Жань? Почему ты стоишь у входа в комнату учителя?

– Я… Э-э-э… – еще больше сконфузился Мо Жань. – В общем, произошло некоторое недоразумение.

– Это недоразумение уже разрешилось? – с улыбкой спросил Ши Мэй.

– Да-да, все в порядке, – затараторил Мо Жань. – Ши Мэй, ты же ходил за горячей водой, верно? Учитель тоже, наверное, еще не купался. Схожу вниз и велю им принести еще воды.

– Не нужно.

С этими словами Ши Мэй улыбнулся и достал четыре маленьких бамбуковых дощечки.

– Прислужник сказал, что рядом с постоялым двором есть природный горячий источник, где хозяин построил купальню. Войти туда можно с помощью такой вот бамбуковой дощечки. Я взял каждому по одной. Вот, возьмите.

Пойти в купальню вместе с Ши Мэем?

Мо Жань вдруг вспомнил произошедшее когда-то в Цайде, в иллюзорном мире, когда он встретил Ши Мэя, находясь под действием чар. Конечно, все это произошло случайно, но, если так подумать, Ши Мэй сам виноват.

Когда такой красавец выйдет обнаженным из купальни, никому – ни мужчинам, ни женщинам – лучше не смотреть на него, а то мало ли… э-э-э, а то мало ли, не получится сохранить чистоту помыслов, и это помешает совершенствованию!

– Я не пойду, – тут же сказал Мо Жань, прикрыв лицо ладонью.

– Ляжешь спать, не помывшись? Фу, свинство! – пришел в ужас Сюэ Мэн.

– Я лучше попрошу принести горячей воды в комнату.

– Но на этом постоялом дворе не греют воду, – с недоумением произнес Ши Мэй. – Все постояльцы ходят мыться к источнику.

Делать нечего, Мо Жаню пришлось захватить сменную одежду и отправиться в купальню вместе со всеми. Находчивый хозяин постоялого двора, понимая, что его постояльцами будут по большей части бессмертные заклинатели, направляющиеся к озеру Цзиньчэн за божественным оружием, решил назвать купальню «Цзиньчэн горы Сюйин», чтобы привлечь удачу.

Страшно боясь, что совершит какую-нибудь глупость, Мо Жань быстро разделся, не решаясь даже стоять рядом с остальными двумя учениками, туго обернул полотенце вокруг бедер и помчался к источнику. Там он нашел тихий укромный уголок и погрузился в воду.

В этот поздний час людей в купальне почти не было, а те, что еще принимали ванну, делали это в разных углах источника далеко друг от друга. Положив на голову белое махровое полотенце, Мо Жань погрузился под воду по ноздри и с бульканьем пускал пузыри.

К тому моменту первый из его спутников закончил раздеваться и нагой вышел к источнику, широко шагая длинными ногами.

Мо Жань украдкой взглянул в его сторону и вздохнул с облегчением: это был всего лишь Сюэ Мэн. Какой же он павлин.

Их взгляды встретились. Сюэ Мэн ткнул в него пальцем и велел:

– Держись от меня подальше.

– Почему это?

– Подозреваю, что ты чересчур грязный.

– Хе-хе.

Над купальней висело облако густого пара, из-за которого почти ничего не было видно. Спустя какое-то время Сюэ Мэн, натиравший тело мыльным корнем, внезапно закричал:

– Сюда, учитель!

Услышав его вопль, Мо Жань, нижняя часть лица которого до сих пор находилась под водой, едва не захлебнулся. Он понимал, что ему не стоит смотреть в ту сторону, но взгляд невольно сам скользнул к берегу. Один этот взгляд едва не стоил ему жизни; застигнутый врасплох, Мо Жань случайно глотнул воды из источника и, сдерживая тошноту, тут же погрузился еще глубже, оставив на поверхности только глаза.

Он никак не ожидал, что Чу Ваньнин и Ши Мэй вместе выйдут к источнику.

Утонченный Ши Мэй с красивыми и нежными чертами лица шел к воде, завернутый в полотенце. Длинные черные волосы рассыпались по его стройным плечам.

За ним следовал высокий Чу Ваньнин, чье холодное лицо, как обычно, ничего не выражало. Стройный и подтянутый, с широкими плечами и узкой талией. Волосы Чу Ваньнина были собраны в высокий хвост; одет он был в просторный белый купальный халат, который не совсем подходил ему по размеру, поэтому плотно закрывал все тело, кроме груди.

Мо Жаню показалось, что Чу Ваньнин будто бы бросил на него короткий взгляд сквозь клубы пара. А может, и нет. Создав вокруг своих повязок водонепроницаемую завесу, он вошел в теплую воду.

Мо Жань закрыл глаза и целиком погрузился под воду.

Пробыв под водой достаточно долго, Мо Жань резко вынырнул и помотал головой, стряхивая капли. Затем он вытер лицо полотенцем и наконец открыл затуманенные глаза.

И немедленно столкнулся лицом к лицу с Чу Ваньнином.

Вся вода, которую Мо Жань только что стряхивал со своих волос, оказалась на лице его наставника. Одна из капель как раз медленно сползла по его лбу и задержалась на изящной брови.

Это было скверно. Погрузившийся под воду Мо Жань никак не мог видеть то, что происходило на поверхности. Чу Ваньнин также не имел никакого понятия о том, что в том месте в воде сидел задержавший дыхание юноша, – он подошел, чтобы взять из коробочки ароматное мыло, только и всего. Чу Ваньнин еще не успел добраться до коробки, когда внезапно вынырнувший Мо Жань окатил его водой.

Мо Жань выплыл из глубины чересчур резко, и голова у него слегка закружилась. Он хотел отступить на пару шагов назад, но поскользнулся.

– Ах!

Глава 36

Этот достопочтенный, пожалуй, сошел с ума

Чу Ваньнин, не думая, протянул руку и поймал его.

Это же был его холодный, недосягаемый учитель! Мо Жань ощутил, как по его позвоночнику словно пробежала обжигающая маленькая молния, и все тело от волнения покрылось мурашками.

В павильоне Хунлянь Мо Жань уже держал в руках обнаженное тело Чу Ваньнина, но тогда тот находился на грани жизни и смерти, поэтому юноша не обратил на его наготу почти никакого внимания.

«Кошмар, кошмар, кошмар…»

– У… учитель, я…

Мо Жань забарахтался, силясь удержаться на ногах, но вновь налетел на Чу Ваньнина.

Глаза наставника расширились. На его красивом лице мгновенно отразился испуг, и он попятился было, но повисшие на бровях капли тут же скатились прямо в глазницы. Чу Ваньнин машинально закрыл раздраженные водой глаза; ему очень хотелось их протереть, но он не взял свое полотенце.

– Учитель, в‐вот, можно взять мое.

Залившийся краской Мо Жань изо всех сил пытался сделать вид, будто ничего не произошло, и своим полотенцем вытер капли с лица Чу Ваньнина.

Когда наставник открыл раскосые глаза, в них еще плескались остатки страха и растерянности, а также смутные признаки надвигающейся паники. Однако уже спустя мгновение Чу Ваньнин заставил себя успокоиться и, притворившись, будто ничего такого не произошло, равнодушным тоном попросил:

– Передай мне мыло.

– О… О, конечно.

Мо Жань, цветом лица напоминавший вареного краба, подошел к краю источника и взял в руки стоявшую на берегу коробку.

– Учитель, вам… Какой аромат вам нужен?

– Любой.

От недавнего потрясения Мо Жань все еще плоховато соображал. Он долго тупо глядел внутрь коробки, а потом обернулся и совершенно искренне сказал:

– Здесь нет запаха под названием «любой».

Чу Ваньнин красноречиво помолчал, а затем с тяжелым вздохом произнес:

– Давай цветы сливы и красной яблони.

– Хорошо.

Мо Жань извлек из коробки два бруска мыла и протянул Чу Ваньнину, не осмеливаясь глядеть ему в лицо.

«Как… такое могло произойти? Как такое вообще могло случиться?»

Пока остальные продолжали купаться, Мо Жань торопливо домылся и сбежал, невнятно буркнув, что устал и хочет лечь пораньше.

Вернувшись в свою комнату, Мо Жань запер дверь на засов.

Он не мог понять, что за злой дух в него вселился. Очевидно, Мо Жань ненавидел Чу Ваньнина и испытывал к нему отвращение, но стоило ему бросить на наставника один взгляд, как тут же начинало казаться, будто он глядит на диск сияющей луны, что висит над заснеженными горами. Пусть даже Мо Жань не желает себе в этом признаться, обмануть себя у него не выйдет. Только что увиденный им Чу Ваньнин обладал той красотой и изысканными манерами, которые всегда восхищали его в людях…

Мо Жань вдруг осознал, что где-то в глубине души сейчас кричит, почти орет от счастья, желая похвастаться всему миру своим учителем.

Ему даже… ему даже показалось, будто Чу Ваньнин очень хороший…

Однако стоило проклюнуться ростку подобной мысли, как Мо Жань тут же безжалостно затоптал его.

Нет-нет-нет, должно быть, он отупел от купания в горячей воде или же вода залилась ему в голову, раз в нее приходят такие мысли. Это же Чу Ваньнин, кровожадный демон и злейший враг, которого Мо Жань жаждал разорвать зубами на куски.

Это же тот самый человек, который когда-то погубил Ши Мэя.

Да как ему вообще могло показаться, что в Чу Ваньнине есть что-то хорошее, что в нем есть нечто достойное восхищения?

Мо Жань больше не хотел об этом думать.

Постепенно выровняв дыхание, юноша закрыл глаза, продолжая недовольно хмуриться.

В голове у наставника Чу творился такой же хаос, как и у его ученика.

Ночью он лежал в постели и долго думал, не осмеливаясь даже предположить: а что, если Мо Жань вовсе не испытывает к нему ненависти?

Само это предположение казалось в высшей степени бредовым.

Когда мысль о том, что «возможно, Мо Жань вовсе не испытывает ненависти…», тихо начала формироваться в голове, Чу Ваньнин со злобой ущипнул себя, не дав даже додумать два слова: «ко мне». Ясные раскосые глаза таинственно сверкнули, будто скрывая что-то в своей глубине.

Он даже не осмеливался додумать эту мысль до конца.

Все-таки нрав его был свиреп, и ему нравилось бить людей; язык его был ядовит, характер несдержан, и внешне он не располагал к себе, как, к примеру, обаятельный и дружелюбный Ши Мэй.

А еще он был страшно высокомерен.

Но на самом деле именно по причине того, что люди долгое время избегали его и боялись, Чу Ваньнину приходилось идти по жизни в одиночестве, и в глубине души он мало-помалу начал чувствовать себя неполноценным, втоптав в пыль собственное «я».

На следующий день, когда Мо Жань с Чу Ваньнином столкнулись в коридоре, они поначалу лишь переглянулись, не произнеся ни слова. Каждый хранил в сердце свою тайну, и никто не желал заговорить первым.

В конце концов Мо Жань решил прикинуться, будто ничего не случилось, и улыбнулся Чу Ваньнину.

– Учитель.

Чу Ваньнин облегченно вздохнул. Он и правда понятия не имел, как ему следовало себя вести, а потому с радостью поддержал решение Мо Жаня не упоминать о вчерашнем.

Стараясь вести себя как обычно, наставник равнодушно кивнул и сказал:

– Раз ты уже встал, сходи и разбуди Ши Мэя. Мы должны подготовиться к подъему на пик Сюйин.

На покрытом вечными снегами пике Сюйин всегда стоял мороз, который тяжело переносили даже крепкие и тренированные заклинатели, так что Чу Ваньнин с учениками отправились в лавку портнихи, намереваясь купить теплые плащи и рукавицы.

Хозяйка лавки покуривала кальян и, улыбаясь ярко-красными губами, вовсю заманивала покупателей.

– Вы выглядите сильным и смелым юношей, маленький бессмертный мастер! – крикнула она Мо Жаню. – Взгляните на этот плащ с черным подбоем и золотой вышивкой в виде летящих драконов. Великолепный образчик традиционной вышивки царства Шу! Глядите, как блестят драконьи глаза. Я со всем тщанием вышивала этот плащ больше трех месяцев!

– Слова ваши слаще меда, сестрица, – насмешливо ответил Мо Жань. – Жаль только, что я отправляюсь в горы за оружием и мне не нужно одеваться столь роскошно.

Поняв, что на него где сядешь, там и слезешь, хозяйка схватила за рукав Ши Мэя:

– Ах, до чего красив этот юный заклинатель! Пожалуй, во сто крат прелестнее самой милой девушки у нас в Дайчэне! Мне кажется, господин бессмертный, вам очень пойдет этот алый плащ, расшитый пионами и резвящимися бабочками. Не желаете примерить?

Ши Мэй горько усмехнулся:

– Хозяйка, это же женский плащ.

Сюэ Мэн не любил бродить по улицам и заглядывать в лавки – считал себя выше этого, поэтому остался ждать товарищей на постоялом дворе. Чу Ваньнин выбрал для него черный плащ с фиолетовой окантовкой и капюшоном, обшитым белым кроличьим мехом.

– Бессмертный мастер, – обратилась к нему хозяйка, – тот плащ у вас в руках будет вам маловат. Он подойдет только какому-нибудь юноше.

– Я покупаю его для своего ученика, – спокойно пояснил Чу Ваньнин.

– О, о-о! – Женщина все поняла и расплылась в улыбке. – Какой вы хороший учитель!

Наверное, это был первый раз за всю жизнь Чу Ваньнина, когда его кто-то назвал «хорошим учителем». От этих слов спина напряглась, и, хотя на его неподвижном лице не отразилось никаких чувств, пару шагов он сделал словно на деревянных, плохо гнущихся ногах.

В конце концов Мо Жань выбрал для себя синевато-серый плащ, Ши Мэй – серебристо-голубой, а Чу Ваньнин – снежно-белый. Рассчитавшись с портнихой, они вернулись на постоялый двор.

Когда Сюэ Мэн увидел купленный для него плащ, его глаза округлились.

– В чем дело? – спросил Чу Ваньнин.

– Нет… Ничего.

Однако, дождавшись, пока наставник отвернется и отойдет подальше, Сюэ Мэн, уверенный, что тот точно не услышит, неприязненно взглянул на окантовку плаща и прошептал:

– Фиолетовый? Терпеть его не могу.

Неожиданно до его ушей донесся ледяной голос Чу Ваньнина:

– Хватит болтать! Не желаешь его носить ― можешь идти голым.

Последнюю часть пути они ехали не торопясь и еще до темноты добрались до подножия пика Сюйин. На этой горе, окутанной облаком мощной духовной энергии, жило множество волшебных зверей и диковинных птиц. Даже бессмертные мастера не осмеливались подниматься туда, если не были уверены в своих силах.

Троим юношам, однако, беспокоиться было не о чем, ведь с ними был Чу Ваньнин. Он извлек из воздуха три цветка яблони, влил в них немного духовной энергии, отгоняющей злую силу, и подвесил на пояс каждому из учеников, после чего велел:

– Идем.

Мо Жань задрал голову и взглянул на скрытую в потемках величественную вершину, напоминавшую огромного зверя, спящего тихим, спокойным сном. Тяжелые думы камнем легли на его сердце.

В прошлом именно на пике Сюйин Мо Жань объявил всей Поднебесной о том, что ему больше не по душе быть всего лишь Владыкой, попирающим бессмертных, и он провозглашает себя повелителем мира людей.

И именно в тот год на пике Сюйин он взял себе одновременно и жену, и наложницу.

Мо Жань еще помнил свою жену, Сун Цютун, первую красавицу мира совершенствующихся, которая, если смотреть под определенным углом, внешне сильно напоминала Ши Мэя.

Мо Жань был не из тех, кого заботили правила и церемонии. Тогда он без всяких свах и нудного обмена подарками просто схватил эту девушку в накинутом на голову красном покрывале за тонкую руку и поволок за собой вверх по этой бесконечной лестнице в тысячи ступеней.

Они шли дольше одной стражи. В конце концов уставшие ноги Сун Цютун подломились, и она больше не смогла идти. Не отличавшийся терпением Мо Жань сорвал с головы девушки покрывало, намереваясь ее убить.

Но он взглянул в ее очаровательные глаза, полные скрытой обиды, и в тусклом свете луны она напомнила Мо Жаню того самого старого друга, что давно стал прахом.

Гневный выкрик замер у него на языке. Мо Жань долго молчал, дрожа всем телом, а потом сказал:

– Ши Мэй, я понесу тебя.

Если бы они с Мо Жанем были соучениками, по возрасту Сун Цютун действительно была бы для него «шимэй», младшей соученицей. Услышав, как он ее назвал, девушка только слегка удивилась, но потом подумала: раз Мо Жань уничтожил всю школу Жуфэн, то она, естественно, теперь принадлежала к духовной школе пика Сышэн, а значит, он вполне мог звать ее «шимэй».

Придя к этому выводу, Сун Цютун улыбнулась и сказала:

– Хорошо.

И вот Тасянь-цзюнь, повелитель мира людей и владыка тьмы, взвалил на спину свою очаровательную невесту в алом свадебном наряде и шаг за шагом понес по бесконечным ступеням к самой вершине горы.

Он шел, низко опустив голову, и глядел вниз, на их причудливо переплетающиеся тени.

Мо Жань рассмеялся и хрипло произнес:

– Ши Мэй, теперь я – повелитель всего людского мира. Отныне никто не сможет снова причинить тебе вред.

Сидящая у него на закорках девушка не знала, что на это сказать. Поколебавшись, она лишь тихо угукнула в ответ, так тихо, что было не разобрать, кто издал этот звук – женщина или мужчина. Ни одна живая душа не видела, как покраснели в тот миг глаза Мо Жаня.

– Прости меня, – мрачно сказал он. – Я заставил тебя слишком долго ждать этого дня.

Сун Цютун решила, что Мо Жань говорит о своей любви к ней.

– Супруг мой… – ласково позвала она.

Теперь ее голос звучал громче. Звонкий, мелодичный, будто хрустальные капли росы падали на землю с душистых лепестков орхидей. Но теперь ошибки быть не могло: голос принадлежал женщине.

Мо Жань резко остановился.

– Что случилось?

– Ничего.

Он вновь двинулся вперед. Когда Мо Жань снова заговорил, его голос больше не дрожал и в нем не осталось и следа той беспомощной хрипоты:

– В будущем тебе лучше называть меня А-Жань.

Сун Цютун была застигнута врасплох этой просьбой. Ей было страшно называть самого Тасянь-цзюня так фамильярно, поэтому она растерянно пролепетала:

– Любезный супруг, но… Боюсь, это…

Голос Мо Жаня резко стал свирепым:

– Если не послушаешься, я сброшу тебя с горы!

– А-Жань, А-Жань! – торопливо исправилась Сун Цютун. – Я была неправа, А-Жань.

Мо Жань ничего не ответил, продолжая в полном молчании идти дальше.

Тени на земле так и оставались лишь тенями.

В будущем он ясными глазами взглянет на все это и поймет, что так и есть, все правда: одни лишь тени, и только.

Все – ненастоящее. Призраки, миражи, грезы.

Все, чем он обладал, было лишь иллюзией.

И все в конечном итоге оказалось тщетно.

– Ши Мэй.

– Да?

Идущий рядом с ним повернул голову на зов. Где-то в вышине шелестели листьями кроны деревьев, и лунный свет заливал это лицо несравненной красоты.

– А-Жань, в чем дело?

– Ты… ты не устал идти? – Мо Жань бросил короткий взгляд на идущих впереди Чу Ваньнина с Сюэ Мэном и тихо добавил: – Если устал, давай я тебя понесу.

Не успел Ши Мэй ответить, как Чу Ваньнин обернулся и, окинув Мо Жаня ледяным взором, поинтересовался:

– Ши Минцзин что, сломал ногу, раз ему требуется, чтобы ты показал свою удаль и понес его на себе?

– Учитель, А-Жань просто шутит, – торопливо вклинился Ши Мэй. – Пожалуйста, не сердитесь.

– Что за глупости! Для гнева нет совершенно никаких причин, – сказал Чу Ваньнин, нахмурившийся так, что его брови превратились в две вертикальные палочки над полыхающими огнем глазами, а потом раздраженно взмахнул рукавами и отвернулся, продолжив путь как ни в чем не бывало.

– Кажется, учитель недоволен…

– Ты же знаешь его, – прошептал Мо Жань на ухо Ши Мэю. – Сердце у этого холодного, бесчувственного человека размером с кончик иглы, раз он не позволяет братьям-соученикам проявлять заботу по отношению друг к другу.

Затем он сморщил нос и, еще больше понизив голос, сказал в заключение:

– Невероятно раздражает.

Спереди вдруг донесся суровый голос Чу Ваньнина:

– Мо Вэйюй, еще слово – и я сброшу тебя со скалы!

Мо Жань захлопнул рот, делая вид, что послушался, но украдкой скосил на Ши Мэя смеющиеся глаза и одними губами прошептал:

– Видишь, я был прав!

Часть восьмая

Вожделенное сплетение ветвей

Глава 37

Этот достопочтенный увидел божество

Застыло озеро в объятьях ледяных

Высоких гор, что в жизнь не перейти.

Холодный свет прольет луна в снегах седых,

Край света ждет тебя в конце пути.

Рукой, затянутой в перчатку из оленьей кожи, Сюэ Мэн стряхнул снег с высокой каменной таблички и зачитал вслух надпись, выполненную алыми иероглифами.

– Учитель, мы на месте! – радостно воскликнул он, обернувшись.

На пике Сюйин круглый год шел снег. Настало то время года, когда луна висела высоко-высоко в небе, озаряя замерзшее озеро холодным, безжизненным светом. Стылый морозный воздух, казалось, неподвижно висел между деревьями, и все это место выглядело промерзшим насквозь, пустым и заброшенным. Заледеневшее, но не покрытое снегом озеро Цзиньчэн смотрелось поистине великолепно: на его блестящей поверхности, тянувшейся как будто до самого горизонта, рассыпанными стеклянными бусинами отражались десятки тысяч звезд Млечного Пути. Ступая по льду этого озера, можно было подумать, будто и впрямь дошел до самого края света, утопающего в белоснежной искрящейся пелене.

Они дошли до берега и встали у самой кромки гладкого, как зеркало, льда, источавшего слабое сияние невероятной красоты. Отсюда к самой середине озера была проложена узкая каменная тропа. В стороне от тропы возвышалась каменная стела, сверху донизу покрытая инеем, который застыл на ней причудливыми узорами. На стеле, выполненные древним стилем чжуаньшу, глубоко в камне были выбиты всего четыре крупных иероглифа: «Эта дорога чрезвычайно трудна». Даже спустя тысячи лет алые надписи все еще легко читались, словно кто-то постоянно подкрашивал их красным лаком.

Чу Ваньнин остановился у начала каменной тропы и сказал:

– Лишь один человек за раз может пойти на озеро Цзиньчэн за мечом. Кто из вас пойдет первым?

– Учитель, я пойду! – тотчас вызвался Сюэ Мэн.

Чу Ваньнин взглянул на него и на минуту задумался, после чего покачал головой:

– Ты склонен к опрометчивым поступкам. Меня это тревожит.

Стоящий рядом Ши Мэй улыбнулся и сказал:

– Учитель, давайте я пойду первым. Скорее всего, я не смогу растопить этот лед, но попробовать стоит…

Одинокая фигура Ши Мэя медленно двинулась по узкой, на одного человека, каменной тропе, пока наконец не остановилась в центре безбрежного озера.

Там он, следуя традиции, сгустил духовную силу в руках, а потом наклонился и прижал ладони к поверхности льда. Его спутники, стоявшие на берегу, издалека видели мерцающие белые всполохи духовной энергии Ши Мэя, которая потоком текла сквозь лед.

Мо Жань затаил дыхание и от волнения сжал ладони в кулаки.

Ши Мэй долго стоял посреди озера, пытаясь пробиться сквозь толщу льда, но она так и осталась целой. Горько улыбнувшись, Ши Мэй махнул рукой и вернулся, сказав Чу Ваньнину:

– Прошу прощения, учитель.

– Ничего страшного. Позанимаешься духовными практиками еще несколько лет, а потом попробуешь снова.

Мо Жань тихонько вздохнул. Почему-то он был разочарован гораздо сильнее этих двоих.

– Не расстраивайся, – успокаивающе произнес он, – еще будет возможность попробовать. В следующий раз я тоже пойду с тобой.

– Довольно утешительных речей, – оборвал его Чу Ваньнин. – Иди, теперь твоя очередь.

В прошлой жизни приходивший сюда за оружием Мо Жань еще был беззаботным юнцом, страстно желающим заполучить меч божественной силы. Сейчас же он просто пришел забрать свое оружие, прекрасно зная, что ожидает его впереди. Мо Жань больше не ощущал ни волнения, ни предвкушения, но в его душе теплилась радость, какую обычно чувствуют, ожидая воссоединения со старым другом.

Пройдя по каменной тропе и оказавшись на середине озера, Мо Жань опустился на колени, наклонился, касаясь льда ладонями, и закрыл глаза.

Его модао[42], длинный меч без ножен…

Свирепый, источающий зло клинок, что всегда сопровождал Мо Жаня, увидел вместе с ним край небес и вдоволь вкусил человеческой крови.

Мо Жань открыл глаза и прошептал, обращаясь к ледяной поверхности озера:

– Я пришел, Бугуй[43].

Словно повинуясь зову предназначенного судьбой хозяина, подо льдом озера Цзиньчэн вдруг выросла огромная черная тень и, кружась, стала подниматься к поверхности, приобретая все более четкие очертания.

Внезапно лед толщиной в тысячи чи раскололся на куски. С далекого берега до Мо Жаня донесся едва различимый крик Сюэ Мэна:

– Лед исчез!

Освобожденные воды озера бешено взметнулись к небесам, и на поверхность вылетел черный водяной дракон с зеленоватым отливом, такой огромный, что каждая чешуйка на его теле была шириной в семь чи. В один миг в озере Цзиньчэн поднялись гигантские бурлящие волны, и в клубах водяного пара было видно, как блестит в свете луны драконья чешуя, как расширяются при дыхании его большие ноздри. В то же время на берегу озера возникла древняя завеса, мигом отделившая всех от Мо Жаня.

По ту сторону завесы человек и дракон глядели друг на друга.

Прищурившись, Мо Жань запрокинул голову, сквозь плотную пелену тумана устремив на дракона пристальный взгляд.

Он увидел, что у зверя в пасти был зажат черный как смоль модао без ножен. Клинок старинной работы выглядел безыскусно, но был прочным и острым. Уменьшив меч до приемлемого для человека размера, дракон изогнул блестящее гибкое тело и медленно опустился ниже, положив оружие к ногам Мо Жаня.

Зверь, однако, не спешил поднимать голову, глядя на юношу своими огромными, в два человеческих роста, глазами цвета имбиря. В этих глазах, словно в двух бронзовых зеркалах, четко отражалась перевернутая фигура Мо Жаня, который стоял неподвижно, затаив дыхание, и ждал, когда дракон заговорит.

Если с прошлой жизни ничего не изменилось, то ему нужно будет лишь спуститься к подножию горы, сорвать ветку цветущей сливы и принести дракону. Старый ящер строил из себя любителя красоты и изящества, поэтому позволил Мо Жаню легко отделаться.

Спустя битый час ожидания стало ясно, что в этот раз дракон не собирается отдавать ему меч так же легко, как когда-то в прошлом. Усы зверя затрепетали; он сощурил гигантские желтые глаза, поднял переднюю лапу и когтем написал на снегу у ног Мо Жаня два слова: «Простой смертный?»

Мо Жань изумленно застыл.

Он хорошо помнил, что в прошлом этот водяной дракон мог говорить. Почему же сейчас он был нем?

Написав эти два иероглифа, немой дракон тут же стер их толстым когтем, будто поняв, что ошибся, и написал вместо них другое: «Нет, у простого смертного не может быть такой мощной духовной силы. Значит, ты божество?»

Мо Жань озадаченно молчал.

Зверь на миг задумался, потом помотал головой и снова написал: «Ты не можешь быть божеством – на тебе есть следы злой энергии. Не демон ли ты?»

Что за бред, подумал Мо Жань, этот достопочтенный просто недавно переродился, только и всего. Чего тут думать? А ну, быстро отдавай этому достопочтенному его меч!

Словно учуяв его нетерпение, дракон внезапно вскинул страшную чешуйчатую лапу и резко опустил ее прямо на клинок, прижав его когтями ко льду. Когтем другой лапы зверь стер все ранее написанное и, подкинув пригоршню снега, вновь застрочил: «Не держи на меня обиды. Я вижу в твоем теле еще две тени, а это чрезвычайно редкое зрелище. Кто же ты на самом деле – человек, призрак, божество или демон?»

– Разумеется, я человек, – ответил Мо Жань, приподняв одну бровь. – Разве это и так не очевидно?

Просто человек, который уже однажды умер, и все.

Помедлив, дракон написал: «Душа одного человека расколота на несколько частей. Невиданно, неслыханно!»

Глядя на то, как зверь потешно мотает головой и шевелит хвостом, Мо Жань не удержался от смешка:

– А что в этом такого странного? В любом случае, почтенный господин, чего вы хотите от меня в обмен на этот клинок?

Дракон с минуту испытующе глядел на него, а потом нацарапал на снегу: «Просто стой на месте и не двигайся. Позволь мне применить заклинание и заглянуть в твою душу, и я тотчас отдам тебе меч, идет?»

Мо Жань никак не ожидал от него подобной просьбы и слегка растерялся.

А что произойдет, если этот старый хрыч увидит его прошлое?

Но Бугуй, модао невероятной силы и свирепой мощи, редчайшее божественное оружие, был почти у него в руках. Отказавшись сейчас, Мо Жань навсегда упустит шанс заполучить этот меч.

На мгновение поколебавшись, Мо Жань поднял голову и заявил:

– Это можно. Однако отдадите ли вы мне клинок независимо от того, что увидите, почтенный господин?

«Таковы правила. Разумеется, я не нарушу данного слова», – вывел на снегу дракон.

– Даже независимо от того, творил я в прошлом добро или зло?

Дракон вновь помедлил, прежде чем написать: «Даже если в былые времена ты творил много зла, я не могу тебе препятствовать. Надеюсь лишь, что впредь ты станешь стремиться к добру».

Мо Жань с улыбкой хлопнул в ладоши:

– Ладно, раз вы так говорите, то у меня нет причин для отказа. Прошу, почтенный, начинайте.

Водяной дракон слегка приподнялся, изогнув дугой блестящее тело, и шумно выдохнул. Вслед за этим его глаза засияли алым светом.

Мо Жань задрал голову и понял, что свет на деле был чем-то вроде кроваво-красного тумана, который постепенно сгущался, закрывая его перевернутое отражение. Прошло немало времени, прежде чем туман неторопливо рассеялся и в драконьих глазах вновь отразился силуэт Мо Жаня.

На этот раз, однако, юноша внезапно обнаружил, что, кроме него, там отражаются еще две размытых фигуры, прямо за его спиной: одна справа, другая слева.

Мо Жань в испуге обернулся, но за его спиной никого не было – лишь пустынный простор да падающий снег. Откуда же там взялись чужие фигуры?

Он повернул голову обратно. Очертания силуэтов в глазах дракона становились все отчетливее, будто нечто неторопливо выплывало из глубины на поверхность. Какое-то время Мо Жань разглядывал их и вдруг понял, что эти два силуэта выглядят знакомо. Он невольно шагнул ближе, и внезапно глаза отражающихся в зрачках зверя двоих людей, прежде закрытые, широко открылись!

Ши Мэй!

Чу Ваньнин?

Мо Жань не ожидал, что это окажутся их тени. Он не на шутку перепугался; спотыкаясь, тут же попятился и пролепетал, неспособный произнести ни одной связной фразы:

– Как… как это…

Три фигуры, отражавшиеся в глазах старого дракона, тихо стояли, не двигаясь, и безмятежно глядели куда-то вдаль со спокойными, непроницаемыми лицами.

Перепуганный Мо Жань какое-то время еще таращился на них, но вскоре алый туман вновь начал сгущаться. Тени в зрачках дракона теряли четкость очертаний и расплывались, пока в конце концов совсем не исчезли.

Фыркнув, дракон встряхнул усами и быстро-быстро написал: «Ничего не понимаю. Я в жизни не встречал никого, на чьей душе остался бы след от двух других людей. Это и в самом деле невероятно».

– На… на моей душе… есть их отпечаток?

«Да. – Написав это слово, дракон немного помедлил, прежде чем продолжить: – Я не знаю, что тебе пришлось пережить, но как сильно нужно быть одержимым другим человеком, чтобы переплести свою душу с его душой?»

Мо Жань тупо глядел на кривые ряды иероглифов, накарябанных на снегу, и ему казалось, что он задыхается. Его лицо медленно заливал румянец.

Выходит, его одержимость Ши Мэем проникла настолько глубоко, что достигла самой его души, и в целом Мо Жань не видел ничего удивительного в том, что дракон увидел там отпечаток Ши Мэя.

Но откуда… там взялся Чу Ваньнин?

Разве Мо Жань им одержим?

Неужели безмерная ненависть тоже может сойти за одержимость?

Человек и дракон молчали, погрузившись каждый в свои мысли, и даже не заметили, что поверхность вод озера Цзиньчэн покрылась сеткой странных, едва заметных складок. Когда же гигантские волны взметнулись к небу и обрушились на берег, было уже слишком поздно.

Воды озера Цзиньчэн, словно разрубленные огромным топором, двумя потоками хлынули вверх, к небесам, и из яростно бурлящих волн с топотом выбежали два стада диковинных зверей с телами леопардов и бычьими головами. Все они значительно уступали старому дракону в размерах, но их сверкающие холодным блеском рога и острые когти не хуже наводили страх. В каждом стаде было не меньше ста голов, но водяной дракон ничуть не испугался, лишь скосил на них желтые глаза.

– Что происходит? – спросил Мо Жань.

«Гоучэнь Шангун», – помедлив, написал дракон.

Прочитав эту надпись, Мо Жань застыл как громом пораженный.

Небесный император Гоучэнь был суровым богом войны, в ведении которого находилось все оружие Поднебесной.

Этот изначальный бог выковал первый в мире меч и помог Фу Си победить демонов.

И этот грозный, внушающий трепет бог оказался парой сотен каких-то коров?

Это Мо Жань никак не мог принять. Пока он тихо стоял и бездумно разглядывал «коровье стадо», до его ушей откуда-то издалека вдруг долетели звуки сюня.

Сюнь был очень древним духовым инструментом, на котором в их эпоху умели играть лишь немногие. Повинуясь приближающимся звукам, несущиеся сломя голову стада постепенно остановились, после чего все животные до единого встали в две колонны, подогнули передние ноги и опустились в поклоне. По образовавшемуся проходу верхом на цилине ехал мужчина в роскошных одеждах с длинным мечом, висящим на поясе.

У мужчины было очень красивое лицо с тонкими чертами. Ветер легко колыхал его одежды, засыпая их снегом. Губами он приник к яркому глиняному сюню, на котором играл, легко бегая по отверстиям тонкими пальцами.

Когда последний звук сюня стих, стадо «коров» рассыпалось водяными брызгами. Оказывается, они были сотворены из воды с помощью магии. Мужчина опустил сюнь и окинул Мо Жаня внимательным взглядом, после чего мягко улыбнулся и произнес:

– Воистину, удивительный юноша. Никогда не встречал никого подобного! Неудивительно, что Ванъюэ так тобой заинтересовался. Позвольте представиться: ваш покорный слуга Гоучэнь Шангун, живущий в озере Цзиньчэн. Все оружие в этих водах выковано мной. Всего лишь безделицы, не взыщите.

Пусть старый дракон написал его имя на снегу и сам мужчина успел представиться, Мо Жань по-прежнему не мог поверить в реальность происходящего, а потому с изменившимся лицом спросил:

– Вы – Гоучэнь Шангун?

– Именно так, – терпеливо улыбнулся мужчина.

У Мо Жаня перехватило дыхание.

– Тот самый Повелитель оружия?

– Верно. – Гоучэнь Шангун с затаенной улыбкой приподнял брови. – Кажется, нынешнее поколение зовет меня именно так. До чего неловко! Я ведь всего лишь точу какие-нибудь ножички да плету хлыстики в свободное время, а люди обо мне столь высокого мнения.

Мо Жань промолчал. Его ужасно раздражало, когда сильнейшие из людей начинали напускать на себя скромность. Как, к примеру, тот же Чу Ваньнин, который непринужденно между делом обронил, что у него есть целых три божественных оружия. Этот Гоучэнь раздражал еще больше. Называет изготовленное своими руками оружие «ножичками» да «хлыстиками»! Почему бы тогда самого Великого императора Фу Си не назвать «старичком»?

Прошло немало времени, прежде чем Мо Жань слегка пришел в себя и сказал:

– Но тогда… тогда… Разве вы не должны жить в обители бессмертных? Почему вы живете в этом… в этом озере?..

– Я люблю ковать, от меня много шума, поэтому я постоянно нарушал покой Небесного императора. Чем целыми днями смотреть, как он при виде меня закатывает глаза, я предпочел спуститься в мир смертных.

– И как долго вы тут уже живете? – спросил Мо Жань.

Гоучэнь Шангун на мгновение задумался, а затем с улыбкой ответил:

– Не так уж и долго, не больше нескольких сотен лет.

– Нескольких сотен лет… – повторил Мо Жань с вымученной улыбкой. – Не кажется ли многоуважаемому богу, что это, в общем-то, немало?

На лице Гоучэнь Шангуна расцвела широкая безмятежная улыбка, и он безразлично махнул рукавом:

– Это пустяшный срок. Кроме того, выковав клинок для Небесного императора, я потерял много божественной силы, а пребывание в беспредельной бессмертной обители, сверкающей жемчугом и нефритом, стало для меня утомительным. Здесь гораздо лучше.

Конечно, Мо Жаню было бы очень любопытно узнать побольше об этом легендарном боге войны, но напрямую расспрашивать его о личных делах он все-таки постеснялся. Подумав, Мо Жань вспомнил о другом, гораздо более важном вопросе и обратился к мужчине:

– Уважаемый бог, сегодня вы, должно быть, явились мне не только из-за того, что у меня необычная душа?

– Почему бы и нет? Ты обладаешь удивительной, поистине уникальной духовной силой, – улыбаясь, отозвался Гоучэнь. – Боюсь, этот модао недостаточно хорош для тебя.

– Ха-ха… – натянуто хохотнул Мо Жань. – Что вы! Думаю, этот меч мне в самый раз.

– Поначалу мне тоже так казалось, – улыбнулся Гоучэнь Шангун. – Однако, хорошенько присмотревшись, я понял, что был неправ. Твои редкие врожденные способности вызвали у меня любопытство, поэтому я решил показаться, намереваясь пригласить тебя в мое скромное обиталище на дне озера для продолжения беседы. Я желаю посмотреть, какой из десятков тысяч моих клинков подойдет тебе как нельзя лучше.

Мо Жань был потрясен. От такого «божественного» предложения перехватило бы дыхание даже у много повидавшего на своем веку Тасянь-цзюня.

Повелитель тысячи клинков приглашает его… самому выбрать себе оружие?

Гоучэнь Шангун подумал, что Мо Жань так долго молчит из-за страха перед подводным путешествием.

– Тебе не о чем беспокоиться, – сказал он. – Конечно, под водой обитает множество самых разных диковинных существ, но все они подчиняются мне, а потому ни в коем случае не причинят тебе вреда. Ванъюэ может подтвердить мои слова.

Старый дракон, не издав ни звука, медленно склонил голову.

Видя, что гостеприимный бог искренен в своем порыве, Мо Жань с невольным внутренним трепетом произнес:

– Если я пойду с вами, сможете ли вы исполнить мою просьбу?

– Какую?

– Юноша, который только что тоже приходил сюда за оружием, – мой близкий друг.

С этими словами Мо Жань указал на стоящего на берегу за завесой Ши Мэя.

– Он не смог получить клинок, поэтому я подумал: если я исполню желание уважаемого бога, возможно ли, что он также исполнит мое и дарует этому юноше божественное оружие?

– Полагаю, мне это не составит никакого труда, – улыбнулся Гоучэнь Шангун и внезапно взмахнул рукой, убрав высокую волшебную завесу. – Твоя просьба легко выполнима. Пускай все трое идут с нами. Если им приглянется что-нибудь в оружейной, они могут забрать это с собой.

Мо Жань был вне себя от счастья, он и не предполагал, что все может сложиться столь удачно. Теперь Ши Мэй мог заполучить божественное оружие, и Мо Жаня это радовало даже сильнее, чем возможность самому получить клинок невероятной силы. Немедленно согласившись, он сходил к берегу и повел к Гоучэню Ши Мэя с остальными, по дороге рассказав им о том, что случилось. Глаза слушавших его Ши Мэя и Сюэ Мэна становились все больше и круглее с каждым словом, и даже Чу Ваньнин слегка изменился в лице.

Наблюдавший за ними Гоучэнь Шангун внезапно охнул, будто что-то припомнив, и спросил, уставившись на Чу Ваньнина:

– Это вы?

Глава 38

Этот достопочтенный опускается на глубину в двадцать тысяч ли

Чу Ваньнин предстал перед божеством с таким же нерушимым спокойствием, как и перед любым смертным.

– Уважаемый бог знает меня? – бесстрастно спросил он.

– Как я могу вас не знать? – с вежливой улыбкой ответил Гоучэнь Шангун. – Много лет назад вы приходили на озеро Цзиньчэн за оружием, и ваша духовная сила так поразила меня своей чистотой и мощью, что я чуть было не явился вам. Как ваше оружие? Удобно ли лежит в руке?

– О каком именно оружии говорит многоуважаемое божество?

– Ах да… – Он на миг замер, но тут же с улыбкой продолжил: – До чего плоха стала моя память! Совсем забыл, что тогда даровал вам два.

– Все в порядке, – ответил Чу Ваньнин. – Тяньвэнь прекрасно меня слушается.

– Тяньвэнь?

– Та ивовая лоза.

– О, вот как. – Гоучэнь Шангун улыбнулся еще шире. – Вы назвали ее Тяньвэнь? А что насчет второго? Какое имя вы избрали для него?

– Цзюгэ[44], – ответил Чу Ваньнин.

– И как вам Цзюгэ?

– Слишком мощное оружие. Я редко его использую.

– Признаться, немного жаль это слышать, – вздохнул Гоучэнь Шангун.

Завершив на этом беседу, он заложил руки за спину и обернулся, мягко обратившись к дракону:

– Ванъюэ, я поведу гостей вниз. Здесь, на поверхности, поток духовной энергии слишком скуден, и это вредно для тебя. Поскорее возвращайся на дно.

Старый дракон кивнул и, сверкнув чешуей, с плеском нырнул на глубину, подняв высокие волны.

Тем временем Чу Ваньнин принялся накладывать на своих учеников водоотталкивающее заклятие. Завидевший это Гоучэнь Шангун отвернулся было, но не удержался и взглянул на него снова, а потом еще раз, думая про себя: «Среди бессмертных воителей редко кто владеет этим мастерством в совершенстве. Какой он молодец! Интересно, кто был его учителем?»

Но Чу Ваньнин производил впечатление высокомерного и холодного человека, не склонного к праздным разговорам, поэтому Гоучэнь не стал навязываться. Завершив необходимые приготовления, все пятеро вошли в студеные воды озера Цзиньчэн.

Благодаря водозащитному заклинанию в толще воды гости передвигались так же легко, как по земле. Когда они достигли дна, перед их глазами раскинулся бескрайний подводный мир.

По усыпанному мягким белым песком дну с торчащими тут и там кустиками колышущихся водорослей бежало множество дорог и тропинок, вдоль которых ровными рядами выстроились симпатичные здания с черепичными крышами. По улицам взад-вперед сновали самые разные мифические существа, духи и диковинные звери; даже такие монстры, которые обычно не могли спокойно сосуществовать на суше, здесь обитали в мире и согласии.

– Озеро Цзиньчэн изобилует духовной энергией, так что это место – настоящий рай, – сказал Гоучэнь Шангун. – Все без исключения существа находят у нас здесь покой, а потому, однажды попав сюда, остаются и безвылазно живут целыми поколениями. По этой причине многое здесь совершенно не походит на то, к чему привыкли люди с поверхности. Если вас что-то заинтересует, прошу, ходите где хотите и разглядывайте что вам угодно.

Пока он говорил, мимо них как раз, рисуясь, проехал верхом на тигре заяц с белым мехом и красными глазами, одетый в роскошный белый фрак. С высокомерной мордой восседая на полосатой спине, заяц снова и снова прикрикивал на тигра, чтобы тот шел быстрее. Тигр же покорно двигался вперед, утратив присущий ему грозный и величественный вид.

Спутники божества в изумлении наблюдали за этим зрелищем.

Гоучэнь Шангун повел их по главной дороге. По обе стороны теснились лавки, где среди полок с товарами лучшего качества сновали существа всех форм и размеров. Пройдя еще немного, они попали на большой шумный рынок, где диковинных существ было еще больше и пейзаж поистине поражал.

– Обитатели озера Цзиньчэн нечасто выбираются во внешний мир, но здесь путем обмена можно раздобыть почти любой товар.

– Легенда гласит, что озеро Цзиньчэн появилось из капли вашей крови, – сказал Сюэ Мэн. – Выходит, если ваша духовная сила поддерживает жизнь всех этих существ, то вы являетесь повелителем этого мира, верно?

