Дэниел Абрахам

Кинжал и монета. Книга 2. Королевская кровь

Моему брату Ксерксу

Daniel Abraham

THE KING’S BLOOD

Copyright © Daniel Abraham, 2012

Published in agreement with the author, c/o BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.

All rights reserved

Карта выполнена Юлией Каташинской

© И. В. Майгурова, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Пролог

Мастер Кит

Отступник, называемый, помимо прочего, Китап рол-Кешмет, стоял под моросящим дождем, накрывшим столицу. Примесь в крови мучила и не давала покоя, от страха и мрачных предчувствий сжималось горло.

Храм, на который он смотрел, в любых городах и селениях Кешета, Борхии или Пу’та стал бы главной точкой всей округи, поводом для гордости, средоточием местной жизни. Посреди огромного величавого Кемниполя здание терялось рядом с тысячей таких же – при впечатляющем размахе, красоте и пышности оно казалось неприметным на фоне других.

Кемниполь – сердце Антейской империи, а та, в свою очередь, – опора власти первокровных во всем мире. Город насчитывал больше лет, чем подчиненная ему держава, и каждая эпоха оставила здесь свой отпечаток; любое из поколений росло на руинах прошлого, и темные камни мостовых ложились не поверх грунта, а поверх обломков того, что осталось от прежних времен. Черный цвет соседствовал с золотым, богатство – с крайней нищетой. Городские стены возносились к небу символом гордой неприступности, аристократические кварталы полнились роскошными дворцами, башнями и храмами так, словно великолепие здесь не более чем шаблон, мелочь, обыденность. Стань Кемниполь рыцарем, он носил бы черный эмалевый доспех и изысканный плащ из тонкой шерсти. Стань женщиной, она была бы прекрасной до невозможности отвести взгляд и грозной до невозможности вымолвить при ней хоть слово. Однако он был городом, и звался он Кемниполь.

Из-за дождя, падающего на стены и высокие колонны, камень сейчас казался темнее. Широкие ступени поднимались от мостовой к площадке на возвышении, а потом дальше к затененной колоннаде. Под выступом крыши чуть колыхалось от ветра огромное знамя из паутинно-тонкого шелка – кроваво-красное, с восьмичастной эмблемой богини в центре, темное внизу от влаги, вверху от теней. Кареты и паланкины благороднейших аристократов Антеи сгрудились на узкой мощеной улице, где каждый жаждал протиснуться на самое почетное место, не отступая ни на шаг и не давая соперникам себя обойти. И это ранней весной, когда только-только минула первая оттепель. Летом, с началом придворного сезона, здесь будет не протолкнуться.

Огромная башня Кингшпиля едва виднелась на севере за сизой дымкой дождя. Она казалась вросшей в широко простершуюся тучу – словно Рассеченный Престол, расходясь в стороны, нависал над всем миром.

Отступник поглубже надвинул капюшон плаща, прикрывая от взглядов лицо и волосы. Мелкие дождинки бусинами застыли в бороде, как попавшие в паучью сеть мухи. Он ждал.

На вершине лестницы стоял герой Антеи, раздавая улыбки и приветственные кивки тем немногим представителям знати, кто прежде начала сезона приехал в столицу и теперь явился к дверям сумрачного храма. Гедер Паллиако, новоявленный барон Эббингбау и опекун принца Астера, наследника Рассеченного Престола, единственного сына короля Симеона. Гедер Паллиако, спасший королевство от коварных заговоров, зародившихся при дворе Астерилхолда. Для героического спасителя державы он выглядел не очень-то подходяще. Лицо круглое и бледное, гладкие волосы зачесаны назад, черный кожаный плащ, явно сшитый на более тучную фигуру, свисает складками, как узорчатый занавес. Стоя у входа в новый храм под огромным багряным знаменем, молодой человек походил на актера, впервые вышедшего на сцену. Отступник не удивился бы, застань он Гедера за мысленным повторением заученной реплики, которую ему предстоит вот-вот озвучить.

Именно Гедер возродил давно забытый культ богини и вбросил его в самый центр величайшей империи мира за пределами Дальней Сирамиды. Во времена более благочестивые храм мог бы и не прижиться, однако священнослужители Антеи давно уже переквалифицировались в выразителей политических мнений и борцов за сиюминутные выгоды. Голос богини, которому невозможно долго противостоять, нашел здесь охотно внимающие уши, и теперь столичные аристократы стекались в храм, как детвора на кукольное представление, завороженные веянием экзотики, соблазна и причудливой новизны.

Сами аристократы, их город, их империя, привычные им истины, впитанные с молоком кормилиц, – на всем лежала печать смерти. Тлен проступил на теле столицы, как первый бледный отпечаток проказы на коже, и никто его не замечал. Скорее всего, он так и останется незамеченным, даже когда растекающееся безумие подчинит себе все и всех. Люди, даже умирая, так и не поймут, во что они превратились.

– Эй! Старик!

Отступник обернулся. Неподалеку маячил ясурут, бронзовочешуйчатый и с черным языком, одетый в кожаный панцирь с эмблемой в виде змеи на оранжевом фоне. Позади него лакей в одежде тех же цветов помогал выйти из золоченой кареты молодой женщине в черном кожаном плаще, слишком для нее просторном. Мода, везде мода.

– Ты что здесь забыл? – грозно спросил ясурут, держа ладонь на рукояти меча.

– Ничего важного, – ответил отступник. – Не заметил, что создаю помеху. Очень сожалею.

Стражник глухо рыкнул и отвел взгляд. Отступник, повернувшись, зашагал прочь. За спиной уже разрастался дребезжащий звон жестяных гонгов – этот призыв на молитву он прежде слыхал лишь в юные годы и сразу после, когда стал жрецом в горном храме за полконтинента отсюда. На миг почудился запах пыли и колодезной воды, шорох ящериц по камням и вкус козлятины с особыми пряностями, которую умели готовить лишь в селении его детства. Низкий голос начал сзывать к молитве, и сила, живущая в крови отступника, встрепенулась при звуке полузабытого распева. Он помедлил и, презрев мудрость тысяч детских сказок, обернулся.

Бычьих размеров здоровяк в зеленых с золотом одеждах верховного жреца, приступающего к будничным ритуалам, был ему незнаком. Значит, того верховного жреца, которого он знал, уже нет в живых. Что ж, среди многочисленных даров, обещанных паучьей богиней, бессмертие не числится. Стало быть, жрецы смертны.

Утешенный этой мыслью, отступник поплотнее завернулся в убогий шерстяной плащ и исчез в сыром лабиринте улиц и проулков.

* * *

Древний Разлом, прорезающий Кемниполь пополам, зиял посреди столицы, как рана на теле Бога. Полдесятка главных мостов – массивные сооружения из камня и железа – наверху пересекали бездну от края до края. Сужающиеся книзу стены соединялись на разных уровнях бесчисленными кустарными мостиками, цепными и канатными. Если сидеть на самом краю Разлома, взору являлась ничем не прикрытая история города: руины, под ними слои других руин, под теми еще слои, пока не исчезнут с глаз даже древние постройки, на вид почти неотличимые от простых камней, лишь мелькнет кое-где арка или прозелень от куска бронзы. При драконах и в более раннюю эпоху на месте Кемниполя тоже стоял город, выросший на руинах более древнего города. И сейчас бедняки всех тринадцати рас населяли глубины столицы, ютясь в не знающих света пещерах – бывших сокровищницах, бальных залах и дворцовых палатах дальних предков.

– Никто никогда не задумывается о стоках, – отрешенно проговорил Смитт, вглядываясь в серое пространство.

– Похоже, что так, – ответил отступник, сбрасывая плащ. – А что, по-твоему, надо?

Труппа устроилась под навесом на городском дворе у края Разлома. Узкие двери фургона стояли открытыми, сцену еще не опустили. Кэри, скрестив ноги и прислонясь спиной к широкому колесу, расшивала бусинами голубое платье: в этот вечер дадут «Прихоть невесты», для роли леди Парции требуется побольше пышности. Сандр и Шершень под высоким сводом репетировали с палками финальную дуэль, на которой Ансон Аррансон изобличает коварство своего командира. Чарлит Соон, новенькая актриса, сидела, подложив руки под себя, губы двигались, как в молитве. В «Прихоти невесты» ей предстояло сыграть впервые, она очень трогательно волновалась. Микель где-то пропадал – не иначе как на рынке, бешено торгуясь за мясо и речную рыбу. Еще успеет вернуться и подготовиться, до спектакля вдоволь времени, темнота – это из-за ненастья.

– А ведь стоит задуматься, – продолжал Смитт, кивком указывая на дождь. – Город не город, если не может совладать с непогодой. Дождик вроде нынешнего безобиден на вид, да только Кемниполь-то огромный. Вода накапливается. Поглядите: льет так, будто Бог направил сюда целую реку. И всю эту воду надо куда-то девать.

– «Море, море, безбрежное море, – продекламировал отступник строку из пьесы, которую труппа давала два года назад. – Как любая вода стекает в соленое море, так и любой человек приходит к смерти».

– Так-то оно так, – потер подбородок Смитт. – Да только вопрос в том, как первое добирается до второго.

Губы отступника тронула усмешка.

– Смитт, мой мальчик, ты, кажется, изобрел метафору.

Актер изобразил невинный взгляд:

– Правда? А я-то думал, у нас разговор о сточных канавах.

Отступник улыбнулся. Вот уже пятнадцать лет он колесил по миру с маленькой труппой, которой случалось выступать и перед королями, и перед толпами простонародья. Артисты, выученные им за это время, принадлежали к восьми из тринадцати человеческих рас, любовницы – к трем. Он звался мастер Кит. Китап рол-Кешмет. Это имя он принял в давнее время, когда вышел в большой мир из утробы, сотворенной из пустынных скал и безумия. Ему выпало играть тысячи ролей. И теперь настало время сыграть еще одну.

Последнюю.

– Кэри, – окликнул он. – На пару слов.

Длинноволосая Кэри ответила кивком, воткнула иголку в край рукава и бережно пересыпала цветные шарики в углубление между складками расшиваемой ткани: созданное неуловимым жестом, оно теперь надежно удерживало бусины. Отступник с улыбкой кивнул и ушел под навес, в укрытие с остывшей железной жаровней и каменной скамьей. Брусчатка мощеного двора там, где ее тронул дождь, потемнела, прежде еле видные рыжина и зелень проступили ярче, будто камень покрыли эмалью.

Отступник опустился на тесную скамью, Кэри присела рядом.

Теперь, когда нужное время настало, он уже не мог скрыть печаль. Страх, сделавшийся привычным, зародился месяцы назад, когда в харчевне города Порте-Олива отступник услыхал весть о том, что в Антее развевается знамя богини. Печаль пришла не сразу; он не спешил дать ей волю, лишь убеждал себя, что ком в горле и камень на сердце подождут. Что ж, дольше ждать невозможно.

– Мастер Кит, – осторожно произнесла Кэри, – вы плачете?

– Нет, конечно. Мужчинам позволительно лишь прослезиться. Плакать считается недостойным.

Она приобняла его за плечи. Как моряк при последнем глотке пресной воды перед дальним плаванием, он силился запомнить этот миг с ней – согнутая в локте рука поверх его шеи, ладная тяжесть тела, запах вербены и пенного мыла. Отступник прерывисто вдохнул, его плечи дрогнули, и голова согласно склонилась. Заговорил он не сразу.

– Нам, видимо, нужен новый актер. Немолодой, не без внушительности в облике. На роли отцов и злодеев. Лорд Фокс. Оркус, повелитель демонов…

– Ваши роли, – договорила Кэри.

– Мои.

Мелкие капли дождя сыпались с гороховым стуком на солому навеса, на брусчатку двора. Удары палок в репетируемом поединке, вскрики актеров. Шершень пришел в труппу раньше Кэри. Смитт сыграл больше ролей. Однако Кэри способна всех уберечь и направить. Она единственная, кто сумеет сохранить семью отступника после того, как он уйдет.

– Что случилось? – спросила она.

– Мне, по-видимому, предстоит кое-что совершить.

– Мы можем помочь.

– Вы могли бы попытаться. Однако…

– Однако?..

Он отстранился и взглянул ей в лицо. Обнимающая рука соскользнула с его плеч. Большие глаза, черные в тон волосам, делали Кэри моложе. Отступник видел ее сейчас такой же, как в первый день семь лет назад, в вольном городе Маччия, когда она танцевала на площади ради нескольких монет. На вид почти ничего девичьего – дикая, голодная, шарахающаяся от мужчин. Талант и энергия полыхали в ней огнем. В тот день Опал предупредила его, что с девчонкой не оберешься хлопот, и согласилась, что затраты оправдаются. С тех пор Кэри успела превратиться во взрослую женщину. Когда растишь дочь, наверное, испытываешь нечто схожее…

– Боюсь, что не смогу исполнить нужное, если заодно придется защищать и вас, – договорил отступник. – Вы моя семья. Если буду знать, что вы невредимы и благополучны, то я, наверное, легко пожертвую чем угодно другим.

– Судя по таким словам, цена будет немалой.

– Да.

Кэри вздохнула, ее губы дернулись в кривой усмешке, появляющейся в тяжелые времена.

«Запомни, – велел себе отступник. – Запомни, как изгибаются губы и вздымается бровь. Не забывай. Впитывай».

– Прах бы все это побрал, – выдохнула Кэри.

– Как ни бесполезно это прозвучит, мне очень жаль расставаться.

– Вы кого-нибудь уже присматривали на ваши роли?

Отступник видел, что девушку переполняет боль. Он ее предает, бросает всю труппу – и она не думает обвинять, скорее отрежет себе пальцы. Хотелось взять Кэри за руку, но она задала тон дальнейшего разговора, и он не вправе ей перечить. Уже не вправе.

– Есть труппа, которая ездит по северным землям. Палдрин Лей и Себаст Беррин. Три года назад там было двое на одно амплуа. Найди их, тогда будет шанс взять актера, уже знающего все роли. Палдрин из хаавирков: это может добавить экзотики, если давать представления в южных землях.

– Поспрашиваю. Когда вам уходить?

– Нынче вечером.

– Обязательно в одиночку?

Отступник помедлил. Ответа он и сам пока не знал. То, что он задумал, было неосуществимым. Столь же безнадежным, сколь и неминуемым. Он приносил в жертву самого себя, что странным образом облегчало жертвоприношение. Позвать кого-то на смерть вместе с собой не такое уж благодеяние. И все же, если от этого зависит успех или неудача, спасение или гибель мира…

– Не обязательно, – ответил он. – Есть человек, способный помочь. Не из актеров.

– И уж точно не ответите, что за тайная цель тащит вас невесть куда? – спросила Кэри и тут же, противореча собственным словам, добавила: – Хоть это-то нам скажите.

Отступник провел языком по губам, мысленно подбирая слова, которых не говорил даже себе. Найдя их, усмехнулся.

– Может показаться чересчур пафосным, – предупредил он, поскребя длинным пальцем в бороде.

– Ничего.

– Я намерен убить богиню.

Китрин бель-Саркур, доверенное лицо и представитель Медеанского банка в Порте-Оливе

Китрин бель-Саркур, доверенное лицо Медеанского банка в городе Порте-Олива, вышла из конторы банка с высоко поднятой головой и спокойным лицом. В груди клокотала ярость.

Порте-Олива вступала в весеннюю пору. Яркие тряпичные флажки и искрящиеся стекляшки, оставшиеся после праздника первой оттепели, так и валялись на улицах, мало-помалу врастая в весеннюю грязь. В холодных закоулках, куда не доставало полуденное солнце, еще лежал снег.

Изо рта Китрин вырывались белые облачка, словно ее тело, как кипящий котел, выбрасывало наружу клубы пара. Морозного воздуха девушка почти не замечала.

Перед ее глазами теснились на мостовых мужчины и женщины разных рас – куртадамы с гладким мехом, украшенным бусинами, узколицые цинны, ясуруты в бронзово-золотистой чешуе, темно-хитиновые тимзины, розовощекие первокровные. Одни ей кивали, другие уступали дорогу, большинство не обращали внимания. Подернутое дымкой небо Порте-Оливы, взирая сверху, видело в ней не представителя одного из крупнейших банков в мире, а просто-напросто юную девушку, циннийку-полукровку в ладно сшитом платье.

Из дверей харчевни на Китрин повеяло теплым воздухом, ноздрей коснулись успокаивающие запахи пивного хмеля и свежего хлеба. Стянутые в комок внутренности немного расслабились. Ярость сошла на нет, обнажив скрытые под ней, как под маской, отчаяние и безысходность. Китрин едва сумела выдавить улыбку для молодого цинны, подошедшего взять у нее шаль.

– Обычный столик, магистра? – осведомился он.

– Благодарю, Веррил, ты очень заботлив.

Цинна, улыбаясь, отвесил преувеличенно церемонный поклон и широким жестом пригласил следовать за ним. В любой другой день Китрин нашла бы это очаровательным.

За столик, расположенный в глубине харчевни и наполовину отгороженный от общего зала занавесью, она дополнительно платила хозяину несколько монет. Порой, когда ей не претили сторонние беседы, она подсаживалась к общему столу и заводила разговор со случайными посетителями. В южной части города, где кипела портовая жизнь, можно было наслушаться баек от матросов и путешественников; на севере, где драконья дорога переходила в главную площадь с собором и дворцом наместника, – новостей о континентальной торговле. Однако, помимо охоты, за сведениями иногда хотелось и просто поболтать, а харчевня стояла ближе всех к ее банку – ее собственному банку, кто бы что ни думал.

Прислужница-куртадамка, обычно работающая здесь днем, поставила перед Китрин блюдо с темным хлебом и сыром, резную деревянную плошку с черным изюмом и – главное – кружку хорошего пива. Китрин коротко кивнула и постаралась улыбнуться не слишком натужно. Если прислужница что и заметила, то по лицу было не понять: кожу покрывал мягкий мех. Делая глоток, Китрин подумала, что из куртадамов вышли бы лучшие картежники: вместо лица у них всегда маска.

Дверь открылась, в харчевню хлынул поток света, который тут же перегородила чья-то тень. Лицо и фигуру было не разглядеть, вошедший не издал ни звука, однако Китрин не сомневалась, что в дверях стоит Ярдем Хейн – второй начальник ее стражи (ее собственной стражи!) и один из двоих людей, знавших ее с самого бегства из Ванайев. Теперь тот город сожжен, жители погибли, стало быть никто из живых не знаком с Китрин дольше Ярдема.

Ярдем Хейн мягкими шагами пересек зал – тралгуты, хоть и крупные телом, могли ходить пугающе тихо – и опустился на скамью рядом с Китрин. От него пахло старой кожей и оружейным маслом. Склонив вперед высокие, как у пса, уши, он глубоко, протяжно вздохнул и спросил:

– Не вышло?

– Еще бы, – ответила Китрин, пытаясь не отступать от привычной для Ярдема и капитана Вестера лаконичности. Однако слова полились сами собой. – Она меня едва выслушала! Я всю зиму готовила сделку, одни переговоры за другими. Да, риски есть, но это риски благоприятные!

– Пыкк так не считает.

– Вот именно, – ответила Китрин. – Ненавижу эту женщину.

С того самого мига, когда Китрин заключила уговор с главной дирекцией банка, она знала, что приставленный к ней нотариус будет помехой. Перед тем она несколько месяцев управляла своим филиалом Медеанского банка единолично. Брала ссуды, которые считала выгодными. Вступала в партнерства, которые считала желательными. Отпечатком надрезанного большого пальца скрепляла десятки контрактов и соглашений, получала в итоге хорошую прибыль. Загвоздка состояла в том, что учредительные документы на филиал она изначально сфабриковала, подписанные ею контракты не имели юридической силы. Сейчас до совершеннолетия оставалось еще четыре месяца. Лишь тогда она официально вступит во владение долей банка, унаследованной от родителей, и станет дееспособной в глазах закона. Но даже и после этого придется играть все ту же роль более зрелой женщины, принадлежащей к расе первокровных лишь на четверть. Банк построен на лжи и надувательстве, сомнительные контракты сменятся законными лишь через годы, и все это время придется хранить тайну. Китрин на миг задумалась, не пустить ли все прахом лишь ради того, чтобы позлить нотариуса из главной дирекции в Карсе. Нотариуса по имени Пыкк Устерхолл.

Вы ничего не подписываете. На всех контрактах ставит подпись нотариус, только он один. Переговоры ведутся исключительно в его присутствии. Если он принимает решение вразрез с вашим, вы подчиняетесь. Управление филиалом остается за главной дирекцией. Вы – номинальная фигура. Не более того.

Таковы были предложенные условия, и она их приняла. В тот миг Китрин была почти без ума от счастья, что ей оставили хоть какой-то доступ к делам, и не сомневалась, что тем или иным маневром сумеет вернуть себе власть, дайте только срок. Промежуточное время станет лишь проверкой ее терпения, и ничем другим. Все недели до приезда нотариуса она каждую ночь засыпала в мечтах о том, какой кроткой предстанет перед солидным господином из главной дирекции, какими дельными речами заслужит его интерес, как стойко будет завоевывать его доверие, пока он полностью на нее не положится. А после, говорила она себе, не будет никаких препятствий к тому, чтобы вновь взять дела банка в свои руки. Нужно всего лишь заморочить голову одному-единственному мужчине. Может, это и трудно, но не невозможно.