– Я бы так не сказал, – с блеклой улыбкой ответил Гоучэнь Шангун. – С тех пор много воды утекло. Я слишком давно покинул обитель бессмертных, и моя сила уже не та, что прежде. Сейчас события тех времен, когда этот мир был совсем юным, кажутся лишь сном. Сильно ли все, что вы видите, связано с нынешним мной? Отнюдь. Сейчас перед вами стоит обычный кузнец, не более того.

И Гоучэнь Шангун повел своих спутников вокруг рыночной площади. Обитая на дне озера бок о бок с Гоучэнем так долго, все эти существа постепенно позабыли о том, что он был изначальным богом. При встрече они не выказывали ему никаких особенных почестей и почти не обращали на него внимания, продолжая громко зазывать покупателей.

– Маньтоу с начинкой из рыбьей крови, с пылу с жару!

– Кожа волшебной змеи шуайжань – наилучший материал для роскошного платья! Остались последние три чи! Как распродам – придется ждать, пока я опять не полиняю!

– Краска для бровей из чернил каракатицы! Чернила свежайшие, ваш покорный слуга выплюнул их этим утром! Попробуйте – с этой краской ваши брови преобразятся! Ох, госпожа, куда же вы?

Рынок наводняли неутихающие выкрики торговцев, а от множества диковинных зрелищ разбегались глаза.

Сидящий у лотка безголовый призрак торговал гребнями и косметикой. Положив кровоточащую голову себе на колени, он расчесывал на ней волосы, держа гребень двумя длинными ногтями, выкрашенными в алый цвет, и ласково приговаривал:

– Костяные гребни наилучшего качества! Купите один, господин.

Сюэ Мэн с широко распахнутыми глазами озирался по сторонам. В какой-то момент он заметил поблизости аптекарскую лавку, внутри которой, суетясь, носился туда-сюда морской житель с драконьим хвостом, продавая редкие целебные травы, о каких Сюэ Мэн даже не слыхал. Вспомнив о матушке-травнице, он направился было к лавке, намереваясь поглядеть на товар, но тут внезапно услышал позади пронзительный крик, резанувший по ушам:

– Посторонитесь, посторонитесь! Пропустите меня!

Замерев на полпути, Сюэ Мэн обернулся, но никого не увидел.

– Внимательно посмотри под ноги, – с улыбкой посоветовал Гоучэнь Шангун.

Приглядевшись, Сюэ Мэн и в самом деле что-то увидел, а именно горсть маленьких камешков, которые ползли вперед сами по себе.

– Вот это новость! И камни, оказывается, могут ходить. Это что, какой-нибудь дух скал? – шепотом спросил Сюэ Мэн.

– Это фубан, – пояснил Чу Ваньнин.

– Что? Губан?

Чу Ваньнин окинул его красноречивым взглядом.

– Ладно Мо Жань пропускает мимо ушей то, что я рассказываю, но почему же ты невнимателен на занятиях?

Сюэ Мэн вкладывал все силы в обучение боевым техникам, не испытывая ни малейшего интереса к литературе и истории. Из страха перед Чу Ваньнином он сидел на занятиях с прямой спиной и напускал на себя умный вид; сейчас же, пойманный на горячем, от стыда тут же покраснел как рак.

Мо Жань хлопнул в ладоши и рассмеялся:

– Ваши слова очень огорчили меня, учитель. Этот урок я как раз выслушал со всем вниманием!

– О? – вскинулся Сюэ Мэн. – Ну что ж, расскажи, что ты запомнил, а мы послушаем!

– Фубан – это невероятно жадное от природы насекомое. Стоит ему увидеть красивый камень, как оно тут же кладет его себе на спину. Обычно все заканчивается тем, что насекомое расплющивается под тяжестью своей ноши.

Посмеиваясь, Мо Жань скосил на Чу Ваньнина глаза.

– Учитель, скажите, я прав?

Чу Ваньнин кивнул и добавил:

– На земле фубаны уже вымерли. Не думал, что здесь они еще остались.

– Этот до сих пор жив лишь благодаря здешнему аптекарю, – улыбнулся Гоучэнь. – Глядите туда.

Они увидели, как фубан с трудом дополз до ступеней входа в лавку аптекаря и громко закричал:

– Не могу больше! Лекарь, скорее иди сюда и спаси меня!

Из лавки стремительно выплыл аптекарь с лазурным драконьим хвостом. По нему было заметно, что он уже сотни раз справлялся с похожей ситуацией. Привычным движением открыв бутылочку из белого фарфора, он вылил на фубана какое-то красное лекарство с золотистым отливом и без особого интереса спросил:

– Ну что, маленький Юй-гун[45], сегодня ты собрал довольно много, да?

Фубан, которого сравнили с Юй-гуном, громко хмыкнул и томно протянул, явно наслаждаясь лекарственным омовением:

– Хм, приемлемо, приемлемо. Завтра перенесу еще сотню, и тогда у меня дома будет четыреста миллионов восемьдесят пять тысяч шестьсот семнадцать камней.

Мо Жань и Чу Ваньнин потрясенно молчали.

– Надо же, сколько накопил… – пробормотал Ши Мэй.

Закончив поливать насекомое лекарством, аптекарь сказал:

– Не забудь завтра прийти пораньше. Боюсь, задержись ты еще немного, и тебя не спасла бы даже эта дающая силу целебная роса.

– Понял, понял, приду пораньше, пораньше приду, – небрежно отмахнулся фубан. Тут он вдруг заметил лежащий в углу красивый светло-желтый камень и вновь заорал: – Эй, угорь… То есть лекарь! Тот камень кажется мне весьма неплохим. Вас не затруднит положить его мне на спину? Тогда завтра у меня уже будет четыреста миллионов восемьдесят пять тысяч шестьсот восемнадцать камней.

Сюэ Мэн не выдержал и, подойдя ближе, спросил:

– Зачем вам столько? Вы что, дом строите?

Из-под камня донесся писклявый самодовольный голос насекомого:

– Что? Человек? Ох, сколько же лет я не встречал людей! Зачем я ношу камни, спрашиваете? Разумеется, не для того, чтобы построить из них дом. Как можно заниматься столь скучным делом?

Ши Мэй тоже не стерпел и полюбопытствовал:

– Тогда зачем они вам?

– Чтобы их считать! – ответил фубан с сознанием своей правоты.

Все дружно оторопели.

После прогулки по городу Гоучэнь Шангун повел их в свой чертог.

В конце улицы стояла огромная раковина, напоминающая те каменные ширмы от злых духов, что ставят перед воротами в земных домах. За раковиной располагался просторный внутренний двор, разделенный на шесть частей. На входах в главные залы боковых пристроек, в галереи и оранжереи легонько колыхались, движимые течением, занавеси из водорослей и ниток жемчуга. Где-то было совсем темно, а какие-то помещения были освещены тусклыми огоньками свечей, и оттуда доносились едва различимые звуки сюня и арфы кунхоу.

Все слуги в божественном чертоге были представителями того же морского народа, что и аптекарь.

У некоторых сохранились драконьи хвосты, а кто-то для удобства превратил свой в пару ног, чтобы получить возможность ходить. Никто из них, однако, не был привычен к обуви, и все передвигались по дну озера босиком.

Увидев на лицах спутников замешательство, Гоучэнь Шангун слабо улыбнулся и спокойно пояснил:

– Прошу, господа, не удивляйтесь. Мы с Ванъюэ водим близкую дружбу и живем вместе, а он когда-то был наследным принцем Восточного моря. Всех этих слуг он привел с собой, когда поселился здесь.

Ванъюэ звали того самого черного старого дракона.

Так как в прошлой жизни Мо Жань получил свое божественное оружие именно от него, дракон был ему симпатичен, поэтому он не удержался и с улыбкой спросил:

– Но где же он? Этот дракон столь огромен, что, возвращаясь на морское дно, наверняка вынужден принимать другую форму, иначе он здесь просто не поместится.

Гоучэнь Шангун покивал, охотно ответив:

– Само собой разумеется. Однако он уже стар, и ему на многое не хватает сил. Вернувшись из сегодняшнего путешествия на поверхность, он, должно быть, тут же лег отдыхать. Если ты желаешь его увидеть, нужно подождать, пока он проснется.

Пока они беседовали, к ним проворно подплыл один из слуг с длинными бурыми волосами и, поклонившись Гоучэню, певуче произнес:

– С возвращением, уважаемый бог. Его высочество Ванъюэ уже обо всем поведал вашему покорному слуге. Вы желаете немедленно отвести ваших гостей в священную оружейную?

Гоучэнь Шангун не стал отвечать сразу, вместо этого сперва вежливо посмотрел на своих спутников. Видя, что у тех нет никаких возражений, он кивнул:

– Так и поступим. Кроме того, прошу вас взять на себя труд сходить на кухню и передать повару просьбу приготовить вино и закуски, дабы по возвращении из оружейной мы с моими гостями могли отобедать.

Они пересекли внутренний двор и оказались в самой глубине, в последней его части, где росла огромная ива с тянущимися до самых небес ветвями. Вероятно, эта ива принадлежала к иному виду, чем те, что росли на земле: ее покрытый старой крепкой корой ствол был настолько толстым, что потребовался бы десяток взрослых мужчин, дабы обхватить его целиком, а тысячи тончайших веточек изумрудно-зеленым пологом спадали до самой земли.

– Ого, сколько же лет этому дереву? – спросил Сюэ Мэн, у которого внезапно пересохло в горле.

– Я не считал, но точно больше ста тысяч, – ответил Гоучэнь.

Сюэ Мэн был потрясен.

– Какое же дерево способно расти так долго?

– Деревья и так живут дольше людей, а здесь, на дне озера Цзиньчэн, их к тому же подпитывает мощная духовная энергия, так что в этом нет ничего удивительного. Прошу вас следовать за мной: вход в оружейную находится как раз в дупле этой ивы.

Произнеся это, Гоучэнь Шангун вдруг остановился и обернулся к Сюэ Мэну.

– Ни в коем случае нельзя тянуть за свисающие ветви. У этого дерева уже развилась собственная духовная сущность, и оно может чувствовать боль.

Его предупреждение, однако, запоздало: Сюэ Мэн уже успел сорвать с ветки листочек. Он громко ахнул от испуга, и вслед за его вскриком до их ушей будто из ниоткуда донесся слабый стон, словно некто глухо охнул от боли.

Сюэ Мэн побледнел и тут же выкинул лист, воскликнув:

– Что такое? Откуда на нем кровь?

В самом деле, в том месте, где Сюэ Мэн оторвал лист, из ивовой ветви закапала свежая кровь, а отброшенный им лист какое-то время корчился на песке, будто живой, а потом мгновенно свернулся и затерялся в водорослях.

– Я же говорил, что у ивы уже есть свое сознание, – беспомощно повторил Гоучэнь Шангун. – Зачем же молодой господин…

Покачав головой, он шагнул к потерявшей лист ветке и осмотрел ее, а потом стал вливать в нее свою духовную энергию, чтобы остановить кровь и успокоить раненое дерево.

– Сюэ Мэн, иди сюда, – подозвал Чу Ваньнин. – Не давай больше воли рукам.

– Да, учитель.

Осознав свою ошибку, Сюэ Мэн с поникшей головой поплелся к наставнику.

К счастью, этот маленький неприятный эпизод не привел к большому скандалу. Чу Ваньнин принес Гоучэнь Шангуну свои извинения, и тот с великодушием, достойным изначального бога, улыбнулся и сказал лишь:

– У этого молодого господина весьма проворные руки.

Лицо Сюэ Мэна залилось краской; он молча шел за Чу Ваньнином с низко опущенной головой.

Беседуя, компания прошла сквозь пышный занавес ивовых ветвей и добралась до толстого ствола. Вблизи дерево казалось еще больше, чем издалека. При ближайшем рассмотрении стало ясно, что и вдесятером эту иву не обхватить.

В стволе имелось дупло, больше напоминающее огромные сводчатые врата, достаточно широкие, чтобы через них могли одновременно пройти три крепких здоровяка. Проход в дупло перекрывало сразу несколько сложных волшебных завес. Убрав их одну за другой, Гоучэнь Шангун с улыбкой обернулся к спутникам:

– Священная оружейная находится внутри. Заранее прошу господ простить за тесноту и беспорядок.

Охваченный любопытством Мо Жань хотел было проскользнуть в дупло следом за божеством, но Чу Ваньнин будто нечаянно преградил ему путь и спокойно сказал:

– Не спеши. – И прошел в оружейную первым.

Мо Жань был хорошо знаком с этой его манерой. В прошлой жизни, когда они вчетвером отправлялись изгонять нечисть и уничтожать демонов, Чу Ваньнин всегда шел впереди всех. Тогда Мо Жань думал, что наставник просто чересчур нетерпелив и высокомерен, а потому не желает плестись в хвосте у молодежи во всех смыслах. Однако сейчас, в своей новой жизни, Мо Жань смотрел на вещи иначе. Увидев, как белые одежды учителя исчезли во тьме дупла, он вдруг засомневался.

Только ли из высокомерия и нетерпения этот человек стремится обогнать их и пойти первым?

Глава 39

Новое божественное оружие этого достопочтенного

Войдя в дупло, они прошли по узкому проходу и поднялись по скользким ступенькам из белого камня, рыхлость которого ощущалась не только подошвами, но и, казалось, самим сердцем. В конце коридора в обрамлении арочного свода они увидели свет, который почти ослепил их, как только они вошли в помещение.

Конечно, священная оружейная, которую Гоучэнь Шангун описал как тесную и захламленную, даже близко таковой не являлась. Внутри дупла древнего дерева скрывалось огромное пространство; потолок терялся где-то в бесконечной выси, как и верхние полки гигантских шкафов со всевозможным оружием, содержащимся в идеальном порядке.

Гости дружно задрали головы, но так и не смогли увидеть купол крыши – лишь величественно уходящие ввысь бесконечные ряды полок, уставленные уникальным божественным оружием.

В самом центре оружейной поперек зала расположился пышущий жаром плавильный горн, внутри которого, сияя раскаленным докрасна жидким металлом, лежали заготовки клинков. Сделанное Гоучэнь Шангуном оружие намного превосходило какой-нибудь клинок Цзыдянь первого императора царства У Сунь Цюаня или Циншуан, меч первого императора эпохи Хань Лю Бана. Вместо того чтобы расплавить эти клинки, ужасающе высокая температура лишь делала их лезвия ярче, так что от них исходил необычный свет.

Но больше всего в этой оружейной мастерской удивляло не обилие разнообразных боевых приспособлений, а плавающие в воздухе детали для инкрустации будущего оружия. Наверху их удерживала разлитая внутри дерева магическая сила. Маленькие драгоценные камни, кусочки золота и серебра, жемчуг и нефрит кружились в невесомости, будто исполняя некий колдовской танец. Время от времени они сталкивались, высекая снопы блестящих искр и мелодично звеня.

Гоучэнь Шангун обвел взглядом свою оружейную и с легкой улыбкой посетовал:

– Да, тесновато, не так ли?

Его спутники предпочли промолчать.

«Э-э-э…» – подумал Ши Мэй.

«Тесновато? Каким же должно быть место, чтобы он назвал его просторным?» – изумился про себя Сюэ Мэн.

«Сказать бы ему пару ласковых, чтобы не прибеднялся, но, наверное, не стоит», – мысленно ухмыльнулся Мо Жань.

Гоучэнь Шангун предложил Сюэ Мэну с Ши Мэем взглянуть на оружие, лежащее на полках, выбрать что-нибудь по душе и забрать. Подбором же оружия для Мо Жаня бог предпочел заняться лично, так как испытывал к юноше сильный интерес. Однако, заставив его покрутить в руках больше десятка своих изделий, Гоучэнь Шангун остался недоволен каждым.

– Это фэнмин, гуцинь «Пение феникса», – сказал не собиравшийся сдаваться бог, передавая Мо Жаню уже четырнадцатое по счету оружие. – Попробуй.

– Э-э-э, я… У меня нет слуха, – заявил Мо Жань.

– Ничего страшного. Просто пару раз проведи рукой по струнам, этого будет достаточно.

Мо Жань послушно взял в руки инструмент, гладкий и блестящий в передней части, но черный и матовый в задней. Положив руку на струны, он несколько раз тренькнул, и те вдруг неудержимо завибрировали, извлекая из гуциня удивительно нестройные, неприятные для слуха звуки.

Гоучэнь Шангун тут же забрал у него фэнмин и небрежно бросил в сторону, но тот благодаря наложенному на него заклятию сам вернулся на свое место. Вслед за этим бог взял нефритовую пипу́[46].

– Может, не надо? – протянул Мо Жань.

Он крепкий, взрослый парень, ну какая ему пипа? Подобное оружие может подойти только каким-нибудь женоподобным красавчикам из дворца Тасюэ гор Куньлунь.

– Попробуй, – настоял Гоучэнь.

– Ладно.

Мо Жань уступил и не без раздражения принял пипу из его рук. Также не без раздражения провел пару раз по струнам, и одна из них порвалась.

Гоучэнь Шангун долго разглядывал оборванную струну.

– Знаешь ли ты, из чего она сделана? – наконец произнес он.

– Вы же не заставите меня за нее платить? – с тревогой поинтересовался Мо Жань.

– Она сделана из белых волос божественной девы с горы Ушань, – пробормотал Гоучэнь. – Это духовное воплощение элемента земли, и ее ни разрубить мечом, ни спалить пламенем. А ты взял и…

Мо Жань в ужасе обернулся и крикнул:

– Учитель! У меня нет денег, чтобы ему заплатить за поломку!

Чу Ваньнин промолчал.

Гоучэнь Шангун крутил в пальцах обрывки струны, бормоча себе под нос:

– Дерево ослабляет землю. Если ты смог разрушить воплощение элемента земли, значит ли это, что тебе подойдет оружие, воплощающее элемент дерева?

– Э… Что?

– Но этого не может быть…

Гоучэнь Шангун почему-то покосился на Чу Ваньнина. Тот перехватил его взгляд и спросил:

– Чего «не может быть»?

Бог не ответил. Вместо этого он взмахнул рукой, призывая глиняный сюнь. Затем заиграл на нем, и, повинуясь гармоничным звукам, в воздухе над ними внезапно повис кроваво-красный круг призыва.

– Цзи Байхуа, появись!

Мо Жань резко поднял голову, глядя вверх. Ши Мэй с Сюэ Мэном тоже подошли ближе, привлеченные шумом. Гоучэнь Шангун вскинул пальцы и покрутил круг над головой из стороны в сторону, в результате чего оттуда, прорвав завесу, в серебряном блеске появился лисий дух с расслабленно повисшими пушистыми хвостами.

Описав в воздухе круг, дух лисы легко опустился на пол перед Мо Жанем.

Лишь теперь стало ясно, что это был мужчина, причем невероятно красивый. Меж его бровей виднелась темно-красная метка, а во взгляде полуприкрытых миндалевидных глаз читались затаенная сила и некоторая пылкость. В руках у лиса, облаченного в вышитые шелковые одежды, был золотистый ларец, обитый парчой.

– Уважаемый бог, – с улыбкой поприветствовал он Гоучэнь Шангуна.

– Должно быть, ты уже понял, почему я тебя позвал? – сказал тот.

– Ваш покорный слуга все понял.

– И что ты думаешь?

– Недурно, – улыбнулся Цзи Байхуа. – Можно попробовать.

Эта парочка как ни в чем не бывало болтала о своем, совершенно позабыв о стоящих рядом людях.

– Да о чем вы там говорите? – не выдержал Мо Жань.

– Хм? Юный бессмертный настолько нетерпелив? – осклабился Цзи Байхуа. – Любопытно, что я учуял твою духовную силу еще издалека, даже не успев воплотиться, и искренне полагал, будто увижу здесь седовласого старика. Не ожидал, что ты окажешься таким красивым юношей.

Озадаченный Мо Жань пожал плечами.

– Цзи Байхуа, давай сперва о важном, – вкрадчиво произнес Гоучэнь.

– Хорошо-хорошо, я просто решил немного разрядить обстановку, только и всего. – Цзи Байхуа прищурился, махнув пушистыми хвостами. – Но что такого важного я должен сказать? Ох, не смотри на меня так, милый Гоу, это долгая история, ее быстро не расскажешь…

– А может, все-таки как-нибудь покороче, в двух словах? – со смешком попросил Мо Жань.

Цзи Байхуа тоже расплылся в улыбке:

– Ладно-ладно, хочешь покороче – будет тебе покороче.

Сказав так, он собрал духовную силу в ладони и отправил парчовый ларец к Мо Жаню в руки прямо по воздуху.

– Вот, держи.

И впрямь короче некуда.

Мо Жань поймал парчовый ларец, взвесил его на ладони и принялся крутить в руках, разглядывая.

По наружному виду окутанного ярким золотистым сиянием ларца невозможно было понять, какое божественное оружие он в себе скрывает. На крышке не наблюдалось ни одной щели или прорези, а единственным украшением был узор – символ инь-ян, сложенный из черного и белого карпов, которые мордами упирались друг другу в хвосты.

– И как его открыть?

– Хи-хи, как его открыть, я могу рассказать лишь тебе одному, – сообщил Цзи Байхуа. – Другим это слышать не полагается.

– Хотите сказать, что мы все должны уйти? – спросил Сюэ Мэн.

– Господам необязательно никуда уходить, – с улыбкой ответил Цзи Байхуа. – Я просто ненадолго похищу этого юного бессмертного, и все.

С этими словами лис взмахнул рукой, и глаза Мо Жаня заволокла тьма. Он даже не успел понять, что произошло, а они двое уже стояли в какой-то крошечной потайной комнате.

– Не беспокойся, юный бессмертный, я лишь применил свою технику быстрого перемещения. Дело в том, что этот парчовый ларец с божественным оружием внутри – моя особая тайная реликвия, поэтому я не мог при всех рассказать тебе, как его открыть. Прошу, не обижайся.

– Ничего страшного, – улыбнулся Мо Жань. – Я бы, однако, хотел узнать, что же за оружие там хранится? Зачем его приходится прятать внутри ларца?

– Об этом я тебе рассказать не могу, – ответил Цзи Байхуа. – У каждого божественного оружия свой нрав, и конкретно это не любит просто так показываться людям. Если разозлишь его, оно не признает тебя своим хозяином, даже если тебе удастся открыть ларец.

С минуту Мо Жань помолчал, а потом, поняв, что настаивать бесполезно, сказал с печальной улыбкой:

– Что это за оружие с таким причудливым характером? Ладно, ладно. Тогда просто скажите мне, как открыть ларец.

Видя, что Мо Жань не собирается допытываться, Цзи Байхуа проникся к нему еще большей симпатией и, хлопнув в ладоши, произнес:

– Раз юный бессмертный господин предпочитает говорить без обиняков, я тоже не стану ходить вокруг да около. Этот ларец зовется «Чансянсы» – «Долгая тоска в разлуке». Ты и сам видишь, что в нем нет ни одной щели или прорези. Если хочешь открыть его, придется выполнить два условия.

– Прошу вас рассказать подробней, – попросил Мо Жань.

– Мы, лисьи духи, доверяем лишь истинным чувствам и крепким узам. Поэтому первое: во всем мире существует лишь один человек, который может открыть «Чансянсы». Этим человеком является тот, кто чрезвычайно важен для тебя. Ваши с ним судьбы должны быть глубоко и неразрывно связаны, и он тоже должен быть предан тебе всем сердцем. Вы оба должны быть готовы посвятить друг другу годы, отдать друг за друга жизнь или даже душу.

Мо Жань рассмеялся:

– Вот как! Что ж, это условие очень странное, но выполнить его несложно.

Его вера в их с Ши Мэем крепкую дружбу была непоколебима.

Цзи Байхуа же, услышав его слова, насмешливо приподнял уголки губ:

– «Несложно»? Происходящее в человеческом сердце издревле было одной из величайших загадок. То, что ты принимаешь за истину, не всегда таковой является. Я живу в этом мире уже очень, очень давно и повидал немало тех, кто утратил свои истинные чувства, так и не узнав, кто был предназначен им судьбой на самом деле. За эти тысячи, десятки тысяч лет лишь немногим удалось открыть «Чансянсы». Скажу даже – их можно пересчитать по пальцам одной руки.

– Отчего же это так? – удивился Мо Жань. – Даже если сделаешь неправильный выбор, следует просто продолжить поиски. На худой конец, можно просто давать ларец в руки всем знакомым – так рано или поздно он найдется, этот самый важный человек в жизни, разве нет?

– Как раз в этом и заключается второе условие, – продолжил Цзи Байхуа. – Кроме тебя, прикоснуться к «Чансянсы» может лишь один человек. Другими словами, у тебя есть лишь одна попытка. Если выберешь неверно – ларец навеки останется закрытым и никто больше не сможет заполучить лежащее внутри оружие.

Мо Жань усмехнулся:

– Неудивительно, что вы не хотели рассказывать об этом при всех. Если бы кто-то из моих спутников услышал об этих условиях, сложилась бы весьма неловкая ситуация. А если бы я вдобавок принял из ваших рук ларец и тут же подошел к кому-нибудь из них, чтобы тот его открыл, все бы узнали, кто наиболее мил моему сердцу, и это был бы жуткий конфуз.

Юноша ненадолго замолк, вертя ларец в руках, а потом добавил:

– Впрочем, эта ваша штучка сделана очень любопытно. Выходит, она как замочная скважина, в которую можно сунуть ключ лишь единожды. Сунешь не тот – и ларец можно будет выкинуть.

– Конечно же, его можно открыть лишь единожды. А сколько раз ты собрался его открывать? – сказал Цзи Байхуа, пристально глядя на Мо Жаня. – Вы, смертные, наслаждаетесь мирской суетой всего несколько десятков лет, но сколько раз за это время успеваете предать свою любовь и дружбу, сами этого не осознавая? Видишь ли, человеческие чувства подобны «Чансянсы»: если сделаешь неправильный выбор, будет трудно отыграть все назад.

– Ха-ха… Не волнуйтесь, уважаемый бессмертный лис. Другие могут ошибаться, но я знаю наверняка, какой выбор будет верным. – Мо Жань молитвенно сложил ладони и отвесил лису почтительный поклон, после чего широко улыбнулся. – Это чувство я точно не предам.

Цзи Байхуа бросил на него пронзительный взгляд и тихо, мелодично произнес певучим тоном:

– Не стоит быть таким самоуверенным, юный бессмертный господин. Я смотрю на тебя и понимаю: ты совсем не знаешь, кто предназначен тебе судьбой.

Мо Жань застыл, машинально продолжая улыбаться:

– Что вы хотите этим сказать?

Но этот красивый бессмертный лис, утверждающий, что верит «лишь истинным чувствам и крепким узам», не желал ничего объяснять, только тихо вздохнул и нараспев прочел:

– «Не заставляй же помнить о тебе, зеленой ивы веточки ломать»[47]. Эх…

Не получивший приличного образования Мо Жань совершенно не воспринимал на слух все эти заумные цитаты, которыми к месту и не к месту сыпали ученые люди. Он лишь смутно чувствовал, будто бессмертный лис пытается таким извилистым путем сказать ему что-то важное, но, к сожалению, Мо Жань был слишком глуп, чтобы понять его подсказку.

Он хотел было спросить снова, но Цзи Байхуа, решив, что на этом его задачу можно считать выполненной, слабо улыбнулся и взмахнул рукавом, отправляя Мо Жаня обратно к его спутникам. Сделав это, лис вдруг застыл, словно каменное изваяние, и с грохотом рассыпался на куски. На том месте, где он только что стоял, остался лежать лишь черный камень для игры в вэйци[48].

Жаль, что Мо Жань этого уже не видел. Иначе все, что впоследствии произошло на дне озера, могло бы сложиться совсем иначе…

Придя в себя, Мо Жань обнаружил, что вновь стоит в священной оружейной с ларцом «Чансянсы» в руках. Остальные четверо все это время терпеливо ждали его возвращения.

Завидев юношу, Гоучэнь Шангун широко улыбнулся и произнес:

– Этот маленький лис весьма забавный, не правда ли? Всего-то нужно открыть коробочку, а он напустил столько тумана. Ну что? Теперь ты знаешь, как открывается ларец?

Момент истины настал, и Мо Жань невольно задумался, правильно ли собирается поступить. Хорошенько поразмыслив, он улыбнулся и сказал:

– Да, и это очень просто.

Затем Мо Жань подошел к Ши Мэю и небрежно заявил:

– У этого замка весьма затейливое устройство. Думаю, вы и за десять лет не поняли бы, как он открывается. Не желаешь взглянуть?

С этими словами он протянул ларец Ши Мэю.

Золотистое сияние, исходящее от парчовой коробочки, озарило прелестные, нежные черты Ши Мэя.

– Ши Мэй, попробуй его открыть.

Мо Жань изо всех сил притворялся беспечным, но его сердце сжалось, а ладони покрылись потом.

На кону стояла единственная возможность получить божественное оружие, и Мо Жаню следовало быть предельно осторожным, но ему казалось, что он и так уже достаточно хорошо все обдумал. Неужели он, человек, который уже однажды умирал, может не знать, какой человек значит для него больше всех остальных?

Он же не настолько глуп.

Ши Мэй замялся было, но все-таки взял «Чансянсы» в руки.

Сердце Мо Жаня подскочило и забилось где-то в горле. Он довольно долго пристально глядел на ларец в руках Ши Мэя, но, вопреки его ожиданиям, не произошло ровным счетом ничего.

Ши Мэй между тем внимательно осматривал ларец, бережно держа его в ладонях.

– На нем нет ни одного даже крошечного зазора, – удивленно заключил он, проведя пальцем по нарисованным на крышке рыбкам. – Я даже не могу понять, где у него замочная скважина.

Почему же ничего не происходит?

Ши Мэй прикоснулся к «Чансянсы», а он не открылся. Как так?

«Неужели… А! Точно! Перчатки!»

Мо Жань мельком взглянул на перчатки из оленьей кожи, защищающие руки Ши Мэя от холода, и его сердце дрогнуло. Он хотел было попросить Ши Мэя снять их и попробовать снова, но внезапно тонкая рука с длинными тонкими пальцами без какого-либо предупреждения потянулась к «Чансянсы» и спокойно забрала его у Ши Мэя.

Мо Жаню почудилось, будто в него ударила молния.

– Учитель! – во весь голос завопил он.

Чу Ваньнин вздрогнул от неожиданности и едва не выронил ларец, но спасла выработанная годами выдержка – его личная завеса, благодаря которой никто не видел, что на самом деле творилось у него в душе.

– Учи-и-итель! – Мо Жань запричитал так, словно только что потерял родителей и остался круглым сиротой.

Покрывшийся мурашками от испуга Сюэ Мэн недовольно воскликнул:

– Ну и чего ты разорался? Учитель просто взял ларец в руки, и все. Вопишь так, будто у тебя жену отнимают.

– Я… Я… – От ярости Мо Жань был на грани обморока. Неспособный говорить связными предложениями, он закрыл лицо руками, продолжая жалобно стенать: – Великие Небеса…

«Чу Ваньнин! Ну почему ты оказался без перчаток?

Ты ведь так сильно не любишь холод!

Все мы носим перчатки в этом царстве снега и льда, почему же только ты…»

Внезапно Мо Жань оцепенел. А ведь точно…

Висевшим у них на поясах цветам яблони, призванным отгонять нечисть, требовалась подпитка духовной силой Чу Ваньнина, а получали они ее через его ладони. По этой причине наставник не купил для себя перчатки. Он терпел холод, чтобы защитить своих учеников.

Однако Мо Жаня мало заботил его учитель, поэтому только сейчас, когда настало время открывать «Чансянсы», он наконец понял, что Чу Ваньнин, больше всех ненавидевший холод, все это время был вынужден мерзнуть.

Мо Жаню хотелось плакать.

«Какой же я невезучий, – думал он, – вот так вот взял и упустил свое божественное оружие».

От невыносимой досады сдавило грудь.

Тем временем произошло нечто совершенно неожиданное. Стоило Чу Ваньнину коснуться пальцами узора на крышке, как отлитые из металла рыбки тут же пришли в движение и проворно закружились по ларцу, извиваясь, будто живые.

В какой-то момент рыбки замерли. Внутри ларца что-то пару раз щелкнуло, и рыбы, переплетясь телами, выгнулись дугами, превратившись в пару ручек. Чу Ваньнин повернул ручки, и «Чансянсы» распался на две половины, явив его взгляду хранимый внутри предмет, озаренный золотым сиянием.

Мо Жань был потрясен.

Слова Цзи Байхуа зазвучали в его ушах.

«Во всем мире существует лишь один человек, который может открыть “Чансянсы”. Этим человеком является тот, кто чрезвычайно важен для тебя. Ваши с ним судьбы должны быть глубоко и неразрывно связаны, и он тоже должен быть предан тебе всем сердцем. Вы оба должны быть готовы посвятить друг другу годы, отдать друг за друга жизнь или даже душу».

И этот человек – Чу Ваньнин?

Да как им мог оказаться Чу Ваньнин?!

Невозможно, совершенно невероятно! Да разве Мо Жань готов посвятить Чу Ваньнину годы, отдать за него жизнь или даже душу? А Чу Ваньнин разве может быть предан ему всем сердцем? Должно быть, это какая-то нелепая шутка! Здесь точно какая-то ошибка. Наверняка с ларцом что-то не так, или, может быть, он бракованный!

Не успела еще утихнуть первая волна удивления, как Чу Ваньнин достал из «Чансянсы» спрятанное там оружие, и все пережили новое потрясение.

В этот раз поразился не только Мо Жань, но и остальные ученики. Даже Чу Ваньнин слегка изменился в лице.

Он держал в руке тонкую и изящную ивовую лозу, сияющую золотом столь ослепительно, что на лицах свидетелей происходящего заплясали яркие блики.

На миг все они потеряли дар речи.

В горле Мо Жаня застряло одно слово, никак не желавшее выходить наружу, но он в конце концов выплюнул его, сам не веря в то, что говорит:

– Тяньвэнь?

Глава 40

«Какого демона» этого достопочтенного

Внутри «Чансянсы» и правда лежала Тяньвэнь. Вернее, золотистая ивовая лоза, как две капли воды похожая на Тяньвэнь как формой, так и мельчайшими прожилками.

«Не заставляй же помнить о тебе, зеленой ивы веточки ломать».

Чу Ваньнин озадаченно передал лозу Мо Жаню, после чего сгустил в ладонях золотистое сияние и призвал Тяньвэнь. Сколько он ни сравнивал две лозы между собой, так и не смог найти ни одного отличия: они были зеркальными отражениями друг друга.

Никому и в голову не могло прийти, что такое возможно. Даже Мо Жань с трудом верил собственным глазам. Он, которого в прошлой жизни отхлестали Тяньвэнь не меньше тысячи раз, никоим образом не предполагал, что озеро Цзиньчэн одарит его точь-в-точь таким же божественным оружием.

Как же так вышло?

Все дружно повернули головы к Гоучэнь Шангуну. Тот, по-видимому, и сам был удивлен.

– Неужели в этом мире могут существовать сразу два духовных воплощения элемента дерева?

– Что вы имеете в виду, говоря «духовное воплощение элемента дерева»? – спросил Сюэ Мэн.

– А, сейчас объясню. В мире существует пять основных элементов[49], и все они прекрасно вам знакомы. Каждый совершенствующийся, взращивая духовное ядро, полагается на один либо на два из них. Тот же, кто проявляет особую чувствительность к тому или иному элементу, может стать его духовным воплощением. К примеру, божественная дева горы Ушань была духовным воплощением элемента земли. Однако, как правило, в одну эпоху каждый элемент имеет лишь одно духовное воплощение, и духовное воплощение элемента дерева в Поднебесной уже существует – много лет назад я преподнес его этому человеку.

С этими словами он перевел взгляд на Чу Ваньнина.

– Изначально, принимаясь за изготовление пяти высших божественных оружий, я думал выковать по одному для каждого элемента. С четырьмя все прошло гладко, и лишь божественное оружие с элементом дерева в горне разделилось на две части. Я понял, что такова воля Небес, и сделал каждую из двух ивовых ветвей самостоятельным оружием. Я, однако, был уверен, что две лозы ни за что не смогут найти себе хозяев в одну и ту же эпоху, поэтому отдал одну из них Цзи Байхуа, который сделал парчовый ларец и спрятал ее внутри, подальше от жадных и недобрых людских взглядов. Но я даже не думал, что…

Гоучэнь Шангун покачал головой. Он хотел было продолжить горестно вздыхать, но тут по ивовой лозе в руках у Мо Жаня побежали красноватые искры. Золотистое сияние начало постепенно менять свой цвет и в конце концов приобрело оттенок бушующего алого пламени.

Из-за череды недавних происшествий в мыслях Мо Жаня царила такая неразбериха, что думать о чем-то еще он уже был не в состоянии, а потому машинально воскликнул:

– А! Какого демона?!

Чу Ваньнин хотел остановить его, но не успел.

Они с Гоучэнь Шангуном с сожалением взглянули на Мо Жаня, и тот очень быстро понял причину этих взглядов. К тому моменту он и сам вспомнил: когда божественное оружие начинает сверкать и переливаться иным, нетипичным для него цветом, это означает, что оно признало своего хозяина и хочет, чтобы тот даровал ему имя…

К сожалению, было уже слишком поздно. На серебристой рукояти ивовой лозы медленно проявились четкие и ровные иероглифы «а цзяньгуй» – «а какого демона». Отныне и впредь его божественное оружие будет носить именно это имя.

– А-а-а-а! – закричал Мо Жань.

Хотя Ши Мэй и Сюэ Мэн ничего не знали о том, как божественное оружие обычно получает имя, они тут же обо всем догадались сами, просто наблюдая за происходящим. Сюэ Мэн схватился за живот, заливаясь таким неудержимым хохотом, что из его глаз даже хлынули слезы.

– И вправду, только ты мог придумать такое название для оружия! Ха-ха-ха… Хорошее, ничего не скажешь. У учителя – «тяньвэнь», «вопросы к небу», у тебя – «а цзяньгуй», «а какого демона», ха-ха-ха!

После того как Мо Жань получил свое божественное оружие, Сюэ Мэн и Ши Мэй тоже взяли себе по понравившемуся предмету: Сюэ Мэн – длинный двуручный чандао, а Ши Мэй – короткую флейту. Правда, ни у кого из них оружие так и не засияло каким-то иным цветом, очевидно пока не признавая их своими хозяевами и не желая им подчиняться.

Впрочем, это не имело значения. Придумать, как договориться с новым оружием, можно было и позже.

Все вернулись в поместье в прекрасном настроении, а когда наступил вечер, в павильоне Чунье был устроен роскошный пир. До этого никогда не приводивший в озеро Цзиньчэн смертных с поверхности Гоучэнь Шангун любезно пригласил Чу Ваньнина с учениками перед уходом провести ночь в его чертоге. Впервые принимая у себя людей, бог изо всех сил старался показать себя радушным хозяином и закатил шумный пир с вином и музыкантами, после которого все под приятным хмельком разошлись по опочивальням.

Гоучэнь Шангун велел слугам отвести гостей во флигели и приготовить все необходимое, дабы те могли хорошо отдохнуть и выспаться.

Гостевые пристройки находились совсем недалеко от священной оружейной. По пути вновь взглянув на гигантскую иву, ветви которой, казалось, доставали до неба, Мо Жань вспомнил о своем только что полученном оружии и, не удержавшись, призвал Цзяньгуй, чтобы внимательно ее рассмотреть.

«Не заставляй же помнить о тебе, зеленой ивы веточки ломать».

Что же такое понял тот бессмертный лис по имени Цзи Байхуа? Почему он произнес эту фразу? И что он пытался этим сказать?

Этим вечером Мо Жань выпил, и хмель мешал мыслям обрести четкость. Все, что он ощущал, – лишь бесконечное удивление. Если с «Чансянсы» все было в порядке, то как Чу Ваньнин смог открыть его?

Разумеется, Мо Жань терпеть не мог Чу Ваньнина. Что же касается их неразрывно связанных судеб… Нет, это просто какая-то глупая шутка.

Размышляя об этом, юноша обернулся и взглянул на своего учителя.

Неожиданно оказалось, что Чу Ваньнин в это же время тоже смотрел на него. Их взгляды встретились, и сердце Мо Жаня неожиданно затрепетало, словно его укололи чем-то тонким и острым. Душа наполнилась одновременно горечью и таинственной сладостью, и, не успев даже осмыслить, что он собирается сделать, Мо Жань взял и широко улыбнулся Чу Ваньнину. Этот душевный порыв, однако, продлился лишь мгновение, и юноша тут же пожалел о своем поступке.

Ясно же, что Мо Жань испытывал к Чу Ваньнину неприязнь. Но почему же всякий раз, когда он глядел на своего наставника, у него на душе становилось так уютно и спокойно?

На улыбку Мо Жаня Чу Ваньнин ответил каменным выражением лица. Зато, увидев, что юноша держит в руках Цзяньгуй, наставник на минуту задумался, а потом тоже призвал Тяньвэнь и подошел к ученику.

Цзяньгуй, судя по всему, обладала весьма дурным нравом. Почуяв приближение другого могучего оружия с духовной сущностью элемента дерева, лоза принялась потрескивать и бешено разбрасывать вокруг багряные искры, которые, вырываясь целыми снопами, долетали даже до Сюэ Мэна. Казалось, Цзяньгуй страстно жаждет побороться и показать, кто тут самый сильный.

Тяньвэнь же в руках у Чу Ваньнина, казалось, тоже ощутила присутствие собрата и была полна решимости вступить в бой, однако, переняв сдержанность своего хозяина, продолжала испускать ровный, чуть усиливающийся со временем золотистый свет, совершенно непохожий на буйные вспышки Цзяньгуй. Видя, что хозяин не собирается ее останавливать, Тяньвэнь вовсю засияла ослепительным светом, будто решив продемонстрировать Цзяньгуй, с какой сдержанностью должно откликаться на вызов выдающееся божественное оружие.

Два божественных оружия, созданных из одной ветви.

Одно – совсем молодое и зеленое, только вступившее на свой путь. Другое – опытное, закаленное во множестве боев.

Одно разбрызгивало во все стороны огненно-алое сияние и подрагивало от нетерпения, будто разгорячившийся желторотый юнец; другое же разливало вокруг ровное золотистое сияние, походя на сдержанного и гордого мастера, что стоит на самой вершине и высокомерно глядит вниз на всех остальных.

Чу Ваньнин посмотрел на ивовую лозу в своих руках и ненадолго погрузился в раздумья, после чего взглянул на Цзяньгуй из-под длинных ресниц и позвал:

– Мо Жань.

– Да, учитель?

– Возьми свою… – Чу Ваньнину было стыдно произносить вслух ее имя, поэтому он, помедлив, решил назвать ее иначе: – Возьми свою ивовую лозу, и попробуем сразиться.

В голове у Мо Жаня и так была каша. Он изо всех сил пытался хотя бы заставить ее деятельно побурлить, но так и не придумал, как избежать схватки с учителем.

Сжав пальцами переносицу, юноша горько улыбнулся.

– Прошу вас, учитель, не шутите так, пощадите меня!

– Я дам тебе фору в три удара.

– Но я никогда раньше не сражался ивовой лозой!

– Десять ударов.

– Но…

Не тратя времени на пустую болтовню, Чу Ваньнин взмахнул ослепительно вспыхнувшей золотом Тяньвэнь, и та, со свистом разрезав воздух, понеслась прямо на Мо Жаня! Страх перед Тяньвэнь настолько глубоко укоренился в душе юноши, что он смертельно побледнел и тут же вскинул руку с Цзяньгуй, отбивая удар. Столкнувшись, две лозы взмыли ввысь, прорываясь сквозь водную толщу, будто два сцепившихся водяных дракона, и высекая яркие искры, то красные, то золотые.

Несмотря на то что Мо Жань не умел обращаться со столь специфическим оружием, ему хватило знания тех приемов, что он подглядел у Чу Ваньнина, достаточно долго наблюдая за тем, как тот сражается. Кроме того, Мо Жань был необычайно талантлив, поэтому хоть и с трудом, но все же отражал атаки наставника.

Они обменялись несколькими десятками ударов посреди холодного двора. Хотя Чу Ваньнин сражался не в полную силу, Мо Жань замечательно проявил себя и превзошел все ожидания своего наставника.

Золотая Тяньвэнь и алая Цзяньгуй плясали высоко в заменявших небо озерных водах, атакуя друг друга с удивительным изяществом. Их жестокая схватка расцвечивала воду яркими вспышками, поднимала яростные волны. В конце концов красная и золотая лозы сплелись воедино, будто не желая разлучаться, и стало ясно, что их силы равны.

В глазах Чу Ваньнина мелькнуло восхищение, но утомленный борьбой и пытавшийся отдышаться Мо Жань ничего не заметил.

– Возвращайся, Тяньвэнь, – велел Чу Ваньнин.

Еще мгновение назад такая свирепая, золотая лоза тут же утихла и, растаяв в воздухе, будто лед по весне, россыпью ярких бликов, послушно вернулась к Чу Ваньнину и втянулась в его ладонь. Цзяньгуй, потрескивая, все еще упрямо полыхала в руке Мо Жаня.

Тяжело дышащий юноша сел прямо на илистый песок и с обидой протянул:

– Все, я так не играю! Учитель, вы просто измываетесь надо мной.