В мечтах все казалось простым.

Пыкк Устерхолл явилась в самый разгар зимы. Китрин сидела в кофейне напротив главного рынка – в той самой, где доплачивала маэстро Азанпуру за уединенную комнату в дальней части здания. Зимние сумерки наступали рано даже в южной Порте-Оливе, долгими темными вечерами оставалось лишь играть в кости да попивать кофе из запасов старого полуслепого цинны. Тем вечером четверо первокровных из гвардейцев ее величества, отдыхающие в кофейне после дозора, обменивались байками с купцом-тимзином. В ожидании весны и обратного пути в Элассу тимзин коротал зиму в Биранкуре, и Китрин уже который день смеялась его шуткам, надеясь мало-помалу набраться сведений о его народе. Вся шестерка посетителей, сдвинув два стола, сидела за долгой партией в кости, как вдруг дверь резко распахнулась и стылый ветер унес из зала все тепло – в прямом и переносном смысле.

В первый миг Китрин приняла женщину за необычайно разжиревшую первокровную: рослая, широкая в бедрах и в плечах, толстая и при этом сильная. Войдя в зал, она тяжело протопала по дощатому полу и размотала черный шерстяной шарф, накрученный поверх черно-седых волос. Тяжелые щеки и толстые губы придавали ей сходство с рыбой. Когда она растопырила губы, между зубами показались зазоры на месте стесанных бивней. Йеммутка.

– Стало быть, ты и есть Китрин бель-Саркур? – вопросила она. – Я твой нотариус. Найдется где поговорить?

Китрин поднялась и провела Пыкк в заднюю комнату. Как только дверь затворилась, Пыкк присела к столику, не скрывая недовольства:

– Играть в кости с городскими стражниками? Это и есть твой способ управлять банком? Доверенному лицу Комме Медеана пристало сидеть не меньше чем на дворцовом приеме или на ужине с важными людьми.

У Китрин подкатывал комок к горлу всякий раз, когда она вспоминала и сами слова, и презрение, с которым они были произнесены.

– В холодные месяцы мало что происходит, – ответила она, внутренне проклиная себя за извиняющийся тон.

– Для таких, как ты, – да, – провозгласила Пыкк. – А у меня забот невпроворот. Банковские книги принесешь сюда? Или для дела есть место поприличнее?

С тех пор каждый день сулил лишь новые унижения, новые язвительные слова, новые поводы напомнить Китрин, что никакой власти у нее нет. Неделями Китрин проглатывала все с улыбкой. В следующие месяцы просто терпеливо сносила. Случись в этом потоке оскорблений малейшая пауза, исчезни хоть на миг презрительный оскал, она сочла бы это победой.

Однако ничего подобного не происходило.

– А причину она не сказала? – спросил Ярдем.

– Не хочет иметь дело с южнецами, – объяснила Китрин. – Вроде бы их толпа убила каких-то ее предков в Пу’те девять или десять поколений назад.

Ярдем, повернувшись к ней, резко повел назад ушами, так что они легли чуть ли не плашмя на череп. Китрин отхлебнула добрый глоток пива.

– Не говори, сама знаю, – ответила она. – Да только что я могу? Никаких переговоров без нотариуса. Мне даже документы подписывать нельзя. Если она не режет палец, никакой сделки.

Средств надавить на главную дирекцию у Китрин не осталось – отказ от них был одним из условий ее соглашения с банком. Стоит Пыкк написать в Карс, что деятельность доверенного лица мешает делу, как от Китрин тут же избавятся, и препятствовать этому будет нечем.

Отломив хлебную корочку, девушка рассеянно принялась ее жевать, не чувствуя вкуса и не получая удовольствия – будто грызла ком земли из-под ног. Заметив взгляд Ярдема, она подвинула к нему блюдо, и он закинул в рот кусок сыра. Какое-то время оба молча ели. В очаге потрескивал огонь. С улицы доносился собачий лай.

– Надо ему сказать, – вздохнула Китрин и глотнула пива.

– Помощь нужна? Я на сегодня уже свободен.

– Драться он не полезет, не из таких.

– Я для моральной поддержки. И ободрения.

– Для того-то я и пью, – ответила Китрин с безрадостным смешком.

– Я знаю.

Она окинула Ярдема взглядом. Темно-карие глаза, широкое лицо. Под левым ухом шрам, которого она раньше не замечала. Ярдем когда-то был священнослужителем, наемным воином он сделался позже.

Пиво стояло почти нетронутым. Одна кружка погоды не сделает, после второй придет расслабленность и притупится досада, но захочется взять третью, а к четвертой Китрин будет готова отложить неприятный разговор до завтра. Лучше кончить дело поскорее, решила она, и уснуть, не боясь завтрашнего утра. Китрин отодвинула пиво, и Ярдем встал, пропуская ее вперед.

Постоялый двор находился в середине соляного квартала, недалеко от комнат, в которых Китрин, Ярдем и Маркус Вестер скрывались в первые дни после приезда в Порте-Оливу. Здешние кривые улочки местами бывали так узки, что Китрин раскинутыми руками могла прикоснуться к противоположным стенам домов. Пахло нечистотами и едкой жижей. Когда впереди показались беленые стены и выцветшие голубые окна постоялого двора, подол платья уже почернел от влаги, замерзшие ноги болели. Китрин плотнее закуталась в шаль и по двум низким ступеням поднялась к двери. Ярдем с отсутствующим видом – но с ушами торчком – прислонился к стене. Китрин постучала.

Она надеялась, что откроет кто-нибудь посторонний – другой постоялец или хозяин. Тогда разговор отложился бы еще на минуту или две. Однако такого везения не случилось, – должно быть, собеседник в надежде на ее ответ ждал прямо у порога. Пепельно-серое лицо и непривычно большие черные глаза, свойственные его расе, делали его похожим на ребенка. Улыбка казалась одновременно и счастливой, и неуверенной.

– Магистра Китрин! – воскликнул он так, будто ее появление было дивной неожиданностью. Сердце Китрин упало. – Пожалуйста, входите! Я как раз согрел чая, позвольте вас угостить. И вашего приятеля-тралгута.

Китрин оглянулась на Ярдема и уловила в его лице что-то похожее на жалость – непонятно, к кому из двоих.

– Я сейчас, – сказала она ему.

– Я здесь, – пророкотал тралгут.

В гостиной пахло сыростью, несмотря на небольшой растопленный очаг, из-за которого воздух казался перегретым. Даже при закрытых дверях откуда-то из задних комнат доносились вопли младенца, мающегося животиком. Китрин опустилась на скамью, покрытую давно утратившими красоту подушками с потертыми красно-оранжевыми кистями.

– Рад вас видеть! – не умолкал южнец. – Я отправил несколько писем сыну в Лионею и сейчас получил ответ. Он сказал, что может…

– Позвольте сперва…

– …отгрузить полную партию уже к середине лета. Орехи прошлого урожая уже высушены, можно молоть. Пахнут, говорит, цветами и дымком. Умеет ведь сказать, правда? Цветами и дымком!

Стало быть, южнец осведомлен. Или догадался. Речь лилась из него так, что Китрин не могла вставить ни слова. Будто он пытался отсрочить неминуемое. Китрин вспомнила поездку к морю в раннем детстве – может, даже еще при живых родителях. Она знала, как это бывает, когда пытаешься руками остановить морскую волну.

– Банк не сможет продолжать работу над этой сделкой, – наконец произнесла она. – Мне очень жаль.

Южнец больше не говорил, хотя по-прежнему шевелил губами, пытаясь что-то сказать. Брови его дернулись, в середине лба – кверху, по краям – вниз, словно на картинке, изображающей крушение надежд. Китрин, у которой желудок свело от напряжения, заставила себя вздохнуть поглубже.

– Не понимаю, магистра, – произнес южнец убитым голосом.

– Я получила новые сведения, не относящиеся к нашим переговорам, и с прискорбием сообщаю, что банк сейчас не способен заключить сделку по необходимой вам ссуде.

– Если… если не возражаете, магистра, я зачитаю вам письмо от сына. Видите ли, мы могли бы… – Южнец сглотнул, закрыл огромные глаза и опустил голову. – Позволите ли спросить почему? – выговорил он.

«Потому что у тебя глаза не той формы, – мысленно ответила Китрин. – Потому что нотариус мне запретил. Я огорчена не меньше твоего. Ты ведь все делаешь верно». Но она не могла произнести этого вслух, признать, что Пыкк Устерхолл ею помыкает. Если такой слух разойдется, Китрин потеряет последние крохи влияния на дела банка. Поэтому она, собравшись с силами, постаралась не выйти из роли банкира, который действует исключительно по собственной воле и способен отвечать за свои обязательства.

– Вы ведь знаете, я не вправе разглашать содержание бесед с третьими лицами, – сказала она. – Точно так же, как обнародовать наши с вами беседы.

– Да, конечно, – кивнул южнец и открыл глаза. – Есть ли шанс, что вы передумаете?

– К сожалению, нет.

Каждое слово отозвалось в ней болью.

– Ну что ж… Тогда спасибо вам. Может… может, все-таки чая?

* * *

– Я не пьяна, – сказала Китрин.

– Да, – подтвердил Ярдем.

– Тогда почему мне нельзя еще выпить?

– Потому что это способ остаться не пьяной.

В харчевню они не вернулись. Обычно Китрин приходила туда поесть и поболтать – сейчас было не до того. Хотелось кричать, ругаться и разбивать вдребезги все, что попадет под руку. Отчаяние и бессилие казались тесной железной клеткой, о которую она билась, как пойманный зяблик, рискуя расшибиться насмерть.

Верхние комнаты над банковской конторой Китрин занимала с тех времен, когда первый этаж еще не принадлежал банку. В те дни внизу находилось игорное заведение, а наверху едва хватало места для Китрин, Ярдема, Маркуса Вестера и того, что осталось от целого воза ящиков с шелком, табаком, каменьями и ювелирными изделиями, а главное, с запечатанными в воск банковскими книгами, более драгоценными, чем прочий груз. Теперь на верхнем этаже стояли кровать Китрин, ее шкаф и письменный стол. Голые доски пола покрывал для тепла толстый красный ковер, над кроватью висела картина, дар наместника, – эмблема Медеанского банка, соединенная с гербом Порте-Оливы.

Китрин, встав из-за стола, мерила шагами комнату. Доносящийся снизу гул голосов напоминал о тонких перекрытиях – звуки здесь разлетались далеко. В конторе всегда присутствовал кто-нибудь из стражников для охраны железного сейфа, вделанного в камень под зданием и хранящего денежные запасы. Главные ценности – партнерские соглашения, договоры о ссудах, контракты с вкладчиками – перекочевали из конторы в комнаты Пыкк, расположенные относительно неподалеку, в южном квартале, и ставшие тайной штаб-квартирой банка.

– Я связана по рукам и ногам, – говорила Китрин. – Всем распоряжается Пыкк!

– Такова была договоренность, – напомнил Ярдем.

– Да плевать мне на договоренность! – прошипела Китрин, с трудом сдерживая голос, чтобы до стражников внизу не долетали слова и даже интонации. – Она не просто мне противоречит. Не просто разговаривает свысока. Она принимает не те решения! Вокруг столько выгоды, а она отказывается от доходов и сворачивает дела! И все потому лишь, что ей зазорно принимать советы от несовершеннолетней циннийки-полукровки!

Китрин развела ладони, приглашая Ярдема возразить. Тот зачем-то поскреб колено, которое, судя по жесту, совсем не чесалось.

– Все, с меня хватит, – объявила Китрин. – Если Пыкк нужна война – будет ей война.

Доусон Каллиам, барон Остерлингских Урочищ

– Любую войну проще начать, чем окончить, и результат редко совпадает с задуманным, – произнес посол. – Лучше бы нам всем этого избежать.

Доусон отвернулся от окна. Сэр Дарин Эшфорд, владетель Харрина и посол короля Леккана в Антее, сидел в старой библиотеке – ноги скрещены в щиколотках, губы старательно сложены в чарующую улыбку. В Остерлингские Урочища, родовую крепость Каллиамов, он приехал два дня назад, предварив визит письмом и привезя с собой малочисленную свиту, так что угрозой от него не веяло. С тех пор оба вельможи старательно соблюдали все положенное по этикету, до прямого разговора дело дошло лишь сейчас.

Благодаря стенам из гранитного камня и драконьего нефрита зала поражала древностью и величием, отчего здание и все поместье, вполне во вкусе Доусона, воспринимались как нечто незыблемое – совокупность правильных элементов, сложенных в правильную структуру. Предмет беседы ощутимым образом с этим контрастировал.

– Вам ничто не мешало задуматься об этом прежде, чем вы устроили заговор с целью убийства принца Астера, – ответил Доусон.

Посол, предупреждающе воздев палец, подался вперед. Его шитые серебром манжеты, по словам жены Доусона Клары, в нынешнем году считались пиком моды в Калтфеле; узорчатый браслет-цепочка, носимый по придворному обычаю Астерилхолда, указывал на статус женатого человека.

– Остерегайтесь таких заявлений, барон Остерлинг!

– Если уж вы указываете, как мне говорить, можете звать меня Доусоном.

Эшфорд то ли не заметил сарказма, то ли предпочел не нарываться.

– Я всего лишь хотел сказать, что Астерилхолд не желал зла наследнику Рассеченного Престола.

Доусон, сделав три шага, повел рукой в сторону шкуры, висящей на стене. Темно-золотой мех с годами поблек, однако шкура по-прежнему впечатляла размерами.

– Видите? – спросил Доусон. – Горный лев убил десять моих рабов. Десять! Чтобы его добыть, я бросил королевский двор через месяц после рождения моего первенца. Три недели выслеживал. Четверо егерей успели погибнуть прежде, чем мы завалили зверя. Вам тогда было… лет пять? Шесть?

– Лорд Каллиам, я уважаю ваше старшинство и вижу, что…

– Не лгите мне, юноша. Мы оба знаем, что на свете существовали ножи, нацеленные в горло принцу Астеру.

– Существовали, – согласился Эшфорд. – При обоих наших дворах. Астерилхолд не менее разобщен, чем Антея. Были и те, кто вступил в переписку с лордом Маасом насчет его притязаний. Если за тайные действия нескольких человек возводить вину на всех придворных, наши государства ввергнутся в хаос.

Доусон, поглаживая мех, раздумывал над ответом. Астерилхолд и Антея – королевства-близнецы, в былые века они подчинялись одному верховному королю. Несколько поколений назад аристократические семейства этих стран, в надежде содействовать примирению, взяли моду породняться путем брака. В итоге генеалогия спуталась, теперь герцоги Астерилхолда могли предъявить довольно убедительные права на антейский престол. Если прикончить нужное количество промежуточных наследников.

Судьба всех реформ – оборачиваться против самих реформаторов. История на протяжении веков кишела деятелями, жаждавшими переделать мир по своему идеалу. Их попытки неизменно проваливались. Мир сопротивлялся переменам, и благородному сословию надлежало оберегать правильный порядок вещей. Знать бы точно, какой из них правильнее…

Доусон, еще раз проведя пальцами по шкуре поверженного зверя, опустил руку.

– И что же вы предлагаете? – спросил он.

– Вы один из старейших и преданнейших друзей короля Симеона. Вы пожертвовали своей репутацией и придворной ролью, приняли изгнание – и все ради того, чтобы раскрыть заговор против принца. Кому, как не вам, высказываться в пользу переговоров?

– И к тому же я покровительствовал нашему юному Паллиако.

– Да, – невозмутимо подтвердил Эшфорд. – И это тоже.

– Мне казалось, героическую историю Паллиако вы воспринимаете несколько скептически.

– Прозорливый виконт, поставленный управлять городом и сжегший его ради того, чтобы поспешить в Кемниполь и спасти престол от мятежников. Загадочная добровольная ссылка на восток в самый разгар триумфа и возвращение с тайным знанием о предателях у трона, – перечислил Эшфорд. – За право присвоить себе подобную биографию многие отдали бы немало монет. После такого остается только будить драконов и играть с ними в загадки.

– Паллиако интересен, – признал барон. – Я недооценил его способности. И не раз. С ним это легко.

– Он герой Антеи, спаситель принца и его опекун, всеобщий любимец при дворе. Если это недооценка способностей, то истина будет где-то рядом с древними легендами.

– Паллиако… странный, – с запинкой выговорил Доусон.

– Он вас уважает? К вашим советам прислушивается?

Доусон не знал ответа. Сразу после возвращения Гедера из Ванайев барон почти не сомневался, что на младшего Паллиако можно влиять как угодно. Теперь Гедер сам стал бароном и опекуном принца Астера. Если не по официальному статусу, то по фактическому положению он сейчас чуть ли не выше Доусона.

А еще этот храм. Когда мальчишка вернулся из пустошей Кешета, никто не взялся бы сказать, кто кому подчиняется: новоприбывшие жрецы Гедеру или он – жрецам. Главный из них, по имени Басрахип, сыграл решающую роль при нападении на Фелдина Мааса, тогдашнего барона Эббингбау, лежащего теперь грудой костей на дне Разлома. Без жреца, насколько понял Доусон, той ночью все погибло бы: Гедеру не удалось бы спастись и унести обличающие письма, король Симеон исполнил бы давнее намерение отдать принца Астера под опеку Мааса. Всем пришлось бы жить в совсем другом мире.

И тем не менее Доусон не знал, как честно ответить на заданный вопрос.

– Даже если Паллиако не поспешит склониться перед моим мнением, он послушает моего сына. Джорей служил с ним в Ванайях. Они были приятелями еще до того, как все стали жаждать сближения с Паллиако.

– Одно его слово может стать заметным шагом к смягчению обстановки. Я прошу лишь частной аудиенции у короля. Если буду знать, какие гарантии нужны его величеству, я извещу своих. Заговоры о покушении на монаршую особу король Леккан жалует не больше, чем король Симеон. Если аристократов Астерилхолда нужно призвать к ответу, Леккан это сделает. Можно обойтись без сталкивания армий.

Доусон издал неопределенный звук – не согласие и не отказ.

– Король Леккан был бы очень благодарен, – добавил Эшфорд, – за любую вашу помощь в деле сглаживания разногласий между ним и его горячо любимым родственником.

Доусон хмыкнул. Вышло коротко и резко, будто фыркнул один из его псов.

– Не принимаете ли вы меня за торговца, лорд Эшфорд? – спросил он. – Я не имею намерения извлекать прибыль из службы королю Симеону. Ваш монарх не в силах предложить мне ничего, что заставило бы меня действовать против совести.

– Тогда я положусь на вашу совесть, – не моргнув глазом ответил Эшфорд, будто и не предлагал никакого подкупа. – Что она говорит, барон Остерлинг?

– Будь выбор за мной, семенники каждого писавшего Маасу уже мариновались бы в кухонных горшках, – заявил Доусон. – Но решать не мне. На Рассеченном Престоле сидит Симеон, ему и выбирать. Да, я с ним переговорю.

– А Паллиако?

– Попрошу Джорея с ним побеседовать. Возможно, вам двоим удастся встретиться на открытии придворного сезона. Остались считаные недели, а вы, как я понимаю, всяко направляетесь в Кемниполь.

– Как раз к открытию сезона, – подтвердил Эшфорд. – Однако у меня еще много дел. С вашего позволения, милорд, я оставлю вас завтра утром.

– Чтобы посулить щедрость Леккана и другим антейским вельможам?

Улыбка посла слегка померкла, но не исчезла.

– Считайте как вам угодно, лорд Каллиам.

* * *

Крепость в Остерлингских Урочищах с ранних лет была для барона родным домом и всегда помнилась ему как обитель снега и холода. В смутном детском восприятии осенние ярмарки, радующие тыквенными сластями и вымоченными в бренди вишнями, относились к Кемниполю, снега и льды – к Остерлингским Урочищам. Почти до самой юности Доусон воображал себе, что времена года обитают в разных городах. Лето живет на темнокаменных улицах под высокими стенами Кемниполя, зимний лед и снег – в узкой долине с речкой. С годами это представление все больше походило на поэтическую метафору: не мог же он всерьез считать, будто столичные мосты, соединяющие края Разлома, никогда не знали снега, а отцовским охотничьим псам не случалось изнывать от летней жары. И тем не менее детская идея, созвучная душе и не очень-то развенчанная временем, продолжала в нем жить.

Крепость стояла у подножия пологого холма, неизменная в течение веков: стены Остерлингских Урочищ знали времена более давние, чем возвышение Антеи как королевства. Драконий нефрит вился по камню, неподвластный ветрам и непогоде. Прочные гранитные плиты успели кое-где сточиться, местами их даже сменили, однако драконий нефрит сохранился в целости.