– Но я же дал тебе фору в десять ударов, – ответил Чу Ваньнин.

– Да разве этих десяти ударов было достаточно? Сто – еще куда ни шло! – нахально завопил Мо Жань. – Ох, мои руки, рученьки мои, они сейчас просто отвалятся! Ши Мэй, а Ши Мэй, помоги мне, скорее разотри их!

Так он и продолжал шутливо трещать о том, как у него все болит, пока Сюэ Мэн осыпал его насмешками, а Ши Мэй привычно пытался их примирить.

Только Чу Ваньнин молчал, тихо глядя на своих учеников.

Возможно, это был лишь обман зрения, обязанный игре света в холодных зеленоватых водах, но уголки губ Чу Ваньнина слегка приподнялись, будто те желали сложиться в едва заметную ласковую улыбку. Это длилось всего мгновение; затем Чу Ваньнин развернулся и, заложив руки за спину, стал глядеть на пелену тонких ветвей огромного пустотелого дерева, сам не зная, какие мысли крутились у него в голове в тот момент.

Настала ночь. Мо Жань сидел в отведенной ему комнате, где пол был посыпан чистым белым песком, а по выкрашенным в синий цвет стенам благодаря наложенному на них заклятию то и дело пробегали яркие блики света, будто по настоящим волнам. Жемчужная занавеска мягко колыхалась на ночном ветру, влетавшем в приоткрытое окно. Стоявший на столе светильник, сделанный из светящейся жемчужины, заливал комнату теплым, спокойным светом.

Посреди комнаты стояла большая морская раковина, застеленная мягким шелковистым атласом. Удобно устроившись на этой постели, Мо Жань вновь призвал Цзяньгуй и принялся было внимательно изучать ее, однако из-за сильной усталости почти сразу уснул – с лозой в руках.

Цзяньгуй лежала у него на груди, испуская бледное красное свечение. Казалось, будто она погружается в дрему вслед за своим хозяином…

Мо Жань не знал, как долго он спал. Первым, что он ощутил после пробуждения, был обжигающий холод, а вслед за этим запястье пронзила острая боль.

Он сделал глубокий вдох и не спеша сел, придерживая голову руками. По мере того как сознание возвращалось к нему, непонятная боль в запястье становилась все острее. Взглянув на руку, Мо Жань с удивлением обнаружил на запястье невесть откуда взявшийся порез с уже запекшейся поверх кровью.

Что произошло?

Где это он оказался?

Мо Жань широко распахнул глаза.

Окончательно очнувшись, он понял, что находится в совершенно незнакомой темной комнате с каменными стенами. Через прорубленное в потолке крошечное вытяжное отверстие внутрь проникал холодный зеленоватый свет, но его едва хватало, чтобы осветить эту тесную комнатушку шириной менее одного чи. Темно-серые, скользкие от влаги каменные стены таинственно поблескивали в этом неверном свете.

Глава 41

Этот достопочтенный вновь попал под действие чар

Комната, больше напоминавшая тюремную камеру, была устроена очень просто: с трех сторон – каменные стены, а с четвертой – решетка, сияющая алым светом наложенного заклинания. Из мебели в комнате было лишь примитивное каменное ложе, застеленное соломой.

На этом ложе и лежал Мо Жань, скованный по рукам и ногам позвякивающими при каждом движении железными цепями. Юноша, однако, сделал еще одно гораздо более неприятное открытие: его духовная сила оказалась запечатана каким-то заклятием, поэтому у него не было никакой возможности вырваться на свободу. Пока Мо Жань, изнывая от тревоги, обдумывал свое положение, тишину вдруг разрезал громкий скрип. Он повернул голову и увидел, как в камеру вошли двое хвостатых слуг.

– Эй, вы! – тут же сердито закричал взволнованный Мо Жань. – Вы, кучка помешанных! Что здесь, в конце концов, происходит? Что вы собираетесь делать? Где мои спутники и где Гоучэнь Шангун? Эй! Я к вам обращаюсь!

Однако, как бы он ни надрывал горло, браня хвостатых морских жителей на чем свет стоит, те как будто его не слышали. Ступая друг за другом, они внесли в камеру нечто завернутое в рыжий лисий мех. Судя по форме свертка, внутри был человек. С полным безразличием на лицах слуги дотащили сверток до каменного ложа и опустили на солому.

Мо Жань продолжал злобно рычать на них:

– Вы, ничтожные угри…

– Чего расшумелся? – наконец презрительно огрызнулся один из слуг. – Ты же обладаешь духовной сущностью элемента дерева, тебе это не нанесет никакого ущерба.

– Ущерба? – холодно усмехнулся второй. – Да он получит гораздо больше, чем мог рассчитывать!

Мо Жань был вне себя от ярости.

– Да чего вам от меня надо? Зачем меня заперли здесь? И что вы притащили ко мне на кровать?

– Что мы притащили? – переспросил один.

– Самого важного для тебя человека, разумеется, – пояснил второй.

– Мы хотим посмотреть, что ты выберешь: спасти себя или защитить его.

– После этой ночи ты сам поймешь, почему уважаемый бог так старался, устраивая все это, хе-хе.

Затем они развернулись и вышли. В камере воцарилась мертвая тишина.

Скованный по рукам и ногам Мо Жань не мог пошевелиться. Пленник потерял чувство времени и не знал, сколько часов или минут он лежал на этом каменном ложе. Он пробовал бороться, прилагая все силы, но лишь стер запястья и лодыжки в кровь – освободиться из оков ему так и не удалось.

Тяжело дыша, Мо Жань повернул голову вбок и взглянул на лежащего рядом человека. Тот был с головы до ног туго завернут в лисью шкуру, и лишь одна тонкая прядь длинных черных волос выбилась из-под меха наружу. Мо Жань в смятении разглядывал ее, чувствуя, как колотится сердце.

Он понятия не имел, с какой целью Гоучэнь Шангун сыграл с ними эту злую шутку, но был уверен, что смешного во всем этом мало и ничего хорошего ожидать не приходится. Ладно, если бы под ударом оказался он один, это еще ничего, но разве можно оставаться спокойным, зная, что в эту опасную ситуацию попал и его друг Ши Мэй?

Мо Жань, конечно, был тот еще фрукт, но он всегда хотел защищать Ши Мэя, а не подвергать его риску. Не имеет значения, какими грязными методами воспользуется Гоучэнь Шангун для достижения своих целей: когда Ши Мэй очнется, Мо Жань точно не станет причинять ему боль. В тишине, продлившейся, казалось, целую вечность, Мо Жань внезапно услышал, как лежавший рядом человек проснулся и тихонько зашевелился.

Мо Жань повернул к нему голову и сипло произнес:

– Ши…

«Мэй» замерло у него в горле, так и не вырвавшись наружу. Мо Жань нервно сглотнул, дернув кадыком, и сказал совсем другое:

– Учитель?

Учитель?

Мгновение назад юный бессмертный господин Мо твердо и непоколебимо верил в силу своих убеждений, но, как только он увидел лицо, выглянувшее из-под лисьей шкуры, все стены в его душе, с таким трудом возведенные вокруг ее темнейшей части, с оглушительным грохотом рухнули.

Все слова, что Мо Жань говорил себе – что будет защищать, что не обидит и ни за что не ранит, – теперь бесчисленными пощечинами хлестали его по лицу, одна другой звонче.

Лицо Мо Жаня позеленело.

Теперь он был совершенно уверен в том, что все, кто жил на дне озера Цзиньчэн, и Гоучэнь Шангун в первую очередь, были просто жалкими слепцами!

Чу Ваньнин – самый важный человек в его жизни?

Тьфу!

Сперва тот лис, теперь эти змеехвостые… Да с чего они все решили, будто самым дорогим человеком для него, Мо Вэйюя, был именно Чу Ваньнин?

Полный вздор!

Душа юного бессмертного Мо была переполнена праведным негодованием, однако он не мог выдавить из себя ни слова, лишь смотрел застывшим взглядом на медленно поднимавшиеся веки Чу Ваньнина.

Какой ужас.

Кажется, Мо Жань даже услышал треск, с которым в его голове что-то переломилось.

Еще мгновение – и на развалинах в его душе заплясали языки пламени, поднимая в небо вонючий дым, смешанный с черным пеплом. Ему стало жарко.

Обжигающе жарко.

Словно огромный огнедышащий дракон вдруг взмыл в тихие ночные небеса или из молчаливых глубин внезапно вырвался поток раскаленной магмы, сопровождаемый бушующим пламенем.

И все его хладнокровие и голос рассудка, с которым едва удалось договориться, смел яростный огонь; разумные мысли превратились в едва различимые обгоревшие тени…

Мо Жань и сам не предполагал, что все может так обернуться.

Глаза Чу Ваньнина, обычно глядящие холодно и сурово, сейчас были затуманены сном. Этот томный, утративший ясность взгляд наводил на мысли о бамбуковой роще после прошедшего дождя, где тысячи мокрых листьев лениво шуршат на ветру, укрытые пеленой сырого тумана.

Чу Ваньнин медленно сел на каменном ложе. Судя по выражению лица наставника, что-то управляло его сознанием. Рыжий лисий мех соскользнул с его плеча, и стало видно, что плечи и спина Чу Ваньнина были покрыты лиловыми кровоподтеками, как будто его жестоко избили.

Как… как такое могло случиться?

Мо Жань почувствовал, что вот-вот свихнется.

Кто это сделал?

Кто посмел поднять руку на его учителя Чу Ваньнина…

Каждая косточка в теле Мо Жаня дрожала от гнева, а в жилах яростно клокотала кровь.

Это же великий заклинатель!

Кто посмел проявить к нему жестокость?

Это же его…

Мо Жань обезумел от ненависти. Единственное, что сейчас видели его глаза, – кровоподтеки, изрисовавшие спину Чу Ваньнина вдоль и поперек.

– Учитель!

Чу Ваньнин же, будто не слыша его хриплого, искаженного яростью низкого голоса, тяжело опустил ресницы, будто марионетка, подчиняющаяся воле кукловода.

Глаза Мо Жаня налились кровью, готовые вылезти из орбит. Он резко дернулся, пытаясь подняться, но натянувшиеся цепи тут же потянули его обратно, вынудив тяжело рухнуть на каменное ложе.

– Кто это…

Не в силах больше сдерживаться, Мо Жань безумно взревел, будто запертый в клетке зверь:

– Кто сделал это с вами? Я убью его! Убью!

Ему было плевать, сделал ли это Гоучэнь Шангун или сам Небесный император, бог, демон, злой дух или даже Будда.

Он – Владыка, попирающий бессмертных! Кто осмелился дотронуться до его учителя и ранить его? В свое время Чу Ваньнин проиграл и подчинился ему, так что его жизнь целиком и полностью принадлежит Тасянь-цзюню, и лишь он один имеет право бить его, казнить или миловать! Пусть сейчас он заперт в этом юном теле, в душе он остался повелителем мира людей. Кто посмел тронуть принадлежавшего ему человека? Принадлежавшего ему, Мо Вэйюю, Владыке, попирающему бессмертных!

– Мо Жань!

Кажется, кто-то звал его.

Однако Мо Жань, чья душа была охвачена неистовым пламенем ярости, сейчас плохо соображал и подумал, что ему послышалось.

– Мо Жань!

Он убьет их всех. Никакой пощады! Где Цзяньгуй? Куда делась вся его духовная сила? Почему не получается призвать ивовую лозу?

Мо Жань сходил с ума.

Величайший позор и оскорбление. Неугасимая ярость. Эту обиду можно смыть лишь кровью! Ничто не сможет потушить пламя этой ненависти!

Кто посмел так ранить Чу Ваньнина? В прошлом всем, кто косо смотрел на Юйхэна Ночного Неба, Мо Жань выкалывал глаза, а потом вдобавок заставлял их съесть! Но сейчас…

– Мо Вэйюй!

Да кто там так настойчиво выкрикивает его имя?

Впрочем, голос звучал знакомо. Похоже, он где-то уже его слышал…

Погодите-ка. Кажется, он его слышал довольно часто.

Обладатель этого голоса постоянно был рядом, долгие месяцы и годы…

– Мо Вэйюй, а ну приди в себя! Ты сошел с ума? Что ты там делаешь?

Мо Жань резко открыл глаза.

Повернув голову туда, откуда доносился голос, он увидел, что за решеткой камеры стоит некто в одеждах белее снега и буравит его пронзительным, полным беспокойства взглядом из-под напряженно сомкнутых бровей, явно готовый убивать. Кто, как не Чу Ваньнин, это мог быть?

– Учитель! – крикнул Мо Жань.

Но тогда кто лежит рядом с ним?

Мо Жань резко повернул голову и едва не умер от ужаса! Это был вовсе не Чу Ваньнин, а мертвое чудовище с телом человека и лисьей мордой!

Даже учитывая, что это явно была какая-то нечисть, определение «мертвый» вполне ему подходило. Существо, почти лежавшее на Мо Жане, совершенно точно не было живым: пустые, остекленевшие лисьи глаза, пепельно-серая кожа, окоченевшее, безжизненное тело.

Мо Жаня едва не стошнило от осознания того, что он, попав под действие чар, купился на трюк, приняв это за Чу Ваньнина.

– Да что здесь, в конце концов, происходит? – воскликнул он с изменившимся лицом.

Чу Ваньнин по-прежнему стоял по ту сторону решетки, зажав двумя пальцами бумажный талисман. Глядя на мертвого лиса, который больше не двигался, Мо Жань догадался, что этот талисман Чу Ваньнин сорвал именно с трупа, и притом в самый последний момент, применив заклинание на расстоянии. Как только Чу Ваньнин ударил по талисману сгустком духовной энергии, оттуда вдруг хлынула струя темно-красной крови; затем послышался ужасающий вой, и талисман в одно мгновение стал пеплом.

Чу Ваньнин разжал руку. Кружившийся в воздухе пепел медленно собрался в его ладони, постепенно сгущаясь, и превратился в черный камень для вэйци. Чу Ваньнин глядел на него, и его лицо суровело с каждым мгновением.

– Это и правда «Партия Чжэньлун»… – пробормотал Чу Ваньнин.

Внезапно он вскинул глаза на Мо Жаня и спросил:

– Что Ши Минцзин чаще всего готовит для тебя, когда ты болен? Говори!

– А? Э-э-э…

В голове Мо Жаня, пережившего за короткое время слишком много потрясений, царил полный беспорядок.

– А вы… вы почему об этом спрашиваете?

– Быстро отвечай на вопрос! – сурово потребовал Чу Ваньнин.

– Пельмени.

Лишь тогда лицо Чу Ваньнина наконец несколько смягчилось, но его брови по-прежнему были нахмурены.

– Мо Жань, послушай меня. Этот Гоучэнь Шангун – ненастоящий, и никакой он не Повелитель оружия. Этот человек мастерски использует иллюзии и владеет одной из трех величайших запрещенных техник – «Партией Чжэньлун». Вот почему я был вынужден проверить тебя: ты тоже мог оказаться одной из созданных им иллюзий.

Мо Жань едва не разрыдался от обиды.

– Но если я иллюзия, зачем заковывать меня в цепи?

– Я сейчас тебя освобожу.

Мо Жань энергично закивал, а потом задал другой вопрос:

– Спасибо, учитель! А где Ши Мэй с Сюэ Мэном?

– Как и ты, они попали под действие одурманивающего снадобья, подмешанного в вино, и были заперты, но в другом месте.

Заметив ужас в глазах Мо Жаня, Чу Ваньнин поспешил добавить:

– Не беспокойся, с ними все в порядке. Я не знал, какая опасность могла таиться здесь, поэтому велел им ждать снаружи. Ты увидишься с ними, как только мы выберемся отсюда.

Мо Жань не стал выспрашивать подробности о «Партии Чжэньлун», но в этом и не было необходимости.

Это была одна из трех сильнейших и самых печально известных запрещенных техник мира совершенствующихся.

Как можно понять из названия, смысл «Партии Чжэньлун» заключался в манипулировании людьми как камнями на доске при игре в вэйци. Игрок чаще всего даже не появлялся на поле боя лично; вместо этого он сидел в тени перед игровой доской и переставлял камни, заставляя живых людей, мертвецов и духов, зверей и птиц сражаться вместо себя. Попав внутрь «партии Чжэньлун», существо верно служило игроку до самой смерти, а если оно изначально было мертвым, то сражалось до тех пор, пока его тело не рассыпалось на части.

Мощь техники, однако, напрямую зависела от духовной силы игрока, как и то, какой объект мог быть выбран «камнем». Проще всего было управлять недавно умершими людьми и животными, чуть сложнее – умершими уже давно. Затем шли живые звери и птицы, а тот, кто достигал наивысшего уровня в этой технике, был способен брать под контроль живых людей.

Очень немногие в этом мире сумели достичь столь высокого уровня владения «Партией Чжэньлун». Однако к тому времени, как Мо Жань провозгласил себя императором, он уже овладел этой техникой в совершенстве. Тогда, вступив в смертельную схватку с Чу Ваньнином, Мо Жань расстелил на полу свиток длиной в сто чи и расчертил его тушью под игровое поле, а потом заполнил его множеством камней, собрав непобедимое войско.

В той битве пали несколько сотен тысяч его «камней». Тысячи птиц взмывали в небо, застилая своими крыльями само солнце; водяные драконы вырывались из морских глубин, гоняя по океанам бушующие волны. Тогда Мо Жань призвал несметное количество зверей и птиц, а также собрал целую армию из послушных ему живых людей. Пожалуй, битву, подобную той, не увидеть и в мире вечно сражающихся асуров.

Очевидно, лежащий рядом с Мо Жанем лисий труп был одним из «камней» в чьей-то «партии Чжэньлун», на который вдобавок наложили еще и обманывающее глаза заклятие.

Одна из легенд гласила, что, когда основатель древнего лисьего рода из страны Цинцю умер, его шкуру разделили на сорок девять разных по размеру частей и каждая из них стала драгоценной реликвией. Если на кусок этой шкуры пролить каплю крови, а потом завернуть в нее какой угодно предмет, хоть трухлявую щепку, для того, чьей кровью окропили шкуру, этот предмет будет выглядеть точь-в-точь как самый дорогой для него человек.

Лисий труп был завернут в один из таких сорока девяти кусков. Впрочем, обманывающее заклятие действовало лишь против того, чьей кровью была пропитана шкура. В глазах всех прочих трухлявая щепка ею же и оставалась.

На освобождение Мо Жаня ушло совсем немного времени. К тому моменту, как Чу Ваньнин высвободил юношу из кандалов, он успел в общих чертах описать ему положение дел и перечислить причины произошедшего.

Однако Мо Жань кое-что недопонял, а потому не преминул спросить:

– Учитель, а откуда вы знаете, что Гоучэнь Шангун – ненастоящий?

Часть девятая

Сломана ветвь и ранено сердце

Глава 42

Этот достопочтенный слегка запаниковал

‒Будь это настоящий Гоучэнь Шангун, ему бы хватило сил на то, чтобы управлять живыми, а не одними лишь мертвецами, не так ли? – ответил Чу Ваньнин. – Конечно, сила этого человека велика, но до бога ему еще далеко.

Довод звучал убедительно.

– Выходит, вы поняли, что этот человек – самозванец, лишь когда увидели этого… дохлого лиса? – уточнил Мо Жань.

– Нет, – покачал головой Чу Ваньнин.

– Но что же тогда натолкнуло вас на мысль…

– Помнишь, о чем спросил меня этот Гоучэнь, когда впервые увидел?

Мо Жань ненадолго задумался, после чего ответил:

– Кажется, он поинтересовался, как поживает ваше божественное оружие.

– Верно, – кивнул Чу Ваньнин. – Я не скрывал ауру своего божественного оружия, и любой мог легко почувствовать ее, если бы приложил небольшое усилие. Однако он, утверждавший, что является Повелителем тысячи клинков, не увидел внутренним взором, что у меня при себе имелось не одно оружие из озера Цзиньчэн, а два. Уже тогда во мне зародились сомнения, но мы пришли к озеру за оружием, так что я не стал ничего говорить, просто все это время держал ухо востро, а потому не попался в его ловушку.

– Но… если он не Гоучэнь Шангун, то как же он кует божественное оружие?

– Во-первых, то, что божественное оружие кует именно Гоучэнь Шангун, – лишь легенда. Никому доподлинно не известно, откуда на дне озера Цзиньчэн столько оружия, так что нельзя с уверенностью утверждать, будто его изготовил именно он. Во-вторых, этот человек просто взял с полки оружие и предложил его вам. Мы не можем знать наверняка, принадлежит оно ему или нет. Кроме того, тщательно осмотрев оружие Сюэ Мэна и Ши Мэя, мы поняли, что это подделки.

– Подделки? – изумленно переспросил Мо Жань.

– Да.

Пару мгновений ошеломленный Мо Жань молчал, а потом вдруг сделал следующий вывод:

– Получается, и Цзяньгуй…

– Цзяньгуй – настоящая, – возразил Чу Ваньнин. – Однако цель этого человека, разумеется, заключалась не в том, чтобы просто вручить тебе оружие.

– Чего же он хочет? – спросил Мо Жань, с отвращением покосившись на лисий труп, лежавший на каменном ложе. – Сперва потратил столько усилий, чтобы заманить нас в ловушку, а потом выкинул такой тошнотворный трюк. Что ему нужно?

– Ты, – просто ответил Чу Ваньнин.

– А?

– Твои слова верны, но только наполовину. Этот Гоучэнь потратил много сил, чтобы заманить в ловушку не нас, а тебя.

Мо Жань выдавил из себя нервный смешок.

– Но зачем я ему понадобился? Я же молодой дуралей.

– Я еще не встречал дуралеев, способных сформировать духовное ядро всего за год, – отрезал Чу Ваньнин.

Мо Жань хотел было что-то ему ответить, но вдруг оцепенел.

Чу Ваньнин только что… похвалил его?

От осознания этого сердце Мо Жаня забилось быстрее. С расширившимися от изумления глазами он уставился на наставника и еще долго на него таращился, прежде чем наконец моргнул. На щеках Мо Жаня, всегда гордившегося своим хладнокровием, выступил легкий румянец.

Впрочем, Чу Ваньнин не смотрел в его сторону, продолжая бормотать себе под нос:

– Более того, Тяньвэнь и Цзяньгуй, похоже, как-то связаны с той ивой на заднем дворе. Я читал в одной древней книге о том, что Гоучэнь Шангун, спускаясь в мир смертных, взял с собой из небесных чертогов три ивовые ветви. Та книга, однако, была сильно повреждена, и я так и не смог узнать, что стало с теми тремя священными ветвями. – Он помедлил. – Если легенда правдива, то, вероятно, Тяньвэнь, Цзяньгуй и та старая ива – это как раз те самые три ветви. Две из них стали божественным оружием, а третья, воткнутая в песок на дне озера Цзиньчэн, выросла в могучего сторожа священной оружейной Гоучэня.

– Но какое отношение все это имеет ко мне? – спросил Мо Жань.

Чу Ваньнин покачал головой:

– Самое прямое. Пробудил Цзяньгуй именно ты.

– Неслучайно я это сказал тогда и повторю снова: «Какого демона?» – со вздохом проговорил Мо Жань.

– У меня есть предположение, что все планы этого человека как-то связаны с той огромной ивой. Пока что это единственный вывод, к которому я смог прийти, исходя из имеющихся у меня сведений, а строить иные догадки пока рано.

Хотя Чу Ваньнин лишь озвучил свои предположения, Мо Жань не сомневался: у такого умного человека даже догадки наверняка были весьма близки к истине.

Продолжая обдумывать услышанное, Мо Жань мчался вслед за наставником по темным коридорам. Попетляв по извилистым проходам и повернув несметное число раз, они наконец нашли выход из подземелья и без труда выбрались наружу, обойдя ничего не подозревающую стражу.

Выход из подземелья находился в том же дворе, где росла гигантская ива. Когда они наконец оказались на поверхности, перед глазами Мо Жаня предстало поистине ужасающее зрелище.

Под огромным деревом стояло четыре гроба. Один из них был пуст, а внутри трех других лежали Чу Ваньнин, Ши Мэй и Сюэ Мэн.

– Что все это значит? – воскликнул побледневший Мо Жань.

– Это гробы для «трупного жертвоприношения», – объяснил Чу Ваньнин. – Гляди: каждый из них обвивает лоза, другой конец которой соединен с ивой. Фальшивому Гоучэню был нужен только ты, поэтому, подмешав в наше вино сонное снадобье, он велел слугам отнести тебя в камеру, а нас троих положить в эти гробы, дабы дерево постепенно впитало все наши духовные силы. Это почти то же самое, что получать силу, высасывая людскую кровь.

Заметив, как скривился Мо Жань, Чу Ваньнин тут же добавил:

– Не волнуйся, Ши Мэй и Сюэ Мэн целы и невредимы. Притворившись, будто лежу без сознания, я дождался удобного случая и расправился с тремя стражниками, охранявшими гробы. Тела, которые ты видишь, принадлежат именно им.

Наставник произнес это совершенно будничным тоном, но Мо Жань не удержался и украдкой бросил на него короткий взгляд. Уложил трех здоровых стражников? «Дождался удобного случая и расправился» – эти слова Чу Ваньнина могли означать только то, что он бесшумно убил всех троих одним ударом.

Насколько же силен этот человек?..

С тех пор как Мо Жань и Чу Ваньнин в последний раз сходились в схватке на равных, прошло столько лет, что юноша, услышав его фразу, погрузился в глубокую задумчивость. Перед глазами вновь промелькнул знакомый образ: потрясающая своим величием фигура в снежной пелене, голова, слегка склоненная набок, и глаза, сияющие, будто звезды.

– Что такое? – спросил Чу Ваньнин, видя, что Мо Жань глубоко о чем-то задумался.

Мо Жань тут же очнулся и торопливо ответил:

– Нет, ничего.

Чу Ваньнин молчал, испытующе глядя на него.

– Просто мне показалось удивительным то, как учителю удалось сделать стражников похожими на себя, Ши Мэя и Сюэ Мэна.

– Всего лишь простенькая иллюзия, – холодно улыбнулся Чу Ваньнин. – Раз даже фальшивому Гоучэню такое по силам, неужели я не смогу так же? Пока тела стражников лежат в гробах, никто нас не хватится. Отплатим фальшивому Гоучэню его же монетой.

Мо Жань лишь молча кивнул.

Оставаться у дерева было опасно, поэтому, чуть передохнув, они тут же двинулись дальше. Однако, добежав до места, где Чу Ваньнин условился встретиться с Ши Мэем и Сюэ Мэном, они не увидели там ни души.

С лица Мо Жаня тут же сошла вся краска.

– Где Ши Мэй?

На лице Чу Ваньнина тоже отразилось беспокойство. Не ответив, он поднял безымянный палец, и его кончик тут же засиял золотистым светом. Он собрался найти своих учеников с помощью висящих у них на поясах цветов яблони, которые он дал им перед подъемом на пик Сюйин.

Спустя несколько мгновений сияние погасло, и Чу Ваньнин, тихо выругавшись, произнес:

– Вероятно, произошло что-то непредвиденное – к примеру, появились стражники, – и они, спасаясь, покинули поместье, после чего направились к рыночной площади. Пойдем посмотрим, где они.

Таким мастерам, как Чу Ваньнин и Мо Жань, не стоило никакого труда избежать встречи со стражниками. Перескочив через высокую ограду поместья, они помчались в сторону рынка, по которому днем ранее их водил Гоучэнь Шангун.

Обычно под водой нельзя наблюдать смену дня и ночи, но со дна озера Цзиньчэн был виден как восход солнца, так и заход луны. Сейчас ночь как раз начала отступать, и на востоке медленно занимался рассвет.

Мо Жань еще издалека увидел рынок, в столь раннее время уже наполненный шумом оживленно снующих по нему толп, и немного расслабился. По-видимому, Ши Мэй с Сюэ Мэном были в безопасности, иначе здесь бы не царило такое спокойствие.

Правда, выражение лица Чу Ваньнина по какой-то причине оставалось тревожным, и это не предвещало ничего хорошего. Не проронив ни слова, он подхватил Мо Жаня под руку и притянул ближе.

– Что случилось, учитель?

– Держись рядом.

– Почему?

– Не уходи далеко. – В голосе Чу Ваньнина, несмотря на его обычное внешнее хладнокровие, слышались виноватые нотки. – Ши Мэй с Сюэ Мэном пропали. Я боюсь, что если снова не услежу, то и ты…

Мо Жань видел, как его лицо слегка побледнело, будто он и впрямь беспокоился о его безопасности. Сперва юноша обомлел, а потом, подчинившись непонятному движению души, успокаивающим тоном пообещал:

– Я ни за что не пропаду. Пойдемте, учитель, нам нужно как можно скорее их найти.

С этими словами Мо Жань схватил Чу Ваньнина за руку и ринулся вперед, потянув его за собой.

Пальцы Чу Ваньнина слегка задрожали в его ладони, но эта едва заметная дрожь продлилась лишь миг, да и мысли Мо Жаня были слишком заняты Ши Мэем, так что он не придал этому значения, решив, что ему просто показалось.

– Маньтоу с начинкой из рыбьей крови, с пылу с жару!

– Кожа волшебной змеи шуайжань – наилучший материал для роскошного платья! Остались последние три чи, как распродам – придется ждать, пока я опять не полиняю!

– Краска для бровей из чернил каракатицы! Чернила свежайшие, ваш покорный слуга выплюнул их этим утром! Попробуйте – с этой краской ваши брови преобразятся! Ох, госпожа, куда же вы?

Рынок наводняли неутихающие выкрики торговцев, а от множества диковинных товаров разбегались глаза.

Мо Жань с улыбкой потянул Чу Ваньнина за собой, но, сделав пару шагов, внезапно понял, что что-то было не так. Резко остановившись, он широко распахнул глаза, ощущая, как кровь стынет в жилах.

Что-то не так!

С этим местом точно что-то не так!

Мо Жань оглянулся кругом. И правда…

Сидящий у лотка безголовый призрак торговал гребнями и косметикой. Положив кровоточащую голову себе на колени, он расчесывал на ней волосы, держа гребень двумя длинными ногтями, выкрашенными в алый цвет, и ласково приговаривал:

– Костяные гребни наилучшего качества! Купите один, господин.

Похоже, он был прав!

Каждый жест, выражение лица, каждое слово, произнесенное кем-либо на этом рынке, в точности повторяло то, что они видели и слышали вчера, когда были здесь с Гоучэнь Шангуном!

Мо Жань резко отскочил назад и врезался спиной прямо в грудь Чу Ваньнину. Немедленно вскинув голову, юноша прохрипел:

– Учитель, что же это…

Чу Ваньнин, казалось, уже давно ждал какого-то подвоха, но, когда он собственными глазами увидел подтверждение своим опасениям, его сердце ухнуло куда-то вниз, и он крепко ухватился за Мо Жаня.

– Как такое может быть? Что это? Иллюзия?

Чу Ваньнин покачал головой и после коротких раздумий вдруг медленно произнес:

– Мо Жань, не задумывался ли ты о том, что, раз на дне озера Цзиньчэн живет столько разных существ, многие из них наверняка встречали настоящего Гоучэня? Почему же в таком случае никто не распознал в этом человеке самозванца?

В лице Мо Жаня не было ни кровинки.

– И правда… Почему? – пролепетал он, трепеща от страха.

– Спрошу по-другому, – сказал Чу Ваньнин. – Представь себя на месте фальшивого Гоучэня, живущего на дне озера Цзиньчэн. Как бы ты мог заставить подводных жителей произносить нужные тебе слова, совершать нужные тебе действия, слепо тебе повиноваться и разыгрывать поставленный тобой спектакль?

Мо Жань вдруг все понял.

«Партия Чжэньлун»!

Черные и белые камни занимают свои места на игровой доске, и весь народ Поднебесной покоряется воле искусного игрока. Никто не знал истинной мощи этой запретной техники лучше Мо Жаня. Ответ едва не сорвался с его языка, но он краем глаза заметил взгляд Чу Ваньнина и тут же осекся. «Откуда юнец мог столько знать о запретных техниках и немедленно связывать происходящее с одной из них?» – вот о чем бы подумал наставник.

Поэтому Мо Жань лишь протянул:

– Это весьма сложный вопрос.

– Нет, – возразил Чу Ваньнин. – Ответ на него предельно прост.

Он помедлил, прежде чем добавить:

– Тебе для этого нужно было бы лишь, чтобы все они были мертвы.

Глава 43

Этот достопочтенный – жертва?

Прежде чем Мо Жань успел ответить, за его спиной внезапно раздался пронзительный крик, резанувший по ушам:

– Посторонитесь, посторонитесь! Пропустите меня!

Тот самый фубан?

Таща на спине груду тяжелых камней, насекомое из последних сил доползло все до той же лавки аптекаря и завопило:

– Не могу больше! Лекарь, скорее иди сюда и спаси меня!

Из лавки выплыл седовласый аптекарь, выглядящий совсем иначе, чем тот, которого они видели вчера. Его драконий хвост по всей длине искрился золотом, красиво переливаясь на свету, а длинные белые волосы, скрепленные на затылке простой заколкой без каких-либо украшений, ниспадали на плечи. Черты его лица, пусть и покрытого сетью морщин, были правильными: тонкая высокая переносица, ладный изгиб губ и пара золотистых глаз с поволокой. Нетрудно представить, каким красавцем был в молодости этот аптекарь.

Мо Жань замер.

Раньше все было по-другому. Куда делся тот аптекарь с лазурным хвостом?

Старик издалека взглянул в их сторону, но ничего не сказал. Подойдя к порогу, он наклонился и начал снимать камни со спины фубана.

Когда последний камень был снят, иллюзия оказалась разрушена. Фубан внезапно лопнул, забрызгав все вокруг гнилой кровью, которая расплылась в озерной воде красным туманным облачком. В то же время тела наводнявших рыночную площадь существ окаменели, а затем обмякли, и из них начала сочиться такая же вонючая кровь, вмиг превратившая воду озера в красную зловонную жижу.

Разлитый в озере алый туман быстро густел. Прошла пара мгновений, и Мо Жань с Чу Ваньнином уже не то что далекие предметы – даже пальцы собственной протянутой руки не могли разглядеть в этой багряной пелене.

– Мо Жань! – позвал Чу Ваньнин.

Юноша прекрасно его понял, наставнику больше не нужно было ничего добавлять.

– Не волнуйтесь, учитель. Я здесь.

Чу Ваньнин также был немногословен – возможно, потому, что язык у него не был хорошо подвешен. Помолчав немного, он добавил лишь:

– Будь осторожен.

В мутной от крови воде Мо Жань не мог видеть его лицо, выражение которого, разумеется, не изменилось бы, даже упади небо на землю, но зато хорошо слышал в его голосе искреннее беспокойство. В обычной жизни наставник редко проявлял душевную теплоту, видимо, поэтому сердце Мо Жаня словно опалило жаром.

Крепко сжав руку Чу Ваньнина, он ответил:

– Хорошо.

Они стояли спина к спине, не видя лиц друг друга, но прижимаясь так тесно, что каждый мог чувствовать, как другой дышит и как бьется его сердце. Положение становилось опасным, и Чу Ваньнин призвал Тяньвэнь. Мо Жань, к которому вернулась его духовная сила, последовал примеру наставника и призвал Цзяньгуй.

Вскоре после того, как каждый достал свое божественное оружие, Мо Жань вдруг воскликнул:

– Учитель, посмотрите туда!

Чу Ваньнин обернулся и у дверей аптекарской лавки, на том самом месте, где старик снимал камни со спины фубана, увидел несколько десятков невесть откуда взявшихся белых светящихся пятен разного размера. Продолжая держаться за руки, они с Мо Жанем подошли ближе и обнаружили, что свет исходит от тех самых камней, которые насекомое таскало на себе.

Оказалось, что седовласый аптекарь разложил камни в три аккуратных ряда. Каждый камень испускал мягкое, ровное сияние.

Постепенно в воде над камнями проявилась фигура того самого аптекаря.

– Кто вы? – спросил его Мо Жань.

Старик не ответил. Он посмотрел сперва на Чу Ваньнина, затем на Мо Жаня, а потом молча указал на лежащие перед ним камни.

– Вы хотите, чтобы мы взяли камни? – уточнил Мо Жань.

Аптекарь кивнул, а затем показал им один палец.

– Мы должны взять… только один?

Седовласый вновь кивнул и сразу покачал головой. Указал пальцем на Мо Жаня, а потом на Чу Ваньнина.

– Каждый должен взять по одному? – догадался Мо Жань.

Старик энергично закивал, после чего замер, уставившись на них двоих своими большими глазами.

– Учитель, стоит ли нам послушаться его? – спросил Мо Жань.

– Сделаем, как он сказал. В конце концов, ничего лучше мы пока не придумали.

Они подобрали с земли по камню. Однако стоило лишь пальцам коснуться его, как глаза тут же ослепил яркий свет и озерный мир стремительно закружился в разноцветном водовороте. Когда же картинка перед глазами вновь стала неподвижной, оказалось, что мешающий видеть зловонный алый туман исчез без следа.

Приглядевшись, они поняли, что перенеслись в священную оружейную!

– Учитель!

– Учитель! А-Жань!

Сюэ Мэн и Ши Мэй тоже оказались там. Увидев Чу Ваньнина, они кинулись к нему, испытывая одновременно и радость и страх. Чу Ваньнин, не ожидавший, что на камни будет наложено заклятие перемещения, все еще чувствовал легкую тошноту после того, как их покружило волчком. Приложив одну руку ко лбу, другой он продолжал крепко сжимать ладонь Мо Жаня.

Находясь на заполненной кровавым туманом рыночной площади, они с Мо Жанем ни на миг не отпускали руки друг друга.

Чу Ваньнин был наставником Мо Жаня, и из-за этого редко имел возможность прикоснуться к нему. В большинстве случаев он мог лишь стоять в стороне и наблюдать за проявлениями близости между своими учениками. Именно поэтому редкое ощущение человеческого тепла в ладони, которое было ему незнакомо, вызывало у Чу Ваньнина желание беречь его и дорожить им.

– Ши Мэй!

В тот самый миг, когда Мо Жань увидел Ши Мэя, его пальцы разжались сами собой, выпуская руку Чу Ваньнина. Пальцы наставника дрогнули, будто намереваясь удержать руку юноши.

Но была ли у него причина для такого поступка?

Чу Ваньнину не хватало смелости стремиться к человеческому теплу, и он не желал терять ни крупицы своей жалкой гордости.

Так что наставник просто стоял и смотрел, как Мо Жань счастливо улыбается, глядя на Ши Мэя, обнимает его так легко и естественно и поглаживает по волосам.

Чу Ваньнин опустил руку, чувствуя в равной степени смущение и стыд.

К счастью, по его неизменно бесстрастному лицу нельзя было понять, что творилось в его душе.

Должно быть, он просто был слишком стар для таких резких перемещений, оттого его грудь и сковало холодом.

Хорошо, что на его пальцах еще осталось немного тепла. Благодаря ему Чу Ваньнин смог медленно выпрямиться и привести себя в порядок, вернув привычное спокойствие как своему взгляду, так и выражению лица.

– Все нормально, учитель? Вы такой бледный…

– Все хорошо, – кивнул он Сюэ Мэну и, помедлив, спросил: – Вас тоже перенес сюда тот старик с драконьим хвостом?

Сюэ Мэн не успел ничего ему ответить, так как до них вдруг донеслось громкое бульканье. Обернувшись, Чу Ваньнин увидел, как в кузнечном горне вскипел расплавленный металл и изнутри сперва показалась половина чьего-то окровавленного лица, а затем и все истерзанное тело целиком!

Появившийся точно не был простым смертным или по крайней мере живым. Разве смог бы обычный человек выжить после купания в раскаленном металле? Этот же еще дышал, хотя все его тело было обуглено, а из-под лопнувшей кожи кое-где проглядывали кости. Скованный цепями по рукам и ногам, он не мог вырваться из кузнечного горна и испытывал невыносимые страдания.

Медленно подняв веки, человек обхватил одной рукой сложенную в кулак другую и по очереди поприветствовал каждого из присутствующих малым поклоном, взглядом моля их подойти ближе к горну. Пусть он не мог говорить, но был способен общаться и иным способом. Стоило ему взмахнуть своей рукой, на костях которой едва держались клочья плоти, как по бурлящей поверхности озера из жидкого металла вдруг побежали волны. Струйки металла поднимались в воздух и медленно закручивались в символы, застывая ровными рядами иероглифов какой-то древней письменности.

– Что это за знаки? – удивленно воскликнул Сюэ Мэн. – Почему я ни один не могу прочесть?

– Это древние письмена Цан Цзе[50]. Им я вас еще не обучал, – ответил Чу Ваньнин.

– И… что же там написано? – спросил Мо Жань.

Чу Ваньнин подошел ближе и, внимательно изучив надписи, сказал:

– Он… взывает о помощи.

По легенде, письмена Цан Цзе были языком Небес, и люди на земле почти утратили знания о них. Очень немногие умели читать эти знаки, и даже такой мастер, как Чу Ваньнин, не мог понять каждый символ, но зато улавливал общий смысл.

Чу Ваньнин еще некоторое время вчитывался в символы, после чего медленно дал примерный перевод:

– Здесь сказано, что он – дух этой ивы и его зовут Чжайсинь Лю, Плакучая Ива. Когда он был еще молодым саженцем, Гоучэнь Шангун принес его в мир смертных с седьмого из небес обители бессмертных. Позже Гоучэнь по неизвестной причине покинул этот мир, и с тех пор Чжайсинь Лю его больше не видел. Он даже не знает, жив ли Гоучэнь или уже мертв. Однако вне зависимости от того, где находился Гоучэнь Шангун, Чжайсинь Лю следовал его приказу и на протяжении сотен тысяч лет охранял озеро Цзиньчэн вместе с находившейся на дне священной оружейной. Мало-помалу дух этого дерева, подпитывающегося духовной энергией озера, развился настолько, что получил человеческое обличье. Дни летели за днями, и ничего нового не происходило до тех пор, пока однажды…

Чу Ваньнин внезапно остановился.

– Что такое? – спросил Мо Жань.

– Эти три иероглифа мне незнакомы. Думаю, это имя, – ответил Чу Ваньнин, указывая пальцем на сложные извилистые символы. – В общем, однажды этот человек спустился на дно озера Цзиньчэн. Он обладал большой силой, но был жестоким и злым. Убив всех обитателей озера, он стал управлять их телами с помощью техники «Партия Чжэньлун», а потом добрался и до Чжайсинь Лю.

– И этим человеком наверняка был тот самый фальшивый Гоучэнь! – воскликнул Мо Жань.

Стоило Чжайсинь Лю услышать слова юноши, как его глаза заблестели и он дважды кивнул, подтверждая его догадку.

– О, значит, я правильно угадал. – Мо Жань смущенно улыбнулся, почесывая в затылке. – Ха-ха… Вот уж не думал, что я такой умный.

Чу Ваньнин одарил юношу холодным взглядом и продолжил:

– Все эти годы Чжайсинь Лю провел в бессознательном состоянии и никогда не приходил в себя на хоть сколько-нибудь долгое время. К счастью, наступил момент, когда пробудились две другие ивовые ветви, что некогда были связаны с ним едиными корнями, – Тяньвэнь и Цзяньгуй. Беря от них силы, Чжайсинь Лю смог временно вернуть себе контроль над сознанием. В противном случае он бы, вероятно, уже потерял разум и убил всех присутствующих здесь господ.

Выслушав эти слова с некоторым недоверием и страхом, трое юных «присутствующих господ» дружно подняли головы и уставились на запертого в горне духа ивы, не зная, что сказать в ответ на это признание.

– Старейшина Лю… – начал Мо Жань.

– Старейшина Ива? – хмыкнул Сюэ Мэн.

– А как еще мне его звать? Плакучим Старейшиной? – Мо Жань раздраженно взглянул на Сюэ Мэна, прежде чем продолжить: – То, что я сейчас скажу, придется вам не по нраву. Дело в том, что в вашей истории кое-что не сходится.

Пусть Чжайсинь Лю и не мог говорить, он понимал, что говорит Мо Жань, и повернулся к нему лицом.

– Вы сказали, что фальшивый Гоучэнь контролировал ваше сознание, а потом вы смогли вернуть себе разум с помощью пробудившихся Тяньвэнь и Цзяньгуй, – продолжал рассуждать Мо Жань, – однако фальшивый Гоучэнь сам вручил мне Цзяньгуй. Неужели он не знал, к чему это может привести?

Чжайсинь Лю покачал головой, и надписи перед глазами Чу Ваньнина стали меняться.

– «Я – дерево из Небесного царства. Этот человек знает обо мне совсем немного и даже не подозревает, что божественное оружие может влиять на мое сознание. Он изучал три великих запретных техники и нуждался в моей силе. Но моя жизнь уже подходит к концу, и последние несколько лет он, объятый беспокойством, непрерывно продолжал искать способы продлить мое существование. Я же, напротив, не хочу жить. Я лучше умру, чем стану помогать ему. Жаль только, что он контролирует меня и я сам себе не подчиняюсь»…

Дочитав до этого места, Чу Ваньнин задумался.

– Поэтому он и привел Мо Жаня на дно озера Цзиньчэн, ведь этот юноша – воплощение духовной сущности элемента дерева. Фальшивый Гоучэнь наверняка лелеял надежду соединить духовную энергию Мо Жаня и Цзяньгуй воедино, а потом принести ее тебе в жертву.