Комната, в которой Доусон устроил себе кабинет, до этого служила кабинетом его отцу, еще раньше – деду, и так поколение за поколением. У этого самого окна отец некогда объяснил ему, что стены крепости подобны материи, из которой создано королевство: аристократические семейства – это и есть драконий нефрит. Без их верности и постоянства даже самое величественное сооружение со временем превратится в развалины.

После смерти отца Доусон принял крепость в наследство, вырастил здесь сыновей. Зимними ночами над колыбелью он говорил им одни и те же слова. «Эта земля и эти стены принадлежат нам, забрать их у нас может только король. Любого другого, кто осмелится, ждет гибель. Если же король прикажет, нужно отдать ему требуемое в тот же миг. Вот что значит верность».

Сыновья отлично усвоили урок. Старший, Барриат, теперь служил на флоте лорда Скестинина. Второй сын, Викариан, которому вряд ли суждено унаследовать поместье, стал священником. Единственная дочь, Элисия, вышла замуж за старшего сына лорда Аннерина. Один Джорей пока живет дома, да и то лишь до той поры, пока его не призовут вновь на службу. Он участвовал в кампании под началом лорда Тернигана, отлично сражался, вернулся героем и другом героя, пусть и такого ненадежного, как Гедер Паллиако.

Доусон нашел Джорея на самом верху Южной башни. Он и сам мальчишкой частенько забирался сюда и, высунув голову в узкое окно, смотрел вниз, пока от высоты не начинала кружиться голова. Земли Остерлингских Урочищ открывались отсюда как на ладони – две деревни, озеро, бледные рощи с едва зазеленевшими весенними листьями, тенистые впадины с пятнами старого снега. Холодный ветерок топорщил волосы Джорея, как вороньи перья. Руки молодого человека держали забытые два письма – одно пока еще запечатанное ярко-синим воском, характерным для семейства лорда Скестинина.

– Получил письмо от брата? Какие вести с севера? – спросил Доусон.

Джорей, вздрогнув, спрятал письма за спину – ни дать ни взять поваренок, которого застали с липкими губами и с банкой меда в руках. Лицо вспыхнуло, будто его отхлестали по щекам.

– У него все хорошо, отец. Говорит, что в морозы не потеряли ни одного корабля, скоро выйдут в плавание. Может, даже уже вышли.

– Все как надо, – ответил Доусон. – Я виделся с тем болваном из Астерилхолда.

– И что же?

– Возьмусь потолковать с Симеоном насчет их встречи. Болван заодно спросил, не переговоришь ли ты с Паллиако. Видимо, считает, что слова Гедера способны утихомирить мстительность, царящую в головах.

Джорей кивнул. С опущенными глазами он очень походил на мать. У Клары тот же овал лица, та же сдержанность. Мальчику повезло их унаследовать.

– Ты пообещал, что я поговорю?

– Я пообещал поговорить с тобой, – ответил Доусон. – Ты ничем не связан.

– Спасибо. Я подумаю.

Доусон прислонился к стене. В окно влетел воробей, сделал круг-другой под узким куполом и вновь исчез в порывах ветра и клубах пыли.

– Тебе претит война или разговор с новым бароном Эббингбау? – спросил Доусон.

– Мне не хочется воевать без необходимости, – ответил Джорей.

Перед первой кампанией он разрывался между волнением и радостью. Военный опыт вытеснил и то и другое.

– Однако, если придется, мы выступим. Вот только Гедер… Не знаю…

Доусон увидел, как в лице сына на миг отразились тени Ванайев. Города, сожженного Гедером Паллиако. Легко забыть, что Паллиако способен на массовое кровопролитие. Джорей, видимо, не забыл.

– Я понимаю, – произнес Доусон. – Делай, как считаешь нужным. Я доверяю твоему решению.

По непонятной ему причине румянец на щеках Джорея заиграл снова и даже усилился. Сын кашлянул и отвел глаза.

– Барриат прислал мне письмо, – сказал он. – То есть еще одно, внутри своего письма. Оно от лорда Скестинина. Официальное представление, для знакомства с Сабигой. С его дочерью.

Охвативший Джорея трепет был столь же явным, сколь и необъяснимым.

– Вот как? – отозвался Доусон. – Официальное представление, говоришь? Гм… Ну, если тебе такое знакомство не нужно, всегда можно сказать, что письмо затерялось…

– Я сам об этом просил. Чтобы прислали письмо.

– А! – выдохнул Доусон. – Что ж… Значит, хорошо, что ты его получил. Да?

Джорей взглянул на отца, в глазах отразилось удивление.

– Да, – ответил он. – Наверное.

На миг повисла неловкая пауза, затем Доусон кивнул, повернулся и начал спускаться по узкой винтовой лестнице, едва не задевая лбом каменные ступени. Внутри у него засело неприятное чувство, будто он только что даровал родительское благословение непонятно на что.

Жена, разумеется, все поняла мгновенно. Стоило Доусону лишь упомянуть дочь лорда Скестинина, как брови Клары поползли вверх.

– Боже милостивый! – воскликнула она. – Сабига Скестинин? Кто бы мог подумать!

– Тебе о ней что-то известно?

Клара отложила шитье, вынула изо рта глиняную трубку и теперь сидела, постукивая чубуком по колену. Запах сирени, проникающий сквозь открытое окно супружеской спальни, смешивался с запахом табака.

– Умненькая девочка. Очень хорошенькая. Насколько я понимаю, мягкого нрава, но ты ведь знаешь нынешних девиц – лгут искуснее любого банкира. А главное, она не бесплодна.

Замешательство Доусона разом схлынуло, он присел на край своей кровати. Клара вздохнула:

– Два года назад Сабига родила мальчика неизвестно от кого. Дитя воспитывается в Эстинпорте у одного из вассалов семьи. Все очень старательно делают вид, что оно… то есть сын не существует, но каждый, разумеется, знает. Подозреваю, что лорд Скестинин с удовольствием рассылает письма-представления всем, в чьих жилах есть хоть капля аристократической крови.

– Ну уж нет! – заявил Доусон. – Ни за что. Я не позволю моему сыну рядиться в чужие обноски.

– Девушка не плащ, дорогой мой.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

Доусон встал. Как он раньше не понял? Почему не догадался по смущению Джорея, что девица порочна? Да еще заявил сыну, что получить письмо – хорошо!

– Пойду отыщу Джорея и положу этому конец, – сказал он.

– Не надо.

Доусон повернулся в дверях. Клара по-прежнему сидела, не глядя на него. Мягкое округлое лицо, идеальные губы в форме розового бутона, тронутые улыбкой. В льющемся на нее потоке света она казалась… нет, не юной, как прежде. Еще лучше, чем юной. Нынешней. Настоящей.

– Любовь моя, но ведь если Джорей…

– До ближайшего случая, когда он с ней сможет увидеться, еще много недель. Спешить некуда.

Доусон отступил на шаг от порога, сам этого не заметив. Клара вновь ухватила черенок трубки губами и затянулась; дым вырывался из ноздрей, будто она была драконом в теле женщины. Когда заговорила, голос лился легко и обыденно, однако она не сводила глаз с Доусона:

– Насколько помню, я была не первой, с кем ты делил ложе. Ты ведь отлично знал, что делать в мою первую ночь.

– Она женщина. Это совсем другое дело.

– Видимо, да, – ответила Клара с меланхоличной ноткой. – И все же любая из нас иногда может стать слишком смелой. Я не задумываясь уступила бы тебе за месяцы до законного часа, мы оба это знаем.

Тело Доусона встрепенулось независимо от его воли.

– Ты пытаешься меня отвлечь.

– И мне это удается, – подтвердила Клара. – Если Сабиге не хватило осторожности и везения, это не значит, что она злодейка. Или плохая жена. Не спеши, я попробую о ней разузнать, когда вернемся в Кемниполь. Лорд Скестинин может стать отличным союзником, если Джорей вытащит из бесчестия его оступившуюся дочь. И к тому же, дорогой, бывает, что дети попросту влюбляются друг в друга.

Она протянула руку, приглашая его сесть рядом. Кожа ее, не такая гладкая, как два десятка лет назад, до рождения четверых детей, по-прежнему поражала мягкостью. Веселый огонек в глазах Клары тронул его сердце, гнев растаял. Доусон забрал трубку, наклонился и нежно поцеловал жену; во рту появился привкус дыма. Отстранившись, он увидел, что Клара улыбается.

– Но только чтоб она не изменяла, – со вздохом сказал Доусон. – Не потерплю измену в семье.

Глаза Клары слегка затуманились – мгновенное облачко, не более того.

– Не сейчас, – ответила она. – Волноваться об этом будем не сейчас.

Капитан Маркус Вестер

Через неделю после своих тридцать девятых именин Маркус стоял, притаившись, у выхода из проулка и ждал. На ночные улицы сыпался мелкий дождь, оседал каплями на вощеной шерсти плаща. Ярдем, невидимый в сумраке, но по-всегдашнему надежный, торчал за спиной.

На другой стороне узкой площади мелькнул силуэт в окне – человек вглядывался в темноту. Менее опытный наблюдатель отступил бы, однако Вестер знал, как оставаться незамеченным. Тень в окне исчезла. Тишину нарушал лишь стук дождевых капель по мостовой.

– Не могу же я указывать, что ей делать, – буркнул Маркус.

– Да, сэр.

– Она взрослая женщина. Ну, почти взрослая женщина. Уж точно не ребенок.

– Опасный возраст, сэр.

– Она жаждет распоряжаться собственной жизнью. Рвется к независимости. Загвоздка в том, что независимой жизни она никогда не знала, а теперь вдруг получила полную свободу. Месяц за месяцем управляла банком в одиночку и поняла, что вполне к этому способна. И теперь, когда распробовала вкус успеха, вряд ли остановится.

– Да, сэр.

Маркус вздохнул. Пара изо рта почти не было, весна стояла теплая. Он постучал пальцами по навершию меча. Раздражение и беспокойство грызли его, как крысы грызут амбарные стены.

– Я бы с ней поговорил, – произнес он наконец. – Сказал бы, что нужно выждать. Перетерпеть, пока ситуация не созреет сама. Как думаешь, прислушается?

На несколько мгновений повисла пауза, заполненная только шумом дождя.

– Вы ждете от меня ответа, сэр? – спросил тралгут.

– Я ведь задал вопрос.

– Может, он риторический.

На другом краю площади возникла тонкая полоска света. Маркус на миг замер, однако дверь, так и не распахнувшись, закрылась. Он разжал ладонь на рукояти меча.

– Нет, я вправду спрашиваю, – ответил он. – Китрин не просто мой начальник, она еще… она Китрин. Есть что сказать – говори.

– Ну видите ли, сэр, я считаю, что каждая душа имеет свою форму…

– Опять ты за свое.

– Вы ведь спросили, сэр. Так позвольте ответить.

– Ладно, давай. Попробую убедить себя, что это все метафора для чего-нибудь.

Ярдем вздохнул красноречивее некуда, однако продолжил:

– У каждой души своя форма, и она определяет путь человека в мире. Ваша душа – круг, стоящий ребром на земле. Когда вы внизу – вам только подниматься, а когда наверху – скорее всего, падать. У других душа может иметь форму клинка, или каменного бруска, или разветвленной реки. И даже если всем дать одинаковую жизнь, каждый проживет ее не так, как другие.

– Какая же это одинаковая жизнь?

– Могу объяснить, сэр, если хотите. Это богословские материи.

– Нет уж. Считай, что я ничего не спрашивал.

– Если душа магистры ведет ее одним путем, то этот путь и будет казаться самым простым, даже когда это не так. Предоставить ее самой себе – и магистру будет клонить в эту самую сторону; так старого Имберта, получившего молотом по голове, вечно сносило влево. Чтобы сделать другой выбор, нужно вмешательство другой души…

Маркус поднял руку, и Ярдем умолк. Дверь, которую раньше приоткрывали, пришла в движение. Свет за ней не горел, расширяющийся проем выделялся на фоне мрака более густой чернотой. Ярдем шевельнулся. Маркус, сощурив глаза, вглядывался во тьму.

– Идет к северу, сэр.

Маркус двинулся вперед, откинув плащ за спину; правая рука, лежащая на рукояти меча, немедленно намокла. В окружающих домах спали жители Порте-Оливы, а кто не спал, те хотя бы грелись у очагов.

Будь ночь лунной, бледные стены и голубые карнизы домов, теснящихся в квартале торговцев, отражали бы свет. Сейчас Маркус ориентировался исключительно по теням и по памяти. То здесь, то там с железных крючьев у дверей свисали фонари, струящие тусклые лучи, однако для любого, кто не желал быть замеченным, оставалось вдоволь темных мест. Брусчатка под ногами была скользкой от дождя и грязи. Маркус шел быстро, едва не переходя на бег, и настороженно ловил малейшие отзвуки чужих шагов. Ярдем следовал за ним бесшумной тенью.

Преследуемый сделал ошибку. Мелкую, но неминуемую. Едва слышный всплеск от каблука, случайно угодившего в лужу, невольный возглас – этого оказалось достаточно. Жертва близко, настало время действовать.

– Канин! – воскликнул Маркус с дружеской теплотой, вполне смахивающей на искреннюю. – Канин Майс собственной персоной! Что за нежданная встреча, да еще в такую ночь, кто бы мог подумать!

На мгновение-другое повисла тишина. Для преследуемого еще оставался мирный исход: поприветствовать капитана, отговориться чем-нибудь правдоподобным, обсудить дело. Вместо этого послышался легкий скрежет стали, вынимаемой из ножен. Маркус – разочарованный, но не удивленный – медленно отступил на шаг, увеличив расстояние между собой и противником.

– Не обязательно заканчивать дело вот так, – предупредил он, осторожно высвобождая клинок и прижимая его пальцем, чтобы не зазвенел. – Можно обойтись и без смертей.

– Вы меня обдурили! – крикнул торговец. – Ты и твоя полукровка, у которой ты на побегушках!

Голос его пьяно вибрировал, но не от хмеля. Все обстояло куда хуже. Голос принадлежал человеку, ввергнутому в унижение из-за собственных ошибок и неудач и сделавшего их оружием. В торговце бурлила ненависть, излечиться от которой гораздо труднее, чем проспаться после безудержной попойки.

– Ты взял денежную ссуду, – напомнил капитан, медленно двигаясь вправо. Меч из-за дождя становился холоднее. – Ты понимал всю ответственность. Магистра уже простила тебе три просрочки. Однако теперь поговаривают, что ты пытаешься выбраться из города, уехать в Герец, открыть там лавку. Ты ведь знаешь, я этого не позволю, пока не вернешь долг. Давай спрячем острые предметы и обсудим, как тебе расплатиться.

– Поеду куда хочу! И буду делать что пожелаю! – прорычал торговец.

– Я бы за это не поручился.

Канин Майс недурно владел мечом. Участвовал в двух войнах, затем прослужил пять лет гвардейцем ее величества, пока судьи-магистраты при наместнике не велели ему поискать другое занятие. Намерение открыть фехтовальную школу было похвальным, и если бы Майс ему последовал, то к смерти имел бы сносную репутацию и приличное состояние, позволяющее устроить судьбу всем отпрыскам, которых он успел бы наплодить.

Его подошвы шаркнули по мокрой брусчатке, меч со свистом рассек толщу воздуха и дождевые струи. Маркус, державший клинок наготове, сделал шаг назад, уходя от удара.

Будь здесь хоть какой-нибудь отблеск света, драться было бы куда проще. Однако в ночной мгле Канин Майс мог рассчитать атаку не надежнее, чем Маркус – защиту.

Капитан, напрягая все чувства, прислушивался к малейшему звуку, пытался уловить движение воздуха. Поединок больше походил на гадание, чем на битву. Маркус скользнул вперед и наугад ткнул мечом. Металл ударился о металл, Канин Майс от неожиданности взвизгнул. Маркус с криком усилил натиск, инстинктивно отводя контрудар.

Канин Майс от ярости и буйства заорал во все горло – и вдруг умолк. Меч выпал из его руки и ударился о мостовую, в темноте раздались слабые хлюпающие звуки, шлепки подошв по луже. Звуки стали слабее, потом вовсе стихли.

– Держишь? – спросил Маркус.

– Да, сэр, – ответил Ярдем. – Хватайте его за ноги, потащим.

– Стало быть, – сказал Маркус, – ты утверждаешь, что некто сделает выбор наперекор форме собственной души, если рядом будет душа другой формы?

Мокрые сапоги Канина Майса норовили выскользнуть из рук, бесчувственное тело казалось неимоверно грузным.

– Не то чтобы обязательно сделает, но возникает такая вероятность. У мира нет собственной воли, он влиять не способен. А от стороннего вмешательства может появиться понимание, что другие возможности тоже существуют. Готовы, сэр?

– Погоди.

Маркус в темноте поводил ногой по брусчатке, пока не наткнулся на оброненный меч Канина Майса. Подцепив клинок носком сапога, приподнял его и ухватил пальцами, уже занятыми грузом. Незачем оставлять ночью голый клинок на улице, где на него наступит конь или человек. К тому же за меч можно выручить сколько-нибудь монет – наверняка больше, чем торговец выплатил банку.

– Все. Тащим этого прохвоста к магистрату.

– Да, сэр.

– Значит, разговор с Китрин то ли поможет делу, то ли нет, а молчание точно не поможет?

– Да, сэр, – ответил Ярдем, медленно продвигаясь вперед.

Канин Майс болтался между ними, точно мешок с мукой.

– Не мог сразу так сказать?

Тело торговца дрогнуло на весу – Маркус понял, что Ярдем пожал плечами.

– Не вижу вреда, сэр, все равно заняться было нечем.

* * *

Городская тюрьма Порте-Оливы в первых рассветных лучах походила на коллекцию парковых статуй. Арестанты с посиневшими губами, сжавшись, дрожали под обрывками парусины и одеял, брошенных им стражниками. Деревянные помосты, на которых стояли или сидели заключенные, потемнели от дождя. Куртадам без единой бусины на мехе стоял согнувшись; на бедре висела деревянная бирка, показывающая, что виновник не платит налоги. Циннийка, посаженная на железную цепь за то, что бросила детей, стонала и рыдала; на бледной коже застыли пятна ржавчины. Трое первокровных покачивались на виселице посреди площади, уже нечувствительные к холоду.

На западной стороне высился огромный кирпично-стеклянный дворец наместника. На восточной – отдающий эхом беломраморный храм. Божественный закон с одной стороны, человеческий – с другой, посредине – горстка бедолаг, погибающих от холода только потому, что имели несчастье попасться. Маркусу это представлялось компактным символом общемирового устройства.

В северной части площади виднелась широкая бледно-зеленая лента драконьей дороги, крепкой и вечной, вплетенной в обширную сеть древних путей, наследие владык мира, уничтоженных безумием и войнами. Маркус чуть задержался на широких ступенях у площади, глядя, как гвардейцы ее величества запихивают Канина Майса в тесный металлический ящик с отверстием, из которого будет торчать голова. Когда у магистратов дойдут руки до Майса, искать его не придется. Поместив преступника под стражу, наместник тем самым перекупил его долг за десятую часть цены. Сколько представители власти сумеют вытрясти из Майса – ни Маркуса, ни Китрин бель-Саркур, ни Медеанского банка уже не касается.

Площадь была сооружена драконами тысячелетия назад, и с тех пор рассветное солнце озаряло ее каждый день. Дождь и снег то били ее, то ласкали. Порте-Олива и сама была артефактом, выросшим поверх останков былой эпохи. Когда сотворялись человеческие расы, ни одного из нынешних зданий здесь не было. Империи возвышались и рушились, и, хотя в Порте-Оливу никогда не вторгался внешний враг, она видела не меньше мятежей и кровопролитий, чем другие города. Знала и смуты, и потери. Она набирала опыт, кутаясь в собственную историю, как в вязаную шаль. И хотя главная площадь никогда не задумывалась как место показа виновных и страдающих, она служила сейчас и этой цели.

Голубь взлетел в небо, серый на сером, покружил над площадью и опустился на верхушку виселицы. Маркусу вдруг отчетливо представилось, что он живет на руинах. Первокровные, куртадамы и цинны целыми поколениями приходили и уходили, жили, любили, умирали в стенах города. Как и голуби, и крысы, и соляные ящерицы, и дикие псы. Не так уж велика разница между стенами, крышами и улицами, выстроенными человечеством, и птичьими гнездами на карнизах домов. Разве что на птичьей лапе нет большого пальца. Птицы не драконы.

Маркус оглядел оброненный клинок Канина Майса. Хороший меч, умело откованный, бережно хранившийся. В навершие рукояти врезаны буквы «СРБ», значения которых никто не знает. Может, клинок получен в дар от любовницы или от командира. Или точно так же взят как трофей у предыдущего владельца. Как бы то ни было, буквы на рукояти, некогда имевшие смысл для кого-то, теперь ничего не значили.

– Ладно, – сказал Маркус. – Поесть и спать. Иначе становлюсь сентиментальным.

– Да, сэр.

Однако в конторе банка их поджидала Пыкк Устерхолл. На стене здесь висела серая аспидная доска – напоминание о временах, когда в здании находилось игорное заведение, только вместо ежедневных ставок на доске теперь красовалось расписание караулов. Имена нынешних караульных – Коризен Маут, Жук и Энен – были четко выведены рукой Ярдема, однако сами караульные отсутствовали. Маркус уже успел заметить, что в те часы, когда йеммутка-нотариус появлялась в главной комнате, у охранников обязательно находились срочные дела в дальних помещениях.

Пыкк, опираясь на массивный локоть, сидела за низким письменным столом, перед ней лежали бумаги посаженного под арест Канина Майса. Губы ее в тех местах, где прежде торчали бивни, просели внутрь, зазор между резцами и коренными зубами придавал ее облику нечто лошадиное. С такой внешностью она почти могла сойти за чудовищно уродливую и толстую первокровную. Почти, но не совсем.

– Вернулись, – констатировала она.

– Да, – ответил Маркус.

– Она еще спит.

– Что?

– Вы ищете глазами девчонку. Ее нет. Пока спит. Что у вас?

Маркус положил меч на стол. Пыкк хмуро посмотрела на меч, затем на капитана.

– Застали Майса там, где и рассчитывали. Он знал, что мы его ищем. Я заговорил, он полез с мечом.

– И как?

– Не преуспел.

Пыкк коротко кивнула.

– Сдали его магистратам? – спросила она.

– На обратном пути видели, как его сажали в ящик.

Пыкк цыкнула зубами, подхватила перо из чернильницы и дописала строку на полях исходного контракта. При огромных руках почерк у нее был на удивление мелкий и четкий. Воткнув перо обратно в чернильницу, йеммутка шумно выдохнула.

– Теперь надо уволить половину караульных, – заявила она. – Любых, кого хотите. Решайте сами.

Маркус усмехнулся было, но увидел, что Пыкк даже не улыбается. Ярдем кашлянул. Пыкк почесала локоть, не спуская с Маркуса взгляда исподлобья.

– Нельзя, – ответил он. – Нам нужны все, кто есть.

– Ладно. Тогда наполовину срежьте им жалованье. Мне все равно. Скоро отправлять отчет в главную дирекцию, надо снизить расходы. Если будет меньше промахов вроде этого, – Пыкк кивнула на клинок Канина Майса, – осенью часть людей наймем обратно.

– Видите ли, стражникам до осени надо на что-то жить. Когда я соберусь нанять их обратно, они уже будут работать на других. Я командовал отрядом, я знаю. Дешевле платить нескольким лишним, чем остаться без необходимых.

– Банком вы не командовали, – отрезала Пыкк. – К вечеру жду список тех, кого надо уволить. Сами справитесь или нужна помощь?

Маркус качнулся вперед, не снимая руки с навершия меча. Кипящая смесь голода, усталости и гнева искала выхода, снимала с него всякую ответственность. Однако чувствам, особенно приятным, он привык не доверять. Капитан взглянул на Ярдема – тот стоял с совершенно невозмутимым лицом, будто Пыкк спросила, не начался ли дождь.

– Сам справлюсь.

– Так приступайте же.

Капитан кивнул, повернулся и вышел на улицу. На востоке утреннее солнце пылало над крышами домов. Дождевые тучи разбрелись, как поверженная армия, от каменных мостовых поднимался пар. Маркус расправил плечи и повел шеей – и лишь потом осознал, что обычно делает так перед битвой.

Он глубоко вздохнул:

– Эта баба явно пытается вывести меня из себя.

– И насколько успешно, сэр?

– Отлично справляется. Значит так. День, когда ты сбросишь меня в ров и примешь отряд?..

– По-прежнему не сегодня. Завтрак и сон, сэр? Или на голодный желудок и без сна?

Маркус, не ответив, зашагал на запад. Стайка городских собак увязалась было за ним, но вскоре свернула прочь с улицы, отвлекшись на запах неведомой людям добычи. Порте-Олива уже проснулась. Торговцы спешили на рынок, гвардейцы ее величества обходили город утренним дозором. Мальчишка-тимзин с черным деревянным коромыслом, на котором болтались два огромных ведра мочи, тащился от проулков при харчевне до прачечного двора, где жидкость использовали для отбеливания и не скупились на плату. Капитан, пропуская парня, отступил в сторону.

Дойдя до домика с красной дверью, Маркус остановился. Девушка из первокровных, с кожей едва светлее тимзинских чешуек, продавала здесь ароматное куриное мясо в ячменном тесте, завернутое в широкие листья. Капитан прислонился к стене, Ярдем устроился рядом. Когда с едой было покончено, Маркус, облизнув пальцы, заговорил:

– Эта война Китрин с главной дирекцией банка, насчет которой ты так беспокоишься?..

– Да, сэр?

– Кажется, она уже началась. И первый удар нанесла не Китрин.

– Я и сам к этому выводу склонялся, сэр. – Мгновение помолчав, Ярдем добавил: – Вы по-прежнему хотите поговорить с магистрой?

– Да.

– О том, что нужно набраться терпения и спокойно ждать, пока ситуация разрешится сама собой?

– Нет.

Гедер Паллиако, барон Эббингбау и опекун принца

«Природа истории как таковой представляет для нас помеху. Чтобы познать с уверенностью думы, или намерения, или злоумышления последнего дракона-императора, потребовалось бы не только понимание драконьего ума, утраченное человечеством (если таковое понимание было когда-либо доступно), но и уразумение своеобычной формы безумия, охватившего Морада в последние неистовые дни его царствования. Мы осведомлены о некоторых обстоятельствах: собратья Морада по кладке оспаривали его возведение на трон, битва между ними длилась три человеческих поколения, конец их эпохи стал началом человеческих эпох. Однако все это лишь неопределенные утверждения. Случайные факты.

При попытке приблизиться к истине достоверность теряется. Веками считалось, что Сухие Пустоши к востоку от Сеннерского хребта лежали необитаемыми с тех пор, как Серискат, первый дракон-император, сразился там со своими полудикими предками и основал самое цивилизацию. Эти сведения были оспорены лишь после того, как химик Фульсин Сарранис, озадаченный присутствием металла в некоторых видах чернил древней „Книги перьев“, сумел доказать, что эти документы представляют собой подделку и написаны не секретарем Дракки Грозоврана, а писцом при дворе Сэммера через тысячу лет после смерти Морада. Экспедиции в Сухие Пустоши, предпринятые в позднейшее время, подтвердили существование Гиблых городов – тимзинских земледельческих центров, предполагающих наличие развитой и оживленной культуры хозяйствования. Поскольку тимзины созданы не раньше последней великой войны, следует предположить, что эти города построены после возвышения человечества и что Сухие Пустоши появились как результат более поздних катаклизмов.

Исследование таких исторических неувязок стало делом моей жизни. С тех времен, когда я впервые возжаждал припасть к мудрости великих университетов в Самине и Урголоте, я знал, что моя судьба – вести учет упущениям моих собратьев-историков и очерчивать границы исторического знания. Я начал свой путь в возрасте семи лет, когда, будучи поклонником поэта Меримиса Кассиана Клейга, обнаружил ошибочную атрибуцию в заметках его поэтического соперника, омерзительного полуящера, известного лишь по названию его философии – амидизм».

* * *

Гедер захлопнул книгу и потер глаза. Страницы – толстая рыхлая ветошь, переплет – потрескавшаяся кожа. Когда книгу вручили ему как подарок на двадцатитрехлетие, он преисполнился надежд. С того дня, как он нашел храм паучьей богини и услышал, что она древнее драконов, он не переставая искал подтверждений. Фолиант с историей поддельных хроник и лживых свидетельств казался тогда отличным средством отыскать хоть какие-нибудь факты, пусть даже и отдаленные.

Вместо этого книга оказалась скопищем самых невероятных откровений, лившихся из-под пера почти сверхъестественно даровитого автора и суливших дальнейшее раскрытие все более ошеломительных истин, с присовокуплением многочисленных рассказов – скорее хвастливых, чем покаянных, – о личных авантюрах эротического свойства. Через каждый десяток-другой страниц безымянный автор не ленился повторить исходный тезис, зачастую все теми же фразами. И всякий раз, когда Гедер проникался кажущейся искренностью книги, какая-нибудь новая нелепость выбивала его из колеи. Полуящер? Амидизм?..

На волне разочарования Гедер четко осознавал, что он надеялся на параллель между автором книги и Басрахипом, верховным жрецом паучьей богини. Оба в итоге обещали поведать историческую тайну, доселе неизвестную человечеству. Однако там, где Басрахип демонстрировал власть Синир Кушку, Праведного Слуги паучьей богини, автор трактата лишь рассказывал байки о собственном величии. Вот если бы Басрахип умел распознавать правдивость написанных слов так же четко, как распознавал ложь и правду в человеческом голосе…

– Барон Эббингбау?

Гедер поднял голову, одновременно досадуя на помеху и радуясь ей. На пороге стоял мажордом – первокровный с длинной белой бородой и густыми седыми бровями, напоминающий Гедеру портреты Снежного Дядюшки из детской книжки.

– Да?

– К вам пришли, милорд.

Гедер встал из-за стола и в отчаянии оглядел кабинет, тонущий под массой бумаг, свитков, записных книжек и восковых табличек. Вести сюда посторонних никак невозможно.

– Хорошо, – сказал он. – Проводите его… в сад?

– Я проводил ее в северную гостиную.

Гедер кивнул – по большей части собственным мыслям.

– Северная гостиная – это где?

– Я укажу, милорд.

Особняк и прилегающие земли Гедер знал крайне плохо. Год назад он был всего лишь наследником виконта Ривенхальма, однако после того, как Басрахип помог ему раскрыть заговор Фелдина Мааса, сделался не только бароном Эббингбау, но и опекуном принца Астера. Ребенок, который в один прекрасный день станет королем Антеи, – его воспитанник! Гедер не мечтал ни о такой чести, ни о такой жизни с ее прежде недоступными благами.

Часть зимы, оставшуюся от попыток угнаться за так называемой королевской охотой – нескончаемым передвижным празднеством, – Гедер провел в Эббингбау. Возвращение в кемнипольский особняк походило на странный сон. Та же кладовая, где Фелдин Маас, бывший барон Эббингбау, убил собственную жену. Те же садовые дорожки, по которым Гедер убегал той ночью с прижатыми к груди письмами, доказывающими вину Мааса. Все связанное с этим домом кричало об опасности. Однако теперь все здесь по праву принадлежало Гедеру.

Северная гостиная оказалась той самой комнатой, которую он раньше окрестил для себя «гостиной с видом на внутренний двор». Вместо ожидавшегося гостя ему предстала незнакомка.

В прошлом году он видел эту девушку при дворе – как и почти всех аристократов. Кожа цвета кофе с молоком, мягкие волосы, струящиеся вокруг продолговатого лица с приподнятыми скулами. Платье изумительного зеленого оттенка под черным кожаным плащом, чуть более свободным, чем нужно, – по моде, невольно заданной самим Гедером. В качестве компаньонки, сопровождающей девушку, в углу маячила тралгутка в платье с обильными, почти смешными рюшами.

– Ой! – только и вымолвил Гедер.

– Лорд-протектор Гедер Паллиако, – возгласил мажордом. – Ее милость Санна Даскеллин, третья дочь барона Канла Даскеллина.

– Надеюсь, вы не сочтете мое появление несвоевременным, – произнесла девушка, плавно приближаясь к Гедеру с протянутой для приветствия рукой, которую он тут же пожал.

– Нет, – выговорил он. – Совсем нет.

На лице Санны мелькнула радостная улыбка.

– Отец устраивает прием в честь открытия сезона, и мне захотелось самой передать вам приглашение. Это не слишком навязчиво с моей стороны?

– Нет, – ответил Гедер. – Нет, что вы. Рад, что вы нашли время заглянуть.

Девушка слегка сжала его пальцы, и он обнаружил, что до сих пор держит ее кисть в своей. Он отпустил руку.

– Мы только что вернулись в Кемниполь, – продолжала гостья. – Как вам нравятся ваши новые владения?

Гедер скрестил руки на груди, пытаясь выказать непринужденность, которой вовсе не ощущал.

– Осваиваюсь в них по большей части с картой и провожатым, – ответил он. – Маас никогда меня к себе не приглашал. Мы вращались в очень разных кругах. Я чуть ли не всю зиму пытался выяснить, что у него где лежит.

Санна рассмеялась и села на красный шелковый диван. До Гедера дошло, что она не спешит уходить. От волнения начало подташнивать. Он в собственном доме разговаривает с девушкой под присмотром компаньонки! Приличия соблюдены, и все равно кровь несется по жилам быстрее обычного. Гедер нервно облизнул губы:

– Как же намерен ваш отец праздновать открытие сезона? Будет обычный пир, наверное?

– Огненное зрелище, – сообщила Санна Даскеллин. – Отец где-то нашел превосходного ведуна из Борхии, тот умеет строить особые сооружения, в которых огонь распространяется нужным путем и окрашивается во всевозможные цвета. Я видела, как этот искусник практиковался. – Девушка слегка наклонилась к Гедеру, как бы раскрывая тайну. – Очень красиво, но пахнет серой.

Гедер засмеялся. Тралгутка за спиной Санны Даскеллин оставалась невозмутимой, как банковский стражник. Гедер направился было к кожаному креслу, но девушка, отодвинувшись к краю дивана, похлопала рукой по оставшейся половине. Помявшись, он опустился на диван, стараясь ее не задеть. Улыбка гостьи играла солнечными тенями, одновременно и волнуя Гедера, и вызывая подозрение: уж не посмеиваются ли над ним?

– Наверное, неловко иметь общий двор с Куртином Иссандрианом?

– Да нет, ничего, – ответил Гедер. – Иссандриан, правда, еще не приехал. Когда приедет, наверное, станет неловко. Он может оказаться не очень приятным соседом. Вдруг еще и поссоримся.

– Это вряд ли, – возразила Санна. – Иссандриан не так уж дальновиден, он мог водить компанию с предателями, но льва узнает издалека.

– Ну, мне-то это знать неоткуда, – ответил Гедер.

Выражение лица Санны побуждало улыбаться, и противостоять этому было трудно.

– То есть… Да, наверное, узнает.

Он изобразил пальцем коготь, поскреб им воздух и прорычал:

– Гр-р-р!

Санна от смеха склонилась чуть ближе к нему. От нее пахло розовой водой и мускусом. Ее пальцы задели рукав Гедера, и у того перехватило дыхание.

– Пить ужасно хочется. А вам? – спросила Санна.

– И мне, – ответил Гедер чуть ли не раньше, чем понял смысл вопроса.

– Серибина!

– Да, госпожа? – отозвалась тралгутка.

– Ступай принеси нам воды.

– Хорошо, госпожа.

«Она ведь компаньонка!» – чуть не выпалил Гедер, но вовремя прикусил язык.

Он остается наедине с девушкой. Дочь аристократа откровенно устраивает дело так, чтобы несколько минут побыть с ним наедине, да еще в его доме! Порыв физического возбуждения чуть не застал его врасплох; пришлось жестко закусить губу, чтобы не поддаться. Тралгутка, бесстрастная и величественная, как мачтовый корабль в океане, направилась к двери, Гедера разрывало между желанием дать ей уйти и желанием остановить.

Все решилось помимо его воли.

– Милорд, извините за вмешательство, – возвестил мажордом, появившийся на пороге за миг до того, как тралгутка дошла до двери. – Прибывший сэр Дарин Эшфорд просит минуту вашего времени.

– Эшфорд? – переспросила Санна удивленно. Голос зазвучал серьезнее, будто говорила совсем другая женщина; кокетливый взгляд сменился уважительным. – Я не знала, что посол бывает в вашем доме.

– Уступка, – выдавил Гедер. Слова почему-то застревали в горле. – Другу.

Прекрасное лицо застыло, и Гедер то ли увидел, то ли вообразил, что в глубине черных глаз отражаются какие-то подсчеты.

– Ну что же, – заключила девушка, – не стану отвлекать вас от государственных дел. Лишь пообещайте еще раз, что будете на отцовском празднике.

– Буду, – выговорил Гедер, поднимаясь с дивана вслед за ней. – Обещаю. Приеду.

– У меня есть свидетели, – засмеялась Санна Даскеллин, указывая на слуг.

На прощание она вновь протянула руку, к которой Гедер мягко прикоснулся губами.

– Я вас провожу, – сказал он.

– Как мило с вашей стороны, барон Эббингбау, – ответила она, беря его под локоть.

Вместе они вышли через заднее крыльцо на широкие каменные ступени, ведущие к карете – старомодному экипажу, который тащили лошади, а не рабы. Гедер, проникнутый досадой пополам с облегчением, предоставил Санну заботам лакеев и теперь смотрел, как она, усаживаясь на сиденье, исчезает за каскадом кружев. На него вновь накатил запах роз и мускуса – то ли обман чувств, то ли необычайно острое воспоминание. Копыта застучали по внутреннему двору. Гедер, глядя вслед карете, наткнулся глазами на дом Куртина Иссандриана; по спине прошел холодок.

– Вы играете в опасную игру, милорд, – произнес сзади незнакомый голос.

На крыльце стоял первокровный со светло-каштановыми волосами и открытым, бесхитростным лицом. Кожаную поверхность охотничьего костюма и шерстяной плащ сплошь покрывала вышивка – на первый взгляд скромная, но, присмотревшись, Гедер понял, что она призвана ошеломлять. Пришедший не нуждался в формальном представлении: сэр Дарин Эшфорд был вполне способен заявить о себе сам.

– Милорд посол, – приветствовал его Гедер.

Эшфорд кивнул, однако взор его был устремлен вперед. Во внутренний двор.

– Дочь лорда Даскеллина, да? Красавица. Помню, в первые дни при дворе она казалась неловкой и угловатой. Поразительно, как меняется женщина за три года.

– Она приезжала с поручением от отца, – объяснил Гедер, словно подыскивая оправдание, хотя толком даже не знал, в чем ему оправдываться.

– Конечно. За ней будут и другие. Барон без баронессы – явление редкое и ценное, а опекунская должность при наследнике трона предполагает не меньше престижа, чем собственно опекунства. Может, даже больше. Будьте осторожны, иначе вас женят раньше, чем вы успеете понять на ком. – С губ Эшфорда не сходила чарующая улыбка. – Кстати, принц сейчас у вас?

– Нет, – ответил Гедер. – Я счел неразумным держать его так близко, когда вы здесь.

На лице посла отразилось нечто вроде досады.

– Что ж, для меня это дурной знак. Затруднительно обращаться к вам за помощью, если вы уверены, что я убийца.

– Я этого не говорил.

– Зато показали это действием, – заметил Эшфорд. – И это, лорд-протектор, весьма соответствует вашей репутации. Не войти ли нам в дом?

Гедер предпочел не вести его в ту же гостиную. Позволить этому человеку – лицу и голосу Астерилхолда – находиться в комнате, где до этого сидела Санна Даскеллин, значило бы осквернить то, чем Гедер теперь дорожил. Поэтому гость был препровожден в тот самый кабинет, где Фелдин Маас убил собственную жену Фелию и заодно пустил прахом тщательно продуманный секретный план объединить Антею и Астерилхолд. По достоинству оценить такой выбор комнаты Эшфорд, разумеется, не мог. В отличие от Гедера.

Гедер занял широкое кресло, предоставив Эшфорду обитую тканью скамью. Мальчик-слуга принес два стакана и графин смешанного с водой вина, наполнил стаканы и ушел, не произнеся ни звука и не получив ни слова от присутствующих.

Эшфорд отхлебнул первым.

– Благодарю, что согласились со мной повидаться, лорд Паллиако, – начал он. – Я бы понял и ваш отказ.

– За вас просил Джорей Каллиам.

– Да. Я слыхал, что вы друзья. Вместе служили в Ванайях под командованием Алана Клинна, если не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь.

– Клинн, Иссандриан, Маас. Известная триада, и Фелдин Маас единственный, кого тем летом не выдворили из Кемниполя. Вместо этого король Симеон выслал Доусона Каллиама.

– К чему вы клоните?

Эшфорд, уязвленный, подался вперед, держа стакан кончиками пальцев.

– Король Симеон прекрасный человек, – сказал он. – В этом нет сомнений. Король Леккан – тоже. Однако ни один король не может быть лучше своих советников. Если бы Симеон в те времена знал то же, что знает сейчас, Доусона Каллиама не отправили бы в ссылку, а Фелдину Маасу не позволили бы остаться. Симеону нужны хорошие люди, мнению которых можно следовать. Такие люди, как вы и Каллиам.

Гедер скрестил руки:

– Продолжайте.

– Принцу угрожали. Возьмите кого угодно – крестьянина, священника, аристократа, приставьте нож к горлу его сына, и отец вас убьет ради спасения собственного ребенка. Такова природа. Вы спасли принца, Симеон по справедливости покарал Мааса. Однако пора это остановить. Дайте Леккану один сезон – один год – на то, чтобы вырвать последние корни заговора в Астерилхолде, и там тоже свершится справедливость. Но если подойти к границе с войском, безрассудство нескольких людей станет трагедией для тысяч. Без всякой причины.