Чжайсинь Лю кивнул.

Мо Жань же по-прежнему кое-чего не понимал, а потому спросил:

– Но ведь этот фальшивый Гоучэнь сам сказал, что в мире существуют два воплощения древесной духовной сущности и вы, учитель, одно из них. Почему же он поймал и заковал в цепи одного меня?

«С древнейших времен считалось, что чем моложе жертва, тем лучше она подходит для ритуала, а выбирать жертву для древесного духа спустя рукава тем более нельзя, – написал Чжайсинь Лю. – Кроме того, жертва должна быть сыта и напоена, и все ее плотские страсти должны быть удовлетворены, ведь лишить ее жизни необходимо в тот момент, пока ничего не подозревающая жертва пребывает на пике блаженства. Если не соблюсти данное условие, в сердце жертвы останутся сожаления, а сильная обида лишь ускорит мое увядание».

Его слова заставили Мо Жаня немедленно вспомнить того лиса-оборотня из тюремной камеры, что принимал облик Чу Ваньнина. Оказывается, все это было устроено лишь для того, чтобы удовлетворить его скрытые страсти. Так свиней откармливают на убой, чтобы мясо было вкуснее.

Заметив, как изменилось лицо Мо Жаня, Чу Ваньнин решил, что его мучает неизжитый страх. Решив отвлечь юношу, он спросил:

– О чем ты задумался?

– Ни… ни о чем таком.

Пару мгновений Чу Ваньнин ошеломленно глядел на него, а потом вдруг понял, о чем тот на самом деле думал. Наставник тут же закрыл рот и раздраженно отвернулся.

Какой там «неизжитый страх»! Да он унесся мыслями в туманные дали, едва услышав слова «плотские страсти», потакая своей жестокости.

Чу Ваньнин с возмущением взмахнул рукавами и, сохраняя на лице самое холодное из выражений, негромко, но осуждающе бросил:

– Настоящее бесстыдство.

Пока голова Мо Жаня была занята самими разными мыслями, земля под ногами внезапно содрогнулась.

– Что происходит? – испуганно воскликнул Сюэ Мэн.

Глава 44

Этот достопочтенный не желает быть у вас в долгу

Прежде чем Чжайсинь Лю успел ответить, его лицо скривилось от боли, и он обхватил голову руками, широко раскрыв рот в немом крике. Несмотря на то что дух ивы не мог издать ни звука, стоило посмотреть в его искаженное страданием лицо, заглянуть в его выпученные глаза, как начинало казаться, будто его душераздирающий вопль звучит прямо в ушах.

«Спасите…»

«Спасите… меня!»

Его губы жутко кривились, а сосуды в глазах лопались столь стремительно, что белки вскоре стали полностью красными. Если бы не удерживавшие духа цепи, он бы, пожалуй, уже рванулся прочь из горна и убил себя в приступе безумия.

«Умоляю вас… Скорее… Уничтожьте меня…»

Похоже, краткий период времени, когда Чжайсинь Лю мог контролировать свой разум, истекал. Вырвавшаяся из кузнечного горна струя темной энергии устремилась к телу духа ивы и принялась беспрерывно атаковать его. Зазвенели цепи, и во все стороны посыпались искры.

Чу Ваньнин быстро сориентировался в ситуации. Он стремительно вскинул рукава, прикрывая стоящих позади учеников, и с посуровевшим лицом спросил у Чжайсинь Лю:

– Как вас спасти?

Пусть медленно, но Чжайсинь Лю все еще мог управлять жидким металлом, струйки которого снова начали складываться в слова:

«Я вот-вот потеряю контроль над сознанием и, когда это произойдет, атакую вас, но вовсе не по своей воле. Я бессилен помочь вам и уже не успеваю дать подробные объяснения. Единственное, что я могу сделать, – это сообщить вам о техниках, которыми владею, и надеяться, что вы будете достаточно осторожны…»

Раскаленный металл отливал в воздухе все новые и новые строки.

«Всего я владею тремя техниками. Первая зовется “Сном о Нанькэ”[51]. Используя ее, я могу погрузить человека в сон, внутри которого он получит все, о чем мечтал, и останется в нем навсегда. Даже если духовная сила подвергшегося действию этой техники будет достаточно велика и он сможет осознать, что находится во сне, он все равно не захочет разрушать очарование и уснет навеки по собственной воле. Другая техника, “Искушение сердца”, ловит людей на алчности, используя объекты их желаний как наживку, после чего те готовы беспощадно убивать друг друга. Третья же, “Извлечение сердца”…»

Однако в тот самый момент его духовная сила иссякла, и он больше не мог писать в воздухе жидким металлом.

Секрет техники «Извлечение сердца» так и остался неизвестен.

Чжайсинь Лю пытался сопротивляться, но его тело вдруг разорвало изнутри, окутав горн облаком кровавой пыли. Он больше не мог повелевать раскаленным металлом, но сумел окунуть палец в кровь, намереваясь продолжить писать. Пара выпученных, судорожно подергивающихся глаз уставилась на Чу Ваньнина немигающим взглядом, показывая, что их хозяин не собирался сдаваться.

– Учитель! – Видя, что Чу Ваньнин собрался подойти ближе, Сюэ Мэн поторопился удержать его. – Не ходите туда, это может быть ловушкой!

Чжайсинь Лю не издавал ни звука, продолжая держать в воздухе вымазанный в крови палец. В его глазах стояли слезы.

– Вы хотите, чтобы я подошел? – спросил Чу Ваньнин.

Чжайсинь Лю медленно кивнул.

– Учитель, не надо!

Сюэ Мэн вновь кинулся останавливать его, но наставник повернулся к нему и покачал головой, после чего подошел к кузнечному горну и протянул руку.

Чжайсинь Лю, казалось, был тронут его доверием до глубины души. Окинув Чу Ваньнина пристальным взглядом, дух ивы, будто желая выразить свое уважение, из последних сил взмахнул руками с повисшими на них клочьями плоти, пытаясь сложить их в вежливый жест, а затем, превозмогая ужасную боль, схватил ладонь Чу Ваньнина и дрожащим пальцем написал:

«Вытяни жребий, разрушь кошмарный сон…

Ни в коем случае не… теряй… рассудок…

Сломай… кошмар… уничтожь… бедствие!»

Он не успел дописать иероглиф «бедствие» до конца. Тело Чжайсинь Лю внезапно начало терять очертания, оплывая, будто огромный ком грязи, и стремительно втянулось внутрь горна, пропав из виду.

Раздался грохот. Из горна вместе со струей раскаленного металла вырвалось девять алых огненных столбов, принявших форму драконов. Страшное зрелище вынудило Чу Ваньнина отступить, и огонь озарил его черные сведенные вместе брови.

В воздухе между бьющими вверх струями металла повисло четыре невесть откуда взявшихся нефритовых пластинки.

Вспомнив недавние слова духа ивы, Ши Мэй тут же предположил:

– Это и есть… тот жребий, о котором говорил Чжайсинь Лю?

Видя, что юноша собирается подойти ближе, Чу Ваньнин удержал его.

– Не подходи. Все держитесь позади – я буду первым.

– Учитель… – пробормотал Ши Мэй.

– Пока я здесь, все будет в порядке, – заверил наставник. – Вы все, не вздумайте рисковать. Сперва я вытяну жребий, а потом попробуете вы.

Чу Ваньнин произнес это совершенно равнодушным тоном, отчего казалось, будто он произносит лишь слова и за ними нет никаких глубоких чувств или переживаний. Однако стоило Мо Жаню услышать это, как его сердце вдруг пропустило удар, и очертания стоявшего перед ним Чу Ваньнина почему-то наложились на образ того бессердечного человека из его воспоминаний, что стоял и бесстрастно наблюдал за тем, как умирал его ученик.

Почему же в тот раз наставник, который, оказывается, способен произнести подобные слова, позволил своему ученику умереть?

Мо Жань вдруг осознал, что никогда не понимал Чу Ваньнина.

– Учитель… – не выдержав, тихо пробормотал он.

Не обращая на своих учеников никакого внимания, Чу Ваньнин поднял руку и вытянул жребий, представлявший собой тонкую пластинку из светло-желтого нефрита. Перевернув ее, он осмотрел другую сторону и негромко хмыкнул.

– Что такое? – спросил Сюэ Мэн.

– Жребий пуст, – ответил Чу Ваньнин.

– Как так? – озадаченно воскликнул Сюэ Мэн. – Дайте-ка я тоже попробую.

Каждый из них взял себе по одной пластинке. На тех, что достались Сюэ Мэну и Ши Мэю, тоже не было никаких надписей, зато Мо Жань, перевернув свою, широко раскрыл глаза от изумления.

– «Сосуд древнего дождя»?

Остальные трое тут же повернули к нему головы.

– Что еще за «сосуд древнего дождя»? – нахмурился Сюэ Мэн.

Мо Жань ткнул пальцем в свой нефритовый жребий:

– Тут так написано.

Сюэ Мэн подошел, чтобы посмотреть. Взглянув на надпись, он вдруг сердито крикнул:

– Тьфу на тебя! Ты что, прочел только те части иероглифов, которые знаешь?

– Это «кровавые часы», – вдруг произнес Чу Ваньнин.

Он понимал почти все символы языка Цан Цзе и не стал бы произносить вслух то, в чем не был уверен. Если он сказал, что на пластинке было написано «кровавые часы», значит, так оно и было.

– И что это значит? – непонимающе спросил Мо Жань.

Чу Ваньнин покачал головой.

– Понятия не имею.

Но тут, будто отвечая на вопрос Мо Жаня, откуда-то из-под купола крыши священной оружейной донесся глухой грохот, и сверху рухнули огромные песочные часы, потертые и покрывшиеся патиной. Они отличались от обыкновенных песочных часов лишь тем, что сверху на них был зачем-то установлен большой бронзовый крест.

Чу Ваньнин взглянул на часы, потом – на нефритовый жребий в руке Мо Жаня.

«Кровавые часы».

Догадка молнией пронеслась в голове Чу Ваньнина, мигом сообразившего, что на самом деле означало «тянуть жребий». Мгновенно изменившись в лице, он строго крикнул:

– Мо Жань, выбрось жребий, быстро!

Юноша не знал, почему должен это сделать, но послушался. Однако, попытавшись отбросить от себя нефритовую пластинку, Мо Жань понял, что она намертво пристала к его ладони и оторвать ее не представлялось возможным.

Тихо выругавшись, Чу Ваньнин ринулся к нему, собираясь забрать у Мо Жаня жребий и вложить ему в руку свой. Но в этот самый момент из потертых бронзовых часов внезапно вырвалось несколько десятков острых ивовых ветвей, устремившихся прямо к Мо Жаню!

– В сторону!

– Учитель!

– Учитель!

Кровь брызнула во все стороны.

В последний момент он успел отбросить Мо Жаня в сторону толчком ладони, и острые ветви пронзили тело Чу Ваньнина, будто рой вражеских стрел.

Мо Жань отлетел назад и упал на пол. Страшный, отчетливый звук разрываемой плоти ворвался в его уши вместе с пронзительными криками Сюэ Мэна и Ши Мэя.

Не может быть.

Как такое возможно?..

Это ведь Чу Ваньнин, тот самый, который бил его и бранил, который никогда в жизни не был приветлив с ним. Чу Ваньнин, который, преследуя свои цели, бессердечно наблюдал за тем, как умирает его ученик. Тот самый Чу Ваньнин, который однажды холодно бросил: «Дурное от природы не поддается исправлению». Тот, который…

Мо Жань вскинул голову.

В неразберихе происходящего он увидел, как брызги крови этого самого человека окропили пол кругом. Ивовые ветви глубоко вонзились ему в спину и, пройдя насквозь, вышли спереди ровно в том же месте, куда некогда ранила его призрачная распорядительница. Не зажившая до конца старая рана вновь открылась; едва сросшиеся мышцы снова были разорваны, и кровь хлынула наружу щедрым потоком.

Это же тот самый… тот самый Чу Ваньнин, что тогда в гробу закрыл Мо Жаня своим телом и позволил острым когтям пронзить свое плечо, не издав при этом ни звука…

Тот самый, что спрятался под мостом и тайком создал волшебный купол, чтобы защитить учеников от ливня, но так и не осмелился показаться им на глаза.

Тот Чу Ваньнин, который после смерти Ши Мэя пошел на кухню и стал лепить пельмени своими неумелыми руками, лишь бы Мо Жань поел.

Чу Ваньнин с дурным характером и ядовитым языком, который не любит принимать горькие лекарства и заходится кашлем, как только съедает что-нибудь острое.

Человек, которого Мо Жань знал лучше всех на этом свете.

Человек, благополучие которого никогда его не заботило, при виде которого Мо Жань начинал скрежетать зубами от ненависти и которого так сильно жалел…

Чу Ваньнин.

Ваньнин…

– Учитель! – хрипло закричал Мо Жань, бросаясь к наставнику. – Учитель!

– Твой жребий… – Чу Ваньнин поднял дрожащую руку; его лицо побелело, но оставалось таким же жестким, как и прежде. – Отдай его мне…

Он медленно, с трудом протянул Мо Жаню трясущуюся от боли ладонь с лежащей на ней пустой нефритовой пластинкой. В глазах Чу Ваньнина стояли слезы, но взгляд оставался ясен и тверд.

– Быстрее, дай его мне!

Не успев даже подняться на ноги, Мо Жань подполз к нему на коленях и замер, растерянно глядя на страшную кровоточащую рану.

– Нет… Учитель…

– Учитель!

Сюэ Мэн с Ши Мэем тоже ринулись было к нему, но Чу Ваньнин с досадой взмахнул рукой и создал у них на пути магическую завесу, не пропуская учеников дальше, после чего сурово крикнул:

– Тяньвэнь!

Откликнувшись на зов хозяина, ивовая лоза одним ударом перерубила все вонзившиеся в его тело ветви!

Они, однако, были не простыми ивовыми ветвями: Чу Ваньнин ясно чувствовал, как их засевшие в теле обрубки продолжают поглощать его духовную силу. Ему ничего не оставалось, кроме как стиснуть зубы и, ухватившись за концы обрубленных веток, яростно их выдернуть.

Потоком хлынула кровь.

Отбросив обломки веток, Чу Ваньнин, тяжело дыша, нажал пальцами на несколько акупунктурных точек, на время останавливая кровотечение. После этого он вновь повернулся к Мо Жаню и, устремив на него взгляд блестящих черных глаз, хрипло потребовал:

– Отдай.

– Учитель…

– Отдай мне свой нефритовый жребий! Я обмениваю его на свой! – жестким, не допускающим возражений тоном велел Чу Ваньнин.

К тому моменту Мо Жань тоже понял, что означают «кровавые часы». Принцип действия этой жестокой ловушки, установленной Гоучэнем сотни тысяч лет назад, почти не отличался от того способа, которым он сам когда-то мучил Чу Ваньнина. И в самом деле неважно, бог ли ты, демон, человек или дух, – когда дело доходит до истязания другого существа, идеи на этот счет у всех примерно одинаковые.

«Кровавые часы».

Замените песок или воду в часах человеческой кровью, и та будет точно так же отсчитывать время, капля за каплей падая в нижнюю чашу.

А как только поток крови иссякнет, это будет означать, что время вышло.

Разве в прошлой жизни Тасянь-цзюнь во время своей коронации не сделал из Чу Ваньнина такие же часы, желая, чтобы тот собственными глазами видел, как его ученик попирает ногами всех остальных совершенствующихся, пока кровь капля за каплей покидала его тело?

Однако в нынешней жизни Чу Ваньнин стоял перед «кровавыми часами» Гоучэня, готовый добровольно отдать Мо Жаню свой безопасный жребий и занять его место на бронзовом кресте. Он…

Сердце Мо Жаня колотилось как бешеное.

Он даже утратил способность мыслить.

Как же…

Как же так вышло?!

Не сумев никого поймать с первого раза, бронзовые часы вновь взмахнули ветвями, изготовившись к новой атаке.

Чу Ваньнин глядел на Мо Жаня блестящими от слезной влаги глазами.

– Мо Жань, ты… – проговорил бледный наставник, задыхаясь. – Ты должен послушаться. Скорее отдай его мне.

Мо Жань ничего не ответил.

– Скорее… – Своей бледностью лицо Чу Ваньнина уже могло сравниться с освещенным луной свежим снегом. – Или ты хочешь, чтобы мне пришлось спасать тебя от еще одного удара?

– Учитель…

Ивовые ветви готовились нанести новый удар.

Мо Жань протянул наставнику свой жребий, и Чу Ваньнин без раздумий потянулся за ним.

Однако в тот миг, когда их руки уже должны были соприкоснуться, глаза Мо Жаня яростно сверкнули, и он отдернул ладонь, другой рукой стремительно отодвинув застигнутого врасплох Чу Ваньнина к себе за спину. Одновременно с этим вторая атака достигла цели: гибкие ветви мгновенно опутали тело юноши и потащили его к бронзовым часам.

– Мо Жань!

Десятки гибких ветвей надежно привязали Мо Жаня к бронзовому кресту. Он повернул голову и, глядя на Чу Ваньнина, зашевелил губами, пытаясь что-то сказать.

Глаза наставника широко распахнулись.

Голос Мо Жаня звучал очень тихо, но Чу Ваньнин прекрасно слышал каждое слово.

– Учитель, на самом деле я правда не… не настолько дурной, чтобы не поддаваться исправлению…

«Поэтому не могли бы вы не отказываться от меня?»

Вторую часть фразы Мо Жань так и не смог произнести вслух. Он хотел сказать это в прошлой жизни, но так и не сказал; и в этой жизни тоже не сумел – было слишком поздно.

Уже было не так важно, откажется от него Чу Ваньнин или нет.

Мо Жань просто не хотел оставаться у него в долгу, вот и все.

Этот глупый юноша по-прежнему не мог понять, что чувствовал по отношению к Чу Ваньнину, и не хотел даже думать об этом, зная, что только еще больше запутается.

В душе Мо Жань считал, что в этой жизни был лишь один человек, близкий его сердцу, – Ши Мэй.

И причина, по которой он не стал обмениваться жребиями с Чу Ваньнином, крылась в том лишь, что он не желал просто так принимать от этого человека никаких одолжений и не желал…

Не желал снова видеть, как кровь по капле покидает его тело.

Его, Мо Вэйюя, сердце вовсе не было каменным. Ничто в жизни не доставляло ему большей радости, чем чье-нибудь доброе отношение.

Стоило кому-то проявить к нему хоть каплю участия – и на лице Мо Жаня расцветала такая яркая улыбка, что казалось, будто в мир вместе с ней пришла настоящая весна.

А если бы кто-то был к нему по-настоящему добр, Мо Жань с радостью умер бы за него.

Внезапно из клубка густых ивовых ветвей появился острый сверкающий меч.

С первого взгляда становилось ясно, что это было божественное оружие. Древний меч выглядел совсем просто, но от его грозного вида так и веяло решимостью. Навершие казалось таким шершавым, будто его усыпали колючки; на рукояти имелась пара колец, чтобы она лучше лежала в руке, а узкую гарду украшала сложная резьба в виде дракона с бычьей головой. От острейшего, способного разрезать как волос, так и металл клинка исходило голубое сияние.

Из выгравированных на клинке иероглифов Мо Жань успел прочесть лишь «Гоучэнь», прежде чем меч, принадлежавший Повелителю тысячи клинков, вонзился ему между ребер.

Мгновенно хлынувшая кровь потоком побежала вниз, прямо внутрь часов.

В тот же миг с потолка священной оружейной вдруг опустилась толстая водная завеса, отделив от Мо Жаня всех остальных. Теперь пробраться к нему мешал этот неожиданно свалившийся сверху стремительный поток.

– А-Жань! – закричал Ши Мэй. – А-Жань!

Брызжущая завеса падающей воды закрывала обзор и не давала увидеть, что происходило с Мо Жанем по ту сторону. Чу Ваньнин сделал несколько попыток пробиться к ученику сквозь воду, но бурный поток раз за разом отбрасывал его назад. Вымокший с ног до головы, он в тревоге сжимал бескровные губы и хмурил черные брови.

– Мо Жань! – хрипло крикнул Чу Ваньнин.

Сам он этого не заметил, но его голос дрожал так сильно, что Ши Мэй изумленно покосился на него. Он еще ни разу не видел своего всегда спокойного, славившегося железной выдержкой учителя в столь отчаянном состоянии. Длинные густые ресницы Чу Ваньнина дрожали, а на его лице читался нескрываемый страх за жизнь ученика.

Видя, что наставник призвал Тяньвэнь и полон решимости идти до конца, Ши Мэй встревожился и, схватив его за руку, крикнул:

– Учитель, не надо! Вы не сможете пройти!

Но Чу Ваньнин стряхнул руку Ши Мэя, не обратив на его слова внимания. Устремив на водную преграду острый, как нож, сосредоточенный взгляд, он молча раскрыл над собой защитный купол и вновь упрямо пошел вперед. Однако водную стену, наполненную божественной духовной силой озера Цзиньчэн, пробить было непросто – она сама колола и резала в ответ своими струями, которые тысячами прозрачных стрел пробивали кожу до самых костей.

Чу Ваньнин был тяжело ранен и после нового мощного удара не смог удержаться на ногах. Опустившись на одно колено, он прижал ладонь к груди, с трудом сдерживая боль. Раны на спине снова открылись, и кровь побежала по его телу алыми ручейками.

Глядя на лицо Ши Мэя, невозможно было понять, что за капли дрожали на его щеках – вода или слезы.

– Учитель! – в отчаянии закричал он. – Вы… Зачем вы это делаете?

– Зачем? – резко переспросил Чу Ваньнин. – Что за вопрос! Будь там ты или Сюэ Мэн, я бы тоже…

Боль была так сильна, что он теснее сдвинул брови, не в силах больше говорить.

Внезапно сквозь завесу прорвался узкий, будто клинок, луч света – он разрезал водную стену с такой легкостью, будто она была сделана из тофу.

Яростный стремительный луч понесся к тому самому месту, где стоял Ши Мэй. Видя, что его ученика вот-вот разрежет пополам, Чу Ваньнин собрал остатки духовной силы и резко взмахнул рукавом, создавая вокруг Ши Мэя прочный защитный купол. На это у него ушло слишком много энергии, и он закашлялся кровью.

И тут откуда-то сверху раздался высокий, спокойный мужской голос, эхом отражавшийся от стен священной оружейной:

– Я – бог оружия, Гоучэнь Шангун. Как посмели вы, разбойники, вторгнуться в запретную оружейную?

Глава 45

Этот достопочтенный знал, что ты придешь

‒Что за чушь! – заорал в воздух Сюэ Мэн. – Вы что, слепой? Это мы-то вторглись? Нас сюда заманили!

– Нет смысла кричать, – произнес Ши Мэй. – Это всего лишь его голос, а самого бога здесь нет. Похоже, фальшивый Гоучэнь обманул Чжайсинь Лю, заставив его считать нас задумавшими недоброе вторженцами.

– Люди, достойные владеть божественным оружием, обязаны понимать, что значит быть добродетельным и сохранять твердость духа, должны уметь освобождаться из плена иллюзий, не потеряв разум, – продолжал голос. – Поскольку вы уже здесь, вам придется пройти мое испытание. Если вы выдержите проверку, сможете уйти отсюда целыми и невредимыми, а также взять с собой божественное оружие, которое впредь будет служить вам верой и правдой. Однако если вы окажетесь корыстны и слабы духом, знайте: вы недостойны быть владельцами божественного оружия!

Вода, пролитая на землю, растечется

На юг, на север, запад и восток.

Так и с людьми: идем мы разными путями,

Над нами он – неотвратимый рок.

Раз все уже предрешено, к чему в дороге

– Хороша добродетель… – мрачно пробормотал Чу Ваньнин окровавленными губами. – Сделать из человека кровавые часы – это, по-вашему, добродетельно?

Он прекрасно знал, что Гоучэнь Шангун не мог его слышать, но был не в силах сдержать раздражение. Он говорил даже несмотря на то, что каждое произнесенное им язвительное слово усиливало боль в ранах и мешало дышать.

Голос меж тем продолжал эхом звучать в стенах оружейной:

– Дабы испытать вашу душевную природу, Чжайсинь Лю погрузит вас в сон, и вы окажетесь внутри прекрасной иллюзии. Если вы не сумеете вовремя из нее выбраться, вся кровь вытечет из тела вашего спутника, и он погибнет.

Краска сошла с лиц всех троих, стоило им услышать эти слова.

– Что?.. – пробормотал Ши Мэй.

Выходит, все трое окажутся внутри иллюзии и, если не смогут своевременно освободиться, останутся в ней навечно, а Мо Жань в реальном мире истечет кровью и умрет?

На мгновение онемевший Сюэ Мэн яростно вскричал:

– И вы еще зовете себя небожителем! Да если, продолжая совершенствоваться, я превращусь в кого-то вроде вас, я в жизни больше не прикоснусь к мечу!

– Это попросту нелепо! – гневно добавил Чу Ваньнин.

Ши Мэй торопливо принялся увещевать его:

– Учитель, не злитесь, помните о своих ранах!

Внезапно голос Гоучэнь Шангуна нараспев прочел:

Садиться да о тяготах вздыхать?

А я их в песне воспою, и эта чаша

Поможет мне печаль мою унять.

Не дерево в груди и не бездушный камень.

Как сердцу скажешь: «Чувства позабудь»?

Я их в слова облечь пытался, но в итоге

В молчаньи свой я продолжаю путь.[52]

От злости Сюэ Мэн вот-вот мог лишиться сознания.

– Да что вы там бубните?! – крикнул он.

– Это из «Тягот странствий» Бао Чжао, – пояснил Ши Мэй. – Эти строки говорят о том, что у каждого человека своя судьба и не стоит ни о чем сожалеть, лучше утешить себя чаркой вина, и пусть лишь оно прерывает твою песню. Человеческое сердце вовсе не каменное, разве может оно ничего не чувствовать? Однако люди часто оказываются не в силах выразить свои чувства словами и молчат, навсегда оставляя их невысказанными.

Голос Гоучэнь Шангуна испустил тяжелый вздох и продолжил:

– Многие ли в этом безбрежном суетном мире способны навсегда отказаться от сладкого сна своей мечты ради того, чтобы кому-то помочь? Войнам и убийствам на этой земле нет конца. Если божественное оружие попадет в дурные руки, вина за это падет на меня, изготовившего его. Смогу ли я тогда найти утешение?..

Мгновение – и священная оружейная погрузилась во тьму. Парящие в воздухе детали для изготовления оружия тоже замерли, и с купола полился слабый мерцающий свет, будто где-то в вышине загорелось множество звезд.

– Спите… – прошептал в тишине голос.

Похоже, этот мягкий искрящийся свет обладал способностью убаюкивать. Ши Мэй с Сюэ Мэном, не так далеко продвинувшиеся в совершенствовании, уснули почти сразу.

– Засыпай…

Чу Ваньнин стиснул зубы, сопротивляясь усыпляющему волшебству, но сила изначального божества была слишком велика. Вскоре и Чу Ваньнин, не в силах больше противиться навалившейся на него тяжелой сонливости, провалился в глубокий беспробудный сон.

Мо Жань, который стал «кровавыми часами», был единственным бодрствующим человеком в священной оружейной. Кашляя кровавой слюной, он взглянул за ослабевшую водяную завесу и смутно увидел, как Чу Ваньнин, Ши Мэй и Сюэ Мэн по очереди попадали на пол и провалились в сон.

Мо Жань слышал слова Гоучэня и знал, что «сон о Нанькэ» можно будет прервать, а его самого спасти от смерти только в том случае, если хоть один из троих проснется вовремя.

Однако время уходило, капля за каплей. Головокружение усиливалось, и его начало знобить, но никто не желал просыпаться.

Вот уж действительно, всегда воздается по справедливости. В прошлой жизни он мучил Чу Ваньнина схожим образом, а в этой имеет возможность на своей шкуре ощутить, каково это – по капле терять кровь.

Это даже забавно.

Кто же из них троих найдет в себе силы пробудиться от прекраснейшего в жизни сна и отказаться от самого желанного, чтобы прийти и спасти его?

Точно не Сюэ Мэн.

Чу Ваньнин… Нет уж, только не он.

Если кто и сможет проснуться, то пусть это будет Ши Мэй.

Мо Жань продолжал лениво размышлять, хотя потерял уже слишком много крови и сознание должно было вот-вот покинуть его.

Опустив голову, он взглянул себе под ноги. Кровь, стекавшая в нижнюю чашу бронзовых часов, смешивалась с водой, окрашивая ее в бледно-красный цвет.

Ему вдруг стало интересно: а что бы увидел он сам, оказавшись внутри такого сна?

Может, ему бы приснилась тарелка белых сочных пельменей? Или ласковая улыбка Ши Мэя? А может, похвала Чу Ваньнина? Или тот день, когда он впервые попал на пик Сышэн и вездесущий ветер срывал цветы с яблоневых ветвей…

– Мо Жань…

Он вдруг услышал, как кто-то его зовет, но даже не поднял поникшей головы. Мо Жань чувствовал, что скоро потеряет сознание, и решил, будто у него уже начались галлюцинации.

– Мо Жань!

Это не было галлюцинацией!

Мо Жань резко вскинул голову, и его зрачки сузились от увиденного.

– Ши Мэй! – Его голос больше напоминал тихое шипение.

Это был Ши Мэй!

Человеком, который сумел пробудиться от счастливейшего из снов, который отказался от собственного счастья и по-прежнему помнил о Мо Жане, даже получив все, о чем мечтал, – этим человеком был именно он.

Это и вправду Ши Мэй…

Мо Жань глядел, как тонкая, хрупкая фигурка юноши пробирается к нему сквозь водную завесу, и у него перехватило дыхание.

– Ши Мэй… Ты…

В конечном итоге он так и не придумал, что сказать.

– Спасибо тебе… – сипло произнес Мо Жань, закрыв глаза. – За то, что даже в прекрасном сне все еще… все еще помнил обо мне…

Одежда пробиравшегося к нему по колено в воде Ши Мэя промокла насквозь, и темные глаза еще ярче выделялись на его влажном лице. Облик Ши Мэя был таким же благородным, как и в тот миг, когда Мо Жань впервые его увидел. Таким же милым, как в каждом из его многочисленных снов. И таким же добрым, как в его воспоминаниях, которыми он пытался согреть свое леденеющее тело.

– Не глупи, – отозвался Ши Мэй. – Какая тут может быть благодарность.

Лишь когда он подошел ближе, Мо Жань увидел, что обе его ступни истекали кровью.

Похоже, Гоучэнь Шангун всерьез вознамерился узнать, как далеко готов зайти участник испытания ради своего спутника. После одурманивающего сладкого сна следовала жестокая пытка: пол раскалялся и обжигал ноги, будто крутой кипяток.

Подошвы сапог Ши Мэя уже были прожжены насквозь. Когда он стоял на месте, пол остывал до обычной температуры, однако стоило ему сделать шаг вперед, как под ногами тут же зажигались огненные звезды. Они не могли опалить настолько сильно, чтобы было невозможно идти дальше, но при каждом шаге причиняли невыносимую боль.

Этот нежный, мягкий юноша коротко взглянул на Мо Жаня, и его взгляд стал еще тверже, и он шаг за шагом пошел к Мо Жаню, решительно переставляя ноги.

– Мо Жань, потерпи еще немного, – сказал он. – Скоро я спасу тебя и сниму оттуда.

Встретившись с ним взглядом, Мо Жань понял, что говорить ему «не подходи!» бесполезно.

Во взгляде этого юноши сквозила такая решимость, такое упорство, каких он никогда раньше не видел в глазах Ши Мэя.

Будь сознание Мо Жаня немного яснее, он бы определенно насторожился.

Ши Мэй привык звать его А-Жанем. Почему же сейчас называет его Мо Жань?

Но Мо Жань знал только то, что Ши Мэй был добр к нему. Ему даже в голову не могло прийти, что человек перед ним – вовсе не Ши Мэй, а…

Чу Ваньнин.

Последняя техника древнего духа ивы называлась «Извлечением сердца», и суть ее заключалась в том, чтобы поменять души двух людей местами.

Когда Чу Ваньнин вырвался из иллюзии и пробудился ото сна, он обнаружил, что техника Чжайсинь Лю поместила его сознание в тело Ши Мэя, а сознание Ши Мэя, в свою очередь, теперь находилось в его теле. Правда, Ши Мэй продолжал спать, даже не подозревая, что его душа сейчас пребывает в чужом теле.

У Чу Ваньнина не было времени на объяснения, и не знающий всей правды Мо Жань продолжал искренне считать, что на выручку ему спешил именно Ши Мэй.

Он верил в то, что Ши Мэй, изо всех сил превозмогая страдание, обязательно придет, как поступил бы и сам Мо Жань, который, даже умерев однажды, не забыл его доброты. Люди – существа упорные.

Но также и чересчур жестокие.

Когда Чу Ваньнину наконец удалось подобраться к бронзовым часам, он уцепился за свисающие ивовые лозы и начал было взбираться по ним наверх, но ветви в тот же миг покрылись острыми шипами, на которых вдобавок заплясали языки пламени.

Не готовый к такому Чу Ваньнин мгновенно напоролся ладонью на один из шипов, не только проколов, но и опалив руку. Он с силой вцепился в лозу в попытке продолжить взбираться, но тело Ши Мэя оказалось слишком слабым. Не удержавшись, Чу Ваньнин заскользил вниз, и по пути шипы безжалостно разодрали его ладони.

Выругавшись про себя, Чу Ваньнин сдвинул брови, превозмогая боль.

Ну и задохлик этот Ши Минцзин!

– Ши Мэй! – крикнул сверху Мо Жань.

Оказавшись в самом низу, Чу Ваньнин упал на колени, и от соприкосновения с раскаленным полом на коже тут же появились ожоги. Он, однако, лишь сильнее нахмурился и привычно закусил губу, сдерживая крик.

На его собственном лице подобное выражение прекрасно отразило бы его внутреннюю непреклонную волю, но на красивом нежном личике Ши Мэя оно выглядело просто жалко. В конце концов, все люди разные.

– Ши Мэй…

Стоило Мо Жаню вновь открыть рот, как по его щекам тут же побежали ручейки слез.

Его сердце обливалось кровью. Сквозь застилающую глаза мутную пелену он глядел, как этот хрупкий, слабый юноша медленно лезет вверх по лозе, понемногу, по чуть-чуть поднимая свое хилое тело. Шипы кололи его руки, огонь нещадно обжигал его кожу; кровь заливала все вокруг, и в местах, где Ши Мэй касался лозы, оставались смазанные алые следы.

Мо Жань закрыл глаза. Кровавый ком подкатил к горлу, и он, задыхаясь, срывающимся голосом позвал:

– Ши… Мэй…

Его спаситель был уже так близко, что Мо Жань мог видеть страдание, мелькнувшее в глубине его глаз. Кажется, ему было так больно, что даже звучание голоса Мо Жаня причиняло ему невыносимую муку.

И поэтому взгляд темных глаз на его упрямом лице казался почти умоляющим.

– Хватит звать меня…

Мо Жань замолк.

– Мо Жань, подожди еще немного, я вот-вот… спасу… тебя…

При этих словах его глаза сверкнули решимостью, как сияет извлеченный из ножен клинок, и красоту этого взгляда в сочетании с нежными чертами лица было невозможно передать словами.

Полы одеяния Чу Ваньнина взметнулись вверх – подпрыгнув, он приземлился на вершину бронзовых часов. Он еле держался на ногах, и лицо его было белее бумаги. От мертвеца он отличался только тем, что еще дышал.

В тот миг Мо Жань подумал, что лучше было бы ему умереть от потери крови, чем заставлять Ши Мэя терпеть такие страдания.

– Прости, – надломленным голосом произнес Мо Жань.

Чу Ваньнин прекрасно знал, что это извинение предназначалось вовсе не ему. Он хотел было все объяснить Мо Жаню, но тут его взгляд упал на торчащий из груди юноши меч Гоучэнь Шангуна, от которого исходило серебристо-голубое сияние. Судя по всему, ивовые ветви черпали духовную силу именно из этого меча. Опасаясь, что от испуга Мо Жань может дернуться и поранить себя еще сильнее, Чу Ваньнин, оставшись «Ши Мэем», спросил:

– Мо Жань, ты доверяешь мне?

– Доверяю, – без тени сомнения ответил Мо Жань.

Чу Ваньнин бросил на него короткий взгляд из-под густых ресниц и взялся за рукоять меча. Клинок был воткнут слишком близко к сердцу, и одно неосторожное движение могло стоить Мо Жаню жизни.

Лежащая на рукояти ладонь Чу Ваньнина слегка дрожала, не делая попыток вырвать меч из груди юноши.

Глаза Мо Жаня покраснели от слез, но он внезапно улыбнулся и вновь позвал:

– Ши Мэй.

– Что?

– Я сейчас умру, да?

– Нет, не умрешь.

– Если я вот-вот умру, ты не мог бы… не мог бы обнять меня напоследок?

Мо Жань произносил эти слова с крайней осторожностью, но его глаза влажно блестели от жажды простых сближающих объятий. Сердце Чу Ваньнина невольно смягчилось.

Однако стоило ему вспомнить о том, что Мо Жань сейчас видит перед собой не своего учителя, а соученика, как смягчившееся сердце тотчас застыло куском льда.

Чу Ваньнин вдруг ощутил себя второстепенным комическим персонажем, на которого никто из зрителей обычно не смотрит: все внимание приковано к женским персонажам вроде «скромницы» и «кокетки», а также к юному бравому «молодцу», которые кружат по сцене, взмахивая своими струящимися рукавами. И в этой трогательной пьесе он был совершенно лишним.

Возможно, единственным его предназначением было скакать по сцене в уродливом гриме и кривить в улыбке размалеванный краской рот, создавая фон для чужой игры, для чужих радостей, печалей, любви и ненависти.

До чего нелепо.

Мо Жань, не подозревавший о том, что происходило в душе Чу Ваньнина, заметил лишь странный блеск в его глазах. Решив, что Ши Мэю не хочется выполнять его просьбу, юноша торопливо проговорил:

– Просто дай мне обнять тебя на миг, и этого будет достаточно.

До него донесся едва слышный вздох.

– На самом деле я…

– Что? – спросил Мо Жань.

– Нет, ничего.

Чу Ваньнин наклонился ближе, но не слишком, чтобы не задеть торчащий из груди Мо Жаня меч, а потом протянул руку и легонько приобнял юношу за плечи.

– Ши Мэй, – выдохнул ему в ухо Мо Жань. – Спасибо тебе за то, что смог проснуться. Спасибо, что помнил обо мне даже внутри прекраснейшего из снов.

Чу Ваньнин опустил веки, и его ресницы затрепетали, будто крылья бабочки.

– Не стоит благодарности, – отозвался он со слабой улыбкой.

Помедлив, Чу Ваньнин снова заговорил:

– Мо Жань?

– Да?

Будто по-прежнему находясь во сне, Чу Ваньнин сильнее обнял Мо Жаня, утешая этого напоминавшего бездомного щенка юношу.

– Знаешь ли ты, – произнес он с тихим вздохом, – что слишком хорошие сны никогда не сбываются?

И он тут же отстранился, разрывая объятие, легкое, будто прикосновение стрекозы к глади пруда.

Мо Жань поднял глаза. Он не понял, что Ши Мэй имел в виду, но был уверен: это короткое объятие было чем-то вроде конфеты, подаренной ему добросердечным Ши Мэем из жалости.

Поначалу конфета была кисло-сладкой на вкус, но под конец оставила на языке терпкое, вяжущее послевкусие.

Миг – и меч был выдернут из его тела. Брызги крови полетели во все стороны, будто лепестки цветущей яблони, подхваченные порывом своевольного ветра.

Грудь Мо Жаня пронзила острая боль, и на мгновение ему показалось, что он умирает. Все его нутро тут же воспротивилось этому, и он, боясь, что не успеет, внезапно выпалил:

– Ши Мэй, на самом деле ты всегда был для меня важнее всех на свете. А я для тебя?..

Меч, глухо звякнув, упал на пол. В тот же миг ивовые ветви разошлись в стороны; падающий с потолка бурный и шумный водный поток остановился, и священная оружейная погрузилась в тишину.

«На самом деле ты всегда был для меня важнее всех на свете. А я для тебя?..»

Последние силы покинули тело Мо Жаня. В глазах потемнело, и он накренился, заваливаясь вперед.

В тот миг, когда Мо Жань уже начал падать, его подхватили окровавленные руки Ши Мэя.

Возможно, ему показалось, но Мо Жань увидел, как нахмуривший тонкие брови Ши Мэй медленно опустил веки, и по его щеке скатилась прозрачная капля.

А еще ему показалось, будто он услышал, как Ши Мэй тихо-тихо произнес:

– Ты для меня тоже.

Сердце Мо Жаня пропустило удар.

Должно быть, это галлюцинации. Иначе почему Ши Мэй, отвечая ему взаимностью, сказал это таким печальным тоном?

– Для меня ты тоже… важнее всех на свете.

Сознание покинуло его, и Мо Жань провалился в забытье.

Глава 46

Этот достопочтенный очнулся

Очнувшись, Мо Жань обнаружил, что все еще находится внутри священной оружейной.

Ему казалось, что он спал очень долго, но, открыв глаза, он понял, что времени прошло совсем немного. Возможно, и вовсе пара мгновений.

Также после пробуждения Мо Жань обнаружил, что лежит на полу целый и невредимый, без единой царапины. Возможно, благодаря тому, что магия была вовремя разрушена, на его теле не осталось и следа от тех жестоких кровоточащих ран, оказавшихся лишь кошмарным сном.

Удивленный и обрадованный Мо Жань перевел взгляд на Ши Мэя. Тот, похоже, тогда потерял сознание одновременно с ним, но остался таким же невредимым. Неужели, когда они прошли испытание, Гоучэнь Шангун не только убрал иллюзию, но и излечил все полученные внутри нее раны?

Хотя, если так подумать, Гоучэнь вовсе не собирался никого из них увечить, а физические мучения были лишь неотъемлемой частью его проверки на стойкость. Мо Жаня, однако, не покидало ощущение, что он чудом остался в живых.

Он проснулся самым первым из них четверых. Следующим был Ши Мэй. Видя, как он медленно поднимает веки, Мо Жань вне себя от радости затараторил:

– Ши Мэй! С нами все в порядке! Все хорошо! Скорее посмотри на меня!

Поначалу затуманенный остатками сна, взгляд Ши Мэя постепенно прояснился, и он широко распахнул глаза от удивления:

– А-Жань? Ты…

Ши Мэй оказался в крепких объятиях Мо Жаня прежде, чем успел договорить. Он невольно остолбенел, но все равно мягко похлопал друга по плечу:

– Что с тобой?..

– Прости. Тебе пришлось столько вынести из-за меня!

– Но я ничего такого не сделал, – растерянно ответил ничего не понимающий Ши Мэй. – Я лишь спал и видел сон, вот и все.

– Но тебе было по-настоящему больно! – воскликнул Мо Жань.

– Отчего мне было больно?

В тот самый момент Сюэ Мэн тоже очнулся. Неясно, что именно ему снилось, но он резко сел и громко заорал:

– Ах ты, наглый бродяга! Как ты посмел меня оскорбить?

– Молодой господин, – позвал подошедший к нему Ши Мэй.

– А… Ты? Откуда ты здесь взялся? – захлопал глазами Сюэ Мэн, которому казалось, что он все еще находится во сне.

У Мо Жаня было настолько прекрасное настроение, что он даже Сюэ Мэна одарил доброжелательной улыбкой, после чего рассказал ему о том, что с ними случилось. Лишь тогда Сюэ Мэн окончательно пришел в себя.

– Оказывается, все это было сном… А я думал…

Сюэ Мэн кашлянул, пытаясь сгладить неловкость, и вдруг заметил, что Чу Ваньнин, самый сильный из них всех, до сих пор спал.

– Почему учитель до сих пор не проснулся? – испуганно спросил Сюэ Мэн.

Все трое приблизились к Чу Ваньнину и стали осматривать его раны. Те, что были получены во время испытания Гоучэня, пропали без следа, но серьезная рана в плече, появившаяся еще до того, как они попали в иллюзию, никуда не делась. Одеяние Чу Ваньнина было сплошь испачкано кровью, и его плечо представляло собой ужасающее зрелище.

Мо Жань вздохнул и сказал:

– Подождем немного и посмотрим, что будет.

Прошло приблизительно столько же времени, сколько требуется, чтобы сгорела палочка благовоний, прежде чем Чу Ваньнин наконец пришел в себя. Он медленно открыл свои раскосые глаза, глядя в пространство пустым и холодным, будто свежевыпавший снег, взглядом. Спустя целую вечность Чу Ваньнин наконец моргнул и перевел взгляд на Мо Жаня.

Похоже, он, как и Сюэ Мэн, открыл глаза, но еще не до конца пробудился ото сна. Устремив на Мо Жаня не вполне прояснившийся взгляд, он медленно протянул к нему руку и сипло произнес:

– Ты…

– Учитель! – отозвался Мо Жань.

Рука Чу Ваньнина замерла в воздухе, когда он услышал, как Мо Жань назвал его. На его бледных щеках расцвел легкий румянец, а глаза внезапно озарились блеском.

– Хм…

– Учитель!

Рванувшийся к нему Сюэ Мэн отпихнул Мо Жаня в сторону и схватил Чу Ваньнина за руку:

– Как вы? Вам уже лучше? Учитель, вы так долго не просыпались, что я едва не умер от беспокойства!

Увидев Сюэ Мэна, Чу Ваньнин сперва слегка опешил, но постепенно туман в его глазах рассеялся, и он перевел взгляд обратно на Мо Жаня. Теперь, когда наставник окончательно стряхнул с себя остатки сна, на его лицо вернулось обычное холодное и бесстрастное выражение.

– Учитель, вы в порядке? – заботливо поинтересовался Ши Мэй. – Болит ли ваше плечо?

– Со мной все хорошо, – спокойно ответил Чу Ваньнин. – Ничего не болит.

Сюэ Мэн поддержал наставника под руку, и тот неторопливо поднялся на ноги. Наблюдая за ним, Мо Жань на мгновение озадачился. Чу Ваньнин был ранен в плечо, но почему, вставая, так осторожно касался ногами пола, словно они тоже пострадали?

Думая, что Чу Ваньнин ничего не знал о произошедшем внутри иллюзии, Мо Жань кратко повторил свою историю. Ши Мэю показалось, что в этой истории что-то не так, еще когда он в первый раз слушал рассказ друга; сейчас же он изумился еще больше и, не выдержав, спросил:

– А-Жань, ты говоришь, что тебя спас я?

– Верно.

Помолчав, Ши Мэй медленно проговорил:

– Но я… Все это время я смотрел сон и ни разу не просыпался.

Мо Жаня удивили его слова, но он тут же с улыбкой ответил:

– Да ладно, не шути так.

– Я не шучу, – покачал головой Ши Мэй. – Во сне я видел… я видел своих родителей, и во сне они были еще живы. Все казалось таким реальным, и я… я думаю, мне бы не хватило решимости бросить их и уйти…

– В этом нет ничего удивительного. Вероятно, иллюзия Гоучэня просто стерла воспоминание о том, как ты спасал Мо Жаня, – холодным тоном прервал его Чу Ваньнин. – В любом случае ни я, ни Сюэ Мэн этого не делали. Раз он говорит, что спас его именно ты, значит, так оно и было.

Ши Мэй растерянно молчал.

– Или что, по-твоему, Гоучэнь может еще и менять людские души местами? – совсем уж ледяным тоном поставил точку Чу Ваньнин.

Поначалу он вовсе не собирался позволить другому приписать себе его заслуги и намеревался рассказать Мо Жаню правду. Кроме того, Чу Ваньнин надеялся, что юноша сам поймет: спасшим его внутри иллюзии человеком был вовсе не лучший друг, а наставник, чья душа лишь поменялась местами с душой Ши Мэя.

Однако для Чу Ваньнина тяжесть тех искренних слов, что Мо Жань произнес в самом конце, обращаясь к Ши Мэю, оказалась невыносимой.

Очнувшись, Чу Ваньнин взглянул в блестящие черные глаза Мо Жаня, и на мгновение ему показалось, что, возможно, он тоже занимает некое место в душе этого юноши.

Ему потребовалось так много времени, чтобы осмелиться тихо вытащить на свет эту слабую, трепетную надежду.

Но он, конечно, обольщался.

Мо Жань ничего не мог знать о ранах, которые он получил из-за него, о крови, которую он пролил. И знать о них ему не нужно.

Чу Ваньнин не был глуп. Пусть об этом не говорилось вслух, он давно заметил, насколько сильно Мо Жань ценит этого доброго и красивого юношу. Разве стал бы он так же относиться к учителю Чу Ваньнину, который был для него не важнее, чем собирающий пыль деревянный истукан, задвинутый в чулан?

Когда же Мо Жань произнес вслух те самые слова, Чу Ваньнин в полной мере ощутил себя не просто проигравшим – по-настоящему разбитым в пух и прах.

То краткое объятие внутри иллюзии Мо Жань считал подаянием от добросердечного Ши Мэя. Но Мо Жань никогда не узнает о том, что на самом деле сам подал милостыню совсем другому несчастному.

Чу Ваньнин никогда не верил в то, что может быть важен для Мо Жаня, а потому старался не навязываться ему в добрые учителя и как можно меньше общаться во время занятий.

В юности он тоже надеялся, что найдется тот, кто будет видеть в нем обычного человека, станет проводить с ним время и вместе с ним наслаждаться вином при свете луны. Однако сколько Чу Ваньнин ни ждал, он так и не дождался такого друга. Дни проходили за днями. Его имя прогремело на весь мир совершенствующихся, и он занимал все более и более высокое положение. Остальные глубоко почитали его и глядели на него снизу вверх, как на исключительное существо, которому чуждо все человеческое. Постепенно Чу Ваньнин согласился с этой ролью и старательно демонстрировал, насколько ему безразличны любые проявления человеческих чувств.

Словно шелкопряд, он спрятался внутри большого кокона и годами прял шелковую нить. Поначалу кокон был тонким и сквозь его стенки внутрь еще проникал яркий свет; но годы шли, нитей становилось все больше, и стенки кокона утолщались, больше не пропуская солнечные лучи. И тогда внутри кокона остался лишь он один да непроглядная темнота.

Чу Ваньнин не верил, что на свете найдется человек, который придет и вытащит его из этой тьмы, подарит ему хоть толику радости, каковой много в жизни обычных людей. Он не верил в то, что Небеса увидят его мучения и проявят милость, и тем более не желал гнаться за своей мечтой. Даже если он, пережив бесчисленные тяготы, прогрызет дыру в своем коконе и, обессиленный, едва живой от ран, вывалится из него наружу и окажется, что там его никто не ждет, – что он будет делать тогда?

Помимо всего прочего, они с Мо Жанем чересчур разные. Мо Жань был бесконечно далек от него, слишком молод и горяч. Чу Ваньнин опасался, что в один прекрасный день горящее в душе этого юноши пламя сожжет его дотла.

По этим причинам Чу Ваньнин воспользовался всеми возможными путями отступления, какими располагал.

И он не понимал, где именно совершил ошибку.

Но небо его души затянуло тучами, и даже те крупицы скромных желаний и пустых иллюзий, что у него оставались, растворялись под струями ледяного ливня.

– Учитель, скорее взгляните туда!

Испуганный крик Сюэ Мэна вывел Чу Ваньнина из задумчивости. Взглянув в сторону, куда указывал ученик, он увидел, что ослепительно пылающий раскаленный металл внутри кузнечного горна заклокотал, забурлил в языках пламени, и изнутри снова вырвался дух древней ивы.

На этот раз глаза Чжайсинь Лю закатились так глубоко, что были видны лишь белки. Очевидно, его разум больше ему не принадлежал. В руках дух держал тот самый меч Гоучэнь Шангуна, испускавший яркое серебристое сияние.

– Бежим! – крикнул Чу Ваньнин. – Скорее!

Дважды повторять не пришлось: ученики, обгоняя друг друга, немедленно бросились к выходу.

Зазвенели цепи, и управляемый невидимой рукой дух ивы вскинул голову, раскрыв рот в беззвучном реве. Ни один звук не вырвался из его горла, но в голове у каждого из четырех беглецов зазвучал голос:

«Их нужно задержать! Ни один не должен уйти!»

– Я слышал чей-то голос у себя в голове! – воскликнул побледневший Сюэ Мэн.

– Не обращай внимания! – крикнул в ответ Чу Ваньнин. – Это другая техника Чжайсинь Лю – «Искушение сердца»! Не слушайте голос, просто продолжайте бежать!

Стоило наставнику упомянуть название, как остальные тут же припомнили, что об этой технике рассказал Чжайсинь Лю, когда еще был в себе. Так называемое «Искушение сердца» ловило людей на алчности, используя объекты их желаний как наживку, после чего те готовы были беспощадно убивать друг друга.

Как и следовало ожидать, голос в ушах Чу Ваньнина зашипел:

«Не устал ли ты, Чу Ваньнин? Признанный бессмертный мастер, Юйхэн Ночного Неба. Подобный человек может лишь тайно заботиться о своем ученике. Ты столько для него делаешь, но он совершенно этого не ценит. Он никогда не будет смотреть на тебя таким же взглядом, каким он глядит на того славного юношу. Понимаешь ли, насколько ты жалок?»

Чу Ваньнин побледнел, но лишь быстрее рванулся к выходу, не обращая внимания на гудящий в голове голос.

«Подойди ко мне, возьми этот божественный меч и убей Ши Мэя. Подойди же, и я помогу тебе достичь желаемого. Иди ко мне…»

– А ну, немедленно убирайся прочь, подлец! – яростно крикнул Чу Ваньнин.

Остальные, без сомнения, тоже слышали у себя в ушах этот голос, который каждому обещал что-то свое. Они замедлили бег, но все еще продолжали сопротивляться искушениям. Однако чем ближе они подбирались к выходу, тем, кажется, безумнее становился Чжайсинь Лю и тем яростнее шипел им в уши исказившимся голосом:

«Подумай как следует! Перешагнешь порог – и больше никогда не получишь такого шанса!»

В голове у каждого свистящий пронзительный шепот говорил что-то свое:

«Чу Ваньнин, эй, Чу Ваньнин, ты действительно хочешь провести всю жизнь в одиночестве?»

«Мо Вэйюй, на всем свете один лишь я знаю, где можно найти снадобье, возвращающее мертвых к жизни. Подойди же, и я расскажу тебе…»

«Мне известно, чего ты в глубине души так жаждешь, Ши Минцзин, и лишь я могу протянуть тебе руку помощи!»

«Сюэ Цзымин, божественное оружие, которое ты выбрал, – жалкая подделка! На дне озера Цзиньчэн осталось лишь одно оружие, выкованное Гоучэнь Шангуном, – вот этот меч! Вернись, и я отдам его тебе! Неужели ты не мечтаешь заполучить единственное в своем роде оружие божественной силы? Неужели ты не жаждешь стать настоящим “любимцем Небес”? Без божественного оружия ты никогда не сможешь превзойти других! Иди же ко мне…»

– Сюэ Мэн!

Мо Жань вдруг обнаружил, что его младший двоюродный брат, бежавший рядом, куда-то исчез.

Обернувшись, он увидел, что Сюэ Мэн замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, глядя в сторону кузнечного горна, на клинок, испускающий яркое серебристо-голубое сияние.

Сердце Мо Жаня замерло.

Он знал, как сильно Сюэ Мэн мечтал о божественном оружии. Мальчишка наверняка очень расстроился, когда голос нашептал ему, что полученный им меч – подделка. Решив соблазнить Сюэ Мэна своим божественным мечом, Чжайсинь Лю выбрал самое действенное из всех возможных средств.

– Сюэ Мэн, не верь ему, не подходи!

Ши Мэй тоже закричал:

– Молодой господин, скорее, бежим, выход уже близко!

Сюэ Мэн обернулся, окинув их пустым взглядом. Звучащий эхом в его голове голос соблазнял все настойчивее:

«Они просто завидуют тебе и не хотят, чтобы ты заполучил божественное оружие. Подумай сам: у Мо Вэйюя оно уже есть, и он будет рад, если ты останешься ни с чем. Вы братья, и, если он будет лучше тебя, место главы школы пика Сышэн, конечно же, достанется ему».

– Замолчи, – пробормотал Сюэ Мэн.

Обеспокоенный Мо Жань, кажется, что-то кричал ему, но Сюэ Мэн его не слышал. Обхватив ладонями голову, он без конца повторял:

– Замолчи, замолчи! Закрой свой рот!

«Сюэ Цзымин, в священной оружейной уже давно нет другого подходящего тебе оружия. Если ты упустишь этот божественный меч, в будущем тебе останется лишь признать себя подчиненным Мо Вэйюя. Наступит день, и он станет для тебя “уважаемым главой”, а ты преклонишь перед ним колени и позволишь ему помыкать тобой! Подумай сам: убить его – сущий пустяк! Братья испокон веков убивали друг друга в междоусобицах, а он к тому же тебе не родной, а всего лишь двоюродный! Чего же ты медлишь?! Подойди же, позволь мне передать тебе этот меч…»

– Сюэ Мэн!

– Молодой господин!

Внезапно Сюэ Мэн прекратил сопротивляться и резко распахнул покрасневшие глаза.

«Иди ко мне… Ты – любимец Небес… И ты достоин владеть мечом самого Повелителя тысячи клинков…»

– Сюэ Мэн! – сурово окликнул Чу Ваньнин.

«Подойди же… Лишь когда ты займешь место главы школы пика Сышэн, в Нижнем царстве наконец воцарятся мир и спокойствие… Подумай о тех, на чью долю выпало столько тяжких страданий, вспомни о несправедливости, с которой сталкиваетесь вы сами… Позволь мне помочь, Сюэ Цзымин…»

Незаметно для себя Сюэ Мэн оказался совсем рядом с горном, полным бурлящего раскаленного металла. Чжайсинь Лю вперил в него взгляд своих налившихся кровью глаз и протянул ему меч Гоучэнь Шангуна.

«Очень хорошо! Возьми этот клинок и останови остальных!»

Сюэ Мэн медленно поднял дрожащую руку и взял сияющий меч.

«Убей их».

«Убей Мо Вэйюя».

«Скорее, иди… А-а-а!»

Сюэ Мэн внезапно взмахнул клинком и нанес яростный укол. Меч сверкнул в его руке молодой луной, и сияние струящейся духовной энергии озарило красивое лицо «любимца Небес», в глазах которого вовсе не было жажды крови – их взгляд был чистым и ясным, как никогда прежде.

Клинок вонзился прямо в живот Чжайсинь Лю.

В тот самый миг земля содрогнулась, и древнее дерево пошатнулось.

Техника «Искушение сердца» была разрушена, и своды священной оружейной должны были вот-вот обвалиться.

Сюэ Мэн, истративший последние остатки сил на то, чтобы вырваться из-под власти чар, тяжело дышал, глядя на Чжайсинь Лю. Его лицо светилось юношеской чистотой и упорством, а в глазах сияли гордость и почти детская невинности.

«Маленьким фениксом» его называли не только за боевые навыки.

– Даже не пытайся заморочить мне голову и причинить кому-нибудь зло!

С этими словами Сюэ Мэн резко выдернул клинок.

Из тела Чжайсинь Лю ударила струя зловонной крови. Перед смертью к нему вернулась ясность сознания, и былая ярость исчезла без остатка.

Он схватился за грудь, с трудом удерживая готовое рухнуть тело. Подняв глаза, Чжайсинь Лю открыл рот и беззвучно что-то сказал, но Сюэ Мэн смог прочитать по его губам:

«Благодарю… ты… остановил… меня…»

Чжайсинь Лю был весьма древним и сильным духом, равным по мощи божественному мечу Гоучэнь Шангуна, так что столкновение нанесло им обоим непоправимый вред. Меч в руке Сюэ Мэна потускнел, мигом утратив всю духовную энергию, а древний древесный дух с шумом рассеялся, рассыпавшись тысячами ярких искр. Разлетевшись в стороны, будто круги на воде, они светлячками покружили над головами Сюэ Мэна и его спутников, разливая жизнерадостный свет, а потом погасли одна за другой, растворившись без следа.

– Молодой господин, скорее бегите к нам! – закричал Ши Мэй. – Все здесь вот-вот рухнет!

Земля продолжала содрогаться. Нужно было спешить.

Сюэ Мэн обернулся и бросил последний взгляд на священную оружейную, а потом отшвырнул загубленный меч Гоучэнь Шангуна, глухо звякнувший об пол, и что есть мочи помчался к выходу.

Позади него сверху лавиной посыпались обломки обрушившейся крыши.

Глава 47

Этот достопочтенный чувствует, что что-то тут нечисто

Чу Ваньнин был ранен, а остальные трое выбились из сил, поэтому, как только они вбежали в коридор, ведущий из священной оружейной наружу, наставник скомандовал остановиться и сделать передышку. Какое-то время они восстанавливали силы в полном молчании. Кто-то стоял, кто-то сидел, кто-то осматривал свои раны, а кто-то – чужие.

Один Сюэ Мэн стоял с поникшей головой, ушедший в свои мысли так глубоко, что казалось, будто он окаменел.

– Сюэ Мэн… – пробормотал Мо Жань.

Но Сюэ Мэн не замечал никого вокруг. Приблизившись к Чу Ваньнину деревянной походкой, он поднял голову и срывающимся голосом позвал:

– Учитель.

Чу Ваньнин взглянул на него. Ему ужасно захотелось поднять руку и погладить юношу по спутанным волосам, но он все-таки сумел сдержаться.

– Тот божественный меч, что я выбрал, – ненастоящий?

Чу Ваньнин молчал.

Глаза Сюэ Мэна покраснели еще больше, на белках стала отчетливо видна паутина пересекающихся красных прожилок. Если бы не удерживающие его упрямство и гордость, Сюэ Мэн бы уже разрыдался.

– Выходит, я больше никогда не смогу получить божественное оружие из этого озера?

Чу Ваньнин медленно опустил веки и испустил протяжный вздох, а затем тишину коридора прорезал его холодный голос:

– Глупое дитя.

Стоило Сюэ Мэну услышать эти слова, полные печали и бессилия, как остатки самообладания покинули его. Не в силах дольше сдерживаться, он ринулся в объятия Чу Ваньнина, обнял его за пояс и разразился рыданиями:

– Учитель… Учитель…

Упустить божественное оружие из озера Цзиньчэн по сути означало упустить возможность стать достаточно сильным, чтобы достичь вершины мира совершенствующихся. Всем известно, что силы обычного человека ограничены, а потому, каким бы физически крепким он ни был, без божественного оружия он оставался лишь обладателем телесной оболочки из плоти и крови.

Многие молодые наследники духовных школ Верхнего царства получали божественное оружие по наследству, и, пусть оно и не всегда подходило их духовной силе, все же оно давало своим владельцам мощь, с которой нельзя было не считаться. Один лишь Сюэ Мэн не мог унаследовать оружие таким образом: Сюэ Чжэнъюн и его брат были первыми в семье, кто вступил на путь совершенствования, и им нечего было передать своим детям.

Так что для Сюэ Мэна решение погубить божественный меч Гоучэня вместе с духом ивы Чжайсинь Лю было равнозначно отказу от всех своих былых амбиций.

Чу Ваньнин ничего не говорил и ни о чем его не спрашивал – просто обнимал плачущего в голос Сюэ Мэна и в утешение гладил его по голове. Сюэ Мэна с детства баловали, и ему не приходилось сносить обиды от этого жестокого мира. Сколько Сюэ Мэн себя помнил, до сегодняшнего дня он никогда не плакал, лишь постоянно похвалялся своей силой и надменно задирал нос.

Однако сейчас его юное лицо было испещрено дорожками слез, он содрогался от рыданий и не мог связно говорить. Мечты о божественном оружии и о будущих подвигах, которые почти стали явью, – все это разбилось вдребезги.

– Сюэ Мэн. – Чу Ваньнин крепче сжал в объятиях своего ученика, пытаясь его утешить.

Подводное течение всколыхнуло белый плащ Чу Ваньнина и его длинные черные волосы. В тот миг Мо Жань успел заметить лишь, как наставник опустил тонкие ресницы, пряча смягчившийся взгляд. Затем усилившееся течение вновь взметнуло одежды и волосы Чу Ваньнина, и в темноте больше невозможно было ничего разглядеть.

– Не плачь, – произнес он. – Все уже закончилось.

Тон Чу Ваньнина нельзя было назвать ласковым, но из его уст подобные слова звучали нежнее иного утешения.

Больше никто не произнес ни слова. Все четверо переводили дух в темном коридоре, и каждого занимали собственные мысли.

Прислонившись к холодной стене, Мо Жань стоял и смотрел, как Чу Ваньнин обнимает Сюэ Мэна, похлопывая его по плечу. На душе заскребли кошки.

Они отправились в поход к озеру Цзиньчэн полными сил и больших надежд, а на пик возвращаются израненными и разочарованными.

Все пятнадцать лет своей жизни Сюэ Мэн был обожаемым всеми «любимцем Небес», твердо вознамерившимся стать лучшим из лучших.

И вот в один злосчастный день все его мечты рухнули.

Теперь ему придется мучиться всю оставшуюся долгую жизнь, пытаясь предать забвению эти пятнадцать лет блестящей славы.

Вскоре они выбрались наружу и увидели, как огромная ива медленно заваливается набок, будто погибающий древний великан Куа-фу, что некогда пытался догнать солнечный диск, или летящий к земле мертвый золотой ворон-солнце, застреленный Хоу И. Оставшиеся к тому моменту в живых подводные обитатели в испуге бросились врассыпную.

Священная оружейная, созданная миллионы лет назад, была разрушена в одно мгновение.

Огромное дерево с грохотом опрокинулось, подняв гигантскую волну. Спасаясь от исполинского водоворота, озерные жители один за другим принимали изначальную форму, и увеличившиеся в размерах тела позволяли им сопротивляться яростной силе волн. Воды озера Цзиньчэн забурлили от ударов множества рыбьих и драконьих хвостов, и людям стало сложно удержаться на ногах.

– Плохо дело! – крикнул Мо Жань. – Мы не сможем подняться на поверхность!

В тот же миг к нему устремился чей-то толстый драконий хвост, и Мо Жань еле успел увернуться от удара.

Внезапно к ним подплыл огромный, намного превышающий размерами всех остальных дракон с черной как смоль и переливающейся золотистым блеском чешуей.

– Ванъюэ! – в изумлении воскликнул Мо Жань.

Ванъюэ протяжно взревел в ответ. Прежде немой, теперь он почему-то вдруг мог говорить.

– Садитесь мне на спину! – прогудел он низким и гулким, будто колокол, голосом. – Чжайсинь Лю уничтожен, и озеру Цзиньчэн вот-вот придет конец. Скорее! Я вытащу вас отсюда!

Выбора, как и времени разбираться, был Ванъюэ другом или врагом, у них не было, так что все четверо послушно залезли на спину дракона и уцепились за чешую. Ванъюэ ударил хвостом и приготовился нестись к поверхности сквозь толщу ярящихся озерных вод.

– Держитесь крепче!

И старый дракон бешено рванулся вверх, рассекая бушующие воды. Казалось, лица седоков бились о плотный бурный поток, как об каменную стену, он давил на них со звериной мощью, топча внутренности, будто табун обезумевших лошадей. Неспособные ни вдохнуть, ни открыть глаза, они крепко-накрепко вцепились в драконью спину, чтобы на полном ходу не слететь обратно в озеро.

К тому моменту, когда они наконец смогли открыть глаза, дракон уже вынырнул из озерной пучины и парил среди облаков над пиком Сюйин. С драконьей чешуи, сияющей, будто тысяча маленьких зеркал, стекали и разлетались в воздухе сверкающими огнями мелкие водяные брызги, и солнечные лучи, проходя сквозь дымку, образовали в небе яркую радугу. Ванъюэ протяжно взревел, словно запевая песню, и его рев сотряс всю землю.

Из-за свиста ветра в ушах почти ничего не было слышно, но до Мо Жаня откуда-то сзади все же донесся взволнованный голос Сюэ Мэна:

– Великое Небо! Я лечу! Лечу верхом на драконе!

В конце концов, он был еще совсем юн, и новые впечатления легко перекрыли недавнюю тоску, помогая на время избавиться от ее гнета.

Ванъюэ описал несколько кругов над пиком Сюйин и начал медленно снижаться, постепенно уменьшаясь в размерах, дабы не раздавить чересчур много прибрежных деревьев и скал. На берегу озера Цзиньчэн он приземлился, уже будучи более чем вполовину меньше себя прежнего. Тихо свернувшись кольцом, он дал путешественникам время спуститься на землю.

Обернувшись, они увидели, что толстый лед треснул по всей поверхности озера, и вздымавшиеся к небесам волны начали яростно расталкивать в стороны ледяные обломки. Было уже совсем светло, и яркие лучи взошедшего солнца, падая на воду, искрились на поверхности волнующихся волн тысячами бликов.

– Скорее посмотрите на них! – вдруг испуганно вскрикнул Ши Мэй.

Поднявшиеся из глубины водные драконы какое-то время извивались среди бурных волн, а потом резко замерли и рассыпались темным пеплом. Из-под воды один за другим выскакивали и зависали в воздухе над озером черные камни для вэйци.

– «Партия Чжэньлун»… – пробормотал Мо Жань.

Все живое в озере Цзиньчэн и даже сам Чжайсинь Лю – все оказалось частью «партии Чжэньлун», которую разыгрывал некто прячущийся в тени!

Мо Жаня внезапно бросило в дрожь.

Он понял, что с миром происходило что-то не то. Некоторые события в этой жизни почему-то случались раньше, чем нужно.

В прошлой жизни, когда ему было столько же лет, на свете точно не было ни одного человека, способного так хорошо владеть техникой «Партия Чжэньлун». Откуда же взялся этот фальшивый Гоучэнь?

– Ванъюэ! – воскликнул Сюэ Мэн.

Мо Жань обернулся и увидел, что Ванъюэ лежит на земле, не в силах пошевелиться. Его тело не обернулось камнем для вэйци, но он явно ослабел.

– Вы… отлично справились… – еле проговорил дракон, устало прикрыв глаза. – Лучше уж уничтожить священное озеро Гоучэнь Шангуна, чем позволить… позволить злодею завладеть им…

Он едва успел договорить – тело дракона внезапно охватило золотистое сияние. Когда оно рассеялось, на земле уже лежал человек, притом совсем небольшого роста.

– Так это были вы? – почти одновременно воскликнули Мо Жань и Сюэ Мэн.

Ванъюэ, на которого они смотрели, выглядел точь-в-точь как тот седовласый аптекарь, что отправил их в священную оружейную. Ванъюэ поднял голову, и в его взгляде промелькнуло смущение.

– Да, это был я.

– Но… но зачем вы забросили нас в оружейную? – спросил пораженный Сюэ Мэн. – Вы хотели нас спасти или убить? Если же ваши намерения были недобрыми, зачем вы помогли нам выбраться на берег? А если вы желали нам помочь, то почему отправили нас к Чжайсинь Лю? А если бы мы не смогли справиться с испытанием, разве мы бы не…

Ванъюэ опустил глаза и просипел:

– Нижайше прошу прощения. Принимая во внимание сложившееся положение, я не мог поступить иначе. Фальшивому Гоучэню недоставало мощи, поэтому, прибегая к запретной технике, он целиком полагался на духовную силу Чжайсинь Лю. Таким образом, разрушить его планы можно было, лишь уничтожив Чжайсинь Лю. Мне ничего не оставалось, кроме как попытаться возложить эту задачу на вас.

Чу Ваньнин лишь покачал головой. Подойдя ближе, он взмахнул рукой, намереваясь залечить его раны с помощью духовной силы, но Ванъюэ только тяжело вздохнул.

– Я благодарен вам за доброту, уважаемый бессмертный, но не стоит. Моя жизнь, как и жизнь обитателей этого озера, подошла к концу. Я жил лишь благодаря духовной энергии Чжайсинь Лю, и теперь, когда его больше нет, мне тоже недолго осталось.

Чу Ваньнин ничего не ответил, и Ванъюэ продолжил:

– Жизнь заканчивается смертью – таков порядок вещей, и нарушать его нельзя. Я счастлив уже потому, что перед своей кончиной успел увидеть конец того кошмара, который довлел над озером Цзиньчэн. Мне, однако, весьма стыдно за то, что я втянул вас в наши, мягко сказать, проблемы.

– Не стоит переживать. – ответил Чу Ваньнин. – Надо полагать, вам известно, кто этот человек, что выдавал себя за Гоучэнь Шангуна, и каковы его намерения?

– Кто он – мне неизвестно. Однако его целью, судя по всему, было получить силу Чжайсинь Лю и овладеть тремя великими запретными техниками.

– Для применения запретной техники требуется невероятное количество духовной силы, – задумчиво проговорил Чу Ваньнин. – Но если удастся позаимствовать силу у духа древнего дерева, можно добиться своей цели, потратив при этом гораздо меньше усилий.

– Да, тот человек сказал то же самое. Он говорил, что древние духи обладают огромной силой, но найти их – задача не из легких. Единственным, кого можно было выследить по упоминаниям в старинных книгах, был Чжайсинь Лю. В действительности тот человек появился в озере Цзиньчэн совсем недавно. С того самого дня, как этот человек взял озеро под свой контроль, он все время проводил на дне, где, пользуясь силой Чжайсинь Лю, практиковал две запретные техники – «Возвращение к жизни» и «Партию Чжэньлун».

Ванъюэ вздохнул, глядя в пространство пустым, безжизненным взглядом.

Сердце же Мо Жаня замерло.

И вправду… Это путешествие к озеру Цзиньчэн прошло совсем иначе, нежели то, из прошлой жизни; однако все изменения произошли не так уж и давно. Когда же произошел тот самый поворотный момент, что заставил историю этого мира пойти по другому пути?

– Его духовных сил не хватало для того, чтобы контролировать живых существ, поэтому он убил множество обитателей озера, дабы попробовать управлять мертвыми. На этот раз у него получилось. За несколько десятков дней он безжалостно умертвил почти всех существ в озере и сделал их своими игровыми камнями. В живых он оставил лишь нескольких, чтобы проводить над ними испытания. Я как раз был одним из них.

– То есть, когда я пришел за божественным оружием, вы выплыли ко мне, находясь во власти фальшивого Гоучэня? – спросил Мо Жань.

– Нет. – Ванъюэ медленно смежил веки. – Он смог получить власть над другими, к примеру над лисьим духом и Чжайсинь Лю, но не надо мной. С самого сотворения мира я был священным зверем Гоучэнь Шангуна. Миллионы лет назад, приручив меня, он выжег на моей чешуе свое тавро и навеки стал моим хозяином, которому я остаюсь предан и по сей день.

– Но почему вы…

– Волей-неволей мне пришлось притворяться, – вздохнул Ванъюэ. – Хотя этот злодей не мог получить надо мной полную власть, за сотни тысяч лет тавро Гоучэня все-таки потеряло бо́льшую часть своей силы, и поэтому в какой-то мере я действительно попал под влияние фальшивого Гоучэня. Когда вы увидели меня впервые, я был нем, но потому лишь, что этот человек смог полностью подчинить себе мое горло, и оно больше меня не слушалось. Однако стоило его чарам развеяться, как я тут же вновь смог говорить.

– А этот фальшивый Гоучэнь знал, что вы притворялись? – поинтересовался Мо Жань.

– Думаю, нет, – ответил Ванъюэ, покосившись на юношу. – По его расчетам, сегодня он должен был заполучить твое духовное ядро и с его помощью продлить жизнь Чжайсинь Лю. Но он даже не предполагал, что я могу отправить вас обратно в священную оружейную, где вы уничтожите дух древней ивы. Он совершенно меня не опасался.

– Едва ли, – внезапно возразил Чу Ваньнин. – Скорее всего, он вас побаивался, но просто не мог ничего предпринять.

– Что вы имеете в виду, уважаемый бессмертный?

– Я смутно чувствую, что в этом самозванце есть нечто странное.

Часть десятая

Удалиться от мира, умножить печаль расставания

Глава 48

Старый дракон этого достопочтенного

Мо Жань не мог не согласиться с его словами.

Учитель был совершенно прав.

Поначалу Мо Жань думал, что ему показалось, но, поскольку Чу Ваньнин тоже это почувствовал, сомнения отпали сами собой. От тела фальшивого Гоучэня исходил слабый запах мертвечины.

Этот самозванец не только не был божеством – он даже не был живым человеком!

Иными словами, это был замаскированный под Повелителя тысячи клинков труп, которым, как марионеткой, управлял прячущийся за кулисами кукловод.

Размышления Мо Жаня прервал чей-то тихий горький смех, внезапно донесшийся со стороны озера Цзиньчэн.

Вслед за этим из-под воды стрелой вылетела мертвенно-бледная человеческая фигура и зависла в воздухе. Вроде бы это был тот самый фальшивый Гоучэнь, которого они видели прежде, но в его внешности произошли разительные перемены. Он выглядел ужасно: вся его кожа сморщилась и пошла складками, как шкура собравшейся линять змеи или как внутренние стенки кокона, откуда вот-вот выползет гусеница шелкопряда.

– Юйхэн Ночного Неба, Бессмертный Бэйдоу и уважаемый наставник Чу! А вы и впрямь пользуетесь заслуженной славой. – Лицо фальшивого Гоучэня, зависшего над сверкающей водной гладью, прорезала кривая улыбка, и оно смялось, будто маска с осыпающимся гримом. – И как только духовная школа Жуфэн умудрилась упустить такого человека, как вы?

– И с кем же я имею честь беседовать? – ледяным тоном поинтересовался Чу Ваньнин.

– Вам вовсе необязательно знать, кто я такой. И узнать это я вам тоже не позволю, – ответил фальшивый Гоучэнь. – Можете считать меня тем, кто давно заслуживает смерти. Тем, кто выбрался из самых глубин преисподней и пришел по ваши души, благородные мужи!

– Бесстыжий юнец! – с яростью выпалил Ванъюэ. – Чжайсинь Лю пал, а без силы священного дерева ты больше не сможешь использовать запретные техники и творить зло!

Фальшивый Гоучэнь холодно усмехнулся:

– Что, дряхлый угорь, одной ногой уже в могиле, а все обличаешь меня? Не припомню, чтобы тебе давали слово. Отвяжись!

– Милостивый государь полагает, что раз является «белым камнем», то ему-то уж точно предоставлено право голоса? – вдруг сказал Чу Ваньнин.

«Белый камень» играл особую роль в технике «Партия Чжэньлун». В отличие от обычных «черных», чьей задачей было лишь выполнение приказов, «белый камень» мог замещать самого игрока на доске. Он обладал меньшим запасом духовной силы, чем его хозяин, но мог мыслить и действовать самостоятельно; игрок же мог видеть и слышать все, что видел и слышал «белый камень».

Когда наконец раскрылось, кем был фальшивый Гоучэнь на самом деле, тот, вопреки ожиданиям, вдруг захлопал в ладоши и радостно рассмеялся:

– Отлично, отлично, отлично!

После этих слов лицо фальшивого Гоучэня искривилось еще больше: по-видимому, силы покидали хозяина игры и он больше не мог поддерживать жизнь своего «белого камня», который мало-помалу вновь становился гниющим трупом.

– Не будь так самонадеян, Чу Ваньнин. Думаешь, от того, что сегодня ты остановил меня, будет какой-то толк? Пусть Чжайсинь Лю пал, я всегда могу найти другой источник духовной силы. А вот ты…

С этими словами марионетка перевела злобный взгляд все больше мутнеющих глаз с Чу Ваньнина на Мо Жаня, и тот испуганно вздрогнул.

Фальшивый Гоучэнь усмехнулся и язвительно произнес, чеканя каждое слово:

– Если ты думаешь, будто в этом мире лишь я один владею тремя великими запретными техниками, то, боюсь, долго ты не проживешь.

– Что это значит? – резко спросил Чу Ваньнин, нахмурившись.

Но фальшивый Гоучэнь вдруг замолк. В один миг его тело застыло, а потом развалилось на зловонные куски. Из него вылетел белый и блестящий, будто нефритовый, камень для игры в вэйци, который немного покрутился в воздухе и с плеском упал в подернутые легкой рябью воды озера Цзиньчэн.

По-видимому, без подпитки силой Чжайсинь Лю духовная энергия незримого кукловода в конце концов полностью истощилась.

Ванъюэ, жизнь которого также зависела от духовной силы Чжайсинь Лю, сделал пару неверных шагов и рухнул на землю, тихо застонав:

– Ах…

– Ванъюэ! – встревоженно воскликнули Сюэ Мэн и Мо Жань.

Все четверо собрались вокруг старого водяного дракона. Его жизнь угасала на глазах. Ванъюэ окинул людей взглядом и побелевшими губами произнес:

– Не вздумайте… не вздумайте верить бредням этого человека. – Его хриплый голос больше походил на карканье вороны. – Лжи в его… в его словах намного больше, чем правды…

– Прошу вас, не разговаривайте, – мягко проговорил Ши Мэй с полным печали и беспокойства лицом. – Позвольте мне исцелить вас.

– Нет… Не стоит. Твоему наставнику это не под силу… А тебе… тем более…

Ванъюэ закашлялся, а потом добавил, тяжело дыша:

– За все эти годы многие приходили к озеру Цзиньчэн в поисках божественного оружия. Однако… Когда злодей поселился в этих водах, Чжайсинь Лю, не желавший, чтобы оружие, оставленное нашим господином, попало в его руки, уничтожил все, что здесь было. Сохранились лишь… лишь равные ему по силе: ивовая лоза и… и божественный меч…

При упоминании об этом лицо Сюэ Мэна помрачнело, но он лишь сжал губы и ничего не сказал.

– А лоза… досталась этому юному бессмертному. – Ванъюэ коротко взглянул на Мо Жаня. – Тогда на берегу я сказал, что, даже если в былые времена ты творил много зла, я не могу препятствовать тебе. Надеюсь лишь, что впредь ты станешь стремиться к добру… Но на самом деле… На самом деле, согласно желанию господина, божественное оружие должно служить лишь добродетельным людям. Поэтому я надеюсь, что ты… что ты сможешь…

Видя, что ему становилось все тяжелее говорить, Мо Жань прервал его:

– Не беспокойтесь, я понимаю.

– Вот и славно… очень славно… – пробормотал Ванъюэ. – Тогда я… я могу быть спокоен…

Он вскинул глаза к небу, и его губы задрожали.

– Люди говорят, что тем, кто пришел к озеру Цзиньчэн в поисках божественного оружия, живущие под водой духи и священные звери могут высказывать… высказывать просьбы. По большей части целью просьб всегда было… было проверить моральные качества пришедшего. Иногда, однако, случаются исключения…

Голос Ванъюэ звучал все тише. Казалось, его глаза уже видели вечность.

– Я дал своему господину обещание, что после его ухода не покину озеро Цзиньчэн и останусь его охранять… Кто же мог предположить, что сторожить это озеро мне придется сотни и сотни десятков тысяч лет?.. Эти земли, горы и реки, что я видел, будучи совсем юным… Перед смертью я… не смогу… не смогу увидеть их вновь…

Он медленно повернул голову и умоляюще взглянул на Мо Жаня. Увлажнившиеся глаза старика тепло блеснули.

И в тот же миг Мо Жань вдруг ясно понял, что тот собирался сказать.

– Юный бессмертный, – едва слышно заговорил Ванъюэ. – Сливы, растущие на склоне этой горы, круглый год усыпаны прекрасными благоухающими цветами. В юности я очень их любил. Конечно, божественное оружие ты уже получил, но не мог бы ты… не мог бы ты…

Мо Жань хотел было ответить ему: «Конечно, я сломаю веточку и принесу вам!» – но не успел произнести даже первое слово.

Свет в золотистых глазах Ванъюэ вдруг померк.

«Наверно, в Цзяннани он к поздним привык холодам,

А с этою веткой у друга наступит весна»[53].

Взошедшее солнце золотило возвышавшиеся вдалеке снежные вершины, капало багрянцем в озерные воды, подкрашивая алым гребешки волнующихся волн. В звенящем утреннем воздухе разлилась легкая, нежная грусть.

Ванъюэ скончался.

Он был одним из первых драконов, пришедших в этот мир в момент его сотворения. Некогда его сила была способна сотрясать небо и землю и стихия покорялась ему; но настал день, когда он сам покорно склонил голову перед своим господином и отправился странствовать вместе с ним. Говорили, что он не мог покинуть господина потому, что на его чешуе было выжжено волшебное тавро. Никто, однако, не знал, что Ванъюэ всю жизнь оставался верен Гоучэню исключительно из глубокого уважения к нему.

В этом мире осталось совсем мало тех, кто помнил историю его сотворения. Ванъюэ было известно, что настоящий Гоучэнь был зачат против воли его матери и в его жилах текла демоническая кровь его отца. Гоучэнь ненавидел демоническое племя и, присоединившись к Фу Си, с помощью собственной демонической крови выковал для него первый в мире меч, с помощью которого первый император Китая смог освободить от демонов всю Поднебесную.

Когда же мир стал един, Фу Си затаил в душе злобу против Гоучэня, наполовину демона. Гоучэнь был неглуп и спустя сто лет сам покинул божественные чертоги, спустившись в мир смертных.

На земле он стал свидетелем бесчисленных страданий людей, которые с мечами наперевес истребляли друг друга, и его охватило чувство вины: он понял, что не должен был ковать самый первый, изначальный меч. Тогда Гоучэнь решил собрать все созданное им оружие и оставить храниться в священной оружейной озера Цзиньчэн. Там он посадил в землю Чжайсинь Лю и сказал всем подводным обитателям, что любой, кто жаждет получить божественное оружие, должен быть добродетельным человеком, ибо нечестивый не имеет права им владеть.

Теперь же Ванъюэ был мертв. В озере Цзиньчэн, куда Гоучэнь так и не вернулся, больше не осталось ни божественного оружия, ни подводных духов и волшебных зверей. Все творившееся здесь извращенное, уродливое зло погибло вместе с искренним раскаянием и железным упорством, рухнуло с грохотом и рассыпалось подобно погибшему Чжайсинь Лю.

Какое-то время никто не произносил ни слова. Где-то на берегу, за стеной снегопада, на каменной стеле по-прежнему алела надпись: «Эта дорога чрезвычайно трудна». Когда они впервые прочли ее, озеро выглядело тихим и умиротворенным, и творящиеся на его дне бедствия невозможно было разглядеть под ровной коркой льда.

В самом начале, только-только поднявшись на пик Сюйин, они и предположить не могли, какая кровавая история скрывается за четырьмя словами «эта дорога чрезвычайно трудна».

Мо Жань поднял глаза к небу, глядя на одинокого орла, пролетавшего над крутыми скалами сквозь пелену падающего снега.

Он вдруг подумал о том, что в прошлой жизни Ванъюэ преподнес ему могучий модао, а в этой показал лишь подделку. Увидеть же настоящий клинок, некогда принадлежащий ему, Мо Жаню было не суждено: вероятно, к тому моменту Чжайсинь Лю уже его уничтожил.

Спустя какое-то время юноша вдруг погрузился в воспоминания о том дне, когда впервые пришел за божественным оружием к озеру Цзиньчэн. Тогда Ванъюэ выплыл на поверхность и сказал, дружелюбно глядя на него своими теплыми золотистыми глазами:

– На склоне горы пышно цветут сливы. Не мог бы ты сорвать веточку и подарить ее мне?

Мо Жань опустил веки и прикрыл глаза рукой.

А он-то, не зная о творившемся на дне озера ровным счетом ничего, тогда посчитал, что «старый ящер просто строил из себя любителя красоты и изящества».

Прошло немало времени, прежде чем они вернулись на пик Сышэн.

Чу Ваньнин был серьезно ранен в плечо, а трое его учеников совершенно выбились из сил, поэтому было решено остаться в Дайчэне на несколько дней и хорошенько отдохнуть перед возвращением в царство Шу.

Сюэ Мэн ничего не рассказал Сюэ Чжэнъюну и госпоже Ван о своем походе за божественным оружием. Такому гордецу, как он, было все равно, станут ли отец с матерью утешать его или будут горевать, разочаровавшись в своем сыне, – и то и другое бы одинаково щедро посыпало солью его свежие душевные раны. Чу Ваньнин видел это, и его сердце изнывало от жалости к ученику. С головой зарывшись в книги, он проводил за чтением целые дни, надеясь отыскать другой способ найти для Сюэ Мэна божественное оружие. Или, возможно, существовал иной путь, который мог помочь простому смертному стать достойным соперником обладателю оного?

Кроме того, его интересовал фальшивый Гоучэнь. Кем же он был на самом деле и где находился сейчас? И что означали последние слова его «белого камня»?

Слишком многие вопросы тревожили Чу Ваньнина, требуя ответа. В книгохранилище павильона Хунлянь днем и ночью горели свечи, булькали бронзовые водяные часы, отмеряя время. В дальнем углу, среди разложенных по полу исписанных бамбуковых дощечек, гор свитков и стопок документов сидел Чу Ваньнин, уткнув в страницы изможденное лицо.

– Юйхэн, рана на вашем плече чересчур серьезна! Не надейтесь, что все пройдет само собой! – брюзжал Сюэ Чжэнъюн, сидя рядом с ним с чашкой горячего чая в руке. – Старейшина Таньлан в совершенстве владеет врачевательским искусством. Вам следует сходить к нему на осмотр, как выдастся свободная минутка.

– В этом нет необходимости. Рана уже начала заживать.

Сюэ Чжэнъюн с досадой прищелкнул языком.

– Это никуда не годится! Взгляните на себя: с самого возвращения на вас просто страшно смотреть. Из десяти встретивших вас людей девять заявили, что вы выглядите так, будто вот-вот рухнете в обморок. Думается мне, рана ваша непростая, – может статься, в нее попал какой-нибудь яд или что-то подобное. Вам следует уделять своему здоровью больше внимания!

Чу Ваньнин поднял глаза.

– Я выгляжу так, будто вот-вот упаду в обморок? – Помедлив, он холодно усмехнулся. – И кто же это сказал?

Сюэ Чжэнъюн на миг замер, не находя слов, а потом вновь затараторил:

– Ох, Юйхэн, ну сколько же можно относиться к себе как к железному, а к остальным – как к бумажным?

– Я знаю, что делаю, – отрезал Чу Ваньнин.