Гедер рассеянно грыз ноготь. Искренность Эшфорда подкупала, но что-то Гедеру не нравилось. Он попытался заговорить и тут же умолк.

– В обоих наших королевских дворах есть гниль, – продолжал Эшфорд. – Вы свою уничтожили. И я прошу время, чтобы поступить так же.

– Маас хотел слияния, – сказал Гедер. – Был план объединить королевства.

– Маас хотел власти и в оправдание сочинял любые небылицы. Если бы Леккан узнал о заговоре, он бы положил всему конец в тот же миг.

Гедер нахмурился.

– Ваш король не знал? – Тон, к его досаде, вышел по-детски недовольным.

Посол взглянул ему прямо в глаза. Лицо было сосредоточенным. Серьезным.

– Не знал.

Гедер кивнул без всякого выражения – пустой жест, чтобы заполнить паузу. Если все правда, если король Астерилхолда противился бы планам Мааса точно так же, как король Симеон, то сохранить сейчас мир – значит действовать в общих интересах, совершить единственно правильный шаг. Если же, напротив, посол всего лишь умелый актер, отыгрывающий роль на некотором количестве миниатюрных сценических площадок, то принять его сторону – значит пойти против короля. Добрый или худой исход для всего королевства – и более того, для принца Астера – зависит от решения Гедера. Он строго нахмурился, пытаясь ответить серьезностью на серьезность.

На деле он не знал, как поступить. В глубине души понимал, что с тем же успехом можно бросить монету.

– Я подумаю, – осторожно сказал он.

* * *

Долгие зимние месяцы, покровительство Гедера, десяток подручных жрецов из горного храма за Кешетом – и в итоге новый храм приобрел ранее невиданные пышность и лоск. Там, где раньше чернела грязь на изъеденных временем стенах, теперь сияла новая облицовка. Все художественное, что осталось от традиционной религии, разъяли на части и использовали как материал для новых изображений – в большинстве повторяющих все ту же восьмилучевую симметрию багряного шелкового знамени, висящего над главным входом. Воздух полнился густым запахом крапивного масла, горящего в светильниках.

В центре священного пространства стояли по кругу полдесятка жрецов, со смехом затеявших игру – подбрасывать сухие бобы так, чтобы они попали в рот другому. Полдесятка жрецов и юный принц. Бледная кожа Астера и округлые черты лица разительно выделялись посреди длиннолицых жрецов с жесткими волосами, словно вышедших из одной огромной семьи. Пыльно-бурые одеяния меркли в соседстве с яркими шелками и парчой принца, который смотрелся здесь как певчая птица среди воробьев.

– Гедер! – воскликнул Астер, и тот помахал рукой, радуясь веселью принца.

Астер, хоть и ни разу не пожаловался, перенес зиму не очень-то хорошо – особенно последние недели, когда по окончании королевской охоты пришлось возвращаться в Кемниполь к открытию придворного сезона. Прежде Астер никогда не разлучался с королем так надолго, да и мрачность поместья Эббингбау давала себя знать. Гедер всю зиму делал что мог, но у него не было ни братьев, ни друзей-аристократов. Темные вечера они с принцем коротали за картами – другого развлечения не придумывалось.

Басрахипа, верховного жреца, Гедер обнаружил в его личной комнате – отрешенно закрыв глаза, тот восседал на низкой подушке. В первый миг Гедер даже не понял, почему комната выглядит пустой: кровать, небольшой письменный стол, резной шкаф палисандрового дерева с инкрустацией из слоновой кости и нефрита, жаровня с незажженными поленьями и лежащим наготове трутом, густо-красный ковер с золотым, словно колеблющимся от света лампы орнаментом. И ни одной книги, ни единого свитка бумаги. Вот что, оказывается, составляло разницу.

Гедер, стоя на пороге, кашлянул, и огромный человек улыбнулся.

– Принц Гедер, – произнес Басрахип.

– Лорд Паллиако. Я лорд Паллиако. Или барон Эббингбау. Здесь не восток, нельзя так вольно обращаться с титулами.

– Конечно, конечно, – ответил Басрахип. – Мои извинения.

Гедер махнул рукой, хотя жрец так и не размежил веки. Юноша потоптался в ожидании, пока не стало ясно, что Басрахип не собирается ни открыть глаза, ни отослать Гедера прочь.

– Спасибо, что приглядел сегодня за Астером. Посол приезжал, уже уехал.

– Мы всегда рады видеть юного принца, – ответил Басрахип.

– Хорошо. Но все равно спасибо.

– Что-нибудь еще?

– Что? Нет, ничего.

Жрец разлепил веки, черные глаза впились в Гедера.

– Ладно, – сознался юноша. Загадочные способности Синир Кушку он знал по многочисленным опытам, ложь здесь не пройдет. Отчасти именно на это он и рассчитывал. – Можно к тебе?

Широкой ладонью Басрахип указал на письменный стол. Гедер сел, чувствуя себя школьником перед учителем, даром что школьные учителя никогда не сиживали перед ним на полу со скрещенными ногами.

– В прошлом году, – начал Гедер, – на суде, ты мне говорил, кто лжет. Помнишь? Мне тогда очень помогло. Сейчас, с послом, если б ты был рядом и сказал, что у него на уме… для меня было бы очень ценно.

– Сила Праведного Слуги прожигает ложь падшего мира, – произнес Басрахип, будто бы соглашаясь.

– Я знаю, что ты занят в храме, и не хочу тебя отвлекать… То есть хотел бы, но…

– Тебе нужна помощь богини, – заключил Басрахип.

– Да. Но мне неловко просить. Ты же видишь?

Басрахип разразился хохотом – громогласным, заполняющим все пространство, как грозовые раскаты. Верховный жрец поднялся с пола сильным упругим движением, словно танцор.

– Принц Гедер, ты просишь то, что тебе уже принадлежит. Ты отдал богине этот храм. Ты извлек ее из пустынных земель и вернул в мир. За это ты достоин ее благоволения.

– Значит, я прошу не о чрезмерной милости? – с надеждой спросил Гедер.

– Милость тебе уже дарована. Я твой Праведный Слуга. Я исполню твое желание в любой миг, в любое время. Лишь сдержи обещание, данное тобой богине.

– А! – сказал Гедер. – Обещание какое именно?

– В каждом городе, который подчинится твоей воле, посвяти ей храм. Не обязательно такой большой, как этот. Сделай это для богини, и я всегда буду с тобой.

Облегчение, охватившее Гедера, походило на холодную воду, струящуюся по обожженной коже. Лицо просияло улыбкой.

– Ты не представляешь себе, как я рад это слышать, – признался он. – Правда. Придворные дела совсем не для меня.

Жрец опустил ему на плечо огромную ладонь и улыбнулся:

– Это не так, принц Гедер. Пока твой Праведный Слуга при тебе, это не так.

Клара Каллиам, баронесса Остерлингских Урочищ

Для мужчин зима совсем не то же, что для женщин. Клара наблюдала это годами. Даже десятилетиями – подумать только! Десятилетиями! Осень приносила с собой закрытие придворного сезона, окончание периода интриг, дуэлей и политических схваток. Знатные семьи собирали вещи, укрывали чехлами мебель и возвращались в свои земли. Месяц-другой владельцы поместий занимались делами. Принимали подать, собранную в их отсутствие управляющими с крестьян, кожевников и горшечников. Выслушивали поместных судей, оставлявших часть дел на усмотрение господина. Вершили суд, объезжали деревни и фермы, закладывали планы хозяйства на следующий год. И все это как можно быстрее, чтобы освободиться к началу королевской охоты и помчаться в поместье к тому или иному аристократу – а если не повезет, готовить собственный дом к приезду короля и придворных охотников, – и гонять кабанов и оленей до первой оттепели.

На отдых времени не оставалось, и Клара не понимала, как мужчины, включая ее мужа, такое выдерживают.

Для нее пора коротких дней и длинных ночей была порой отдыха. Целыми неделями до и после солнцеворота Клара отлично высыпалась по ночам. Дни проводила у камина с вышивкой в руках, умом погруженная в спокойное недеяние. Зимняя неподвижность была ее убежищем, и мысль о годе без зимы ужасала так же, как мысль о ночи без сна. Молодость давно прошла, седины стало так много, что уже не имело смысла прятать ее, выдергивая белые волоски. Замужняя дочь уже сама стала матерью. Но даже в юности Клара знала, что зима – ее время года, проводимое вдали от светской жизни.

А весна – возвращение.

– Побочные религиозные культы были всегда, – произнесла она. – Леди Терниган воспитывалась на таинствах авишей, и ничего дурного с ней не произошло.

– Меня заботит лишь, что настоящие священнослужители останутся без дохода, – отозвалась леди Каста Кириэллин, герцогиня Лахлорен. – Клара, у тебя ведь сын готовится стать священником?

– Викариан, – подтвердила Клара. – Правда, он всегда говорил, что у каждого верующего своя вера. Если появится новое вероисповедание, он наверняка сумеет выучиться и новым ритуалам.

Леди Джоэн Маллиан, самая молодая из всех, подалась вперед. Сквозь кожу щек, бледную, как цветок маргаритки, виднелась каждая капля крови – злые языки поговаривали, будто это наследие бабушки-циннийки.

– Я слыхала, – шепнула она, – что на таинствах авишей заставляют пить собственную мочу.

– Как чай у леди Терниган, без сомнения, – вставила Каста Кириэллин, и все засмеялись, даже Клара.

Шутка вышла дурной и жестокой, но чай у Иссы Терниган и вправду подавали весьма своеобразный.

Дамы сидели всемером, каждая в новых одеждах ярких оттенков. Кларе в такие дни вспоминались религиозные ритуалы; женский щебет и яркие ткани воспринимались как попытка подражать растениям, цветущим в надежде породить новые бутоны. Сады, где происходил разговор, принадлежали Саре Коп, вдовствующей герцогине Анс, восседающей во главе стола; ее кружевное платье сливалось белизной с серебристо-седыми волосами. Герцогиня многие годы страдала глухотой и не участвовала в беседах, лишь часто улыбалась и, по-видимому, получала удовольствие от общества.

– Клара, дорогая, – заговорила Каста Кириэллин, – до меня дошли совершенно невероятные слухи. Будто бы твой младший добивается Сабиги Скестинин. Это ведь неправда?

Клара сделала долгий глоток чая и лишь потом ответила:

– Джорею прислали официальное представление, он его принял. Нынче после полудня я встречаюсь с Сабигой, впрочем это лишь этикетные формальности. Она росла чуть ли не у меня на глазах, и я не очень понимаю, к чему эти церемонии знакомства с девушкой, которую мы и так знаем, особенно когда ей остается лишь получить одобрение Доусона. Но обычай есть обычай, разве от него уйдешь?

Клара, улыбнувшись, подняла голову и на миг замерла. Если кто-нибудь желает припомнить Сабиге былые грехи, сейчас самое время. Однако в ответ Клара увидела лишь вежливые улыбки и взгляды украдкой. Стало быть, для Джорея перспектива хоть и не считается блестящей, но не вызывает ни открытых насмешек, ни попыток изобразить озабоченность. Что ж, можно так и запомнить – на случай, если понадобится.

Джоэн Маллиан вдруг ахнула и всплеснула руками:

– Я не рассказывала? Я видела Куртина Иссандриана! Вчера вечером на приеме у леди Клинн. Все неофициально, вы же понимаете, просто ужин для своих, а поскольку он мой родственник, то нельзя было не идти. Прихожу – а там Куртин Иссандриан, сидит под розами, будто так и надо! Ах да, вы не поверите – он остриг волосы!

– Не может быть! – воскликнула одна из дам. – Длинные волосы – чуть ли не единственное, что его красило!

– Странно, что он до сих пор открыто встречается с Аланом Клинном, – заметила другая. – Оба так тесно общались с Фелдином Маасом, что теперь было бы приличнее об этом не напоминать.

Слегка откинувшись в кресле, Клара слушала, смеялась, отведывала чуть подслащенный кекс и кислый лимонный чай. Целый час прошел в разговорах обо всем и ни о чем, речи лились потоком. Даже Клара, обожающая зиму, с удовольствием возвращалась к общению после стольких недель, проведенных в одиночестве. Придворная жизнь сплеталась в один узорчатый ковер именно так: новости и мелкие сплетни, домыслы и вопросы, моды и обычаи. Муж с сыновьями нашли бы в этих речах не больше смысла, чем в птичьем щебете, однако Клара читала все как раскрытую книгу.

Она откланялась пораньше, рассчитывая вернуться домой пешком. Весенний Кемниполь умел поразить красотой. На фоне черного с золотом города, каким Клара всегда его помнила, вьющийся по естественному камню плющ неизменно ее восхищал. Да, улицы замощены темной брусчаткой, стены обильно покрыла копоть. Да, по всему городу высятся роскошные арки в память о былых победах знаменитых военачальников, по большей части погибших поколения назад. Однако здесь же можно набрести и на общественный сад, огороженный двойным рядом деревьев с багряными листьями, и на мальчишку-цинну, почти призрачного из-за бледности и худобы, танцующего на углу ради монеты-другой под звуки старой скрипки, на которой играет его мать. На площади рядом с Разломом Клара застала театральное представление – актеры, устроив подмостки прямо на фургоне, довольно прилично изображали юных трагических влюбленных, однако взгляд Клары то и дело отвлекался на великолепный вид позади сцены, и она предпочла уйти.

А может, причиной был и не вид, а нежелание лишний раз погружаться в думы о юности, любви и трагедии. По крайней мере, сегодня.

У дверей особняка, прикованный серебряной цепочкой, стоял Андраш рол-Эсталан – раб-привратник из тралгутов, с настороженно поднятыми ушами. Его отец был егерем на службе у отца Клары, и та относилась к нему с симпатией.

– Ваш сын принимает сына и дочь лорда Скестинина, моя госпожа, – доложил тралгут. – Они в западном саду.

– Спасибо, Андраш. А мой муж дома?

– Нет, госпожа. Полагаю, он в «Медвежьем братстве» с лордом Даскеллином.

– Наверное, это к лучшему, – ответила Клара и глубоко вздохнула. – Ну что ж.

Тралгут склонил голову. Он всегда умел изящно выразить сочувствие.

Западные сады полнились розами и сиренью, в нынешнем году еще не цветшими. Джорей стоял у низкого каменного столика, за которым расположились молодой мужчина и девушка – оба с волосами пшеничного цвета и округлыми чертами лица, которые больше шли девушке, чем ее брату. Ранняя весна не баловала теплом, у всех на плечах были плащи: из шерсти и вощеного полотна у Джорея, просторные черные кожаные у Скестининов.

– Матушка, – поднял голову Джорей, завидев Клару, – спасибо, что пришла.

– Не глупи, милый. Это как благодарить меня за то, что добралась до обеденного стола, – ответила Клара. – А это, должно быть, Сабига. Давно тебя не видала. Очень мило выглядишь. И неужели это Биннал? Биннал Скестинин – маленький мальчик с игрушечным мечом, который посрывал все розы с кустов Амады Масин!

– Леди Каллиам, – вставая, произнес сын лорда Скестинина. – Отец просил передать вам благодарность за то, что принимаете нас у себя.

Девушка кивнула, не поднимая головы. Глаза в пол, на лице печать долготерпения и стыда. По правде говоря, благодарные слова в адрес Клары почти не выходили за рамки обычной вежливости, однако сейчас это не имело значения. Все присутствующие знали больше, чем было высказано. Для лорда Скестинина и его семьи происходящее – всего лишь проявление жалости: дом Каллиамов милостиво снисходит до того, чтобы позволить Сабиге переступить порог. По мнению большинства придворных Антеи, так дело и обстоит. Нравится Кларе или нет, отрицать это было бы все равно что пытаться не замечать ветер.

– Мой старший сын не первый год служит лорду Скестинину, – тщательно подбирая слова, проговорила она. – Его детям всегда рады в этом доме.

Молодой человек поклонился. Заметив шрам на его кисти, Клара удивилась было, но лишь на миг. Он не юнец, уже не первый год способен участвовать в дуэлях. Здесь он для того, чтобы оберегать сестру, не допустить поругания ее имени. Скрестить клинки за ее честь ему тоже наверняка доводилось.

– Матушка, – начал Джорей, – я официально представлен Сабиге. Завтра буду просить позволения у отца.

Брови Клары взметнулись, она непроизвольно окинула взглядом Сабигу. Даже сидя, даже в накинутом плаще скрыть живот невозможно. Особенно когда это второй ребенок, да еще на таком сроке. Послать официальное письмо-представление, получить его, вернуться из Остерлингских Урочищ в Кемниполь… Вряд ли здесь беременность. Сабига напряженно сглотнула, ее лицо осталось непроницаемым. Всем присутствующим было ясно, что за подсчеты происходят у Клары в голове. Другого никто и не ждал.

– Не велика ли спешка? – заговорила Клара. – Нынешние помолвки иногда длятся год-другой.

– Я не против подождать, – отозвалась девушка.

Лицо Джорея дрогнуло от боли – живой, мучительной, яростной. Стало быть, идея принадлежит ему, а не Сабиге. Джорей хочет подарить этой девочке нынешний придворный сезон, чтобы она появлялась на балах, пирах и огненных зрелищах как Сабига Каллиам, а не как падшая дочь лорда Скестинина. Если она станет частью дома Каллиамов – особенно сейчас, когда звезда Каллиамов на подъеме, – то свет изменит мнение о ней. А с мнением изменится и репутация.

Величайший дар, какой только может предложить мужчина любимой женщине.

– Джорей, милый, – обратилась к нему Клара, – ты говорил, что Биннал любит лошадей? Ему наверняка будет интересно посмотреть на гнедую кобылу, которую твой отец привез из поместья.

– Я не… То есть… – Джорей закусил губы так, что они побелели. – Хорошо, матушка.

Дождавшись, пока молодые люди уйдут, Клара села напротив Сабиги. У девочки хорошее лицо, только измученное. Причина не в родах, хоть они и меняют женское тело так, что не всякая повивальная бабка расскажет. На лице, словно втертый в кожу, застыл отпечаток горя и стыда. Неудивительно.

– Леди Каллиам… – начала было Сабига и умолкла.

Тишина длилась пять ударов сердца. Шесть. Глаза девушки наполнялись слезами, и Клара почувствовала, что готова расплакаться в ответ. Она, заморгав, прогнала слезы прочь. Сочувствие уместно в свой час, а нынешний час к нему не располагает.

– Никогда не считай, что ты ему обязана, – сказала Клара.

Сабига в смятении подняла взгляд. Слеза скатилась по щеке, оставив на коже серебристый след.

– Миледи?

– Я о Джорее. Если ты его любишь и он любит тебя, то вас ничто не остановит. Главное – не считай, что ты ему обязана. Иначе беда.

Сабига качнула головой, по лицу скатилась еще слеза – последняя. Глаза почти высохли.

– Я не понимаю, – прошептала она.

Клара молчала, нужные слова не шли на язык. Разве объяснишь разницу между браком, родившимся из любви – и даже больше, из разделенной вины, – и браком, изначально неравным? Сколько женщин выходят замуж ради более высокого положения, и редко это хорошо кончается. Кларе не хотелось, чтобы ее сын женился на одной из таких. Однако девочка – всего лишь девочка. Даже если она знала дурные времена, слова Клары ей так же непонятны, как певчей птице – идея поплавать в озере.

– Сабига, детка, – произнесла Клара, – тебе с ним радостно?

Клара не знала, что за воспоминания отразились в глубине глаз Сабиги, однако увидела, что они есть. Глаза девушки сменили выражение, засветились; разомкнутые губы стали мягче. Клара поняла ответ раньше, чем Сабига кивнула.

– Вот и хорошо, – ответила Клара. – Впрочем, мне нужно время. Отец Джорея верен как пес, но не любит перемен. Мне понадобится… неделя. Можете вы с Джореем отложить разговор о позволении?

– Если нужно, мы сделаем что угодно.

Клара встала, склонилась и мягко поцеловала Сабигу в макушку:

– Ответ истинного члена семьи Каллиамов. Ступай. Передай Джорею мои слова.

– Вы не хотите с ним поговорить?

– Не сейчас, – ответила Клара, чувствуя, как дрогнуло сердце.

Девушка встала и направилась к выходу. В поступи, в развороте плеч сквозили облегчение и радость, вся фигура излучала сияние. Продлится это недолго – ничего вечного нет, – и все же видеть это отрадно. На самом краю зрения Клары мелькнуло что-то яркое, привлекающее взгляд, – распустившаяся веточка сирени, десяток крошечных цветков в солнечном луче. Кларе это показалось знаком будущего.

«Как странно», – пронеслось в голове. Разговор с девочкой помог прояснить и другую задачу, ждущую решения.

Егеря в Кемниполе не требовались. Стражники – да. Слуги – да. Некто для личных поручений, способный служить нуждам господина или его жены. В служебном крыле, посреди узких коридоров и тесных комнат между господскими покоями и помещениями для челяди, Клара нашла Винсена Коу – едва ли старше Джорея, с широко посаженными глазами и с телом, привыкшим к труду и тяготам. Она однажды спасла Винсена от Доусона, который в ярости его чуть не выгнал. Винсен однажды спас Клару от Фелдина Мааса, который ее чуть не убил.

При виде Клары Винсен поднялся с места, и она с усилием заставила себя не вспоминать его губы, прижатые к ее губам, и вкус крови – единственный поцелуй наедине, на который Винсен осмелился, когда истек кровью почти до бесчувствия. Случившееся не обсуждали. Даже не упоминали. Ничего не было.

И ничего не будет.

– Миледи. – Слово вышло четким, как оклик.

– Коу.

Молчание повисло в воздухе. Ее дело – отдавать распоряжения, его дело – повиноваться. Она не обязана ничего объяснять. Однако сейчас предстояло именно это.

– Что-нибудь случилось, миледи?

– Я люблю свою семью, – произнесла Клара. – Я буду ее защищать от любых опасностей, насколько смогу. И любой ценой, какая потребуется.

– Конечно.

Винсен понимал ее не лучше, чем Сабига Скестинин.

Ты всего лишь ребенок, хотела сказать ему Клара. Найди себе девочку-ровесницу, наплоди с ней очаровательных малышей. Я тебе не нужна.

– Вернитесь в Остерлингские Урочища, – велела она. – Я хочу, чтобы вы присмотрели за новой псарней, которую приказал построить мой муж.

Его лицо дернулось, как от удара, и побледнело.

– Не понимаю, – выговорил он. – Я виноват? Что я…

Клара крепко сцепила руки за спиной. Духота в служебном крыле была гуще, чем в главном доме. Спирало дыхание.

– Мы оба прекрасно знаем, в чем дело. Вы и вправду хотите моих объяснений?

– Я…

Егерь склонил голову и тут же поднял вновь – он уже не походил на слугу, отвечающего хозяйке; низкие тона голоса придавали дополнительный смысл ответу, несводимому к простой последовательности слов.

– Я готов служить моей госпоже, как она пожелает. У меня нет другой цели.

– И если она желает отослать вас в поместье присматривать за псарней?

– Даже если она желает отправить меня в преисподнюю, миледи.

– Не будьте так трагичны, – прошептала она.

На миг время остановилось. На единственный миг – долгий, длиной в год, последний. Клара повернулась и медленно пошла обратно к главному зданию. Дыхание мало-помалу восстанавливалось. Она расправила плечи. Хотелось вернуться в свои комнаты, взяться за вышивку, закурить трубку и посидеть хоть несколько минут в зимней тишине. Хотелось неподвижности. Хотелось покоя.

Однако при входе в переднюю залу она услыхала громкий голос Доусона. По тону Клара поняла, что он раздражен, но не зол. Настроения мужа она знала так же хорошо, как собственную одежду, и куталась в них столь же привычно. Два охотничьих пса беспокойно сновали по коридору у входа в кабинет хозяина, поскуливая и глядя то на Клару, то на закрытую дверь. Она наклонилась почесать их за ушами.

Доусона она застала за письменным столом, на котором лежало развернутое письмо. Кларе даже не обязательно было видеть королевскую печать – качество бумаги и тонкость почерка красноречиво говорили о том, что это письмо короля Симеона. Она облегченно вздохнула, – кажется, дело касается не Джорея.

– Что-нибудь случилось? – спросила она.

– Симеон перенес аудиенцию с тем недоумком из Астерилхолда, – бросил Доусон.

– Ты имеешь в виду посла?

– Ну да, его самого. А новая дата совпадает с пиром у лорда Банниена. Мало того, король попросил о личной встрече на следующей неделе, в то же время, когда я играю в карты в «Медвежьем братстве» с Даскеллином и его толстым кузеном, который не умеет играть.

– А! – выдохнула Клара.

Она подошла к мужу и положила руку ему на плечо. Он взял ее пальцы в свои и нежно поцеловал, сам того не осознавая. Ласка между ними была привычной, и безотчетность делала ее только естественнее. Доусон вздохнул – Клара заметила это скорее по движению тела, чем по дыханию.

– Этот человек, – сказал Доусон, – даже не знает, чем я для него жертвую.

– И никогда не узнает, – добавила Клара.

Доусон

Нынешний Кингшпиль был не первым сооружением, носившим это имя. Сколько стоял Кемниполь, столько же существовал и Кингшпиль, и с каждым возрождением города, с каждым новым витком истории и новым слоем руин строилась новая крепость. Первый Кингшпиль, вместе с костями первых королей, лежал в самой глубине, втиснутый в камень и забытый.

Сооружение, которое Доусон знал с детства и по которому шагал сейчас, вознеслось над северной оконечностью столицы, глядя в сторону Разлома. В нижних ярусах располагались особняки короля Симеона, как прежде его отца, а перед тем деда и прадеда – на протяжении четырех поколений, начиная с войны Черных Вод. Дорожки из белого гравия вились через сады, расчисленные с точностью почти математической: ни случайного листочка, ни перевернутого камешка. Природным здесь был лишь ветер, который, пролетая с южных равнин через весь город, вторгался на садовые тропинки бурными порывами, сдувая цвет с деревьев, разбрасывая лепестки и взметая их кругами ввысь, откуда они медленно, как снег, опускались.

Поодаль стоял старый храм; его бронзовые двери, запертые еще дедом Симеона, на протяжении жизни Доусона ни разу не открывались. Зеленая эмаль на стальных листах, уложенных как чешуя ящерицы или дракона, подчеркивала жемчужную белизну окон. Над всем возвышалась гладкостенная главная башня Кингшпиля в сотню человеческих ростов, внутри которой высокие сводчатые потолки соединялись в конструкцию, словно сотканную из снов и видений. В главной башне Доусон бывал всего три раза, из них дважды в компании тогдашнего принца, такого же юного и неопытного, как он сам. Пространства, по которым они тогда ходили, снились Доусону даже сейчас: они создавались ради того, чтобы изумлять всех, кто туда попадал, и вполне служили своей цели.

Королевский дворец при этом поражал сдержанностью. На любом другом фоне он мог бы показаться слишком вычурным и кричащим, однако в тени главной башни здание, облицованное золотыми листьями и завешанное шпалерами роз, выглядело на удивление скромным. Его выстроили из камня и дерева, оставив в стенах места для стеклянных светильников, так что свечи, зажженные в них, освещали одновременно и внутреннее пространство, и наружное. Сейчас, под ярким послеполуденным солнцем, светильники казались тусклыми и зловещими.

Слуга в шелковых одеждах и с бронзовой цепью, ожидавший Доусона у каменного сада перед личными покоями Симеона, встретил его поклоном. Кивнув в ответ, Доусон вошел вслед за ним в прохладную тень под сводами.

У небольшого фонтана, одетый в простую полотняную сорочку, сидел король Симеон с разлохмаченными волосами, словно только что после сна. Он не сводил глаз с серебристо-белых струй, падающих на бронзового дракона, почти целиком покрытого патиной.

– Обычная аудиенция, ваше величество? – спросил Доусон, и старый друг обернулся с грустной улыбкой на губах.

– Прости, что не встаю, – прозвучало в шуме плещущей воды.

– Ты мой король. Как бы низко ты ни сидел, мой долг склонить колена еще ниже.

– Уж эти мне любители церемоний, – проворчал Симеон. – Прекрати, встань. Или хотя бы подойди и сядь рядом.

– Церемонии – это то, что не дает миру распасться, – вставая, пояснил Доусон. – Если не соблюдать традиции, что останется? Тысяча разных людей, каждый со своим представлением о справедливости, и каждый пытается навязать свои убеждения другим. Мы видели, чем это кончается.

– Аннинфорт, – мрачно кивнул Симеон. – Если его от нас отделяет только этикет, то ты живешь в страшном мире, старый мой друг.

– Порядок – штука драгоценная и хрупкая, и так было всегда. Пока мелочи износятся, крупное усилится и его будет не сломить. У каждого своя стезя. Кому суждено вести других – ведут. Кому суждено следовать за ними – следуют. Цивилизация не сползает в анархию. Так и должно быть. Таков мир, в котором живешь и ты, мой король.

– Так и есть, – ответил Симеон. – Так и есть. И все же я хотел бы оставить Астеру мир более надежный.

– Изменить ход истории ради одного-единственного мальчика?

– Я бы попытался. Если бы мог – клянусь, я бы так и сделал. Мир, где не все лежит на его плечах. Где его собственные подданные не замышляют его убить.

Симеон выглядел ослабшим. Кожа посерела, как старая рубашка, которую слишком много раз отдавали в стирку. Король рассеянно провел рукой по волосам. Его отражение в волнах фонтана казалось смутным бледным пятном.

– Прости, – вновь заговорил он. – Насчет Иссандриана и Мааса ты был прав. Я думал, что сумею сохранить мир.

– Ты его сохранил. Ты ошибся лишь в том, что надеялся сделать это без казней.

– А теперь…

– Астерилхолд, – закончил вместо него Доусон.

Слово повисло в воздухе. Ради него Доусона сюда и позвали.

Симеон не отвечал. Вода журчала и плескалась по-прежнему. Молчание становилось тягостным, задумчивая пауза норовила перерасти в упрек. Доусон взглянул на короля, готовый оправдываться или просить прощения…

Из горла вырвался лишь тревожный возглас. Глаза Симеона, широко распахнутые, невидяще глядели в пустоту, рот обмяк. В воздухе повеяло запахом мочи, по коленям короля расползалось желтое пятно, все походило на кошмарный сон.

Вдруг Симеон кашлянул, встряхнул головой, глянул вниз.

– Ох! – выдохнул он. – Доусон! Ты здесь. Сколько продолжалось на этот раз?

– Несколько мгновений, – ответил Доусон дрогнувшим голосом. – Что это было?

Симеон, поднявшись, оглядел пятно на сорочке. По ногам текло.

– Приступ, – ответил он. – Всего-навсего небольшой приступ. Я надеялся, что сегодня их больше не будет. Позови слугу.

Доусон пробежал по коридору и кликнул прислужника. Тот пришел со свежей сорочкой; в глазах ни ужаса, ни удивления. Доусон со слугой, отвернувшись, подождали, пока король переоденется. Вновь оставшись наедине с королем, Доусон присел на край фонтана. Все было как прежде, однако Доусон смотрел на все другими глазами, видя Симеона будто впервые. Мелочи, которых он раньше не замечал, теперь бросались в глаза и вызывали ужас. То, что он принимал за королевское бремя власти, оказалось явлением более крупным и зловещим. Симеон, взглянув на него, понимающе улыбнулся:

– У моего отца перед смертью было так же. В иные дни я чувствую себя почти здоровым. В прочие дни… ум расслаблен. Отец умер более молодым, я уже на три года его пережил. Многие ли могут таким похвастаться?

Доусон из-за комка в горле не сумел ответить сразу, да и потом получился лишь хриплый шепот:

– Сколько это длится?

– Два года, – ответил Симеон. – По большей части удавалось скрыть. Однако дело ухудшается. Раньше между приступами проходили недели, а то и месяцы. Теперь лишь часы.

– А ведуны что говорят?

Симеон хмыкнул – на фоне смешливого перезвона воды звук вышел ниже и мягче.

– Что все люди смертны. Даже короли. – Симеон вздохнул и склонился вперед, сцепив пальцы и уперев локти в колени. – Есть какой-то цветок, якобы он может помочь. Сколько ни глотаю этот чай, не замечаю разницы. Может, без него было бы еще хуже.

– Должно же что-то найтись. Мы можем за кем-нибудь послать…

Старый друг не ответил. Не было нужды. Доусон, устыдившись, и сам увидел бессилие собственных слов. Смерти не миновать – она всегда была и будет. Грудь давило лишь от неожиданности известия.

– Зря мы с Элеорой так долго откладывали рождение Астера, – сказал король. – Хорошо бы посмотреть на него, когда вырастет. Когда сам станет отцом. Помню, как родился Барриат. Все шутили, что он тебя съел. Никто не знал, где ты и что делаешь, в привычных местах тебя невозможно было найти. Я даже обижался. Чувствовал себя брошенным.

– Прости, мой король.

– Незачем извиняться. Я попросту не осознавал. А затем родился Астер – и я понял. Если бы он родился раньше… Впрочем, тогда бы ему не быть Астером – твой Джорей ведь не стал юной копией Барриата. Так что мне и желать этого незачем. Мир таков, каким он должен быть, чтобы вместить моего сына, и я не могу этот мир ненавидеть. Даже если хочется.

– Мне очень жаль, мой король.

Симеон покачал головой:

– Не обращай внимания. Я и сам не люблю, когда на меня такое находит. Жалуюсь, как мальчишка. Довольно. Я хотел с тобой поговорить о другом. Об аудиенции с Эшфордом. Что ты об этом думаешь?

– Думаю, что тебе с ним надо встретиться, – ответил Доусон. – Как я уже говорил…

– Я помню, что ты говорил. Теперь ты знаешь больше, чем тогда. Мне нельзя на аудиенцию – а ну как я обмочусь прямо там же. Астерилхолд сейчас меня боится. Боится того, на что я способен. И понемногу отступает. Если Эшфорд привезет домой весть, что я полубезумен и умираю, эта песня переменится. Когда ты в прошлый раз пытался дать мне совет, я его отверг и едва не отдал свое дитя в руки человека, готового его убить. Раз ты способен контролировать мочевой пузырь, ты компетентнее своего короля. Поэтому говори. Что мне нужно делать?

Доусон встал и попытался собраться с мыслями. Он чувствовал себя так, будто только что дрался на поединке. Тело изнемогало, как после долгих усилий, хотя он всего лишь прошел по комнате да позвал слугу. На него вдруг обрушилось живейшее воспоминание о том, как они с принцем Симеоном шагали по улице. Он не помнил когда и где, знал лишь, что улица пахла дождем, что Симеон был в зеленом, а он сам – в коричневом. Доусон сглотнул и провел рукой по глазам.

– Если приступы можно контролировать, назначь аудиенцию немедленно. Приготовься заранее, будь краток. Ни пиров, ни угощений, ни свидетелей. Чисто формальная встреча.

– И что я скажу?

– Что ты даешь время Астерилхолду навести порядок при дворе. Что тебе должны представить полный отчет и выдать головы тех, кто поддерживал Мааса. Это единственное, что тебе подвластно. Мы не можем вступать в войну. Ты не в том состоянии.

Симеон медленно кивнул. Плечи его гнулись сильнее, чем при появлении Доусона, – впрочем, возможно, королю попросту стало яснее то, чего он раньше привычно не замечал.

– А если приступы неконтролируемы?

– Назначь кого-нибудь. Посланника, представителя. Если нужен титул, пусть будет «смотритель Белой Башни» – со смерти Оддерда Фаскеллана должность пустует. А в случае… Нет, это невыносимо.

Доусон вновь сел.

– А в случае?.. – не отступался король.

– Если здоровье рушится совсем уж быстро, отложи все, пусть регент разбирается после твоей смерти.

Симеон резко вздохнул, будто его ударили.

– Мы сейчас на этой стадии, да? – спросил Доусон.

– Вполне возможно, – ответил Симеон. – Благодарю тебя, мой старый друг. Именно это мне и надо было услышать, и вряд ли кто-нибудь осмелился бы произнести такое вслух. Даже если все так и думают. Не пойми превратно, если я попрошу тебя сейчас уйти. Мне нужен отдых.

– Конечно, мой король.

Доусон, дойдя до арки, на миг замедлил шаг и посмотрел назад. Король Симеон сидел отвернувшись, лица было не разглядеть. «Я вижу его в последний раз», – напомнил себе Доусон и вышел.

У ворот Кингшпиля он отпустил карету. Хотелось пройтись. Дорога от Кингшпиля до особняка Доусона была неблизкой, однако его это не заботило. Он поправил меч на поясе и двинулся вперед. В прежние годы он целыми ночами мог носиться по темным улицам и площадям Кемниполя то бегом, то верхом, напиваться так, что клонило в стороны, а потом, перегнувшись через перила моста, висеть до головокружения. В такую ночь, как эта, он прошагал бы лиг восемь или даже десять. От покоев умирающего короля до привычной гостиной собственного дома идти предстояло вдвое меньше.

Несмотря на название, Серебряный мост через Разлом состоял из дерева и камня. Опоры его глубоко вонзались в стены громадной пропасти, уходящей на глубину, сравнимую с высотой Кингшпиля. На середине моста Доусон остановился, глядя на юг. Под ним в тени моста стая голубей кружилась над свалкой, неразличимой на дне ущелья за сумраком и туманом. Он стоял долго, не чувствуя ничего, кроме разбитости и боли. За спиной, перетекая с края на край моста, шумел обычный поток: крестьяне и аристократы, лошади и волы… На глаза Доусона наворачивались слезы.

У входа в дом стояла незнакомая карета с гербом рода Скестинин. Старый раб-тралгут при появлении Доусона встал и поклонился, звякнула цепочка.

– Мой господин, радостно видеть вас вновь. Когда ваша карета вернулась пустой, госпожа обеспокоилась. Она у себя, с Сабигой Скестинин. Ваш сын Джорей хотел бы побеседовать с вами, когда вам будет удобно. Он в вашем кабинете.

Доусон кивнул, раб-привратник ответил поклоном.

В передней зале охотничьи псы кинулись приветствовать хозяина, виляя лохматыми хвостами и радостно скалясь. Доусон, наклонившийся почесать их за ушами, не мог сдержать улыбки. Нет любви более преданной, чем любовь собаки к хозяину.

Он подумал было заглянуть к Кларе прежде встречи с Джореем, однако ноги болели от ходьбы, а до покоев Клары пришлось бы шагать через весь особняк. Впрочем, он знал, зачем Джорей просил о беседе, и ожидал этого разговора с тех самых пор, как Клара его предупредила. Жестом остановив псов возле кабинета, Доусон вошел и затворил за собой дверь.

Джорей стоял у окна, лучи послеполуденного солнца падали ему на лицо. Доусон вновь поразился тому, как сильно сын иногда бывает похож на мать – не столько овалом лица, сколько глазами и цветом волос. Совсем недавно он, еще тонконогий подросток, лазил по деревьям и дрался палкой вместо меча; теперь же перед Доусоном стоял широкоплечий молодой мужчина с серьезным лицом. И мечи его умели оставлять кровавые раны.

– Отец, – приветствовал Джорей.

– Сын. – Слезы, которые Доусон с таким трудом отогнал, снова грозили навернуться на глаза. – Судя по виду, ты в добром здравии.

– Я вполне… Я хочу просить у тебя позволения по некоему поводу. И повод может прийтись тебе не по нраву.

Доусон с коротким стоном опустился в кресло, немедленно пожалев, что не приказал подать какого-нибудь питья. Не вина, сегодня не до того. Однако чаша воды не помешала бы.

– Ты хочешь жениться на дочери Скестинина, – сказал Доусон.

– Да.

– Хоть она и не принесет чести твоей семье.

– Напротив. При дворе, возможно, этого не замечают, но Сабига достойная женщина. Однажды она совершила глупость и расплачивается за нее посейчас. Но Сабига хороший человек. Тебе не придется за нее стыдиться.

Доусон облизнул губы. После рассказа Клары о Сабиге он мог бы перечислить с десяток поводов для возражений и опасений. С приездом в Кемниполь возникали и новые поводы, а когда они изглаживались, появлялись следующие. Кто отец незаконного ребенка? И кто бы он ни был, понимает ли Джорей, что этот человек всю жизнь будет держать его под угрозой скандала? Не лучше ли отдать невесту Барриату, который служит на флоте под началом лорда Скестинина? Можно ли верить, что Сабига не наставит мужу рога, если распутничала еще в девичестве?

– Тебе по-прежнему снятся Ванайи? Пожар?

– Да, – мрачно ответил Джорей.

– Из чувства вины ты хочешь взять в жены падшую женщину? Спасти хоть что-то?

Джорей промолчал. Ответа и не требовалось.

– Разумнее было бы не заключать этот союз, – продолжил Доусон. – Прошлое девицы показывает, на что она способна. С лордом Скестинином мы связаны и без того, нашей семье от такого брака почти никакой пользы. Твои братья еще не женаты, странно женить первым самого младшего. Когда отец указал мне, кто станет моей невестой, я был ему благодарен за наставничество и мудрый выбор и не пытался тащить в дом случайную женщину, умоляя дать ей кров.

– Понимаю, – кивнул Джорей.

– Вправду понимаешь?

– Да, отец.

– Если я сейчас велю тебе пойти и отказаться от нее, ты подчинишься? Из преданности мне и нашей семье?

– Ты этого требуешь?

Доусон улыбнулся, затем рассмеялся.

– Ты ведь не станешь этого делать, – ответил он. – Ты пойдешь к матери изобретать какой-нибудь способ на меня надавить. Или сбежишь венчаться в Борхию. Или придумаешь еще какую-нибудь глупость. Я тебя знаю с тех пор, как менял подгузники. Не думай, что можешь меня обмануть.