Сюэ Чжэнъюн беззвучно пробормотал что-то себе под нос. К счастью, погруженный в чтение Чу Ваньнин не смотрел в его сторону, иначе смог бы прочесть по его губам: «Знаешь ты, ага, конечно».

Сюэ Чжэнъюн еще немного поболтал с ним, но потом, увидев, что час уже поздний, поднялся и хлопнул себя по заду, намереваясь возвращаться к жене.

– Юйхэн, ложитесь сегодня пораньше, – настойчиво посоветовал он перед уходом. – Если Мэн-эр узнает о том, как вы изводите себя, это вызовет у него страшные муки совести.

Чу Ваньнин проигнорировал его слова и даже из вежливости ничего не буркнул.

Столкнувшемуся с ледяным молчанием Сюэ Чжэнъюну оставалось лишь неловко поскрести в затылке, повернуться и уйти.

Чу Ваньнин выпил лекарство, вернулся за стол и продолжил было просматривать свитки, но внезапно схватился за виски, почувствовав головокружение и тошноту. Впрочем, недомогание сразу прошло, и Чу Ваньнин почти сразу забыл о нем, списав все на усталость.

Лишь глубокой ночью его одолела дремота, и он наконец уснул, продолжая хмурить свои длинные брови вразлет. Голова его вместо подушки покоилась на широком рукаве, лежавшем прямо на столе, посреди вороха бумаг, а на коленях у него приютился недочитанный свиток. Длинные полы белоснежного одеяния стекали на пол, будто пенящиеся волны.

Той ночью Чу Ваньнин увидел сон.

В отличие от обычных снов, этот выглядел слишком ярким и до невозможности реальным.

Ему приснилось, что он сидит в павильоне Даньсинь на пике Сышэн, но этот павильон отличался от того, где он столько раз бывал. Многие детали убранства сильно изменились, но Чу Ваньнин не успел ничего рассмотреть – двери внезапно распахнулись, и порыв ветра всколыхнул темно-красные занавеси.

Кто-то вошел.

– Учитель.

Это был мужественный красавец с черными глазами, отливавшими необычным лиловым оттенком. Он выглядел уже достаточно взрослым, но, улыбаясь, немного походил на ребенка.

– Мо Жань?

Чу Ваньнин поднялся на ноги и хотел было шагнуть к нему, но в тот самый миг обнаружил, что его запястья и щиколотки скованы четырьмя длинными цепями, по которым струилась духовная энергия. Путы туго обхватывали его руки и ноги, лишая любой возможности двигаться.

Поначалу Чу Ваньнин испугался, но затем разгоревшееся в груди пламя его гнева взметнулось до самых небес. Не веря своим глазам, Чу Ваньнин дернул закованной в цепь лодыжкой, и его лицо перекосилось от ярости. Он задыхался от злости, не в силах произнести ни слова.

Прошло немало времени, прежде чем Чу Ваньнин наконец поднял голову и резко произнес:

– Задумал бунтовать, Мо Вэйюй? Живо освободи меня!

Но вошедший будто не слышал его гневных речей. С ленивой улыбкой, от которой на его щеках проступили ямочки, молодой человек подошел ближе и схватил Чу Ваньнина за подбородок.

Глава 49

Учитель этого достопочтенного всегда такой сердитый

Изумление Чу Ваньнина невозможно было описать словами. Широко распахнув глаза, он глядел на Мо Жаня из своего сна, будто на демона.

Выросший Мо Вэйюй выглядел очень внушительно: плечи раздались вширь, ноги стали намного длиннее, и теперь он был на голову выше Чу Ваньнина.

Когда Мо Вэйюй опустил голову и взглянул на своего наставника сверху вниз, в глубине его глаз заплясали веселые, несколько насмешливые искорки.

– Видел бы ты, учитель этого достопочтенного, на что ты сейчас похож.

Кончики его пальцев скользнули по щеке Чу Ваньнина и остановились около уха. Взгляд молодого человека стал холодным и колючим.

В этом сне Мо Жань совершенно не был похож на того юношу, которого знал Чу Ваньнин. Куда-то исчезли и скромно опущенные глаза, и послушный вид, который он напускал на себя в надежде заслужить одобрение наставника. Внутри этого сна он выглядел грозным, властным и жестоким.

Чу Ваньнин отчетливо чувствовал кожей частое, тяжелое дыхание Мо Жаня, обжигающе горячее, будто лава, способная расплавить все его тело до последней косточки.

Лицо Чу Ваньнина позеленело от гнева, и к горлу подступила тошнота. Мог ли он подумать, что Мо Жань посмеет целиком обездвижить его, лишив всех сил и возможности оказать сопротивление?

– Разве ты не собирался договориться с этим достопочтенным? – произнес Мо Жань.

Его голос звучал так хрипло, что казалось, будто он принадлежал совершенно незнакомому человеку.

Чу Ваньнин опустил глаза и увидел, как кадык Мо Жаня дернулся вверх-вниз, как будто он пытался сдержаться, но все-таки нервно сглотнул.

– Ты не представляешь для этого достопочтенного никакой ценности. Предлагай же последнее, что у тебя осталось.

– И что же это?.. – тихо спросил Чу Ваньнин таким же хриплым голосом.

Мо Жань оттеснил его к стене и, резко впечатав ладонь в каменную кладку возле его головы, свирепо схватил наставника за скованное запястье.

Тело Чу Ваньнина била крупная дрожь. Пугающее онемение распространилось вдоль всего позвоночника, добравшись до самого затылка.

Голос Мо Жаня звучал еще глуше из-за тяжести его сбивчивого, надсадного дыхания:

– Я выполню твою просьбу, если ты встанешь на колени и будешь меня умолять.

Глаза Чу Ваньнина широко распахнулись. Слова Мо Жаня подняли такую бурю в его душе, что его зрачки, казалось, выцвели от гнева. Больше, чем ярости, в его глазах было только изумления – он едва верил собственным ушам.

– Определяйся. Если согласен, опускайся на колени и хорошенько умоляй меня, так, чтобы я остался доволен.

Чу Ваньнин был близок к помешательству.

Благородного, холодного, благочестивого, высокомерного, добродетельного и самовлюбленного старейшину Юйхэна было легче сразу убить, чем заставить встать на колени.

Хоть и до крайности разгневанный, Чу Ваньнин по-прежнему был скован по рукам и ногам, а потому мог лишь признать свое полное бессилие и продолжать слушать дерзкие речи.

Мо Жань помолчал минутку и, не дождавшись от Чу Ваньнина никакого ответа, тихо и ожесточенно бросил:

– Что, строишь из себя благородного мужа? Или, быть может, святого? Ничего, этот достопочтенный быстро покажет тебе…

Чем тише становился его голос, тем сильнее сгущался в воздухе обездвиживающий, первобытный ужас. Он сжал губы и замолчал, устремив на Чу Ваньнина безумный пылающий взгляд. Его глаза горели странным лихорадочным блеском, будто давно копившаяся внутри ненависть наконец нашла выход. Так поток бурлящей магмы, что долго томится под землей, наконец прорывается наружу.

Чу Ваньнину казалось, что этот свирепый взгляд вот-вот прожжет его насквозь. Он хотел было отвести глаза, но Мо Жань, разгадав его замысел, тут же ухватил его за подбородок.

– Смотри на меня.

Его хриплый, знойный, слегка дрожащий от волнения голос напоминал рычание оголодавшего зверя, увидевшего свою добычу.

– Я велел тебе смотреть на меня!

Чу Ваньнин, дрожа, закрыл глаза.

До чего же бредовый сон…

– Учитель!

Голос в ушах Чу Ваньнина вдруг вновь стал мягким и ласковым, и его тембр был хорошо ему знаком.

– Учитель, проснитесь.

Сонно открыв глаза, Чу Ваньнин увидел совсем рядом лицо Мо Жаня и, не раздумывая, метко и безжалостно влепил ему крепкую пощечину.

Раздался громкий хлопок. Застигнутый врасплох Мо Жань вскрикнул и отшатнулся.

– Учитель, вы чего деретесь? – воскликнул юноша, вытаращив на Чу Ваньнина глаза.

Не ответив, наставник выпрямился на стуле. В опущенных уголках его раскосых глаз все еще светились гнев вперемешку со страхом.

Его все еще трясло. Сон накладывался на явь, сводя его с ума.

– Учитель…

– Не подходи! – резко крикнул Чу Ваньнин, нахмурив тонкие брови.

От его чересчур бурной реакции Мо Жань вздрогнул.

Прошло некоторое время, прежде чем он осмелился осторожно поинтересоваться:

– Вам приснился кошмар?

Кошмар?.. Ах, да… Всего лишь ночной кошмар.

Медленно приходя в себя, Чу Ваньнин оцепенело глядел на юношу перед собой.

Как и до сна, он находился в книгохранилище павильона Хунлянь. Павильон Даньсинь со взрослым Мо Жанем бесследно исчезли, а лицо, представшее сейчас перед его глазами, по-прежнему сияло юностью и детской невинностью.

– Хм, да. Во сне… я ударил кое-кого.

Окончательно пришедший в себя Чу Ваньнин, помедлив, придал своему лицу привычное спокойное выражение и нарочито медленно, старательно расправил свое одеяние тонкими, все еще трясущимися пальцами, подавляя тревогу, а также сухой и горячий жар, оставленные сном.

– И что за кошмары такие снятся учителю? – пробормотал Мо Жань, потирая покрасневшую щеку и шипя от боли. – Какой безжалостный удар…

На лице Чу Ваньнина промелькнула тень смущения, но он лишь поджал губы и надменно промолчал, отвернув в сторону красивое лицо.

Внешне он оставался совершенно спокоен, но внутри у него бушевал настоящий шторм. Чу Ваньнин не мог поверить, что ему мог присниться столь нелепый и запутанный сон.

Он потер виски, и его мрачное лицо потемнело еще больше.

Разумеется, сорвать злость на Мо Жане из своего сна Чу Ваньнин никак не мог, но для этого прекрасно подходил стоящий перед ним юноша. Скосив на Мо Жаня глаза, наставник злобно процедил:

– Кто разрешал тебе вламываться в мою спальню среди ночи? Или павильон Хунлянь теперь стал твоим домом, а ты сам – старейшиной Юйхэном?

Мо Жань, которому сперва ни с того ни с сего залепили пощечину, а потом еще и сделали втык, здорово обиделся.

– На что же вы теперь-то злитесь?.. – едва слышно пробормотал он.

Брови Чу Ваньнина гневно сошлись на переносице.

– Я вовсе не злился. Я просто хочу поспать, а ты мне мешаешь. Ступай вон!

– Но, учитель… – растерянно произнес Мо Жань. – Уже час Дракона.

Ошеломленный Чу Ваньнин промолчал.

– Мы все собрались на террасе Шаньэ и очень долго вас ждали, но вы так и не появились, поэтому я пошел вас искать. Если бы не это, я бы в жизни не осмелился самовольно войти в павильон Хунлянь!

Окна в книгохранилище были закрыты. Толкнув створки, Чу Ваньнин увидел, что снаружи и впрямь уже было светло. Взошедшее солнце стояло высоко в небе, щебетали птицы, и стрекотали проснувшиеся насекомые.

Чу Ваньнин насупился еще сильнее. При взгляде на него начинало казаться, будто он сейчас призовет Тяньвэнь и пойдет хлестать всех и вся.

Оказывается, он пробарахтался в этом беспорядочном сне до самого утра и, вероятно, спал бы и дальше, не разбуди его прибежавший Мо Жань. От досады на самого себя на висках у Чу Ваньнина вздулись вены, сжимавшие оконную раму пальцы побелели.

Следовало упомянуть, что благодаря своим духовным практикам Чу Ваньнин всегда преуспевал в обуздании внутренних демонов и до сегодняшнего дня не видел снов. Мало того – ничто в этой жизни еще ни разу, даже слегка, не взбаламутило спокойные, неподвижные воды его души.

Чу Ваньнин напоминал деревянный чурбан: был таким же негибким, неуклюжим и бестолковым. Достигнув вершины совершенствования, он обуздал все мирские страсти, ничего не желал и ни к чему не стремился, ни к чему не испытывал влечения и ко всему относился пренебрежительно, внутренне торжествуя от осознания собственной духовной чистоты.

И на тебе – сон вероломно забрался к нему в голову, как ночной разбойник забирается в дом…

Вдобавок он попал в лапы не к кому-нибудь, а к собственному ученику, который во сне наговорил ему массу невероятных гнусностей. Свидетельствовало ли это о том, что он, Чу Ваньнин, все еще не до конца обуздал зло в своей душе и ему еще было куда стремиться на своем пути совершенствования?

Мудрый, могущественный, благородный и прекрасный в своей холодности наставник Чу не смел даже взглянуть в сторону Мо Жаня.

– Быстрее иди за мной на террасу Шаньэ для утренней тренировки! – раздраженно бросил Чу Ваньнин и поспешно вышел.

Сюэ Мэн и Ши Мэй ожидали их уже довольно долго. Когда Чу Ваньнин подошел, они сидели в тени деревьев и разговаривали.

– Учитель еще ни разу не опаздывал, – озабоченно сказал Ши Мэй. – Что же случилось с ним сегодня? Уже так поздно, а его все не видно.

– Мо Жань пошел за учителем и до сих пор не вернулся! – с еще большей тревогой отозвался Сюэ Мэн. – Знал бы, что он так надолго пропадет, – пошел бы с ним! Учитель же не мог заболеть, да?

– Я думаю, рана на плече учителя слишком серьезна, а потому дает о себе знать, несмотря на долгое и тщательное лечение, – предположил Ши Мэй. – Тело у учителя достаточно хрупкое, так что…

Услышав это, Сюэ Мэн разволновался еще больше и немедленно вскочил.

– Все, хватит ждать! Этот Мо Жань слишком ненадежен. Я сам схожу к учителю!

Однако, обернувшись, Сюэ Мэн заметил белые развевающиеся одежды Чу Ваньнина, что размашистым шагом шел в их сторону.

– Учитель! – хором воскликнули стоящие под деревом ученики.

– Меня кое-что задержало, – произнес Чу Ваньнин. – Пойдемте, сегодня я отведу вас потренировать боевые навыки.

Пользуясь тем, что наставник отвернулся, Ши Мэй тихо спросил у идущего позади Мо Жаня:

– С учителем все в порядке? Что его так задержало?

Мо Жань закатил глаза:

– Да он просто проспал.

– А?

– Тс-с, сделай вид, что ничего не слышал.

Мо Жань страдальчески потер все еще ноющую щеку. Ему вовсе не хотелось из-за ерунды схлопотать от Чу Ваньнина еще одну пощечину.

– А почему твоя левая щека такая красная? – спросил Ши Мэй, озадаченно хлопая глазами.

– Будешь и дальше расспрашивать – правая станет такой же, – шепотом ответил Мо Жань. – Все, пойдем скорее.

Когда они прибыли на тренировочную площадку, Чу Ваньнин отправил Мо Жаня с Ши Мэем упражняться вдвоем, а Сюэ Мэна отвел в сторону и велел:

– Присядь.

Ничего не понимающий Сюэ Мэн тут же сел – слово учителя всегда было для него законом. Чу Ваньнин сел напротив него и сразу перешел к делу:

– Через три года в горах Линшань состоится сбор заклинателей. Каковы твои намерения?

Сюэ Мэн опустил глаза.

– Я стану лучшим, – проговорил он сквозь стиснутые зубы.

Если бы Чу Ваньнин задал ему тот же вопрос до путешествия к озеру Цзиньчэн, Сюэ Мэн бы ответил ему то же самое, но с гордостью и воинственным воодушевлением; теперь же он произносил эти слова со злым упрямством и решимостью умереть, но не сдаться.

И дело было вовсе не в том, что он неверно оценивал свое нынешнее положение. Просто он действительно не желал сдаваться и кротко уступать звание «любимца Небес» кому-то другому.

Произнеся эти три слова, Сюэ Мэн с трепещущим сердцем украдкой взглянул на Чу Ваньнина. Наставник же ответил ему совершенно спокойным взглядом без капли насмешки или сомнения.

– Хорошо, – просто сказал он.

Глаза Сюэ Мэна загорелись.

– Учитель, вы считаете… Вы п-правда считаете, что я с-смогу… Я…

От охватившего юношу волнения он стал заикаться и запинаться.

– Мои ученики никогда не сдаются без боя, – произнес Чу Ваньнин.

– Ох, учитель…

– На горе Линшань соберутся самые талантливые молодые люди из всех духовных школ. Те, у кого нет божественного оружия, разумеется, тебе не соперники, но и тех, у кого оно есть, тебе бояться не обязательно, – принялся рассуждать Чу Ваньнин. – За короткий срок невозможно научиться владеть божественным оружием, а твой клинок лунчэн, пусть и слегка уступает в силе, все равно является одним из лучших мечей, выкованных в мире смертных. Если в течение этих трех лет ты будешь прилежно практиковаться, то, вполне возможно, станешь лучшим среди молодых заклинателей.

Каждому было известно, что наставник Чу имел весьма острый глаз и прекрасно разбирался во всем, что касалось боевых искусств. Кроме того, он был не из тех, кто станет произносить приятные, но лживые слова, лишь бы кого-то утешить, так что Сюэ Мэн немедленно ощутил невероятное воодушевление.

– Учитель, вы говорите это серьезно?

Чу Ваньнин скосил на него глаза и мимоходом отозвался:

– Сколько тебе лет, Сюэ Мэн? Я не стал бы дурачить никого старше пяти.

Почувствовавший себя неловко Сюэ Мэн смущенно потер нос и расплылся в улыбке.

– Победы, поражения – все это преходяще, но гордость – не то, что можно отбросить так легко, – добавил наставник. – Трудись усердно, но не требуй от себя чересчур многого.

– Слушаюсь! – ответил Сюэ Мэн.

Закончив разговор с Сюэ Мэном, Чу Ваньнин направился к деревянным манекенам, стоящим позади тренировочной площадки. Чтобы ученики, практикуясь, случайно кого-нибудь не поранили, манекены поставили как можно дальше, на самом отшибе, и добраться до них можно было, лишь пройдя по длинной галерее и повернув за угол.

Ши Мэй с Мо Жанем стояли, повернувшись к нему спиной, и разговаривали. Чу Ваньнин подошел достаточно близко, чтобы слышать, о чем они беседуют.

– Вы…

Чу Ваньнин хотел было подозвать их, но разворачивающееся перед его глазами зрелище заставило его резко замолчать.

Глава 50

Ты нравишься этому достопочтенному

Чу Ваньнин относился к тем людям, кто чрезвычайно дорожит своим оружием и обращается с ним крайне бережно, а потому увиденное до такой степени его разозлило, что он даже онемел.

Пожалуй, он имел счастье лицезреть настоящего идиота.

Неподалеку, под цветущими деревьями, стоял Мо Жань, призвавший Цзяньгуй. Божественное оружие могло легко менять свой размер. Большинство владельцев предпочитали либо увеличивать его, чтобы оно выглядело еще внушительнее, либо, как Чу Ваньнин, сохранять его обычный размер. Мо Жань же сделал Цзяньгуй малюсенькой, не длиннее и не толще шнурка, которым связывают волосы в пучок, и такой же тонкой. Грозное божественное оружие, превратившееся в тонкий прутик с сиротливо торчащими листиками, напоминало маленького обиженного ребенка.

Люди обладают разной духовной силой. Когда Чу Ваньнин вливал в Тяньвэнь свою, та начинала сиять золотистым светом, Цзяньгуй же светилась алым и, если не обращать внимания на листочки, чересчур напоминала красную нить, которой Лунный старец обычно связывает будущих супругов…

– Ши Мэй, привяжи ее к своей руке. Я хочу посмотреть, может ли Цзяньгуй, как Тяньвэнь, заставлять людей говорить правду.

– Э-э-э… Ты собираешься испробовать ее на мне?

– Ага, потому что ты – мой самый близкий друг и я верю, что ты не станешь меня обманывать, – улыбнулся Мо Жань.

Ши Мэй все еще колебался:

– Так-то оно так, но…

– Ой, ну я же не собираюсь задавать тебе какие-нибудь заковыристые вопросы. Не веришь – поклянемся на мизинчиках!

Мо Жань с готовностью оттопырил мизинец.

Ши Мэй не знал, плакать ему или смеяться:

– Сколько тебе лет, а? Ведешь себя как ребенок!

– Давать клятву на мизинцах можно и в восемь, и в восемнадцать, и даже в восемьдесят восемь. Что в этом такого ребяческого?

С этими словами Мо Жань, озорно улыбаясь, схватил правую руку Ши Мэя и отогнул мизинец. Ши Мэя его выходка и раздражала, и веселила, но поделать он все равно ничего не мог, так что в конце концов просто позволил Мо Жаню творить все что ему вздумается.

Откуда ему было знать, что Мо Жань схватит его мизинец и вместо того, чтобы соединить с ним свой, хитро прищурится и с улыбкой прикажет:

– Цзяньгуй, за работу!

Едва слышно прошуршав по его запястью, Цзяньгуй молниеносно бросилась к руке Ши Мэя и крепко обвязала его мизинец, уцепившись за все еще оттопыренный мизинец Мо Жаня противоположным концом.

Теперь этот симпатичный юноша улыбался так же довольно, как иной хитрый лис-оборотень, которому наконец удалось вознестись на небеса.

– Поздравляю, ты попался! – сообщил Ши Мэю ликующий Мо Жань, на щеках которого от улыбки проступили глубокие ямочки.

– Ах ты!.. – Ши Мэю хотелось плакать и хохотать одновременно. – Скорее отпусти меня.

– Погоди, не торопись, – улыбаясь, сказал Мо Жань. – Сперва я задам тебе несколько вопросов, а потом сразу отпущу.

На самом деле у Мо Жаня на душе было тревожно еще с тех самых пор, как на озере Цзиньчэн Ши Мэй не смог открыть ларец «Чансянсы». Конечно, тогда он был в перчатках и не мог коснуться ларца напрямую, но Мо Жань все равно никак не мог успокоиться. Вдобавок в конце концов ларец еще и открыл не кто иной, как Чу Ваньнин.

Чу Ваньнин… Как такое могло случиться?

Мо Жань был уверен, что «Чансянсы» просто сломался, но ему требовалось подтверждение, и юноша решил, что лучше всего будет убедиться в своей правоте с помощью Цзяньгуй.

В своих крепких дружеских чувствах к Ши Мэю Мо Жань ни капли не сомневался, но переживал, что сам он мог не значить для Ши Мэя ровным счетом ничего. Касаемо же тех слов, что Ши Мэй произнес тогда в озере Цзиньчэн… Вполне возможно, что все произошедшее Мо Жаню только привиделось.

Обладающий мягким и кротким нравом Ши Мэй всегда был добр ко всем без исключения, в отличие от того же Чу Ваньнина, который раздражал всех и каждого, целыми днями разгуливая с лицом злобной мачехи, у которой взяли в долг и забыли вернуть.

Пусть Тасянь-цзюнь и был неотесанным деревенщиной, когда он желал сблизиться с кем-то и заботиться о нем, его обуревали такие сложные чувства, что в этих хитросплетениях впору было запутаться насмерть.

Хотя Мо Жань был до крайности взволнован, он продолжал шутить и посмеиваться, напуская на себя беззаботный вид. Он решил сперва намеренно задать Ши Мэю несколько пустяковых вопросов, дабы подвести к ответу на тот, самый главный.

– Так, прежде всего: что ты думаешь о Сюэ Мэне?

Мизинец Ши Мэя укололо болью, и он, не стерпев, честно ответил:

– Молодой господин – хороший человек, но чересчур уж прямолинеен. Иногда его прямолинейность прямо-таки невыносима.

Мо Жань захлопал в ладоши и рассмеялся:

– Ого, и тебе тоже бывает сложно его терпеть? Ха-ха-ха… Неудивительно, он же такой мерзкий!

– Говори тише, – попросил покрасневший Ши Мэй. – Нельзя, чтобы молодой господин услышал.

– Ладно-ладно, – улыбнулся Мо Жань. – Но я жутко рад слышать то, как ты скверно о нем отзываешься.

Ши Мэй ошеломленно промолчал.

– Так, а что ты думаешь об учителе? – продолжал Мо Жань.

– Учитель тоже очень хороший, но его нрав несколько…

Судя по виду Ши Мэя, он очень не хотел обсуждать Чу Ваньнина, но ничего не мог поделать, ведь Цзяньгуй по-прежнему обхватывала его палец. Какое-то время он молчал, кусая губы, а потом все же с обидой произнес:

– У него несколько вспыльчивый нрав.

– «Несколько», ха-ха… Да он неимоверно вспыльчив! То и дело сердится, а рассердившись, отказывается это признавать. Да любой самой капризной наложнице или даже императрице легче угодить, чем ему.

Стоявший в углу Чу Ваньнин прислушивался к их разговору с мрачным интересом.

– Но если ты с самого начала знал, какой дурной у наставника нрав, почему же пошел к нему в ученики? – вдруг с любопытством спросил Мо Жань.

– Учитель выглядит холодным и безучастным, но у него доброе сердце, – ответил Ши Мэй. – Пусть мои врожденные способности гораздо хуже, чем у других, он никогда не считал меня безнадежным. Он сказал, что учиться может каждый, и, раз уж я не силен в бою, он обучил меня исцеляющим техникам. Наставник… всегда был очень добр ко мне.

Мо Жань выслушал Ши Мэя, и радостная улыбка вдруг сползла с его лица. Повисло молчание.

Спустя какое-то время Мо Жань вновь заговорил:

– И где же он был добр? Просто обучил кое-чему и время от времени присматривает за тобой. Да любой другой наставник делал бы то же самое.

– Но это не то же самое…

– И ничего он не добр! – надул щеки разозлившийся Мо Жань. – Все, что он для тебя делает, мог бы делать и я!

Ши Мэй замолк.

Наступившая неловкая тишина помогла Мо Жаню постепенно успокоиться и погасить внезапно вспыхнувшее пламя злости. Видя, что Ши Мэй молчит, опустив глаза в землю, Мо Жань вдруг устыдился и тихо произнес:

– Прости.

– Ничего страшного, – ответил Ши Мэй.

Однако прошло еще несколько мгновений, и он неожиданно заговорил вновь:

– Однажды, несколько лет назад, когда тебя еще не было на пике Сышэн, я куда-то шел, и вдруг начался ливень. В то время я еще не был ничьим учеником и, пока бежал под дождем, встретил его. Заметив меня, жалкого и вымокшего до нитки, он позволил мне укрыться под своим красным зонтом, который он держал в руках. Я был наслышан о его холодности и черствости, поэтому, идя с ним рядом, ужасно волновался.

– А потом?

– Потом? – мягко переспросил Ши Мэй. – Потом мы просто всю дорогу шли молча.

Мо Жань тут же согласно закивал:

– Он жутко скучный тип, с ним совершенно не о чем поговорить.

– Да, учитель неразговорчив. – На губах Ши Мэя расцвела слабая улыбка. – Однако, когда он довел меня до двери и я повернулся, чтобы выразить ему свою благодарность, я вдруг заметил, что его правый рукав насквозь промок. Я же всю дорогу шел слева от него, и на меня не упало ни капли.

Мо Жань молчал.

– Тот зонт был слишком мал. На самом деле он явно был рассчитан только на одного человека, но учитель уступил мне большую его часть и целиком закрыл меня от дождя. Какое-то время я смотрел на его удаляющуюся за завесу дождя спину, а потом зашел в дом, сел за стол и написал ему письмо с просьбой взять меня в ученики.

– Хватит, – вдруг прервал его Мо Жань. – У тебя слишком доброе сердце. Если продолжишь, я начну тебя жалеть.

– А-Жань, а тебе не кажется, что жалости достоин как раз таки наш учитель? – мягко проговорил Ши Мэй. – Его зонтик так мал лишь потому, что он всегда одинок и никто не желает идти с ним рядом. Поэтому порой, когда учитель бывает со мной строг или отчитывает меня больше обычного, я не обращаю на это внимания, потому что помню его промокший насквозь рукав.

Мо Жань молчал, но кончик его носа слегка покраснел, а душу внезапно охватила печаль. Это чувство было очень смутным: Мо Жань не мог разобрать, о ком именно печалится.

– А-Жань, я хочу спросить тебя кое о чем.

– Угу, спрашивай.

– Ты терпеть не можешь учителя, да?

Мо Жань обомлел.

– Я…

– Или, иначе говоря, он тебе не нравится, верно?

Взгляд Ши Мэя, всегда мягкий и спокойный, теперь почему-то был острее ножа. Не готовый к тому, что Ши Мэй вдруг пронзит его подобным взглядом, Мо Жань просто-напросто лишился дара речи.

Так он и стоял, опустив голову, не качая ею и не кивая. Прошло немало времени, прежде чем Мо Жань наконец выдавил из себя улыбку и заявил:

– Ай-яй, а ведь я первым задал тебе вопрос, разве нет? А ты взял и увел меня в сторону. Куда это годится?

Поняв, что Мо Жань всеми силами пытается избежать этого разговора, сообразительный Ши Мэй не стал настаивать и тоже улыбнулся:

– Я просто так спросил. Не принимай близко к сердцу.

– Угу.

Восстановив душевное равновесие, Мо Жань поднял глаза и сквозь завесу пушистых ресниц взглянул на лицо Ши Мэя, прекрасное, будто яркая полная луна.

Изначально третьим по счету Мо Жань хотел задать вопрос о том, что Ши Мэй думал о нем самом, но предыдущий разговор резко испортил ему весь настрой.

Он некоторое время молчал, сжав губы, а потом вдруг выпалил:

– Для меня он лишь учитель, и больше никто. Нравится, не нравится – незачем об этом даже рассуждать.

При этих словах ресницы стоящего в отдалении Чу Ваньнина затрепетали, будто крылья раненой бабочки.

Часто бывает, что люди, в душе прекрасно осознающие истинное положение вещей, продолжают тешить себя призрачными надеждами, а когда сталкиваются с жестокой правдой, чувствуют, как их сердце безвозвратно тонет в глухой печали, а ноги теряют опору, и тело становится легче пуха, подхваченного ветром. Чу Ваньнин внезапно ощутил, что продрог до костей и никак не может согреться. Должно быть, осенние холода в этом году наступили раньше обычного.

В отдалении Мо Жань с Ши Мэем продолжали беседовать. Чу Ваньнин закрыл глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает уже знакомая легкая тошнота, которую он временами ощущал вместе с головокружением.

Он внезапно почувствовал, что ужасно устал, и развернулся, намереваясь уходить. Но не успел Чу Ваньнин пройти и пары шагов, как осенний ветерок вновь донес до его ушей смутный голос Мо Жаня, и он невольно остановился.

Мо Жань наконец задал Ши Мэю свой третий вопрос.

– Ладно, ты рассказал мне про Сюэ Мэна и учителя. Теперь расскажи про меня. – Он постарался, чтобы нетерпение в его голосе было не слишком очевидным, и заговорил с большой осторожностью: – Ши Мэй, что ты думаешь обо мне?

Но Ши Мэй вдруг почему-то замолк.

Очевидно, Цзяньгуй, как и Тяньвэнь, прекрасно умела заставлять людей говорить правду. Ши Мэй пытался сопротивляться, не желая отвечать, и алое сияние Цзяньгуй, крепко сжимающей палец юноши, пылало все ярче.

– Больно… – нахмурился Ши Мэй.

– Просто скажи хоть слово.

Мо Жаню было тяжело смотреть на мучающегося Ши Мэя, но сомнение так глубоко въелось в его душу, не отпуская ни в прошлой, ни в этой жизнях, что чуть ли не превратилось уже в его внутреннего демона, потому он продолжал настойчиво допытываться:

– Что ты обо мне думаешь?

Ши Мэй закрыл глаза и покачал головой. Ему было так больно, что его длинные ресницы непрерывно дрожали, а лоб покрылся бисеринками пота.

Не в силах вынести этого зрелища, Мо Жань в конечном счете смягчился и со вздохом сказал:

– Ладно, не надо…

Он хотел было убрать Цзяньгуй, но тут Ши Мэй, не в силах больше терпеть боль, побелел как бумага и хрипло ответил:

– Я думаю, что ты… очень хороший.

Мо Жань изумленно распахнул глаза.

Ши Мэй же, казалось, был огорчен тем, что ему пришлось произнести это вслух, и опустил глаза, не решаясь взглянуть Мо Жаню в лицо.

Цзяньгуй рассыпалась снопом красных искр, напоминающих опадающие лепестки, и, кружась на ветру, вернулась в ладонь к хозяину. Не сдержавшись, Мо Жань опустил голову и тихонько счастливо засмеялся, после чего вновь поднял глаза, устремив на Ши Мэя взгляд ласковый и теплый, как лучи весеннего солнца.

В его голосе звучала спокойная, ровная радость, но глаза влажно блестели от выступивших слез.

– Здорово. Спасибо тебе. Я тоже считаю тебя очень хорошим. Тогда, на озере Цзиньчэн, я уже говорил тебе это, но ты ничего не помнишь, поэтому я повторю.

Мо Жань пристально глядел на Ши Мэя своими глубокими, темными, лаково блестящими глазами, сияющими так же ярко, как мириады звезд Млечного Пути, чей свет отражается в покрытых легкой рябью океанских водах.

– Я буду всегда хорошо относиться к тебе и сделаю все, чтобы ты жил счастливо.

Ши Мэй бросил на него короткий взгляд и тут же невольно опустил голову, подсознательно поняв, что Мо Жань имел в виду.

Мо Жань же не сдержался и поднял руку, намереваясь пригладить волосы на виске Ши Мэя. Однако не успел он поднести руку к его лицу, как в воздухе мелькнула золотистая вспышка и ивовая лоза с громким хлопком яростно хлестнула его по лицу.

– Ай! – Мо Жань вскрикнул от боли и растерянно обернулся.

У него за спиной, возле беленой стены, прямо под нависающей зеленой стрехой стоял, сурово заложив руки за спину, Чу Ваньнин в белоснежных одеждах и холодно взирал на них двоих. Тяньвэнь извивалась на земле у его ног, шипя, будто змея, и угрожающе шелестела листьями, время от времени ярко вспыхивая и с треском выпуская сноп золотистых искр.

– Учитель… – в испуге пролепетал Ши Мэй.

– Учитель, – поприветствовал Чу Ваньнина Мо Жань, держась за щеку рукой.

И что с того, что его терпеть не могут, что с того, что его не любят?

Кто-то другой, возможно, горько плакал бы на его месте, но Чу Ваньнин… Плакать? Вздор. Разумеется, он просто возьмет и хорошенько выпорет этого нахала.

Чу Ваньнин приблизился к ним медленной, степенной походкой и ледяным тоном произнес:

– Тратите время на пустую болтовню вместо того, чтобы практиковаться? Считаешь себя особенным лишь потому, что забрал последнее божественное оружие, а, Мо Вэйюй? Полагаешь, что непобедим? Вот это самонадеянность!

– Учитель, я лишь хотел…

Чу Ваньнин вперил в него такой свирепый взгляд, что Мо Жань тут же захлопнул рот.

– Ты, Ши Минцзин, идешь со мной. А ты, Мо Вэйюй… – Чу Ваньнин помедлил и с отвращением бросил: – Иди тренироваться. Если, когда я вернусь, ты не выстоишь против десяти моих ударов, отправишься переписывать «Наставление о чистоте помыслов» триста раз. А теперь проваливай.

Десять ударов?

Раз так, то он мог бы просто пойти и начать переписывать это «Наставление» прямо сейчас.

Глава 51

Учитель этого достопочтенного… Пф-ф-ха-ха-ха!

Следующие три дня Чу Ваньнин ходил с лицом мрачнее тучи и раздражался от любой мелочи. На лице старейшины Юйхэна было написано глубокое презрение ко всему миру, и везде, где ступала его нога, за ним, казалось, неотступно следовало облако тяжелой, непроглядной мглы. Ученики в панике разбегались, завидев его, и даже Сюэ Чжэнъюн, почти физически чувствуя исходящие от его фигуры смутные волны ледяной ярости, не осмеливался слишком часто вовлекать его в разговоры.

Да, Чу Ваньнин не желал признавать, что надеялся на возникновение между ним и Мо Жанем привязанности, обычной между учителем и учеником. Однако стоило ему увидеть, как двое его учеников перешептываются возле деревянных манекенов, и к тому же перешептываются о нем, Чу Ваньнин не сдержался и вспылил, чувствуя, как сердце разъедает горечь.

Его тошнило.

И не только от других – от самого себя тоже.

Они с Мо Вэйюем – просто учитель и ученик, не более того, и в том, что они не особенно близки, нет ничего удивительного. То, что они с Ши Минцзином, как два соученика, решили перемыть косточки своему наставнику, тоже вполне обычное дело. С какой же стати ты, Чу Ваньнин, так разозлился, что пустил в ход ивовую лозу?

«Ну и мелкая же у тебя душонка, дрянная и завистливая!»

Ладно, если так подумать, в том, что он возлагал на Мо Жаня свои надежды о душевном тепле, нет ничего страшного, верно? Чу Ваньнин всегда гордился своим самообладанием и способностью держать чувства в узде. Стоило лишь сжать свое непослушное сердце в кулаке и со временем задушить все эти призрачные надежды.

Никто, кроме самого Чу Ваньнина, не узнает о его постыдной жажде душевного тепла.

Мо Жань никогда не узнает о том, как много на самом деле значит для своего наставника, о том, как тот его ценит и как им дорожит. Он никогда не узнает и о том, что тем, кто на дне озера Цзиньчэн терпел ужасную боль, чтобы спасти его, был вовсе не Ши Мэй, а Чу Ваньнин, душа которого лишь временно переместилась в тело Ши Мэя.

Но что это еще за чувство?

От одной мысли об этом Чу Ваньнин почувствовал, что задыхается.

Следующие несколько месяцев он старательно избегал Мо Жаня, сталкиваясь с ним лишь на занятиях.

В мгновение ока наступила зима. Приближался конец года. В один из дней, когда Чу Ваньнин, спускавшийся с горы для истребления нечисти, возвращался обратно на пик Сышэн, он остановился у ворот и, подняв голову, увидел кружащиеся в воздухе хлопья снега.

Снег все шел и шел, стремительно наряжая весь пик Сышэн в серебристые одежды. Чу Ваньнин, который на дух не переносил холод, поплотнее запахнул теплый плащ и ускорил шаг, направляясь к павильону Даньсинь.

В главном зале было тепло, горел огонь, и дрова звонко потрескивали в медной жаровне.

Вообще, Чу Ваньнин пришел, чтобы отчитаться перед Сюэ Чжэнъюном об исполненном поручении. Главы в павильоне не оказалось, зато он столкнулся нос к носу не с кем иным, как с Мо Жанем.

Кроме Чу Ваньнина и Мо Жаня, в павильоне никого не было. Это был первый раз за несколько месяцев, когда он оказался с юношей наедине, и оттого невольно ощутил себя неловко. Кроме того, именно здесь, в этом зале, происходили события того самого нелепого сна.

Кстати говоря, впоследствии Чу Ваньнин видел тот сон еще много, много раз. Сколько тот кошмар ни повторялся, он всегда выглядел одинаково ярким и реальным. Поначалу Чу Ваньнин еще терзался, а потом привык и, пока Мо Жань из его сна, будто юный безумец, повторял свои бредовые высокомерные речи, от скуки пересчитывал его ресницы: одна, две, три…

В самый решающий момент сон всякий раз обрывался, и после многократных повторений одного и того же наставник Чу пришел к выводу, что все дело было в его природных дарованиях: он был по натуре настолько благороден и чист душой, что знал слишком мало непристойных слов, а потому, стоило Мо Жаню из сна произнести их все, как сон, естественно, тут же заканчивался.

Придя к этой мысли, старейшина Юйхэн смог наконец успокоить свое хрупкое хрустальное сердце невинной девы и вернуть себе хотя бы часть чувства собственного достоинства.

Тем не менее при виде Мо Жаня, стоявшего посреди павильона Даньсинь, Чу Ваньнин невольно поежился – что ни говори, а сон по-прежнему нагонял на него легкий страх.

Юноша же ровным счетом ничего обо всем этом не подозревал. Стоило ему завидеть Чу Ваньнина, как его лоб тут же разгладился, а губы растянулись в улыбке.

– Учитель, вы вернулись!

– Угу.

– Вы ищете дядюшку? Тетушке нездоровится, поэтому он отправился в ее покои и сидит возле ее постели, пока никак не может отойти. Какое у вас к нему дело? Я могу передать ему ваше послание.

Чу Ваньнин поджал губы и равнодушно произнес:

– Не нужно.

И повернулся, собираясь уходить.

Однако Мо Жань вдруг окликнул его:

– Учитель, подождите!

– Что еще…

Чу Ваньнин обернулся и оказался застигнут врасплох ладонью Мо Жаня, которой тот провел по его черным бровям, стряхивая с них налипшие снежинки.

– Поглядите на себя – вы весь в снегу! – непринужденным, совершенно обыденным тоном воскликнул Мо Жань.

Чу Ваньнин оцепенел, безропотно позволяя ворчавшему юноше стряхивать снег с его одежды. Затем Мо Жань достал платок и принялся вытирать мокрые волосы наставника.

Чу Ваньнин плохо переносил холод, и ему нельзя было мерзнуть, иначе он тут же простужался.

Этот человек совершенно не умел заботиться о себе. В прошлой жизни, когда Мо Жань запер его в павильоне Хунлянь, Чу Ваньнин любил сидеть во дворике, наблюдая за резвящимися в пруду карпами, и не замечал, когда с неба начинал падать снег.

Вследствие этого он то и дело заболевал, страдая от лихорадки, а после уничтожения духовного ядра и вовсе слабел с каждым днем. Любая простуда зачастую приковывала его к постели не меньше чем на полмесяца; он глотал целебные отвары один за другим, но лучше ему так и не становилось.

Именно поэтому Мо Жань, увидев хлопья подтаявшего снега на лице и плечах Чу Ваньнина, поневоле начал их отряхивать.

Наполовину вытерев его влажные волосы, Мо Жань вдруг запоздало осознал, что ведет себя недопустимо, столь легкомысленно прикасаясь к учителю. Юноша резко вскинул голову и тотчас столкнулся с серьезным взглядом красивых раскосых глаз. Чу Ваньнин смотрел на него так пристально, что Мо Жань тут же смущенно отдернул руку.

– Ха-ха, ваш ученик позволил себе лишнего. Конечно, вы можете просушиться сами, самостоятельно, да.

Мо Жаню было неловко, а Чу Ваньнин, наоборот, расслабился.

В конце концов, сон оставался лишь сном, и не более того.

Его ученик был таким же, как и прежде, и совершенно не походил на того парня из его сна, именовавшего себя «достопочтенным».

Помолчав, Чу Ваньнин все же протянул руку и принял из его рук платок, после чего сбросил плащ, подошел к жаровне и, согрев руки, принялся промокать волосы.

– С каких это пор тебя волнуют границы дозволенного? – Чу Ваньнин, на лице которого плясали блики от пылающего огня, скосил глаза на Мо Жаня. – Разве тебе не свойственно скорее их нарушать?

Мо Жань не нашелся что ответить, и повисла тишина.

Просушив волосы, Чу Ваньнин рассеянно убрал платок и вновь бросил на юношу холодный взгляд.

– Как бы то ни было, что ты сам здесь делаешь?

– Уже конец года, верно? Пора приводить в порядок все накопившиеся за год документы, и я решил помочь… – торопливо стал объяснять Мо Жань.

– Мне прекрасно известно, что за год накопилось много документов, которые нужно разобрать, – перебил его Чу Ваньнин. – Но разве это не обязанность Ши Минцзина? Почему этим занимаешься ты?

– Учитель, у вас поистине отличная память, – пробубнил Мо Жань.

Но Чу Ваньнин на его лесть не купился.

– Где он?

– Этим утром он сказал, что у него разболелась голова и начался жар, а ночью он весь пропотел. – Увидев, каким взглядом смотрит на него Чу Ваньнин, Мо Жань поспешил перейти к самому важному. – Прошу прощения, учитель, это я уговорил его остаться в постели. Пожалуйста, не вините его, он вовсе не собирался отлынивать.

То, как явно Мо Жань защищал Ши Мэя от нападок злобного наставника, больно укололо Чу Ваньнина. Он сурово нахмурился и после короткого молчания спросил:

– Он хорошо себя чувствует?

Мо Жань, видя, что Чу Ваньнин не собирается никого порицать, вздохнул с облегчением.

– Я налил ему лекарство и ушел после того, как он уснул. Это всего лишь легкая простуда, через пару-тройку дней он поправится. Благодарю учителя за заботу.

– О какой такой заботе ты говоришь? Я просто спросил о его самочувствии, и все.

Мо Жань ничего не ответил.

– Я пошел. Хорошенько разбери все эти бумаги.

С этими словами Чу Ваньнин развернулся и вышел.

Ученикам духовной школы пика Сышэн строго-настрого воспрещалось выполнять чужие обязанности, поэтому Мо Жань был уверен, что Чу Ваньнин накажет его, и никак не ожидал, что наставник посмотрит на нарушение сквозь пальцы. Какое-то время Мо Жань ошеломленно стоял столбом, не двигаясь с места, и пришел в себя, лишь когда одинокая фигура Чу Ваньнина уже была достаточно далеко.