Уголки губ Джорея чуть дрогнули – опасливо, недоверчиво. Он шагнул к отцу.

– Ступай, – велел Доусон. – Бери мое позволение и делай то, что сделал бы и без него. Благословляю тебя. Девочке, моей новой дочери, повезло иметь такого мужа.

– Спасибо, отец.

– Джорей, – окликнул Доусон сына, когда тот был уже на пороге. – Жизнь короче и ненадежнее, чем нам кажется. Не откладывай рождение детей.

Китрин

«Грозовран» был среди первых кораблей, на которые Китрин заключила страховой контракт, и проследить историю его исчезновения оказалось не так просто. То был трехмачтовый барк с хорошей осадкой и опытным экипажем. Сразу после подписания контракта капитан – дартин с глазами, горящими зеленым огнем вместо обычного желтого, – провел магистру по палубе, и Китрин не забыла, какой гордостью звенел его голос. Капитан рассказал тогда, сколько раз его судно ходило в Дальнюю Сирамиду, пока он не решил покончить с рейсами через океан. Хватит с него долгих недель вдали от земли, когда идешь только по звездам, надеясь увидеть наконец берег на горизонте, – теперь лишь простые, безопасные торговые пути между Вольноградьем, Пу’том, Биранкуром и Наринландией. Штормы Внутреннего моря, норовящие захлестнуть мелкие галеры, настоящему кораблю вроде «Грозоврана», выдержавшего не один океанский циклон, не несли ощутимой опасности. Пиратов, регулярно налетавших на берега Кабраля, капитан ни во что не ставил и называл прибрежными воришками: если озоруют – разворачивай паруса в сторону открытого моря, трусы сами отстанут.

Китрин сочла капитана обаятельным, а перечень его успешных походов – впечатляющим; его уверенность была настолько велика, что он согласился на очень выгодные условия контракта. Застраховал только груз. «Если я потерял корабль, значит я уже погиб и деньги мне не нужны» – таковы были слова дартина. Тогда они не казались пророческими.

Продремав всю зиму в крупном порту Столлборна, в тени плавучих башен Опустелой Твердыни, судно сразу после вскрытия льда, несмотря на штормы и ледяной дождь, двинулось из Наринландии к югу, в сторону теплых морей и Порте-Оливы. Путешествие было ровным; барк присоединился к группе кораблей, направлявшихся в Герец, и шел с ними почти неделю. Когда остальные свернули к своим портам, «Грозовран» продолжал двигаться к югу, мимо Кирина и в обход Угольев – острых скал, вздымающихся из морской глубины поблизости от Кабральского мыса.

Пройдя Упурт-Марион, «Грозовран» встретился с другим барком, шедшим из Лионеи на север, и обменялся с ним приветствиями. До Порте-Оливы оставалось всего ничего, однако корабль сюда так и не дошел. Капитан второго барка сказал, что через полдня после того, как «Грозовран» исчез за горизонтом, вдали мелькнули три быстрых суденышка без опознаваемых флагов – держась мористее, они шли на юг.

Что происходило дальше, оставалось лишь гадать. Бесспорным было одно: через три дня после той встречи грянул шторм. Разумно было предположить, что на «Грозовране» убрали паруса и задраили люки в надежде переждать бурные волны и жестокий ливень. Капитан вполне мог убрать впередсмотрящего, чтобы его не смыло с мачты штормом. Тогда пиратским судам – темным теням на темной воде – не составило бы труда подойти к барку незамеченными.

Против врага, нападающего с моря, «Грозовран» не имел такой уж надежной защиты. Оснастка мелких пиратских кораблей обеспечивала лучшую маневренность, чем у судов, предназначенных для дальних плаваний. Вероятно, «Грозовран» надеялся выйти в открытое море, но ему преградили дорогу, а при попытке повернуть к земле настигли окончательно. Обломки, прибитые к берегу, хранили сильный запах льняного масла. Лить масло поверх волн – известный прием для абордажа в неспокойных водах, так что на судно, скорее всего, напали поблизости от берега.

При абордаже у барка оставался последний, решающий шанс выжить. Помимо традиционных цепей с крючьями, пираты использовали обувь с металлическими шипами и скобы, при должном навыке позволяющие взобраться, подобно насекомым, по деревянным бортам. Скорее всего, несколько пиратов при этом погибли, тела их мгновенно исчезли в бурной воде. Однако многим наверняка удалось влезть наверх. Тот последний бой представлялся Китрин долгим и кровавым – команда, оттесняемая дюйм за дюймом, защищается на потемневшей от дождя и крови палубе, над схваткой волн и ветра ревет гром, в грозовых тучах полыхают молнии… Однако не менее вероятно, что капитан сдался и был сброшен с палубы в штормовую пучину. Как бы то ни было, корабельные доски и тела команды вынесло на берег. Груз исчез бесследно.

Пыкк воздела руку, толстые пальцы сжимали десятки бумаг. Судовые накладные, гарантийные письма, требования к Медеанскому банку исполнить обязательства и компенсировать затраты одиннадцати купцов и торговцев, доверившихся «Грозоврану» и потерпевших убыток.

– И что мне прикажешь с этим делать? – вопросила она.

Китрин стиснула зубы. За окном кабинета, находящегося в задней части кофейни, певчие птицы строили гнездо. Через закрытую дверь проникал запах кофе маэстро Азанпура, словно зов смеющегося друга. Девушка сдерживалась как могла.

– Уплатить, например? – ответила она.

Йеммутка закатила глаза:

– Ах, спасибо за ценный совет. Я-то умею читать контракты. А главной дирекции что скажу?

Пыкк принялась раскладывать бумаги по стопкам, словно раздавала карты для головоломной игры. Китрин едва удерживалась от попытки забрать документы. Видеть бумаги вот так вблизи – все равно что голодному стоять у дверей хлебной лавки без позволения войти.

– То был благоприятный риск, – пояснила она.

– Тогда почему я за него должна платить?

– Даже благоприятные риски не всегда безопасны. Потому-то они и зовутся рисками. Если инвестировать только в надежные предприятия, прибыли не хватит даже на еду.

– Ты поставила здесь отпечаток пальца и взяла сотню мер серебра. А теперь я должна выплатить тысячу и считать это благоприятным? Остается лишь радоваться, что у нас не так много благоприятных рисков.

– Филиал вполне способен выдержать убыток, – заметила Китрин. Глядя, как Пыкк бросает на стопку пожелтевший лист с чернилами ржавого цвета, она предупредила: – Этот не оплачивайте.

– Что?

– Этот список не оплачивайте. Мезлин Кумас всегда вписывает больше груза, чем купил. Простая бумажка с его собственным почерком – не документ. Если там нет оттиска пальца капитана корабля, не платите.

– Иди-ка ты отсюда и поиграй с клубочком или займись чем-нибудь еще, – вздохнула Пыкк. – А дела вести буду я.

Китрин вспыхнула, жар прокатился от живота к горлу, запылали щеки. От гнева и отчаяния навернулись слезы. Пыкк шмякнула очередной документ поверх списка Мезлина Кумаса, лизнула палец и продолжила раскладывать бумаги. На Китрин она не глядела, на хмуром лице проступили сотни мелких морщин.

– За что вы меня не любите? – спросила Китрин.

– Действительно, детка, за что? Совершенно нет причин! Я делаю твою работу, все за тебя решаю, несу ответственность, строчу отчеты, оправдываюсь перед Комме Медеаном и главной дирекцией. А быть доверенным лицом банка мне не судьба, потому что доверенное лицо у нас ты! Слоняешься по городу, строишь из себя важную дамочку, а на деле даже возрастом не вышла, чтобы подписывать собственные контракты.

– Я не просила, чтобы вас прислали.

– Что ты там просила или нет, мне неинтересно. Это ничего не меняет. Независимо от твоих желаний и намерений, и от моих тоже, за неудачи спросят с меня, а за успехи наградят тебя.

– Вы могли бы принять мою помощь. Знаете же, на меня можно положиться.

– Никогда!

– Почему?

Пыкк отбросила бумаги и посмотрела Китрин прямо в глаза. Лицо оставалось холодным и жестким.

– Потому что ты недостойна. Взялась непонятно откуда и строишь из себя банкира, хотя никакой ты не банкир. Нет, помолчи уж. Ты спросила, теперь закрой свой прелестный ротик и выслушай ответ. Ты не банкир. Ты вымогатель, которому случайно повезло.

– Непра…

– А теперь ты слывешь в городе важной персоной, зовешься доверенным лицом банка, рядишься в дорогие одежды, не отказываешь себе в хорошей еде и уюте, и все за мой счет. Банк не может тебя уволить, пока подписанные тобой порочные контракты не сменятся законными. Целые годы. А я? Письмо из главной дирекции – и меня выкинут на улицу хоть завтра. Банк так не сделает, но ведь ему ничто не мешает! Тебе одни пряники и никаких кнутов, а я тащу на себе всю работу. Этого мало, что ли? Я еще должна тебя любить? Хочешь запустить в меня крючья, как ты преуспела со своим преданным наемником-убийцей? Не выйдет, детка.

Неприязненный голос нотариуса наконец смолк. Китрин поднялась. От выплеснутого на нее гнева все тело ныло, как после побоев, однако голова оставалась ясной и холодной, словно талая вода с ледника. Будто страх действовал только на тело.

– Тогда не буду вам мешать, – светским тоном произнесла она. – Если филиалу потребуется моя помощь, сообщите.

Пыкк нетерпеливо хмыкнула.

– И послушайте моего совета, – добавила Китрин, указывая на разложенные бумаги. – Не оплачивайте этот список.

* * *

Китрин шла по улицам южной оконечности города, соседствующей с портом. Кукольные спектакли были в самом разгаре, на крупных перекрестках кое-где стояло сразу по трое артистов, каждый в своем углу. Многие сценки обыгрывали давно знакомых персонажей: ясурута Грошика с его комичными приступами ярости или хитрецов-тимзинов по кличке Таракашки – кукольники привязывали сразу три черночешуйчатые фигурки к одной крестовине, так что все они двигались как одна. Другие сценки больше тяготели к местным темам. История вдовы-калеки, вынужденной продавать собственных детей, которых ей потом возвращают одного за другим как слишком непослушных, вполне сошла бы за простую комедию с солеными шутками и забавным кукольным младенцем, у которого вдруг вырастают гигантские зубы, однако горожане безошибочно узнавали умело замаскированную сатиру на наместника, известного взяточника. Китрин остановилась посмотреть на двух девушек, чистокровных цинниек бледнее и тоньше ее самой, – они тянули зловещую песню, раскачивая под нее марионеток в виде окровавленных человеческих фигур. Китрин заметила, что циннийки даже заточили себе зубы по образцу треугольных акульих, и толком не решила, счесть ли это устрашающим или попросту претенциозным. Такая перемена внешности уж точно ограничивала количество доступных жанров и потому выходила слишком затратной.

Китрин задумалась о том, что выгоднее артисту – виртуозно владеть малым набором навыков или иметь разнообразный репертуар. Как всегда, вопрос для нее стоял гораздо шире и напрямую касался банка. Ограниченный набор контрактов – страхование, займы, партнерства, аккредитивы – почти не требовал дополнительных знаний. Если расширять дело до охранных услуг или залоговых сделок на товар с банковских складов, то это увеличит расход ресурсов, зато принесет недоступную ранее прибыль.

Циннийки выдали несколько высоких хроматических трелей, сливающихся в диссонанс. Девушка слева сделала пируэт, ее черные юбки взметнулись, открыв голубоватые ноги. Китрин смотрела и не видела.

Пыкк походила на цинниек не только тем, что варварски спилила бивни, оставив лишь острые зубы. Она жаждала ограничить возможности банка, свести всю деятельность к нескольким направлениям, в которых чувствовала себя уверенно, а прибыль увеличить за счет снижения затрат.

Виртуозное владение немногими навыками. Безопасно, нерасточительно и категорически против любых представлений Китрин.

– Магистра, – раздался над ухом голос Маркуса.

Китрин не заметила, когда он подошел.

– Капитан, – кивнула она. – Как там стражники?

– Частью уволены. Мы с Ярдемом урезали себе жалованье сильнее всех, поэтому остальные не очень буйствуют. Но пока все не утихнет, нам двоим придется дежурить по очереди в конторе. Репутация начальника, чьи подчиненные утащили банковский сейф, мне не очень-то нужна.

Циннийки хмурились, голоса звучали грубее. Китрин бросила несколько медяков в открытый кошель, висящий между певицами, и взяла Маркуса под руку.

– Пыкк никогда не смягчится, – сказала она, направляясь на запад, к набережной. – Без шансов. Мы не просто друг друга недолюбливаем, мы по-разному думаем.

– Плохо дело.

Мозг Китрин усиленно работал. С самых ранних лет, едва она научилась понимать происходящее, ее жизнью был банк. Монеты, счета, обменные курсы, установка цен, выгода от чужих неправильных цен. Кому-то выпало расти среди любящих людей, а Китрин выросла среди банковских дел.

– Ко мне с деловым предложением обратился человек, зарабатывающий поиском утерянного, – сообщила она. – Пыкк это даже рассматривать не будет.

Маркус взглянул на нее искоса:

– Точно. Банки разве таким занимаются?

– Банки занимаются чем угодно, что приносит деньги, – ответила Китрин. – Впрочем, это дало мне идею, и хочу, чтобы ты над ней поразмыслил. Если можно.

– Тебе же запрещено вести переговоры.

– Это не помеха. Да и может ничего не выйти. Однако если выйдет, то у нас будут деньги, чтобы Пыкк вернула стражников.

– Интересно. И что за трюк ты задумала?

– Все в рамках банка. Даже не сказать, что дело новое.

– Поиск утерянного?

– Да.

– Чего-то, что мы потеряли?

– Да.

С набережной, от парапета из беленого камня, открывался вид на тусклую воду залива. Там, где прибрежная отмель обрывалась в глубину, вода становилась густо-синей, почти фиолетовой; мелководье у причалов отливало песочным светло-желтым. Лоцманское судно, за которым шла мелкодонная галера, лавировало между рифами и песчаными отмелями, ограждающими город с моря. За столетия своей истории Порте-Олива не раз подчинялась врагу, но ее никогда не брали силой.

Маркус, облокотившись на парапет, вглядывался в морскую даль. Под солнечными лучами резче проступила седина в русых волосах.

– И что утерянное ты собираешься искать?

– Товар с «Грозоврана». Банк собирается выплатить страховку. Пираты ведь должны были сойти на берег хоть где-то, и, если мы найдем место, может, удастся и вернуть часть товара. Будь это даже десятая доля декларированного груза, этого хватит на полное жалованье для стражников.

Над морем носились чайки, скользя на широких крыльях в восходящих потоках воздуха там, где морской ветер ударял в стену города. Семеро тимзинов в моряцкой одежде прошли по набережной, хохоча и балагуря. Один выкрикнул игривую неприличность. Маркус проводил их взглядом.

– Могу поспрашивать, – предложил он. – Не помешает.

– Надо действовать быстро.

– Я умею разговаривать быстро. А что потом делать с товаром? Если мы найдем груз и привезем обратно, что этим выиграем?

– Сохраним деньги филиала, – ответила Китрин.

– Пыкк нам даже спасибо не скажет.

– Мы не для нее стараемся.

– Вот оно что, – понимающе кивнул Маркус. – То есть с главным затруднением это не поможет.

– Напрямую – нет. Но если филиалу будет от нас выгода, то позже это может пригодиться. Когда Пыкк уедет.

– И когда это будет?

Китрин раздраженно передернула плечами и скрестила руки на груди. Тень от пронесшейся чайки на миг накрыла ее лицо.

– Надо хоть что-то делать, – заявила она. – Не могу же я сидеть и смотреть, как Пыкк осторожничает и тем губит филиал.

– Согласен. И поддержу что угодно, лишь бы моим людям платили жалованье и мне тоже. Особенно когда это за спиной Пыкк. Однако если все сработает, то филиал похвалят и оставят Пыкк.

– Но если мы избавимся от нее тем, что навредим банку, то мы навредим банку.

Китрин прижала ладони к вискам. Проблема у них с Пыкк была одна и та же.

– Хорошо бы поменяться ролями, – сказала она. – Пиры и банкеты мне безразличны. Мне главное – банковские дела.

– Не надейся, что она согласится.

– Можно ее убить, – пошутила Китрин.

– Вряд ли от этого главная дирекция почтит нас доверием и осыплет похвалами. Но нам и вправду нужно что-то делать.

Китрин покачала головой. Каждое слово Маркуса ложилось на нее каменным грузом, внутренности сводило от напряжения. Мелькнула мысль о харчевне, но Китрин ее отбросила. Пиво не поможет. Даже настроения не поднимет. Разве что позволит уснуть.

– Неужели мне так и не будут доверять? – спросила она. – Ни Комме Медеан, ни главная дирекция?

– Может, и будут доверять, если узнают тебя получше.

– Остается только заваливать их душевными письмами, – горько заметила Китрин.

– Не помешает, – ответил Маркус. – А пока все же стоит поискать твоих пиратов.

Гедер

Астер был на полголовы ниже Гедера, который и сам не отличался исполинским ростом. Дистанция удара – меньше, чем у Гедера, сила примерно такая же. Зато двигался принц куда быстрее.

Меч со свистом рассек воздух, Гедер попытался блокировать удар. Скрещенные клинки зазвенели, по пальцам Гедера прошла натужная дрожь. Астер, держа клинок вплотную к себе, развернулся и выбросил руку с мечом вперед. Гедер распознал выпад слишком поздно. Удар Астера пришелся ему в плечо, клинок скользнул по дуэльному доспеху и угодил в ухо. Пронзившая Гедера боль сбила с толку.

Забыв о мече, он прижал ладонь к уху и шлепнулся задом на землю. На пальцах осталась кровь. Меч Астера загрохотал по брусчатке, Гедер поднял взгляд. Глаза принца полнились тревогой.

Гедер засмеялся и поднял окровавленную руку.

– Гляди! – объявил он. – Мой первый дуэльный шрам! Хорошо, что меч не заточен, а то лишиться бы мне мочки уха.

– Прости! – выпалил Астер. – Прости! Я не хотел…

– Да ладно тебе. Я знаю, что не хотел. Все хорошо.

Гедер привстал. Дуэльная площадка особняка располагалась в дальних садах, подальше от улиц. Старые ясени стояли рядами, их выступающие из плотной земли корни врастали в старинную каменную стену, отчего она пошла трещинами. На кустах белых роз еще только появились бутоны в густой листве. Когда зацветет, весь сад будет в белых лепестках. Гедер поднялся на ноги. Ухо болело, но уже не так сильно. Астер глядел неуверенно, и Гедер расплылся в улыбке.

– Ты великий воин, мой принц, и муж неисчерпаемых достоинств, – произнес Гедер с преувеличенно церемонным поклоном. – Покоряюсь тебе на этом поле чести.

Астер рассмеялся и ответил официальным кивком.

– Ухо надо намазать медом, – посоветовал он.

– Тогда в дом!

– Я тебя обгоню.

– Что? Ты посмеешь соревноваться с несчастным, израненным…

Гедер, не окончив фразы, пустился бегом к главному зданию.

Позади него раздались возмущенные крики Астера и частый топот.

Детство Гедера по большей части прошло в Ривенхальме. Ему, как единственному сыну виконта, полагались все аристократические привилегии, которые, впрочем, имели слишком малое отношение к его повседневной жизни. Слуги и рабы имелись во множестве, однако пропасть между наследником поместья и даже самым богатым крестьянином была непреодолимой. Поскольку отец предпочитал держаться подальше от придворной жизни, с мальчиками своего круга Гедер тоже не общался. Целыми днями он читал книги из домашней библиотеки и строил замысловатые конструкции из прутиков и бечевы. Зимой, одетый в черные меха, бродил в одиночестве по берегам замерзшей реки. Весной притаскивал книги на могилу матери и просиживал за чтением у надгробия, пока на долину не ложились вечерние тени.

Он никогда не считал себя одиноким. Ему не с чем было сравнивать свою жизнь, и он принимал ее за идеальную. Такой она была всегда. И, как он считал, всегда будет.

После совершеннолетия, когда он вступил в придворный круг, царящая там атмосфера оказалась и ошеломительной, и захватывающей, и унизительной. Его понимания ни на что не хватало. Порой он подозревал, что при дворе существует какой-то особый язык, которому обучены все, кроме него. Слова, совершенно безобидные с точки зрения Гедера, – замечание о длине рукава, две-три рифмованные строки, намек на драконьи дороги, проходящие мимо Ривенхальма и оставляющие поместье в стороне, – заставляли приятелей хихикать. Гедер, не зная причины смеха, подозревал, что над ним подтрунивают, и даже если поначалу все было невинно, то вскоре дело дошло до открытых издевок. Уважение при дворе ему стали выказывать лишь после Ванайев. Под уважением скрывался страх. Гедеру нравилось, что его боятся. По крайней мере, это значило, что над ним больше не смеются.