Мо Жань схватил зонт, прислоненный к двери, и выбежал на улицу.

– Учитель! Учитель, погодите!

Чу Ваньнин обернулся. Подбежав к нему, Мо Жань остановился и, стряхнув с зонта успевший насыпаться снег, раскрыл его над их головами.

– Идет сильный снег, вам стоит взять зонт.

– Не нужно, – отказался Чу Ваньнин, коротко взглянув на него.

Мо Жань хотел просто вложить ручку зонта ему в ладонь, но Чу Ваньнин, которому надоела его настойчивость, упрямо оттолкнул его руку. Выпавший зонт рухнул в снег, и налетевший порыв ветра тут же унес его на несколько чжанов[54] в сторону.

Чу Ваньнин молча глядел на зонт, торчащий из безбрежного моря снега, думая о том, что это просто пустяк, не стоящий внимания. Сейчас он, как всегда, с безразличием отвернется и двинется дальше. Чу Ваньнин хотел было сделать шаг, но обнаружил, что ноги перестали его слушаться.

Всякая свеча в конце концов гаснет, всякий колодец рано или поздно пересохнет, и всякий человек, которому приходится долго терпеть, в конечном счете может взять и сломаться.

Повернувшись к Мо Жаню, Чу Ваньнин взмахнул рукавом и сердито произнес:

– Прекрати это, Мо Вэйюй! Я не Ши Минцзин и не нуждаюсь в чужой заботе!

Пока он говорил, в его ладони начало сгущаться золотистое сияние. Мо Жань непроизвольно отступил на пару шагов, думая, что Чу Ваньнин намеревается призвать Тяньвэнь и ударить его. Однако пучок света, вырвавшись из руки наставника, помчался вверх и растекся над его головой сверкающим куполом, в один миг со всех сторон закрыв его от снега и ветра.

Мо Жань потрясенно молчал.

Это же завеса, защищающая от дождя и снега…

– Думаешь, мне нужен зонт? – ледяным тоном поинтересовался Чу Ваньнин, чьи брови встопорщились двумя гневными рогами.

Похоже, он был по-настоящему зол. Его пальцы двигались быстро-быстро, и купол, подчиняясь этим движениям, поменял цвет с золотого на красный, из красного стал пурпурным, из пурпурного – синим, а из синего – зеленым.

Вместе с цветом менялись и свойства завесы. Поначалу она защищала лишь от снега, потом – и от ветра, а в конце была способна даже превращать леденящий холод в тепло.

Его техника поистине впечатляла. На самом деле Чу Ваньнин, разумеется, никогда бы не стал тратить столько духовной силы, чтобы укрыться от снегопада; очевидно, он просто надулся и решил продемонстрировать свои блестящие способности во всей красе. Это выглядело так по-детски, что Мо Жань беспомощно застыл, не зная, что сказать.

– Учитель, не надо злиться…

– С чего ты взял, что я злюсь? – прорычал позеленевший от гнева Чу Ваньнин. – А ну, убирайся с глаз моих!

– Хорошо-хорошо, ухожу, уже ухожу. – Мо Жань перевел взгляд на купол, сияющий над головой наставника. – Но вам не стоит тратить столько сил…

– Прочь!

Чу Ваньнин взмахнул рукой. Завеса над его головой внезапно сузилась и, растянувшись маленькой молнией, с грохотом ударила в землю у ног Мо Жаня. Еще немного, и она бы разрубила его тело надвое.

Мо Жань проявил редкую для себя доброту, попытавшись позаботиться об учителе, а тот ответил ему такой черной неблагодарностью! Он хотел было возмутиться, но, подняв голову, увидел стоящего в снегу бледного Чу Ваньнина с покрасневшими глазами и передумал.

– Вы… – ошалело протянул Мо Жань.

– Мы с тобой – всего лишь учитель и ученик. К чему эта излишняя забота? Забирай свой зонт и проваливай.

Мо Жань изумленно выслушал его и вдруг все понял.

– Учитель, в тот день, когда я разговаривал с Ши Мэем на тренировочной площадке, вы…

Он все слышал.

Чу Ваньнин ничего ему не ответил, просто развернулся и пошел прочь.

На этот раз Мо Жань не стал окликать его, а тот и не подумал обернуться.

Пройдя примерно половину пути до ворот, Чу Ваньнин вдруг застыл на месте, не сдержался и чихнул, а потом, словно разозлившись, ускорил шаг, будто пытался убежать от чего-то.

Все это время Мо Жань стоял в снегу, тупо глядя на удаляющуюся спину учителя, пока та не исчезла из поля зрения, и сам не знал, что за мысли в те мгновения роились у него в голове.

Вернувшись в павильон Хунлянь, Чу Ваньнин понял, что заболел.

Несмотря на то что он легко мог создать защищающий от снега и дождя купол, Чу Ваньнин никогда бы не стал тратить на это силы ради себя одного. Иначе бы он не ходил под дождем с бумажным зонтом, как обычные люди.

Сперва он расчихался, а потом и почувствовал, как трещит голова от начавшегося жара. Впрочем, Чу Ваньнин болел так часто, что давно привык к постоянным простудам и прекрасно знал, что надо делать. Выпив лекарство, он умылся, переоделся, залез под одеяло и уснул.

Возможно, во всем была виновата болезнь, но в тот вечер тошнота, преследовавшая его еще с того момента, как он получил рану на озере Цзиньчэн, ощущалась особенно сильно. Всю ночь Чу Ваньнин провел, барахтаясь между сном и дремотным забытьем. Его тело раскалилось, будто печь, и сплошь покрылось холодным потом.

Чу Ваньнин проснулся только к полудню следующего дня. Медленно открыв затуманенные сном глаза, он какое-то время лежал на постели, бездумно глядя в потолок, а потом неторопливо сел и свесил ноги, собираясь обуться.

И застыл от изумления.

Он внезапно обнаружил, что за ночь его сапоги сильно увеличились в размерах…

Затем Чу Ваньнин присмотрелся повнимательнее, и его удивление перешло все мыслимые и немыслимые границы.

Вынести такое было не под силу даже невозмутимому старейшине Юйхэну.

Его сапоги вовсе не увеличивались.

Чу Ваньнин ошеломленно оглядел свои руки, ноги и голые ступни, а потом и плечи, с которых соскользнула одежда, ставшая слишком большой.

Уменьшился… он сам?!

Глава 52

Этот достопочтенный даже не вышел на сцену

Сюэ Чжэнъюн упражнялся с мечом на северном пике, когда по воздуху мимо него вдруг проплыл цветок красной яблони. Хмыкнув, глава одной рукой достал платок и вытер вспотевший лоб, а ладонью другой подхватил цветок и пробурчал себе под нос:

– Цветок Юйхэна для передачи вестей? У него ко мне дело, а он даже не потрудился прийти лично? И когда он успел так разлениться…

Побрюзжав вволю, Сюэ Чжэнъюн извлек спрятанный среди тычинок сгусток золотистого света и вставил в ухо.

Изнутри тут же полился незнакомый детский голосок: «Уважаемый глава, как освободитесь, прошу вас поскорее прийти в павильон Хунлянь…»

Поначалу Сюэ Чжэнъюн не поверил своим ушам, но, долетев на мече до дома Чу Ваньнина, едва не упал, потрясенный увиденным.

В беседке на берегу лотосового пруда стоял, сурово сложив руки за спиной, маленький мальчик лет пяти или шести от роду и с мрачным лицом разглядывал тянущийся до самого горизонта ковер из зеленых листьев. Весь его облик излучал леденящий холод, а морозный взгляд темных глаз, казалось, застыл в воздухе двумя острыми сосульками. Он был облачен в белоснежные одежды Чу Ваньнина, которые, однако, были ему чересчур велики. С этими свешивающимися до самой земли рукавами и волочащимся подолом мальчик напоминал огромную рыбу с длинным развевающимся хвостом.

Сюэ Чжэнъюн ошалело разглядывал его, не в силах произнести ни слова.

Мальчик обернулся. На его высокомерном лице ясно читалось: «Если засмеешься – я умру от стыда».

– Пф-ф-ха-ха-ха! – расхохотался Сюэ Чжэнъюн.

Мальчик хлопнул ладонью по столу и сердито воскликнул:

– Что вас так развеселило? Разве здесь есть над чем смеяться?

– Нет, что вы, конечно, нет. Ха-ха-ха… Ой, ужас! Юйхэн, я же советовал вам сходить к старейшине Таньлану, дабы тот внимательно осмотрел вашу рану, а вы меня не слушали, и вот, ха-ха-ха… Я сейчас умру от смеха! – хохотал Сюэ Чжэнъюн, держась за живот. – Я никогда… никогда еще не видел малыша с таким злобным взглядом, ха-ха-ха…

Этот маленький мальчик был не кто иной, как Чу Ваньнин, который, проснувшись, обнаружил, что его тело сильно уменьшилось. Неясно, что за заклятие было наложено на те ивовые лозы из озера Цзиньчэн, что пронзили его плечо, но оно так или иначе превратило его в пятилетнего ребенка. К счастью, вся духовная сила Чу Ваньнина осталась при нем, иначе он бы и впрямь умер от стыда.

Не прекращая хохотать, Сюэ Чжэнъюн сходил и принес ему платье маленького размера из тех, что носили младшие ученики школы пика Сышэн. Переодевшись, Чу Ваньнин наконец перестал выглядеть смешно. Оправив защитные наручи на синих рукавах с серебряной каймой, он поднял голову и, коротко взглянув на Сюэ Чжэнъюна, сурово пригрозил:

– Если вы посмеете кому-нибудь рассказать, я вас убью.

– Не скажу, не скажу, – со смехом пообещал Сюэ Чжэнъюн. – Но что же вы теперь будете делать? Я искусством врачевания не владею. Может, мне все же стоит позвать кого-нибудь, кто сможет вас осмотреть? К примеру, старейшину Таньлана…

Чу Ваньнин попытался с возмущением всплеснуть рукавами, но у ученического платья они были чересчур узкими, поэтому красиво взмахнуть ими было невозможно. Настроение Чу Ваньнина испортилось еще больше.

– И зачем вы намереваетесь его пригласить? Посмеяться надо мной?

– Тогда, может, вас осмотрит моя супруга?

Чу Ваньнин поджал губы и обиженно замолк.

– Стоит ли мне принять ваше молчание за согласие?

Чу Ваньнин молча повернулся к нему затылком. Сюэ Чжэнъюн прекрасно осознавал, что тот пребывает в расстроенных чувствах, но он злился столь потешно, что глава, как ни старался, не смог сдержаться и, булькнув от смеха, вновь расхохотался в голос.

Тяньвэнь с шелестом появилась в ладони Чу Ваньнина, и он, покосившись на главу, яростно выкрикнул:

– Вы снова смеетесь!

– Нет-нет, ни в коем случае! Я схожу за супругой и сразу вернусь, ха-ха-ха…

Сюэ Чжэнъюн унесся быстрее ветра и вскоре вернулся с обеспокоенной госпожой Ван. Увидев Чу Ваньнина, она обомлела и долго молчала, не в силах произнести ни слова.

– Старейшина Юйхэн… – наконец выдохнула госпожа Ван, едва веря собственным глазам.

Чу Ваньнин предпочел промолчать.

К счастью, госпожа Ван, в отличие от своего супруга, была целителем с по-настоящему добрым сердцем и не стала смеяться над Чу Ваньнином. Тщательно осмотрев его и прощупав пульс, госпожа Ван мягко произнесла:

– Духовная сила струится по вашему телу ровным, спокойным потоком, а само тело полностью здорово. Похоже, ничего не изменилось, если не считать того, что вы стали маленьким.

– Известно ли вам, госпожа, как это можно исправить? – спросил Чу Ваньнин.

Госпожа Ван покачала головой.

– Ваша рана, старейшина, была нанесена древним древесным духом, и, боюсь, это единственный подобный случай за всю историю этого мира. А посему мне неизвестно, как можно справиться с такой напастью.

Чу Ваньнин опустил густые ресницы и надолго замолчал, ошеломленный услышанным.

Госпожа Ван с жалостью взглянула на него и поспешила добавить:

– По моему мнению, старейшина Юйхэн, вы, должно быть, стали таким потому, что с ивовыми лозами в вашу рану попали древесные соки, обладающие способностью заживлять сломанные ветви и обновлять их. Вряд ли это злое заклятие, иначе бы его последствия проявились гораздо раньше. Полагаю, в рану попало совсем немного древесного сока, и он смог омолодить ваше тело потому лишь, что вы много дней подряд чрезмерно тревожились и переутомлялись. Возможно, вам стоит сперва хорошенько отдохнуть какое-то время, а потом посмотреть, что будет. Как думаете?

После недолгого молчания Чу Ваньнин вздохнул и ответил:

– Это все, что мне остается. Благодарю вас, госпожа.

– Не стоит благодарности.

Госпожа Ван окинула его еще одним внимательным взглядом и добавила:

– В этом облике вы совсем не похожи на себя, старейшина. Если не говорить, никто и не догадается, что это вы.

Она была совершенно права: даже сам Чу Ваньнин уже не помнил, каким был в свои пять-шесть лет. Сейчас же он глядел на свое отражение в пруду, понимая, что ничем не напоминает взрослого себя, кроме некоторых черт лица, и ему стало немного спокойнее. Подняв голову, он повернулся к Сюэ Чжэнъюну и сказал:

– Уважаемый глава, следующие несколько дней я проведу в уединении в павильоне Хунлянь, поэтому прошу вас позаботиться о Сюэ Мэне и остальных.

– О чем вы говорите? Мэн-эр – мой сын, Жань-эр – племянник, а Ши Мэй – ученик нашей духовной школы. Разумеется, я позабочусь о них, – с улыбкой заявил Сюэ Чжэнъюн. – А вы, пожалуйста, в первую очередь позаботьтесь о себе.

Чу Ваньнин провел в медитациях три дня подряд, но его тело так и не стало прежним. Его поневоле охватила тревога, и в таком состоянии он был бесконечно далек от того, чтобы «хорошенько отдыхать», как советовала госпожа Ван.

Однажды под вечер, когда Чу Ваньнин понял, что духовные практики никак не помогают, а растущее волнение вскоре сведет его с ума, он вышел из дома и, покинув южный пик, отправился на прогулку, надеясь немного развеяться.

Время ужина уже прошло, но вечерние занятия пока не начались. Все уединенные тропы и поляны, мосты и павильоны пика Сышэн были заполнены отдыхающими учениками, но никто из них не обращал на Чу Ваньнина никакого внимания. Сделав круг по окрестностям, он отправился к бамбуковой роще неподалеку от террасы Шаньэ.

У каждого старейшины имелось любимое, уже закрепившееся за ним место для проведения духовных практик, куда он частенько водил своих учеников. Для Чу Ваньнина таким местом была как раз та бамбуковая роща, где тишину наполнял шелест листьев, а землю расчерчивали прямые тени от зеленых стволов.

Оторвав один из бамбуковых листьев, Чу Ваньнин приложил его к губам и осторожно подул, успокаивая сердце тихой, нежной мелодией.

Однако вскоре послышался звук приближающихся шагов. Кто-то подошел и остановился рядом с Чу Ваньнином.

– Эй, малыш.

Чу Ваньнин открыл глаза.

Посреди рощи гордо стоял стройный, длинноногий Сюэ Мэн с холодно сверкающим лунчэном в руках.

– Я собираюсь здесь практиковаться с мечом, так что иди и играй где-нибудь в другом месте.

Чу Ваньнин слегка приподнял брови. Странно было слышать, как собственный ученик высокомерно им помыкал.

– Я буду играть, а ты – тренироваться, – подумав, ответил Чу Ваньнин. – Мы никак не помешаем друг другу.

– Да как такое возможно? – удивился Сюэ Мэн. – Скорее уходи, иначе я могу случайно поранить тебя своим мечом.

– Ты не сможешь этого сделать.

Терпение Сюэ Мэна лопнуло, и он воскликнул, с досадой прищелкнув языком:

– Как знаешь! Я тебя предупредил. Если поранишься, не надейся, что я потащу тебя к лекарю.

Лунчэн покинул ножны с громким, выразительным лязгом, напоминавшим протяжный вой взмывавшего к облакам летучего змея, вырвавшегося из океанской пучины.

В тот же миг Сюэ Мэн превратился в пляшущую посреди бамбуковых стволов едва заметную пеструю тень. Размахивая сверкающим яркой радугой мечом, он ловил порхающие листья бамбука и одним стремительным ударом разрезал их прямо в воздухе на десятки тончайших полосок так ловко, что во время его атаки ни один из стволов даже не шелохнулся. Колющие и рубящие удары, атакующие и защитные стойки плавно перетекали одна в другую, составляя единый, гармоничный и смертельно опасный танец.

Что там какой-то пятилетка – даже опытный пятидесятилетний мастер только охал бы от восхищения, глядя на его искусство владения клинком.

Однако даже после того, как Сюэ Мэн продемонстрировал владение аж десятью стилями мечевого боя, мальчик продолжал сидеть на камне и играть на своем бамбуковом листочке, будто перед его глазами не происходило ровным счетом ничего удивительного или достойного внимания.

Сюэ Мэн вспылил и, убрав меч в ножны, спрыгнул с верхушки бамбукового ствола, невесомо опустившись на землю перед Чу Ваньнином.

– Малыш.

Нет ответа.

– Эй, малыш! Я с тобой разговариваю!

Чу Ваньнин опустил руку с зажатым в ней бамбуковым листом и неторопливо открыл глаза.

– Что? – с каменным лицом спросил он, глядя на Сюэ Мэна. – Разве твой наставник не учил тебя, что с людьми нужно разговаривать повежливее? Все «эй» да «эй», хватит уже. У меня, вообще-то, есть имя.

– Да какое мне дело до твоего имени! – Поначалу Сюэ Мэн хотел поговорить с ним по-доброму, но колючий тон мальчика напрочь отбил у него охоту быть дружелюбным. – Давай-давай, проваливай отсюда поживее. Сам видишь – у клинка глаз нет. Один случайный удар – и можешь попрощаться со своей головой.

– Какой толк в твоих тренировках, если ты даже не можешь уследить за собственным мечом? – бесстрастно проговорил Чу Ваньнин.

– Ах ты!..

За всю жизнь с Сюэ Мэном никогда не разговаривали таким дерзким тоном. И кто – один из младших учеников, ростом едва достающий ему до бедра!

Злой и пристыженный, юноша громко возмутился:

– Как ты смеешь говорить со мной так непочтительно? Да ты знаешь, кто я?

– И кто же ты? – без всякого интереса спросил Чу Ваньнин, искоса глядя на него.

– Я – молодой господин пика Сышэн! – выпалил Сюэ Мэн, едва не задохнувшись от возмущения. – Ты даже этого не знаешь?

Чу Ваньнин ответил ему едва заметной улыбкой, которая и на его взрослом лице смотрелась бы насмешливо, а уж на нынешнем милом детском личике и вовсе выглядела безмерно язвительной.

– Но ведь ты всего лишь молодой господин, а не глава. Почему я обязан тебя знать?

– Ты… ты, ты… Что ты сказал?

– Хватит важничать, возвращайся к тренировкам.

С этими словами Чу Ваньнин вновь опустил пушистые ресницы и спокойно заиграл на бамбуковом листе. Медленная, грустная мелодия полилась меж бамбуковых стволов, то вздымаясь на высоких нотах, то опадая, будто подхваченный ветром пух.

Сюэ Мэн был вне себя от ярости. С громким криком он ринулся было к мальчику, словно намереваясь задать ему хорошую трепку, но, как бы сильно тот его ни злил, Сюэ Мэн не желал бить ребенка. Ему только и оставалось, что взмыть в воздух и начать остервенело крушить мечом бамбуковые стебли, упрямо продолжая свой жестокий танец под аккомпанемент этой тихой, нежной мелодии.

Клинок стремительно носился в воздухе, и его лезвие яростно вспыхивало то тут, то там. Один свирепый удар – и щепки от десятков срубленных стволов полетели вниз, превратившись в тысячи кинжалов. Врага дождь из этих щепок пронзил бы на месте, а для младшего ученика из одной с ним духовной школы и одного их вида было достаточно, чтобы перепугаться.

Сотни острых щепок неслись прямо на Чу Ваньнина. В миг, когда они почти вонзились в его тело, Сюэ Мэн стремительно рванулся к нему, собираясь спуститься с помощью техники цингун и спасти этого несмышленыша.

Он вовсе не собирался ранить этого малыша, хотел просто припугнуть его, и все. Мальчик же, когда Сюэ Мэн уже летел к нему на выручку, вдруг перестал играть и щелкнул по нежно-зеленому листу, который в тот же миг распался в его пальцах на сотни тончайших нитей, устремившихся точно к летящим вниз щепкам.

Казалось, весь мир на миг замер и даже ветер стих.

Чу Ваньнин поднялся на ноги. Вокруг осыпа́лись остатки бамбуковых щепок, превратившиеся в мелкую пыль.

Он просто взял и заставил их исчезнуть в мгновение ока!

Потрясенный Сюэ Мэн стоял в стороне, не в силах вымолвить ни слова, пока его лицо меняло цвет с зеленого на красный и обратно.

Маленький мальчик, облаченный в развевающиеся на ветру сине-серебристые ученические одежды, распахнул глаза, обрамленные длинными ресницами, и улыбнулся Сюэ Мэну:

– Можешь повторить?

Юноша молча глядел на него.

– Твои удары сильны и стремительны, но беспорядочны. Ты чересчур горяч и нетерпелив.

Сюэ Мэн открыл было рот, но тут же его закрыл.

– Повтори еще раз, начиная со стиля «воробья», но на этот раз двигайся в такт мелодии, которую я буду играть. Наноси удар и переходи в следующую позицию ровно в тот момент, когда я закончу играть отрывок, не раньше.

Сюэ Мэн скривился, слушая, как его поучает маленький ребенок, и застыл на месте, досадливо кусая губы. Чу Ваньнин не торопил его, просто стоял рядом и ждал. Ему было интересно, сможет ли Сюэ Мэн ради продвижения в совершенствовании умерить свою гордость и послушаться совета маленького мальчика.

Спустя некоторое время Сюэ Мэн вдруг расстроенно топнул ногой и, отбросив меч в сторону, повернулся и пошел прочь.

Наблюдая за тем, как юноша в сердцах уходит, Чу Ваньнин помрачнел. Как жаль, подумал он, что Сюэ Мэн так и не научился быть непредвзятым и смиренно принимать наставления от любого, кто ему их дает…

Однако не успел он додумать эту мысль до конца, как Сюэ Мэн вдруг поднял с земли бамбуковую ветку, обернулся и сварливо сказал:

– Тогда… тогда я лучше возьму вместо меча ветку, чтобы случайно тебя не поранить.

Помедлив, Чу Ваньнин улыбнулся и кивнул.

– Хорошо.

Затем Сюэ Мэн сорвал для него новый лист, протер и передал ему со словами:

– Вот, братец, держи.

Значит, теперь он уже «братец», а не «малыш»?

Бросив на юношу насмешливый взгляд, Чу Ваньнин взял лист и, присев обратно на камень, вновь неторопливо заиграл. Стиль «воробья» включал в себя один стремительный прием, во время которого нужно было подпрыгнуть и, поворачиваясь в воздухе, последовательно нанести противнику шесть колющих ударов, после чего завершить атаку одним рубящим. Сюэ Мэн же, от природы нетерпеливый, слишком торопился и вместо шести наносил больше десятка колющих, из-за чего постоянно упускал наилучший момент для рубящего, и тот терял силу.

Сюэ Мэн повторил это движение пять или шесть раз, но у него ничего не получалось. Чем сильнее он раздражался, тем ближе сходились на переносице его брови. Расстроенный, он покосился на маленького, но такого по-взрослому невозмутимого мальчика, который как ни в чем не бывало продолжал сидеть на камне и играть, и ему стало совестно.

Собравшись с силами, Сюэ Мэн начал снова, но на этот раз повторял движения, прислушиваясь к мелодии, и постепенно начал чувствовать нужный момент. Юноша, однако, все еще не был полностью доволен, поэтому снова и снова подпрыгивал, колол и рубил и тренировался до тех пор, пока не стемнело и в небе не повисла яркая луна. Лишь тогда он наконец успокоился, добившись от себя безупречного выполнения этого приема.

Достав платок, Сюэ Мэн вытер блестящие от пота черные брови и радостно воскликнул:

– Спасибо, братец, благодаря тебе сегодня я наконец смог это сделать! Чей ты ученик? Ты так силен и умел! Почему я о тебе ничего не слышал?

Чу Ваньнин знал: у старейшины Сюаньцзи было так много учеников, что, возможно, он и сам не помнил их всех. По этой причине он отнял от губ бамбуковый лист и с едва заметной улыбкой ответил:

– Я ученик старейшины Сюаньцзи.

Сюэ Мэн, судя по всему, относился к этому старейшине с пренебрежением, а потому хмыкнул и сказал:

– А, этого Государя Рухляди?

– Государя Рухляди?

– Ой, извини. – Сюэ Мэн ошибочно принял удивление в глазах Чу Ваньнина за обиду и решил, что ребенок расстроился, потому что он так презрительно отозвался о его учителе, и поспешил улыбнуться. – Это просто прозвище, которым ученики называют его за глаза. Дело в том, что твой наставник никогда никому не отказывает, поэтому у него так много учеников, среди которых немало бесталанной «рухляди». Сам старейшина Сюаньцзи вовсе не плох, так что, братец, не принимай близко к сердцу.

– И часто вы даете старейшинам прозвища? – поинтересовался Чу Ваньнин.

Глава 53

Двоюродный брат этого достопочтенного, похоже, полный идиот

‒Ну конечно! Прозвище должен получить каждый – этой участи не избежать ни одному старейшине, – с энтузиазмом принялся рассказывать Сюэ Мэн, судя по всему весьма воодушевленный темой беседы. – Вижу, ты еще совсем мал. Тебе, должно быть, не больше пяти, да? Тогда, видимо, ты новенький и еще не всех тут знаешь. Иначе тебе было бы известно, что у нас здесь двадцать старейшин и почти всем ученики придумали прозвища.

– О! – Чу Ваньнин взглянул на него с большим интересом. – Например?

– Их много, даже не знаю, с кого начать. Сейчас, однако, уже поздно, и я проголодался. Давай в благодарность за науку я отведу тебя в город и угощу чем-нибудь вкусным и за едой обо всем расскажу.

Чу Ваньнин опустил голову, ненадолго задумавшись, и ответил с легкой улыбкой:

– Угу, давай.

Убрав лунчэн в ножны, Сюэ Мэн взял мальчика за руку, и ничего не подозревающий ученик вместе с уменьшившимся учителем двинулись по каменным ступеням меж высоких бамбуковых стволов к воротам.

– Как тебя зовут, братец? – спросил Сюэ Мэн.

– Моя фамилия Ся, – спокойно ответил Чу Ваньнин.

– А полное имя?

– Ся Сыни.

Кто угодно, услышав это имя, сразу бы подумал, что оно созвучно с фразой «напугаю тебя до смерти». Сюэ Мэн же ровным счетом ничего не понял и радостно сказал:

– Неплохо, красиво звучит. А какими иероглифами пишется?

Чу Ваньнин взглянул на него как на идиота:

– «Сы» как «управлять», а «ни» – как в «мятежнике». Ся Сыни.

– О, понятно, – улыбнулся Сюэ Мэн. – А сколько тебе лет? Не больше пяти, я верно угадал тогда?

Лицо Чу Ваньнина потемнело. Хорошо, что Сюэ Мэн смотрел вперед на дорогу, а не на мальчика, иначе испугался бы до смерти.

– Нет, молодой господин ошибся… Мне в этом году шесть.

– Тогда ты и в самом деле невероятно одаренный ребенок, хотя и немного уступаешь шестилетнему мне. Впрочем, немного должных наставлений – и ты непременно вырастешь выдающимся юношей. Давай так: ты уходишь от старейшины Сюаньцзи и зовешь меня старшим братом-соучеником, а я иду к своему наставнику и прошу его принять тебя в ученики. Как тебе такое?

Чу Ваньнину пришлось приложить все силы, чтобы сдержаться и не закатить глаза.

– Как ты хочешь, чтобы я тебя назвал?

– Старшим братцем. – Сюэ Мэн с улыбкой наклонился и щелкнул мальчика по лбу. – Не каждому позволено меня так называть.

На лице Чу Ваньнина отразилась сложная смесь самых разнообразных чувств.

– Что такое? Онемел от счастья?

Чу Ваньнин красноречиво промолчал.

Так они двое шли, непринужденно болтая и смеясь. По крайней мере, Сюэ Мэн был искренне в этом уверен. Внезапно сзади раздался чей-то оклик и тут же положил конец разговору, который вполне мог завершиться кончиной Сюэ Мэна:

– О? Мэнмэн, а ты что тут делаешь?

Кто еще на всем пике Сышэн мог назвать его «Мэнмэн»? Еще не успев обернуться, Сюэ Мэн уже огрызнулся:

– Мо Жань, еще раз назовешь меня так – и я тебе язык вырву!

Обернувшись, он, разумеется, увидел облитую лунным светом фигуру Мо Жаня в колышущихся на ветру одеждах, который стоял и широко улыбался им двоим. Он хотел было еще поддразнить Сюэ Мэна, но вдруг заметил стоящего рядом с ним прелестного, изящного ребенка и невольно воскликнул:

– А это кто?..

Сюэ Мэн тут же оттащил мальчика к себе за спину и свирепо отозвался:

– Тебе какое дело?

– Ну-ну-ну, не прячься.

Мо Жань обошел Сюэ Мэна и за руку вытянул Чу Ваньнина из-за его спины. Присев на корточки, он внимательно оглядел мальчика и, охнув, вдруг пробормотал:

– Лицо этого мальчика кажется таким знакомым.

Чу Ваньнин внутренне напрягся.

– Кажется, я его где-то уже видел.

Чу Ваньнин понял, что дело принимает скверный оборот. Если его личность будет раскрыта, то как он в будущем сможет смотреть людям в глаза? Он невольно попятился, а потом развернулся, намереваясь сбежать.

– Не убегай!

Ухмыльнувшись, Мо Жань схватил мальчика и, протянув руку, ущипнул его за нос.

– Давай, малыш, скажи братцу, как тебя зовут? – мягко спросил юноша.

Нос тут же покраснел и опух. Сконфуженный Чу Ваньнин продолжал робко пятиться назад.

Все еще думая, что ребенок его боится, Мо Жань расхохотался и сказал:

– Чего ты убегаешь? Будь послушным мальчиком, скажи братцу, твоя фамилия, случайно, не Сюэ?

– Мо Жань! – взревел Сюэ Мэн.

Мо Жань указал на Сюэ Мэна и с улыбкой поинтересовался у Чу Ваньнина:

– Он – твой отец? Скажи честно, и я куплю тебе сладостей.

– Мо Вэйюй, ты чокнутый! – проорал багровый от гнева Сюэ Мэн, даже волосы у которого, казалось, вздыбились от ярости. – Ты, ты, ты! Да о чем ты вообще говоришь? Ты… Мерзкая! Грязная! Бесстыжая! Свинья!

Чу Ваньнин беспомощно глядел на них, в душе, однако, чувствуя некоторое облегчение.

– Моя фамилия Ся. Я ученик старейшины Сюаньцзи, Ся Сыни.

– Ого, напугаешь меня до смерти? – Глаза Мо Жаня смешливо сощурились. Он был неглуп и сразу понял, что за послание скрывалось в этом имени. – Ха-ха… Как интересно.

– Ты ненормальный! – сердито воскликнул Сюэ Мэн, со злобой отталкивая Мо Жаня в сторону. – Он мой новый друг, и мы собираемся вместе поужинать. К тебе это не имеет никакого отношения, так что проваливай с дороги.

– О!

Мо Жань отошел в сторону, пропуская их, но тут же заложил руки за голову и, довольно улыбаясь, двинулся следом.

– И что тебе опять надо? – прорычал Сюэ Мэн.

– Я тоже собираюсь спуститься в город поужинать, – с невинным видом заявил Мо Жань. – А что, нельзя?

Сюэ Мэн лишился дара речи.

Вскоре они дошли до городка Учан.

Когда-то этот городок наводняла нежить, но с появлением духовной школы пика Сышэн здесь мало-помалу восстановилось спокойствие, и жизнь закипела с прежней силой.

Ночной рынок уже открылся. Попетляв между лотками и лавками, Сюэ Мэн и его спутники отыскали заведение, в котором подавали суп гудун, и присели за низкий деревянный столик прямо на улице.

Суп гудун варился в большом медном котле, который подвешивался над пылающей жаровней. Огонь в жаровне не гасили, благодаря чему наваристый и острый бульон в котле продолжал кипеть на протяжении всей трапезы. На столе же вокруг ставились блюда с самыми разными сырыми ингредиентами, и каждый просто кидал в котел то, что хотел съесть. Гудуном же суп назывался потому, что еда, когда ее кидали в кипящий бульон, издавала громкий булькающий звук «гу-дун».

Этот суп был известным блюдом царства Шу, но Чу Ваньнин ел только неострый гудун без перца. Он не ел острого, так как тут же начинал кашлять и задыхаться.

Сюэ Мэн родился в царстве Шу, Мо Жань вырос неподалеку, в уезде Сянтань, поэтому оба с детства привыкли к острой пище и даже не сомневались в том, что «Ся Сыни» тоже такое обожает.

Как только они сели за стол, Сюэ Мэн тут же привычно заказал множество овощей и мясных закусок, после чего добавил:

– И положите в бульон побольше перца. Да, и перечного масла налейте пощедрее.

Внезапно Чу Ваньнин подергал его за рукав и тихо произнес:

– Попроси котелок юаньян.

Котелок юаньян отличался от обычного тем, что был разделен на две части: с одной стороны кипел острый бульон, с другой – прозрачный, без всяких специй.

– Чего? – Сюэ Мэн решил, что ослышался.

– Попроси котелок юаньян, – повторил помрачневший Чу Ваньнин. – Чтобы половина острая, а половина без перца.

– Ты не местный?

– Нет.

– А-а-а. – Сюэ Мэн было понимающе кивнул, но тут же воззрился на Чу Ваньнина с некоторым изумлением. – Получается, ты покинул родные места в столь юном возрасте… Ох, это поистине… Эх, ничего.

Тяжело вздохнув, юноша обернулся и крикнул подавальщику:

– Ладно, давайте нам котелок юаньян!

Чу Ваньнину же почудилось в его голосе явное недовольство.

Позже он понял, что ему вовсе не почудилось. Сюэ Мэн действительно был недоволен и, пока они ждали еду, ворчал не переставая:

– Братец, раз уж ты приехал в царство Шу, то просто обязан научиться есть острое. Как, скажи на милость, ты сможешь хоть с кем-то поладить, если не ешь острую пищу? Ты можешь не владеть местной речью, но перец есть должен. Да, кстати, а ты сам откуда?

– Из Линьаня, – ответил Чу Ваньнин.

– О, вот как.

Сюэ Мэн глубоко задумался, но название ему ничего не сказало: он плохо знал земли Цзяннани[55]. Покосившись на мальчика, юноша прикусил палочки и спросил:

– А на твоей родине едят кроличьи головы?

Прежде чем Чу Ваньнин успел ответить, Мо Жань опередил его и со смехом сказал:

– Конечно нет.

Сюэ Мэн с Чу Ваньнином пристально уставились на него. Мо Жань же поставил ногу на длинную скамью, примостил локоть на колено и, ловко крутанув палочки в руке, с улыбкой склонил голову набок.

– Что смотрите? Правда, не едят они их.

– В самом деле не едите? – уточнил Сюэ Мэн, обратившись к Чу Ваньнину.

– Ага.

Сюэ Мэн вновь перевел взгляд на Мо Жаня:

– А ты откуда знаешь? Ты был в Линьане?

– Не-а, – отозвался Мо Жань, скорчив рожу. – Но братец Ся – земляк нашего наставника. Разве не знаешь, что учитель не ест кроличьи головы? Обедая в зале Мэн-по, он всегда берет или тофу с зеленым луком, или сладкие корни лотоса с клейким рисом. Не веришь – как-нибудь возьми и сам посмотри.

Чу Ваньнин молчал, внимательно слушая его слова.

– Да? Никогда не обращал на это внимания. С тех пор как я в последний раз видел завтрак учителя, я больше не решаюсь заглядывать в его тарелку – ее содержимое внушает ужас. – Сюэ Мэн потер подбородок и с отвращением скривился. – Вкусы нашего учителя просто неописуемы. Представляешь, он ест соленый загустевший тофу!

Чу Ваньнин по-прежнему молчал. Сюэ Мэн же повернулся к нему и проникновенно произнес:

– Братец, ни в коем случае не стоит идти по стопам старейшины Юйхэна, иначе никому не захочется есть с тобой за одним столом. Запомни: нужно обязательно научиться есть кроличьи головы и перчить пищу, а по утрам, когда ешь густой тофу, ни за что не добавляй в него соевый соус.

– Не забудь про водоросли и креветки, – добавил Мо Жань.

– Верно, водоросли и креветки тоже. – Здесь Сюэ Мэн был вынужден наступить на горло своей обычной песне и согласиться с Мо Жанем. – Это попросту невыносимо.

Чу Ваньнин окинул взглядом этих двух болванов и с каменным лицом отозвался:

– Вот как…

Вскоре принесли заказанные блюда: хрустящие молодые побеги бамбука, зеленые листья капусты, блестящий белый тофу, нежные ломтики рыбного филе и тонкие, как крылышко цикады, поджаренные в масле до золотистой корочки рулетики из ломтиков ягнятины, аккуратно разложенные по белому фарфоровому блюду и посыпанные кумином с острым перцем, а еще кувшин свежевыжатого соевого молока. Низенький столик, на который разом взгромоздили столько всего, пошатнулся и опасно заскрипел.

Еда сближает людей и укрепляет дружбу, особенно когда ешь горячий суп гудун с плавающими в бульоне ломтиками жирной баранины, запивая соевым молоком. Даже Сюэ Мэн с Мо Жанем, обычно готовые вцепиться друг другу в горло, невольно расслабились и подобрели.

– Эй, а где мозг, который я туда бросил? – спросил Сюэ Мэн, шаря палочками в чаше с острым бульоном.

– Разве твой мозг не у тебя в черепушке? – смеясь, ответил Мо Жань.

– Я имел в виду свиные мозги!

Мо Жань с ухмылкой укусил палочки:

– Да, я тоже имел в виду именно их.

– Да как ты смеешь…

– Ой! Гляди, твои мозги всплыли! Ешь скорее!

Взбудораженный Сюэ Мэн тут же попался в его ловушку и заорал:

– А ну, убрал свои собачьи лапы! Не вздумай хватать, это мои мозги!

Чу Ваньнин же сидел на своей маленькой скамеечке с фарфоровым кувшином соевого молока в руках и, неспешно потягивая сладкий напиток, благодушно наблюдал за перепалкой этих двух петушков. Ему беспокоиться было не о чем – все, что варилось в неостром бульоне, принадлежало ему одному.

Допив молоко, мальчик жадно облизал губы. Видя это, Мо Жань улыбнулся и спросил:

– Ну как, братец-соученик, нравится?

Чу Ваньнин молча переварил новое прозвище, поняв, что отделаться от него уже не удастся, а потом сухо ответил:

– Угу, очень неплохо.

Мо Жань обернулся и крикнул одному из подавальщиков:

– Эй, принесите еще кувшин соевого молока для моего братишки!

Довольный Чу Ваньнин принялся за второй кувшин.

От рождения он был сладкоежкой. В прошлом из-за того, что Чу Ваньнин ел слишком много сладкого, у него испортились зубы, и старейшине Таньлану пришлось потратить немало сил, чтобы вылечить их. С тех пор Чу Ваньнин старался держать себя в узде и есть поменьше сладкого.

Теперь же, став ребенком, он снова мог есть любые сладости.

Подперев щеку рукой, Мо Жань наблюдал за тем, как он ест.

– У тебя вкусы как у нашего наставника, – сказал он.

Чу Ваньнин едва не подавился, но все же сумел сохранить невозмутимость и хладнокровно уточнить:

– Старший брат говорит о старейшине Юйхэне?

– Да, – посмеиваясь, кивнул Мо Жань, двигая к Чу Ваньнину корзинку с паровыми пампушками. – Вот, попробуй. Я думаю, тебе они тоже понравятся.

Чу Ваньнин взял из корзинки булочку из клейкой рисовой муки, завернутую в лист бамбука, и осторожно укусил за белый вязкий бок. Внутри оказалась мягкая, горячая начинка из сладкой бобовой пасты.

– Вкусно?

Чу Ваньнин откусил еще разок и лишь после этого кивнул.

– Угу.

Мо Жань улыбнулся:

– Тогда ешь на здоровье.

Пока они втроем ели и болтали, Чу Ваньнин внезапно вспомнил то, что они с Сюэ Мэном начали обсуждать ранее. Покончив с четвертой по счету пампушкой, он повернулся к Сюэ Мэну и с напускным безразличием спросил:

– Молодой господин, ранее вы сказали, что у каждого старейшины есть прозвище. Если моего наставника называют Государем Рухляди, то как зовут вашего?

Глава 54

Этот достопочтенный отнимает сладкое

‒Нашего учителя? – мгновенно посерьезнел Сюэ Мэн. – Из всех старейшин только у него нет прозвища. На всем пике Сышэн не найдется ни одного безумца, который бы осмелился шутить над ним.

– Чепуха. Просто все знают, как ты любишь учителя, поэтому не говорят тебе правду, – закатил глаза Мо Жань.

Схватив Чу Ваньнина за руку, юноша притянул его ближе и прошептал ему на ухо:

– Не слушай его. Из всех старейшин пика Сышэн больше всего прозвищ именно у старейшины Юйхэна.

– О, правда? – заинтересованно поднял брови Чу Ваньнин. – Какие, например?

– К примеру, одно из наиболее вежливых – Белый Дух. Ну, который забирает в царство мертвых.

– И почему же его так прозвали?

– Потому что он всегда одет в белое.

– А еще как его называют?

– Белокочанная Капустка.

– Почему?

– Потому что он всегда одет в белое.

– А еще?

– Маньтоище.

– Почему?

– Потому что он всегда одет в белое.

– Еще?

– Вдовушка.

Чу Ваньнин потерял дар речи.

– А знаешь, почему его так называют? – Мо Жань глупо захихикал, не замечая яростного ледяного блеска, мелькнувшего в глазах Чу Ваньнина. – Да потому, что он всегда одет в белое!

Если бы не хваленая выдержка Чу Ваньнина, он бы, пожалуй, уже не смог сдержаться.

– А… а еще?

– Ох-хо-хо…

Мо Жань искоса взглянул на Сюэ Мэна и прошептал:

– Боюсь, если продолжу, мой двоюродный брат нахлобучит котел с супом мне на голову.

Сюэ Мэн ударил кулаком по столу и заскрежетал зубами.

– Чушь! Да кто им позволил так отзываться об учителе? Какая еще капустка, какой маньтоу, какая вдовушка? Им что, жить надоело?

– А, так тебе это не по душе? – Мо Жань не выдержал и рассмеялся. – Это ты еще не слышал, как называют наставника некоторые ученицы. Так слащаво, аж тошнит!

– А как они его называют? – удивленно распахнул глаза Сюэ Мэн.

– А что может прийти в голову этим девицам, кроме всякой высокопарной чепухи? – лениво протянул Мо Жань. – Всякие там «Цветок груши в бледном свете луны», «Белый снег под весенним солнцем», «сударь Чу из Линьаня» или «Красавец-лотос». Великое Небо, в самом деле…

Чу Ваньнин с Сюэ Мэном ошеломленно молчали.

– Это еще ничего, вот у старейшины Таньлана с его дурным нравом и посредственной внешностью прозвища гораздо хуже.

Из всех двадцати старейшин хуже всех Чу Ваньнин ладил именно с Таньланом, поэтому не удержался и спросил:

– А его как называют?

– Зимним Разносолом или Горчицей, потому что едкий, – ответил Мо Жань, улыбаясь. – Мэнмэн, не делай такое лицо. У тебя тоже есть прозвище.

Сюэ Мэн выглядел так, словно одним махом проглотил куриное яйцо целиком, вместе со скорлупой.

– Чего? И у меня тоже?

– Ага, – хихикнул Мо Жань.

Сюэ Мэн прочистил горло и с деланым безразличием спросил:

– И какое же мне дали прозвище?

– Веерок.

– И почему это?

– А сам не понимаешь? Чего тут объяснять? – Плечи Мо Жаня затряслись, и он, не сдержавшись, хлопнул по столу и разразился хохотом. – Павлин распустил хвост веером, ха-ха-ха…

– Мо Жань! – заорал Сюэ Мэн, вскочив на ноги. – Я тебя прикончу!

Когда вся троица, наевшись до отвала, вернулась на пик Сышэн, наступил уже час Быка[56]. Позволив своим глупым ученикам проводить себя до территории школы, находящейся под присмотром старейшины Сюаньцзи, Чу Ваньнин наконец с ними распрощался. Перед уходом Сюэ Мэн попытался договориться о новой встрече в той самой роще на следующий день, но Чу Ваньнин не знал, когда его тело вновь вернет себе прежний облик, поэтому не стал давать никаких обещаний, но сказал, что постарается прийти, как будет время.

Подождав, пока ученики отойдут подальше, Чу Ваньнин применил технику цингун и, поднявшись в воздух, запрыгнул на черепичную кровлю, после чего вернулся в павильон Хунлянь, перескакивая с крыши на крышу.

На следующее утро Чу Ваньнин проснулся и, обнаружив, что он все еще ребенок, невольно загрустил.

Он долго-долго стоял на скамье, с застывшим лицом разглядывая отражение в бронзовом зеркале и не чувствуя ни малейшего желания даже расчесать волосы. Хорошенько поразмыслив, Чу Ваньнин понял, что дальше так продолжаться не может, и отправился к Сюэ Чжэнъюну.

– Что? Вы вчера виделись с Мэн-эром и Жань-эром?

– Да. Я сказал им, что мой учитель – старейшина Сюаньцзи, и они ничего не заподозрили, – рассказал Чу Ваньнин. – Если Сюэ Мэн станет что-то спрашивать у вас, прошу, придерживайтесь моей легенды. Помимо этого, я бы хотел сказать, что занимался духовными практиками больше десяти дней кряду, но улучшения так и не наступило. Этому следует положить конец, так что мне все же придется обратиться к Таньлану.

– О-хо-хо, сегодня наш стыдливый Юйхэн уже не боится потерять лицо?

Чу Ваньнин попытался одарить главу ледяным взглядом, но в сочетании с его детским личиком этот взгляд терял свою устрашающую силу и выглядел скорее капризным, чем злобным.

Ребенком же Чу Ваньнин был столь очаровательным, что Сюэ Чжэнъюн не сдержался и, тронутый, протянул руку, чтобы погладить его по макушке.

– Уважаемый глава, – вдруг обратился к нему Чу Ваньнин, – к тому времени, как мое тело вновь станет прежним, попрошу вас взять на себя труд заказать для меня у портнихи новую одежду. Но не белую, а в цветах школы пика Сышэн.

Сюэ Чжэнъюн оцепенел, ошеломленный его словами.

– Но вы же всегда недолюбливали наши одежды с легким доспехом, разве нет?

– Порой в своем облике следует что-то менять, – мрачно бросил Чу Ваньнин и отправился восвояси.

Старейшина Таньлан крайне недолюбливал Чу Ваньнина, но в присутствии главы был вынужден держать себя в руках. Пусть он не смеялся над Чу Ваньнином вслух, насмешка была написана на его лице и легко читалась во взгляде.

Подняв голову, Чу Ваньнин бесстрастно взглянул в лицо старейшине Таньлану, и глаза у того заблестели так, будто в его голове взрывались фейерверки по столь чудесному и радостному поводу, как унижение недруга.

Чу Ваньнин снес этот взгляд в гордом молчании.

– Госпожа Ван в целом верно определила ваше состояние, – заключил старейшина Таньлан, закончив прослушивать его пульс.

Стоило ему выпустить тонкое маленькое запястье, как Чу Ваньнин тут же отдернул руку и поспешил опустить рукав.

– Почему же в таком случае спустя десять дней я не вернулся в прежнее состояние?

– Пусть в ваше тело попало совсем немного древесного сока древней священной ивы, сила его действия все же весьма велика. Боюсь, пройдет еще немало времени, прежде чем вы сможете окончательно восстановиться.

– И сколько же времени на это уйдет? – небрежно поинтересовался Чу Ваньнин.

– Точно сказать не могу, но приблизительно десять лет.

От этих слов глаза потрясенного Чу Ваньнина широко распахнулись. Старейшина Таньлан сдерживался изо всех сил, но злорадство настолько переполняло его, что казалось, вот-вот хлынет наружу.

– Да, скорее всего, вам потребуется около десяти лет, чтобы вернуться в прежнее состояние.

Некоторое время Чу Ваньнин пристально глядел на него, а потом мрачно поинтересовался:

– Вы пытаетесь меня надурить?

– Что вы, как можно? Вы ведь сам старейшина Юйхэн, – с улыбкой ответил Таньлан. – Впрочем, на мой взгляд, вам и так неплохо, даже очень славно. Ваше тело всего лишь уменьшилось, и разум стал больше походить на детский, но совсем чуть-чуть, а вся ваша духовная сила осталась при вас. К чему же тогда так спешить с восстановлением?

Чу Ваньнин смертельно побледнел, не в силах произнести ни слова.

– Однако, полагаю, вы не будете выглядеть как ребенок все это время, – добавил старейшина Таньлан. – Перемещение древесных соков в вашем теле неразрывно связано с течением вашей духовной силы. Если вы три-пять месяцев совсем не будете ею пользоваться, то, возможно, ваше тело снова станет взрослым.

– Это может оказаться действенным! – Глаза Сюэ Чжэнъюна радостно заблестели, увидев забрезживший свет надежды.

Но старейшина Таньлан вдруг с едва заметной улыбкой продолжил:

– К чему спешка, уважаемый глава? Я ведь еще не договорил. После того как старейшина Юйхэн вернет себе прежний вид, он все равно не сможет слишком часто использовать свою духовную силу, ведь, если ее будет расходоваться слишком много, древесные соки вновь подействуют и он опять обернется ребенком.

– Слишком много? Много – это сколько? – воскликнул Сюэ Чжэнъюн.

– Древесные соки уже распространились по всему телу, так что… – протянул Таньлан, – думаю, больше чем дважды в день – это уже много.

Чу Ваньнин заговорил, и его голос был подобен звону холодного металла:

– В завесе между миром живых и миром демонов то и дело возникают бреши. Для изготовления механических воинов и прочих духовных инструментов также требуется духовная сила. Если я буду использовать ее не чаще чем дважды в день, разве я не стану попросту никчемной обузой?

– С этим я ничего не могу поделать, – ехидно ответил Таньлан. – Все-таки, если мир останется без уважаемого Бессмертного Бэйдоу, вряд ли даже солнце будет по-прежнему радовать нас по утрам своим светом.

– Таньлан, прекратите иронизировать! – взволнованно воскликнул Сюэ Чжэнъюн. – Во всем мире совершенствующихся вам нет равных в искусстве врачевания, так что хорошенько поразмыслите и постарайтесь побыстрее найти какой-то выход. Да, Юйхэн не утратил свою духовную силу, но во всем остальном его нынешнее детское тело значительно уступает прежнему. Кроме того, кто знает, какие замыслы могут созреть в других духовных школах, когда там узнают о том, что он был ранен на озере Цзиньчэн? Десять лет – чересчур долгий срок. Подумайте, нет ли какого-то снадобья, которое могло бы…

Старейшина Таньлан насмешливо перебил его:

– Уважаемый глава, в тело Бессмертного Бэйдоу попали древесные соки древнейшей священной ивы, а не какой-то заурядный яд. Думаете, я смогу с ходу придумать способ с ним справиться?

Сюэ Чжэнъюн озадаченно примолк.

– Ладно, я собираюсь заняться изготовлением пилюли бессмертия, – лениво протянул Таньлан. – Прошу господ удалиться.

– Таньлан! – окликнул было Сюэ Чжэнъюн, собираясь еще что-то сказать.

Однако Чу Ваньнин дернул его за подол и сказал:

– Пойдемте, глава.

У самых дверей их вдруг нагнал голос Таньлана:

– Чу Ваньнин, если вы будете готовы вежливо попросить меня об одолжении, не исключено, что я захочу помочь вам. Конечно, ваш случай – небывалый, но это не значит, что для вашей проблемы не существует решения. Может быть, подумаете об этом?

– И как же вы хотите, чтобы я вас попросил? – поинтересовался Чу Ваньнин, обернувшись.

Откинувшись на спинку кушетки, старейшина Таньлан вяло вертел в руках футляр с серебряными иглами. Услышав вопрос Чу Ваньнина, он приподнял веки и стрельнул в него насмешливым взглядом.

– Другие, оказавшись в безвыходном положении, обычно прибегают ко мне и молят о помощи, кладя земные поклоны. Поскольку мы с вами оба – старейшины этой школы, можно обойтись и без поклонов. Вам будет достаточно опуститься на колени, любезно попросить, и я тут же вам помогу.

Какое-то время Чу Ваньнин в полном молчании бесстрастно разглядывал его, а потом произнес:

– Вижу, вы еще не до конца проснулись, господин Зимний Разносол.

С этими словами он возмущенно взмахнул рукавами и вышел. Старейшина же Таньлан еще долго сидел в оцепенении, пытаясь понять, что означал этот «зимний разносол», но к однозначному выводу так и не пришел.

Дни медленно шли за днями. Старейшина Юйхэн объявил, что уходит в затвор, хотя на деле не мог появляться на людях потому, что был по-прежнему заперт в теле ребенка. Правду знали лишь Сюэ Чжэнъюн с супругой да старейшина Таньлан. Впоследствии, однако, обо всем пришлось рассказать и опешившему старейшине Сюаньцзи, иначе секрет «Ся Сыни» бы немедленно выплыл наружу.

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как павильон Хунлянь не открывал своих дверей, и Сюэ Мэн с остальными учениками невольно забеспокоились.

– Учитель сидит взаперти уже больше семидесяти дней. Почему он до сих пор не вышел?

– Должно быть, он вот-вот продвинется в совершенствовании еще дальше, – ответил Ши Мэй и, глотнув из чашки линшаньской росы, поднял глаза на затянувшие небо свинцовые тучи. – Скоро пойдет снег, и придет сезон Малых холодов[57]. Интересно, выйдет ли учитель до Нового года?

Мо Жань, лениво листавший учебник мечевого боя, отозвался:

– Не думаю. Он же прислал нам цветок яблони несколько дней назад и передал, что еще долго будет оставаться в затворничестве. По-моему, все это звучит весьма странно.

В тот день все на пике Сышэн отдыхали от трудов, и ученикам не нужно было идти на занятия, поэтому Мо Жань с остальными собрались в одном из небольших павильонов во дворе и наслаждались чаем, а также подогретым вином. Бамбуковые занавеси были наполовину свернуты, и тяжелые внешние занавеси были также немного подняты, чтобы густой пар мог свободно выходить сквозь щели внизу.

В последнее время с ними также часто проводил время один из учеников старейшины Сюаньцзи, мальчик по имени Ся Сыни.

С того дня, как он познакомился с Сюэ Мэном, тот стал то и дело затаскивать его на совместные тренировки, и со временем мальчик стал неразлучен с их троицей. Так к изначально троим ученикам старейшины Юйхэна незаметно добавился еще один помладше.

В те минуты Чу Ваньнин, которого теперь звали Ся Сыни, сидел за столом и поглощал сладости. Ел он, как всегда, очень культурно, но с весьма немаленькой скоростью.

Бросив на мальчика случайный взгляд, Сюэ Мэн отвернулся было, но вновь взглянул в тарелку и обомлел.

– Ого, братец, и от кого у тебя такой аппетит? – пораженно воскликнул юноша.

Чу Ваньнин продолжал невозмутимо жевать османтусовое пирожное. Оно было таким вкусным, что у Чу Ваньнина не было ни малейшего желания отвлекаться на Сюэ Мэна, не говоря уже о том, что кто-нибудь мог воспользоваться моментом и стащить остаток сладостей у него из-под носа.

Руки Мо Жаня и Чу Ваньнина одновременно приземлились на последний кусочек песочного печенья, из тех, что делают в виде цветов лотоса. Резко подняв глаза, они столкнулись взглядами, и в воздухе между ними, казалось, посыпались искры.

– Убери руку, – потребовал Чу Ваньнин.

– Ни за что, – отрезал Мо Жань.

– Отдай.

– Ты съел уже восемь, это – мое.

– Можешь взять любое другое, но «лотос» не дам.

Мо Жань некоторое время пристально смотрел на мальчишку, а потом пустил в ход самое действенное из средств убеждения:

– Братец, будешь есть так много сладкого – зубы испортишь.

– Ну и пусть, – хладнокровно отозвался Чу Ваньнин. – Мне шесть лет, и мне не будет ни перед кем стыдно.

Мо Жань замолк, не зная, что на это ответить.

Раздался хлопок – это Сюэ Мэн дал Мо Жаню оплеуху, недовольно проговорив:

– Мо Вэйюй, тебе самому не надоело? Такой взрослый, а отнимаешь еду у маленьких.

Пока Мо Жань охал, прижимая ладонь к щеке, Чу Ваньнин ловко сцапал последнее печенье и с довольным видом вгрызся в него.

– Брате-ец!

Но Чу Ваньнин не обратил на него ни малейшего внимания, полностью сосредоточившись на сладком.

Они четверо все еще отдыхали и шумно веселились, когда в воздухе внезапно раздался резкий, пронзительный свист, эхом прокатившийся по всему пику Сышэн.

– Сигнал общего сбора? – сказал Чу Ваньнин, слегка помрачнев.

Откинув занавеску в сторону, Сюэ Мэн выглянул наружу. Прохаживающиеся снаружи ученики застыли на месте и принялись с удивленными лицами глядеть по сторонам.

Услышав сигнальный свисток, все ученики духовной школы пика Сышэн должны были собраться на площади перед павильоном Даньсинь. Этот сигнал подавали лишь в случае возникновения чрезвычайных ситуаций, и до того, как Чу Ваньнин поселился на пике Сышэн, он часто звучал в те дни, когда в завесе, отделяющей мир демонов, опять образовывалась прореха. Однако потом к школе присоединился старейшина Юйхэн, и сигнал общего сбора уже очень давно не оглашал окрестности.

Ши Мэй отложил в сторону свиток, который читал, поднялся на ноги и, подойдя к окну, встал рядом с Сюэ Мэном.

– Как странно. Что такого важного могло случиться?

– Не знаю. Ладно, пойдемте посмотрим.

Один лишь Мо Жань промолчал. Плотно сжав губы, он опустил ресницы, скрывая под ними неестественный блеск глаз. Он прекрасно знал, что означал этот сигнал. Правда, по прошлой жизни ему казалось, что все эти события произошли в несколько иное время, поэтому он не ожидал, что все случится так скоро…

Когда они четверо прибыли на место сбора, все остальные ученики со старейшинами уже собрались, мгновенно заполнив всю огромную площадь перед павильоном Даньсинь. Дождавшись, пока все соберутся, Сюэ Чжэнъюн вышел из дверей павильона и встал возле резной ограды, под которой начиналась ведущая вниз длинная каменная лестница. Вслед за ним из павильона вышли шесть изящных женщин с прекрасными, но холодными лицами. Они стояли, обдуваемые холодным зимним ветром, одетые, несмотря на погоду, в одни лишь тонкие газовые платья. Взгляд тут же цеплялся за их юбки цвета пурпурной зари, глаза, словно пылавшие алым огнем, треплющиеся на ветру шелковые пояса и отметины на лбу, напоминавшие языки пламени.

При одном взгляде на них Сюэ Мэн потрясенно замер. И не он один – все присутствующие на площади изменились в лице, едва увидев эти шесть женщин.

Сюэ Мэн долго молчал, лишившись дара речи от изумления. Придя же в себя, он дрожащим голосом пробормотал:

– Посланницы бессмертных из юйминь, «пернатого народа»… Они… они что, прибыли из бессмертной обители Чжуцюэ[58]?

Глава 55

Этот достопочтенный встревожен

Хотя Чжуцюэ и называли «бессмертной обителью», жили в ней вовсе не бессмертные небожители, а племя полубогов-полудемонов, появившихся в результате смешения кровей.

На всем материке совершенствующихся они больше всех походили на небожителей и назывались народом юйминь.

В распоряжении юйминь, поколениями обитавших в далеком волшебном краю у горы Цзюхуашань[59], находился собственный Персиковый источник[60], и в дела смертных они вмешивались очень редко.

Впрочем, обладая лишь наполовину божественной кровью, они не могли полностью отрешиться от мира людей, а потому, когда равновесие в мире совершенствующихся нарушалось и он оказывался под угрозой, приходили, чтобы своей могучей духовной силой помочь смертным справиться с трудностями. В прошлой жизни, когда развязанная Мо Жанем война потрясла весь мир, юйминь также появились, чтобы остановить его, но даже их сил не хватило, чтобы победить владыку всего мира смертных, в совершенстве овладевшего тремя великими запретными техниками. В конце концов Мо Жань уничтожил без остатка весь народ юйминь, поправ ногами их «вонючую кровь» и покрывшие землю перья, поломанные и обугленные.

А потом вся обитель Чжуцюэ сгинула в пылающем пламени.

Воспоминания об этом были полны такого безумства, что даже сейчас, стоило Мо Жаню припомнить те события, как он тут же покрылся холодным потом, промочившим нижнюю рубашку насквозь; тогда, не иначе, он был одержим каким-то злым и жестоким духом.

Сейчас, однако, он, конечно, не обладал достаточной силой, чтобы вступить с юйминь в равную схватку. На самом деле из-за своего происхождения представители народа юйминь получили значительное преимущество перед большинством совершенствующихся, и на всем пике Сышэн, пожалуй, лишь некоторые из присутствующих выдающихся старейшин могли бы помериться с ними силами.

Сюэ Мэн случайно взглянул Мо Жаню в лицо и испуганно спросил:

– Что с тобой? Почему ты такой бледный?

– Ничего, – тихо ответил Мо Жань, опустив ресницы. – Запыхался, пока бежал, вот и все.

В прошлой жизни приход юйминь в мир людей ознаменовал начало произошедшей с Ши Мэем трагедии. Сердце Мо Жаня, подскочив, повисло где-то в горле. Он думал, что это произойдет намного позже. Почему же в этой жизни события развиваются совсем иначе?

Бледное заходящее солнце зависло в небе над заснеженным пиком Сышэн, поливая его слабым белесым светом, и под этим негреющим сиянием Мо Жань невольно схватил Ши Мэя за руку.

– Что такое? – удивленно спросил Ши Мэй.

Но Мо Жань ничего не ответил, только молча покачал головой.

Тут раздался голос Сюэ Чжэнъюна. Речь, которую он произнес, мало чем отличалась от произнесенной им в прошлой жизни:

– Сегодня я собрал вас перед павильоном Даньсинь, так как впервые за восемьдесят с лишним лет посланницы бессмертных из народа юйминь вновь пришли в наш мир. Как и в прошлый раз, они покинули Персиковый источник и пришли в мир людей по причине надвигающейся на нас опасности. Узнав о бедствии из предсказания, они пришли, чтобы помочь нам.

Он на миг замолк, медленно обводя взглядом толпу учеников внизу.

– Как вы все знаете, волшебная завеса, воздвигнутая еще великим Фу Си, ослабла за эти сотни десятков тысяч лет, и каждые несколько десятилетий в ней появляется брешь. За последние же годы завеса совсем истончилась, и, несмотря на великодушную помощь всех присутствующих…

– Отец мелет полную чепуху, – шепнул Сюэ Мэн, тихо хмыкнув. – Очевидно, что помогает латать завесу только наш учитель и больше никто.

– Несмотря на великодушную помощь всех присутствующих, бреши в волшебной завесе становятся все больше, и рано или поздно в ней появится невероятно огромная пробоина, как случилось несколько десятков лет назад. Когда это произойдет, злые духи наводнят мир людей и сотни демонов ринутся на наши земли. Граница между нашими мирами исчезнет, и простой люд будет обречен на горькие страдания. Дабы избежать этого, посланницы бессмертных из народа юйминь отберут из каждой духовной школы по несколько наиболее талантливых учеников, которые отправятся вместе с ними в Персиковый источник и будут заниматься там духовными практиками без связи с внешним миром.

Как только глава закончил свою речь, толпа тут же громко зашумела.

Юйминь собирались выбрать нескольких учеников и забрать их в свою бессмертную обитель, чтобы обучать?

Все ученики были изумлены и до крайности взволнованы: вне зависимости от величины таланта, каждый из них втайне лелеял некие надежды.

На лице одного лишь Мо Жаня не было видно и следа радости. Его снедала тревога. Обычно он хорошо прятал от других свои истинные чувства, но сейчас он не находил в себе сил притворяться, потому что…

Потому что все эти события были напрямую связаны со смертью Ши Мэя. В прошлой жизни именно он был избран посланницами юйминь и отправился в Персиковый источник. Вскоре же после его возвращения в завесе, отделяющей демоническое царство, появилась гигантская брешь, и из преисподней в мир людей полезли полчища нежити.

Когда произошла эта катастрофа, Ши Мэй с Чу Ваньнином вступили в бой плечом к плечу. Каждый оборонял свою позицию, и вместе они латали ту огромную пробоину. Ши Мэй, однако, все еще сильно уступал в силе Чу Ваньнину, поэтому неисчислимые полчища злых духов, почуяв, что врата в мир смертных вот-вот закроются, объединились и вместе ринулись к юноше, чтобы убить его. Десятки тысяч в едином свирепом порыве вмиг снесли Ши Мэя, который изо всех сил поддерживал целостность завесы!

Сонмы демонов вгрызлись в его сердце, тучи бесплотных духов пронзили его душу.

Чу Ваньнин же даже не попытался остановить их, не предпринял ни единой попытки спасти своего ученика. В миг, когда Ши Мэй падал с вершины высокой каменной колонны, украшенной резьбой в виде обвившегося вокруг нее дракона, учитель предпочел направить все силы на то, чтобы закончить работу Ши Мэя и полностью запечатать брешь в завесе.

В тот день шел сильный снег, и летящий с высоты Ши Мэй падал вниз подобно искрящейся снежинке, незаметной среди тысяч других кружащихся в воздухе белых хлопьев.

Нескончаемая снежная пелена заволокла собой все небо, и никого не волновала судьба одного крошечного шестиугольного ледяного кристалла, который вот-вот собирался растаять. Также как среди нескончаемых поколений рождавшихся на земле людей, жизнь которых длилась от силы несколько десятков лет, никого, кроме близких родственников, не волновала смерть одного заурядного человека.

Под падающим снегом, в серой пелене затянувшего гору дыма войны Мо Жань держал в руках Ши Мэя, дыхание которого становилось все слабее, и на коленях умолял Чу Ваньнина посмотреть на своего ученика и спасти его.

Но наставник повернулся к нему спиной и бросился назад, в безбрежное белое море, вместо помощи ученику избрав следование своему великому принципу ставить во главу угла всех живых существ этого мира. В тот миг связь между учителем и учениками была навсегда разорвана.

До чего нелепо.

Все то, что нравилось Чу Ваньнину, то, что его волновало, то, к чему он стремился, – все это было таким нелепым.

К примеру, ему нравилось слушать шум дождя и любоваться лотосами. Он любил читать все эти витиеватые стихи Ду Фу, где язык сломаешь, попытавшись прочесть хоть строчку. Еще он обожал вступать в бой, да так яростно, чтобы противник в ужасе бросался прочь.

Или, например, он беспокоился о том, оживут ли весной зеленые травы, о том, что осенние цикады могли не пережить зиму. Он тревожился о тех землях, где разгорался пожар войны, о тех краях, где погибал простой народ.

Еще Чу Ваньнин всегда говорил своим ученикам, что добродетельный муж думает о себе в последнюю очередь, а в первую – о других живых существах.

Мо Жань же думал, что он незнаком со всеми этими людьми. Какая ему разница, останутся они живы или умрут?

Чу Ваньнин слышал в шуме дождя тихий плач брошенной души, которой некуда возвращаться, видел на траве и зеленых листьях мутные слезы одиноких скитальцев. Мо Жань же не чувствовал ничего подобного. Для него дождь оставался просто дождем, а зеленые травы – заурядной растительностью, торчащей из земли тут и там. «Люди» – лишь написанный на бумаге иероглиф. Кому до них есть дело?

По этой причине Мо Жань считал Чу Ваньнина гнусным ханжой, который вечно болтает о человеколюбии, добродетели и справедливости. Он якобы радеет о судьбе всей Поднебесной, но на деле внутри его ничтожно мелкой душонки не нашлось места даже для собственного ученика.

Впоследствии он все допытывался у Чу Ваньнина: болело ли твое сердце тогда? тревожился ли ты? Ты учил нас думать о себе в последнюю очередь, а в первую – о других живых существах. Однако сам ты жив-живехонек, а Ши Мэй, слушавший твои лживые наставления, мертв! Ты погубил его, ты, обманщик и лицемер!

«У тебя вообще есть сердце?»

«Когда Ши Мэй падал вниз, он кричал, звал тебя, звал своего учителя. Слышал ли ты его крики? Слышал? Так почему… почему же ты не спас его?»

«Чу Ваньнин, твое сердце сделано из камня».

«Тебе никогда…»

«Никогда не было до нас никакого дела».

«Не было никакого дела… Никакого дела…»

А потом случилось все остальное.

Чу Ваньнин стал героем всего мира совершенствующихся, по силе всенародной любви сравнимым с монархом, разве что без царственного венца. Погибшие же в той битве никого не волновали. Кости Ши Мэя вымостили победителю путь к вершине, став лишь не стоящей упоминания ступенькой под его ногами.

Он взял и обменял жизнь своего не блещущего способностями ученика на мир во всей Поднебесной. И ни один человек бы не сказал, что Чу Ваньнин поступил неверно. Один лишь Мо Жань, глядя на ослепительно сверкающий венец, красующийся на его лбу, видел белые мертвые кости, из которых он был сделан. Прославиться учителю помогла смерть его ученика.

Все нутро Мо Жаня переполняла ненависть.

– Эй, юный бессмертный.

– Э…

Внезапно чья-то нежная ладонь коснулась его лба, и Мо Жань испуганно открыл глаза, выныривая из пучины воспоминаний.

Перед собой он увидел прекрасное, будто цветущий лотос, изящное женское лицо, светлое, как бегущие по небу облака. Он и не заметил, как к нему подошла одна из посланниц народа юйминь.

Едва заметно улыбнувшись юноше, она произнесла:

– Юному бессмертному выпала такая чудная возможность, а он столь рассеян?

– А? Нижайше прошу прощения, сестрица небожительница. – Мо Жань, опасавшийся, что при взгляде на его лицо кто-нибудь может заподозрить неладное, заставил себя отвлечься от печальных мыслей и улыбнулся посланнице. – Такой я человек, обожаю витать в облаках. Стоило мне увидеть, что нас посетили сами посланницы юйминь, как я невольно замечтался, представляя, как меня выберут и я наконец увижу, каков из себя Персиковый источник. Прошу вас простить мое недостойное поведение.

Оказалось, что, пока Мо Жань был погружен в воспоминания о прошлом, посланницы уже спустились в толпу и начали отбирать подходящих учеников. Мо Жань же был так озабочен предстоящим бедствием, что не замечал ничего вокруг.

Посланница обворожительно улыбнулась ему, а потом произнесла слова, услышать которые Мо Жань совершенно не ожидал:

– Я вижу, что твоя духовная сила чиста, а природный талант к совершенствованию на редкость велик. Если желаешь отправиться в Персиковый источник, ступай за мной.

Мо Жань ошеломленно замер.

Отправиться в Персиковый источник?

В прошлой жизни были избраны лишь Ши Мэй и Чу Ваньнин. Почему же сейчас…

На лице юноши проступило неописуемое изумление. К счастью, то, что юйминь проявили к нему благосклонность, было вполне достойно изумления, так что выражение его лица не вызвало у окружающих никаких вопросов, лишь завистливые взгляды.

Посланница отвела Мо Жаня в павильон Даньсинь, и там его первое удивление наконец прошло. Бешеный стук его сердца слегка замедлился, а глаза зажглись незаметным для других ликованием.

В этот раз все действительно происходило немного по-другому.

Пока что Мо Жань не знал, были ли эти изменения к лучшему или же вовсе наоборот, и понятия не имел, отчего именно их судьбы так изменились. Однако, по крайней мере, теперь он мог отправиться в Персиковый источник. А если он тоже пройдет обучение у бессмертных из народа юйминь, то в нужный момент бремя по восстановлению волшебной завесы не падет на плечи одного Ши Мэя.

Пусть Мо Жань был лишь неотесанным деревенщиной, которому выпала возможность прожить две жизни подряд, а он так и не понял, что означает «думать о себе в последнюю очередь, а в первую – о других живых существах».

Ши Мэй относился к нему лучше всех остальных людей, и ничто на этом свете не было для Мо Жаня важнее его жизни.

В том числе его собственный кожаный мешок с костями, к которому была пришита его душа. Мо Жань бы с легкостью отдал его, лишь бы Ши Мэй остался жить.

Когда же посланницы закончили и собрали всех избранных в павильоне Даньсинь, Мо Жань обнаружил, что нынешняя группа полностью отличается от той, которая была собрана ими в прошлой жизни.

Среди избранных по-прежнему находился Ши Мэй, но Чу Ваньнина, разумеется, там не оказалось: занимаясь духовными практиками за закрытыми дверями своего павильона, он попросту не явился на отбор. Вместо него рядом с Ши Мэем стоял тот самый ученик старейшины Сюаньцзи, мальчик по имени Ся Сыни.

Больше всего, однако, Мо Жаня поразило то, что среди приглашенных в Персиковый источник оказался и Сюэ Мэн, о котором одна из посланниц отозвалась так:

– Я ощущаю в твоем теле отголоски духовной силы божественного меча Гоучэня. Довольно любопытно.

С вершины стоящей неподалеку пагоды Тунтянь донесся слабый колокольный звон, прокатившись по всему пику Сышэн протяжным, звучным эхом. Переговорив с Сюэ Чжэнъюном, главная среди посланниц юйминь выпустила в небо священную майну, которая передала всем ее слова:

– Среди учеников духовной школы Нижнего царства пика Сышэн были избраны четверо бессмертных: Сюэ Цзымин, Мо Вэйюй, Ши Минцзин и Ся Сыни.

Затем женщина подняла руку, позволяя яркой птице сесть на свой палец, и громко, отчетливо продолжила:

– Сегодня нами были избраны четверо талантливых и добродетельных людей, чьи помыслы чисты, а природные дарования вполне подходят для дальнейшего обучения в нашей обители. На этом мой доклад окончен.

Договорив, она взмахнула рукой, и запомнившая ее слова птица, трепеща крепкими крыльями, в мгновение ока исчезла в бескрайнем небе.

Возможность отправиться в Персиковый источник для обучения выпадала еще реже, чем шанс получить божественное оружие. От такого и так бы никто не отказался, а если вспомнить, что целью обучения было стать сильнее, дабы противостоять широкомасштабному прорыву демонов через волшебную завесу, никто бы тем более не подумал отказаться, ведь защита мира была долгом любого совершенствующегося.

Никто не знал, сколько должно было длиться это обучение: может, несколько месяцев, а может, несколько лет.

Народу юйминь, однако, ничто человеческое не было чуждо, и они, видя, что приближается конец года, позволили ученикам сперва хорошенько отметить Праздник весны, а уже потом отправляться с ними в окрестности горы Цзюхуашань, в Персиковый источник.

Когда Мо Жань думал о том, что вскоре отправится в обитель юйминь вместе с Ши Мэем, его сердце начинало петь от радости. Радость эта, впрочем, продлилась недолго, а постепенно и вовсе исчезла без следа. Юноша не понимал причины этого до тех пор, пока однажды, проходя мимо южного предгорья пика Сышэн, не поднял голову и не взглянул на павильон Хунлянь, окруженный плотным кольцом волшебной завесы.

Мо Жань невольно начал замедлять свой шаг, а потом и вовсе остановился, устремив взгляд к далеким горам, вершины которых терялись в пелене облаков.

Прошло уже больше трех месяцев с тех пор, как Чу Ваньнин не покидал свой павильон.

В этой жизни, судя по всему, его ненависть к этому человеку мало-помалу рассеивалась… Пусть даже Мо Жань раз за разом велел себе не забывать лицо Чу Ваньнина в тот миг, когда он бросил его с умирающим Ши Мэем, порой юноша все же невольно испытывал к нему сострадание, и тогда его душа погружалась в смятение.

Идущий рядом с Мо Жанем Ся Сыни сразу заметил, как изменилось лицо юноши. Поняв, что тот задумчиво смотрит в сторону южного пика, Чу Ваньнин с легким волнением спросил:

– Что случилось?

– Братец, как думаешь, он выйдет до нашего отъезда?

– Он?

– А… – Мо Жань удивленно вздрогнул, но тут же пришел в себя и улыбнулся Ся Сыни. За последнее время, проведенное вместе с этим мальчиком, Мо Жань понял, насколько этот братец-соученик ловок и сообразителен, и всей душой полюбил его. – Я говорил о своем наставнике, о старейшине Юйхэне.

– Вот как… – ответил Чу Ваньнин.

Мо Жань вздохнул и пробормотал:

– Он еще никогда не уходил в затвор так надолго. Неужели тогда, на озере Цзиньчэн, он был настолько тяжело ранен?

Это был первый раз за очень долгое время, когда Мо Жань сам заговорил об учителе.

Чу Ваньнин заранее знал, что его предположение не могло быть верным, но все же не утерпел и спросил:

– Ты… скучаешь по нему, да?

«Фарс длиной в десять лет подошел к концу, и пришло время для последнего поклона публике…»

Примечания

1

В древности китайские императоры говорили о себе в 3-м лице.

2

Девиз правления (кит. 年号) – символическое выражение, обозначающее период правления царя или императора, использующееся также для летоисчисления.

3

Сышэн (кит. 死生) – в переводе с китайского «Пик жизни и смерти»; гора находится на границе с демоническим царством мертвых.

4

Современная провинция Сычуань.

5

В Древнем Китае сутки делились на 12 частей по 2 часа, каждая из которых называлась «стражей» и имела собственный талисман-животное, одно из двенадцати животных восточного календаря.

6

Фу Си (кит. 伏羲) – легендарный первый император Китая, считающийся изобретателем китайской иероглифической письменности, музыки и измерительных инструментов.

7

Яньло (кит. 阎罗, ориг. Яма) – в буддизме бог смерти, властелин ада и верховный судья загробного царства.

8

В древнем Китае использовалась система летосчисления, основанная на комбинации десятеричного и двенадцатеричного циклов («небесные стволы» и «земные ветви»). Несовпадение длин циклов приводит к тому, что общая длина цикла из последовательностей пар «ствол-ветвь» стала равна 60, так как это наименьшее общее кратное 10 и 12. Возможны не все комбинации, а лишь та половина, где совпадает четность инь и ян.

9

Цзинь (кит. 斤) – мера веса, примерно равная 500 г.

10

Писю (кит. 貔貅) – существо из китайской мифологии в виде крылатого льва. По поверьям, может приносить богатство.

11

«Восемнадцать касаний» (кит. 十八摸) – народная песня, текст которой содержит эротический подтекст.

12

В китайском языке для получения уменьшительно-ласкательной формы к имени часто прибавляют префикс «а-».

13

Ли (кит. 里) – мера длины, примерно равная 500 м.

14

Лян (кит. 两) – мера веса, равная в наши дни примерно 50 г. В древности лянами измеряли вес серебряных слитков, которые служили валютой.

15

Фамилия «Чан», если к ней присоединить иероглиф «да», «старший», созвучна иероглифу со значением «кишка».

16

Еще один способ образовать уменьшительно-ласкательную форму – прибавить после иероглифа имени суффикс «-эр», который записывается иероглифом 儿, «ребенок, сын».

17

Ху (кит. 斛) – мера сыпучих тел, в древности примерно равная 50 л.

18

Жадеит (кит. 翡翠) – камень, напоминающий нефрит, но встречающийся гораздо реже.

19

«Море ци» (кит. 气海) – акупунктурная точка ниже пупка, где, согласно китайской медицине, накапливается жизненная сила человека.

20

Строка из стихотворения Чжан Цзюлина (678–740 гг.) «Сломаю ивы ветвь».

21

Отсылка к стихотворению Цюй Юаня (343–278 гг. до н. э.) «Вопросы к небу». Оно входит в сборник «Чуские строфы». Цюй Юань жил в царстве Чу, и иероглиф «чу» (кит. 楚) – тот же самый, что в фамилии Чу Ваньнина.

22

7-я стража: час Дракона – время с 7:00 до 9:00.

23

Шаньэ (кит. 善恶) – в переводе с китайского «Добро и зло».

24

Бессмертный Бэйдоу (кит. 北斗) – в переводе с китайского созвездие Большой Медведицы.

25

Юйхэн (кит. 玉衡) – в переводе с китайского «Алиот», самая яркая звезда Большой Медведицы.

26

Низшие демоны, враждебные богам.

27

Царь богов и повелитель небесного царства в ведизме и индуизме, властелин рая, божество света, молнии, дождя, речных потоков и войны. Индра – предводитель воинства богов в их борьбе с асурами.

28

Чи (кит. 尺) – мера длины, примерно равная 1/3 метра.

29

Гуюэе (кит. 孤月夜) – в переводе с китайского «Ночь одинокой луны».

30

Зурна – язычковый деревянный духовой музыкальный инструмент с двойной тростью, представляющий собой деревянную трубку с раструбом и несколькими (обычно 8–9) отверстиями.

31

Байде (кит. 百蝶) – в переводе с китайского «Сто бабочек».

32

Техника «легких шагов», которая применяется для быстрого перемещения по любым поверхностям, по воде, стенам и даже по воздуху.

33

Два-три игрока выкидывают пальцы и одновременно говорят предполагаемую сумму выкинутых пальцев всех игроков; кто угадал, тот выиграл; если никто не угадал или угадали все, то ничья; если не угадал, то должен выпить.

34

Золотой мальчик, Нефритовая девочка (кит. 金童玉女) – популярные герои многих китайских народных сказаний, спутники даосских святых, исполнители воли Небесного императора.

35

Сюцай (кит. 秀才) – первая из трех ученых степеней в системе государственных экзаменов.

36

Существо, которое находится на пути к состоянию Будды, стремится спасти всех живых существ от страдания и выйти из бесконечности перерождений. Бодхисаттвой называют также просветленного, отказавшегося уходить в нирвану с целью спасения всех живых существ.

37

Стихотворение «Тянутся нежные руки…» поэта династии Сун Лу Ю (1125–1210 гг.).

38

Один из самых древних и популярных мотивов в китайском искусстве. Слово «облако» созвучно иероглифу «удача», поэтому картина с облаками несет в себе пожелание удачи и везения; также небожителей часто изображают стоящими на облаках.

39

Цюню (кит. 囚牛), любитель музыки; Яцзы (кит. 睚眦), любитель убийств; Чаофэн (кит. 嘲风) в облике феникса; Пулао (кит. 蒲牢), любитель порычать; Суаньни (кит. 狻猊), любитель посидеть; Биси (кит. 赑屃) в облике черепахи; Биань (кит. 狴犴), любитель тяжб; Фуси (кит. 负屃), любитель литературы; Чивэнь (кит. 螭吻) в облике цилиня.

40

Цянь (кит. 钱) – мера веса, равная 1/10 ляна, то есть примерно 5 г.

41

Гоучэнь (кит. 钩陈) – созвездие Малой Медведицы.

42

Модао (кит. 陌刀) – обоюдоострый двуручный меч эпохи Тан с широким, часто скошенным на конце лезвием; часто использовался в бою против конницы – им было удобно подрубать ноги лошадей.

43

Бугуй (кит. 不归) – в переводе с китайского «без возврата».

44

«Девять напевов» (кит. 九哥) – как и Тяньвэнь, отсылка к творчеству поэта Цюй Юаня: так называется один из циклов его стихотворений.

45

Персонаж из притчи о старике, который смог передвинуть две горы, загораживающие проход к его дому. Это древнее предание говорит о том, что если у людей сильная воля, то они сумеют преодолеть любые трудности и добиться успеха.

46

Пипа́ (кит. 琵琶) – инструмент, напоминающий лютню.

47

Строка из стихотворения Ли Бо (701–762 гг.) «В Сюаньчэне провожаю помощника наместника Лю в Цинь». Название ларца – отсылка к стихотворению.

48

Вэйци (кит. 围棋) – настольная игра, более известная как го, в которой используются фишки-«камни», как правило, черного и белого цвета.

49

Речь идет об одной из основных категорий китайской философии, определяющей основы мироздания – системе пяти элементов У-син (кит. 五行), в которую входят: огонь (火), вода (水), дерево (木), металл (金) и земля (土).

50

Цан Цзе (кит. 仓颉) – легендарный создатель пиктограмм китайской письменности, ставших основой для возникновения иероглифов.

51

Область волшебной страны из новеллы Ли Гунцзо «Правитель Нанькэ». Попав во сне в волшебную страну, герой становится правителем одной ее области и женится на принцессе; позже терпит поражение в битве с врагами государства и от ужаса просыпается, после чего обнаруживает, что приснившаяся ему страна была лишь муравейником.

52

Отрывок из стихотворения Бао Чжао (414–466 гг.) «Тяготы странствий».

53

Строки из стихотворения Лу Кая (… -504 гг.) «Стихи, подаренные Фань Е».

54

Чжан (кит. 丈) – мера длины, примерно равная 3,3 м.

55

Дельта реки Янцзы, совр. провинции Цзянсу, Аньхой и Чжэцзян.

56

4-я стража: час Быка – время с 1:00 до 3:00.

57

Примерно две недели с 5–6 января по 20–21 января.

58

Чжуцюэ (или Чжу-Цюэ, кит. 朱雀, Красная птица) ― мифологический дух-покровитель юга, птица красного цвета, которая похожа на фазана с пятицветным оперением и постоянно объята пламенем. Согласно системе пяти элементов У-син, она представляет собой элемент огня, направление на юг и сезон лета.

59

Цзюхуашань (кит. 九华山, гора Девяти прелестей) – одна из четырех священных гор китайского буддизма, расположенная в уезде Цинъян городского округа Чичжоу провинции Аньхой.

60

Легендарное место, земной рай из поэмы Тао Юаньмина с аналогичным названием.

Content

Жоубао Бучи Жоу
Хаски и его учитель Белый кот
Книга 1

Часть первая Юноша, возвратившийся на этот свет

Глава 1 Этот достопочтенный умер

Глава 2 Этот достопочтенный вернулся к жизни

Глава 3 Старший соученик этого достопочтенного

Глава 4 Двоюродный брат этого достопочтенного

Глава 5 Этот достопочтенный не вор

Часть вторая Юноша встречает старых знакомых

Глава 6 Наставник этого достопочтенного

Глава 7 Этот достопочтенный любит пельмени

Глава 8 Этот достопочтенный отбывает наказание

Глава 9 Этот достопочтенный вовсе не любитель драматизировать

Глава 10 Этот достопочтенный делает первые шаги

Часть третья Люди, связанные призрачными брачными узами

Глава 11 Этот достопочтенный ни за что не будет околдован

Глава 12 Этого достопочтенного все-таки околдовали

Глава 13 Невеста этого достопочтенного

Глава 14 Этот достопочтенный женился

Глава 15 Этот достопочтенный впервые делит ложе подобным образом

Часть четвертая Скудны дары несправедливой судьбы

Глава 16 Этот достопочтенный потрясен

Глава 17 Учитель этого достопочтенного ранен, и…

Глава 18 Некогда этот достопочтенный умолял тебя

Глава 19 Этот достопочтенный расскажет вам одну историю

Глава 20 Этот достопочтенный расскажет вам одну историю (2)

Глава 21 Этот достопочтенный расскажет вам одну историю (3)

Часть пятая Когда впервые в этой жизни я повстречался с вами, господин

Глава 22 Учитель этого достопочтенного в ярости

Глава 23 Этот достопочтенный не в силах его остановить

Глава 24 Этот достопочтенный объявляет ему холодную войну

Глава 25 Он до смерти противен этому достопочтенному!

Глава 26 Первая встреча с ним этого достопочтенного

Часть шестая Время, когда я был на вершине

Глава 27 Этот достопочтенный сварит для вас лапшу

Глава 28 У этого достопочтенного на сердце неспокойно

Глава 29 Этот достопочтенный не желает вашей смерти

Глава 30 Этот достопочтенный не хочет тофу

Глава 31 Дядюшка этого достопочтенного

Часть седьмая Ненависть, переплетенная с обожанием

Глава 32 Ничего, если этот достопочтенный позаботится о вас?

Глава 33 Этот достопочтенный отправляется на поиски оружия

Глава 34 Этот достопочтенный впал в немилость

Глава 35 Этот достопочтенный поскользнулся

Глава 36 Этот достопочтенный, пожалуй, сошел с ума

Часть восьмая Вожделенное сплетение ветвей

Глава 37 Этот достопочтенный увидел божество

Глава 38 Этот достопочтенный опускается на глубину в двадцать тысяч ли

Глава 39 Новое божественное оружие этого достопочтенного

Глава 40 «Какого демона» этого достопочтенного

Глава 41 Этот достопочтенный вновь попал под действие чар

Часть девятая Сломана ветвь и ранено сердце

Глава 42 Этот достопочтенный слегка запаниковал

Глава 43 Этот достопочтенный – жертва?

Глава 44 Этот достопочтенный не желает быть у вас в долгу

Глава 45 Этот достопочтенный знал, что ты придешь

Глава 46 Этот достопочтенный очнулся

Глава 47 Этот достопочтенный чувствует, что что-то тут нечисто

Часть десятая Удалиться от мира, умножить печаль расставания

Глава 48 Старый дракон этого достопочтенного

Глава 49 Учитель этого достопочтенного всегда такой сердитый

Глава 50 Ты нравишься этому достопочтенному

Глава 51 Учитель этого достопочтенного… Пф-ф-ха-ха-ха!

Глава 52 Этот достопочтенный даже не вышел на сцену

Глава 53 Двоюродный брат этого достопочтенного, похоже, полный идиот

Глава 54 Этот достопочтенный отнимает сладкое

Глава 55 Этот достопочтенный встревожен

Примечания