Зато Астер оказался настоящим другом. Да, принц был на десяток лет моложе Гедера и всю жизнь провел в кругу близких приятелей и товарищей по играм. Да, он знал придворную жизнь так, как Гедеру не снилось. Однако принц – всего лишь мальчик, Гедер – всего лишь его опекун, им ничто не мешает общаться. Гедер лазил с ним по деревьям, практиковался в фехтовании, бегал наперегонки, хохотал над шутками, купался посреди ночи в фонтанах. С ровесниками Гедер побоялся бы сойти за глупца или рисковал бы тем, что его дружеский восторг примут за восторг другого толка. С женщинами он и вовсе не сумел бы связать двух слов. А с принцем можно играть, смеяться, дурачиться – и любой в этом увидит лишь доброе отношение опекуна к ребенку.

Порез на ухе оказался мелким, но кровоточивым. Слуга, гибкий одноглазый дартин, второй глаз которого из-за слепоты не светился, сделал Гедеру примочку из меда с крапивой и закрепил ее повязкой. Вошедший в комнату суровый учитель, приставленный королем к Астеру, поспешил увести принца, выражая всем видом такой подчеркнутый ужас, что Гедер с Астером хихикали при каждом взгляде друг на друга. Оставшись один, Гедер лег на диван и прикрыл глаза. Ухо болело больше, чем он желал показать в присутствии Астера, однако от снадобья становилось легче. Из накатывающей дремы его вывел тихий звук у порога. Гедер приоткрыл один глаз. В дверях стоял мажордом.

– Мм? – спросил Гедер.

– К вам пришли, милорд.

– А! – кивнул было Гедер, однако, вспомнив прошлый раз, переспросил: – Кто именно?

– Сэр Джорей Каллиам, милорд. Я проводил его в…

– В северную гостиную. Я найду дорогу.

Мажордом поклонился и вышел. Гедер потянулся, прикрыл живот рубашкой и встал.

При общем отсутствии друзей единственным другом-ровесником для Гедера оставался Джорей Каллиам. Они вместе служили под началом сэра Алана Клинна при взятии Ванайев и после – в те долгие недели, когда Клинн был протектором города. Джорей вместе с Гедером видел, как горели Ванайи. Вместе с ним предотвратил убийственный мятеж, затеянный Маасом, Клинном и Иссандрианом. Именно отец Джорея встретил Гедера с почестями, когда он вернулся в Кемниполь и ожидал выволочки, а то и чего похуже. Без Джорея и его семьи Гедер и посейчас оставался бы сыном мелкого виконта, известным лишь своей склонностью к умозрительным трактатам. Гедер готов был бы величать Доусона Каллиама своим покровителем, если бы не превосходил его теперь званиями и положением.

Зима пошла Джорею на пользу. Гедер никогда прежде не видел друга таким спокойным, словно тот выбрался из долгой тьмы. К щекам вернулся румянец, улыбка выглядела ненатужной.

– Гедер, – вставая, приветствовал его Джорей. – Спасибо, что принимаешь меня, даже когда я без предупреждения. Я в последнее время не очень предсказуем. Надеюсь, не помешал тебе.

– Мешать тут нечему, – ответил Гедер, беря его за руку. – Теперь, когда меня произвели в бароны, у меня не жизнь, а сплошные праздность и развлечения. Очень рекомендую.

– Чтобы стать бароном, мне придется похоронить двух братьев.

– Да уж, это ни к чему.

Джорей неловко потер ладонь о рукав, улыбка стала чуть менее уверенной.

– Я… – начал он, затем остановился и покачал головой, словно сам себе не веря. – Я пришел просить об одолжении.

– Пожалуйста. Что я могу для тебя сделать?

– Я женюсь.

– Ты шутишь? – воскликнул Гедер и наткнулся на взгляд Джорея. – Наверняка шутишь. Мы ведь ровесники. Разве ты… На ком?

– На Сабиге Скестинин. Отчасти именно поэтому хочу тебя пригласить. Твоя звезда сейчас на взлете, и иметь на церемонии любимца двора – верный способ вырвать жало.

– Жало? – переспросил Гедер, садясь на тот же диван, где прежде сидела Санна Даскеллин.

На миг он даже ощутил запах ее духов. Диван ему нравился – навевал хорошие воспоминания.

Джорей опустился в кресло напротив. Кисти его рук были плотно сцеплены.

– Ты ведь знаешь о ее затруднении?

– Нет, – ответил Гедер.

– Вот как? Несколько лет назад был скандал, за ее спиной до сих пор судачат. Я хочу положить этому конец. Хочу, чтобы Сабига увидела: она не такова, какой ее расписывают в сплетнях.

– Хорошо, – ответил Гедер. – Только укажи, куда мне идти и что говорить. Я на свадебных церемониях, кажется, никогда не бывал. О! Нужен ведь священник? Можно попросить Басрахипа!

– Наверное… Наверное, можно.

– Я с ним переговорю. Он, правда, не традиционной веры. Можно, наверное, двух священнослужителей позвать?

– Обычно бывает один, – заметил Джорей. – Я узнаю. Но ты согласен, да? То есть согласен присутствовать?

– Конечно! С чего бы мне отказываться?

Джорей качнул головой и откинулся на спинку кресла. На лице мелькнули удивление и легкая неуверенность, будто Гедер был для него загадкой, разгаданной лишь наполовину.

– Ты поступаешь великодушно, – заметил Джорей.

– Да вроде бы нет. То есть я хотел сказать – нужно ведь лишь постоять на церемонии. Делать ничего не надо, только присутствовать.

– Как бы то ни было, спасибо. У меня гора с плеч. Я твой должник.

– Никакой не должник, – отмахнулся Гедер. – Впрочем, раз ты все равно здесь, я спрошу. Помнишь посла из Астерилхолда, с которым твой отец просил меня встретиться?

– Помню. Лорд Эшфорд.

– Что-нибудь из этого вышло? С королем-то я поговорил, но, насколько я знаю, никакой аудиенции не было. Может, я сказал что-нибудь не то?

* * *

– Вы должны быть готовы, – предупредил король Симеон.

– Нет, ваше величество, – запротестовал Гедер. – Я уверен, что все пройдет, к лету вы снова будете крепким и здоровым. Вам еще жить и жить, пока не… пока вы… Да и Астер ведь… Он же никогда…

Слова спутались, потом и вовсе иссякли. Ум пытался найти выход и закончить фразу, ничего не получалось. Гедер будто со стороны услыхал собственный стон и тяжелое дыхание, голова закружилась, он уткнулся лбом в колени.

«Только бы не стошнило, – подумал он. – Что угодно, только бы не стошнило».

К королю его вызвали на закате. Весеннее солнце уходило за горизонт, удлиняя лежащие на земле тени и погружая улицы в уплотняющийся сумрак. Когда Гедер вышел из своего особняка, ночной плющ уже раскрывал белые и голубые лепестки, в окнах Куртина Иссандриана горел приглушенный свет. Годом раньше послание с королевской печатью наверняка получил бы Иссандриан. Или Маас. Или ненавистный Алан Клинн.

Когда Гедер добрался до Кингшпиля, вершину главной башни еще освещали солнечные лучи, хотя округа успела окутаться тьмой. Деревья то и дело клонились под порывами холодного, но уже не морозного северного ветра. Не слуга и не раб – вельможа благородных кровей встретил Гедера и проводил в личные покои короля Симеона.

Даже сейчас, согнувшись в три погибели посреди кружащегося мира, Гедер помнил тот миг самодовольства. Барон Эббингбау и опекун принца откликается на спешный призыв Рассеченного Престола. В таких словах обычно описывались великие подвиги древности и недостижимо высокое служение, о котором только мечтать. А потом вдруг…

«Регент». Слово, начертанное удушьем и оттиснутое на полуобмороке.

– Приведите его в чувство, – произнес Симеон голосом, больше похожим на сухой рык.

Мягкие руки взяли Гедера за плечи и приподняли. Королевский ведун – первокровный со спиральными татуировками по всему телу, как у хаавирков, – что-то тихо пошептал, вдавливая кончики пальцев в гордо Гедера и в локтевой сгиб. По телу прошла теплая волна, дышать стало легче.

– Он здоров? – спросил король.

Ведун закрыл глаза и положил ладонь на лоб Гедера. Слух юноши уловил нечто вроде дальних колоколов, не слышных никому другому.

– Не более чем потрясение, ваше величество, – ответил ведун. – Здоровье у него крепкое.

– Не могу поверить, – выговорил Гедер дрожащим голосом. – Я об этом не думал, когда брал Астера под опеку. У вас был такой цветущий вид. Я и помыслить не мог… Ваше величество, мне так жаль! Мне невероятно жаль. Невероятно жаль…

– Выслушайте меня, – сказал Симеон. – На закате у меня больше сил, но нарастает сумятица в мыслях. У нас мало времени для разговора. Вы должны взять на себя аудиенцию с лордом Эшфордом. Вам понятно? Когда настанет время, это будет ваше дело. Защитите Астера. Помиритесь с Астерилхолдом.

– Хорошо.

– Я стараюсь изо всех сил, чтобы оставить дела в порядке, однако эти силы уже не те, что прежде.

В полумраке покоев Симеон походил на призрака. Левый глаз тянулся вниз, будто плоть была готова отделиться от кости. Голос плыл, гора подушек поддерживала слабеющую спину. Гедер жаждал верить, что хворь, пусть и ужасающую, еще можно излечить, вот только реальность перед глазами утверждала обратное. Симеон начал что-то говорить и сразу сбился.

– Не знаю, зачем он здесь, – пробормотал король.

– Вы меня позвали, ваше величество.

– Не вы. Тот, другой. В дверях. И что это на нем? – В голосе послышалось раздражение, затем страх. – Что это? Почему он так одет?

Гедер обернулся посмотреть на пустой дверной проем; по спине прошла дрожь. Ведун положил ему руку на плечо:

– Его величество нынче более не может вас принимать. Если разум к нему вернется, мы за вами пошлем. Согласны?

– Да, – ответил Гедер. – Спасибо.

Сейчас, в самом начале ночи, лунный серп уже плыл высоко в темном небе. Гедер с помощью лакея забрался в карету и оперся спиной о тонкую деревянную стенку. Возница крикнул лошадям, и упряжка понеслась вперед; стальные подковы коней и чугунные ободья колес загрохотали по брусчатке. Почти у Серебряного моста Гедер подался вперед и крикнул наверх сквозь тонкое окно:

– Не домой! Мне надо в новый храм!

– Слушаюсь, милорд, – ответил возница и повернул коней.

Храм снаружи освещали настенные факелы, горящие таким чистым огнем, что на колоннах не оставалось копоти. Знамя из паучьего шелка по-прежнему висело над входом, однако в темноте багряный цвет сливался с цветом восьмичастной эмблемы. Гедер замедлил шаг на ступенях и оглянулся. Перед ним простирался город, фонари и свечи которого казались отблесками небесных звезд, как отражение неба в стоячей воде. Кингшпиль, Разлом, особняки аристократов, лачуги бедняков. Все это окажется в его власти. Под его контролем. Он будет хранителем державы, протектором Антеи, опекуном принца. Регентом, то есть фактически королем, и Антея будет покорна его воле.

Он не услышал шагов Басрахипа – не потому, что огромный жрец тихо ступал, а потому, что разумом Гедер находился в собственном теле лишь наполовину. Вторая половина разрывалась между эйфорией и паникой.

– Принц Гедер…

На широком лице жреца застыло беспокойство. Гедер сел на ступени. Камень еще хранил дневное тепло. Басрахип, подобрав полы одежды, опустился рядом. Некоторое время оба сидели молча, как усталые дети после целого дня беготни.

– Король умирает, – сообщил Гедер. – Мне предстоит занять его место.

– Богиня к тебе благосклонна, – со спокойной улыбкой провозгласил жрец. – Именно таким мир предстает для тех, кому она благоволит.

Гедер посмотрел назад, где под ветром колыхалось темное знамя. На миг его окатило ужасом.

– Она ведь не… То есть богиня не убивает короля ради меня? Нет?

Басрахип ответил низким, теплым смехом.

– Такое не в ее духе. Мир состоит из мелких жизней и мелких смертей, ибо таково желание богини. Нет, она не создает волны, она лишь помещает между ними своего избранного так, что он всегда оказывается наверху. Она искусна и точна.

– Ладно. Хорошо. Я просто не хочу, чтобы Астер лишился отца только ради того, чтобы я получил выгоду. – Гедер лег спиной на ступени. – Мне ведь придется сказать ему о короле. Даже не знаю как. Как обычно рассказывают мальчику о том, что его отец умирает?

– Мягко, – ответил Басрахип.

– А посол из Астерилхолда? Тот, что просил меня уговорить короля на личную аудиенцию? Теперь, судя по всему, эту аудиенцию мне же и проводить.

– Я буду с тобой.

– Король, правда, высказал мне свое желание, так что я знаю, чего добиваться. Хотя бы в разговоре с послом. И мне будут помогать. У регента ведь есть советники, как у короля. Тут не будет как в Ванайях, где все хотели, чтобы я оплошал.

Из глубин памяти всплыл обрывок сна. Ванайский пожар вновь пылал перед глазами, высвечивая один-единственный силуэт с воздетыми в отчаянии ладонями. Рев пламени, ужас и чувство вины опять накрыли Гедера, но миг спустя он их отогнал. Он герой Антеи. Случившееся в Ванайях – благо.

– Тут не будет как в Ванайях, – повторил он тверже.

– Как скажешь.

Гедер хохотнул.

– Алан Клинн с ума сойдет, когда услышит, – бросил он с ухмылкой.

– Чего ты будешь добиваться?

– Мм?

– От посла.

– Ах да. Симеон хочет, чтобы я держал Астера в безопасности и помирился с королем Лекканом. Я пообещал.

– А! – выдохнул Басрахип и через мгновение спросил: – Но если невозможно выполнить и то и другое, ты что выберешь?

Маркус

Со времен падения драконов все, что связано с человечеством, создавалось и формировалось силами более крупными и суровыми. Величайшие загадочные сооружения не так уж и важны: недосягаемая башня в центре озера Эсасмадде, некрополь драконов в Карсе, Опустевшая Твердыня поражают воображение, однако настоящие достижения более прозаичны. Драконьи дороги пролегали через все страны, и на пересечении их возникали города, получающие выгоду от приезжих и от всего прочего, что связано с удобными путями.

Тринадцать рас человечества тоже ведут свое начало от великих властелинов, их создавших. Бледные тонкие цинны, неспособные к военному делу, осели в хорошо защищенных холмах и долинах Принсип-с’Аннальдэ. Тралгуты, ясуруты и йеммуты, созданные для неистовства и битв, нашли себе дом в равнинном Кешете, где нет природных препятствий для набегов и любые военные завоевания текущего года будут оспорены в следующем. Посреди ландшафтов, пригодных для битв, процветали расы самые воинственные. В краях, дающих защиту от нашествий, селились нуждающиеся в защите. Воля драконов оставила на мире свой отпечаток, который появился при зарождения истории и пребудет до конца времен.

Отпечаток, впрочем, не оставался неизменным.

Рядом с крупными городами, процветающими на перекрестках дорог из драконьего нефрита, располагались мелкие городки и деревушки, порой всего в несколько домов, и дороги к ним мостили люди. С течением столетий возделываемая земля вокруг главных городов теряла плодородность, начинали цениться дальние поля и пастбища, появлялись новые поселения – выстроенные исключительно человеческими руками.

С изменением местностей менялось и человечество, мало-помалу расшатывая вплетенные в кровь расовые ограничения. Теоретически расы считались четко разделенными и несмешиваемыми, и действительно не все могли скрещиваться. Циннийка не способна понести от йеммута, так же как крошечный терьер не способен покрыть самку мастифа. Многие другие сочетания рас давали бесплодное потомство или не давали потомства вовсе. Трудности с рождением полукровок позволяли тринадцати расам существовать раздельно, однако при тщательном рассмотрении лишь утопленцы могли считаться истинно чистокровными. Тралгуты с широко посаженными темными глазами наверняка несли в себе кровь южнецов, полученную от давних предков. Время от времени случались тайные браки хаавирков и ясурутов. Связь между первокровными и циннами считалась всего лишь неуместной и постыдной. Бывали куда более неприятные союзы, и не все женщины, изнасилованные вражескими солдатами, решались на убийство детей, рожденных от такого злодеяния.

История рас представляла собой сложное переплетение любви и ненависти, ландшафтов и строительства, войны и торговли, тайн и неблагоразумия. Китрин бель-Саркур в обширном опыте Маркуса была лишь одним из многочисленных примеров. Человек, сидящий напротив него за низким деревянным столом, – еще одним. Капсен Гостермак родился от союза ясурутки и йеммута. Кожа его пестрела отметинами на месте бронзовых чешуек, обычных для материнской расы, но так и не сформировавшихся, а во рту обильнее нужного теснились зловещего вида острые зубы – ни йеммутские, ни ясурутские. Больше всего он напоминал монстра из детских сказок, не похожего ни на что определенное, зато отлично приспособленного для боев. Любой посторонний удивился бы, узнав, что Капсен считает себя поэтом и разводит голубей.

Его каменный дом стоял посреди городка Семмис. Сгущались сумерки, сын Капсена у подножия голубятни играл с местной детворой, пиная дохлую крысу и торжествующе визжа, – обычная мальчишечья жестокость, смешанная с отвращением.

– Есть одно место, – проронил полукровка. – Не близко, но и не далеко. Бухта, куда обычно не заходят.

– Можете показать?

– Нет, – ответил Капсен. – Расскажу, как найти, но у меня семья. Ввязываться не стану.

Маркус взглянул на двери. У порога, прислонившись к каменной дверной раме, стоял Ярдем Хейн со скрещенными руками и непроницаемым лицом. До Порте-Оливы отсюда полдня пути вдоль берега. Уезжать из банка вдвоем, оставляя без присмотра сейф, Маркус считал неправильным, однако Ярдем отказался отпускать его одного. За дверью детский голос закричал то ли от боли, то ли от радости.

– Что ж, – решил Маркус. – Две меры серебра за карту. Еще две – если застанем пиратов на месте.

– Плата сразу за разговорчивость и за молчание?

– Для вас двойная польза.

Капсен встал и подошел к шкафу, сделанному из выброшенных морем древесных обломков, – в комнате из-за этого стоял слабый запах смолы и соли. Дотянувшись до верхней полки, он достал кусок пергамента чуть шире ладони Маркуса, размеченный темными чернилами, и положил перед капитаном.

Тот взял пергамент в руки. Волнистая линия безошибочно очерчивала берег, четыре ориентира стояли на нужных местах, надлежаще подписанные. Капсен явно приготовился. Это могло обернуться как удачей, так и неудачей. Если городок не прочь поддержать Маркуса против пиратов, то спасти груз будет легче. Если же Капсен решил, что кое-кого привлекут к ответственности, все может оказаться не так радужно.

Впрочем, это потом. Маркус снял с пояса кошель, вынул четыре меры серебра и выложил на стол. Затем еще две. Капсен удивленно вскинул брови.

– За имя, – пояснил Маркус. – Я предпочитаю знать, кто мой противник.

– С чего вы взяли, будто я знаю имя?

Маркус пожал плечами и опять полез за монетами.

– Риналь. Масео Риналь. Вроде бы в Кабрале он из благородных.

– Ну что ж, – заключил Маркус, сворачивая карту и засовывая ее за пояс, – приятно было поговорить.

– Мы еще встретимся, надеюсь?

Маркус, пригнувшись в дверях, вышел, Ярдем зашагал рядом. Спокойное свинцово-серое море простиралось к югу, на западном горизонте переливались красно-золотые сполохи заката. Часть сознания подзуживала Маркуса вскочить в седло и пуститься с Ярдемом дальше на запад. Бухта не так далеко, к полуночи добрались бы. В худшем случае их обнаружат, но тогда хотя бы можно подраться.

Однако весь отряд остался в Порте-Оливе. И Китрин ждет известий. Встревать во что-то большое – ненужный риск, особенно сейчас. И все же искушение не отпускало. Тяга к действию искала выхода.

– Сэр?

«Просто поглядим, и все», – вертелось на языке.

– В город, – ответил Маркус. – Возьмем людей и вернемся.

Уши Ярдема встали торчком.

– Что не так? Удивлен?

– Почти ожидал, что поедем сразу, сэр.

– Ехать сразу – безумие.

– Не могу не согласиться, сэр. Думал, что именно такую ошибку мы и совершим.

Маркус пожал плечами и направился к лошадям. Ему не давала покоя мысль, что, будь он один, двинул бы в бухту.

Заночевали в зеленой дубовой рощице, где привязали коней к затерянному в деревьях полуразрушенному алтарю, заросшему плющом. Поутру Маркус проглотил кусок вяленого козьего мяса и горсть мягких весенних горошин, еще не высыпавшихся из стручков. С запада Порте-Оливу окружала холмистая местность, с виду невинная, где под зеленой травой и вереском скрывались тут и там камни, готовые перевернуться под конскими копытами. Рассказывали, что король Старого Кабраля некогда затеял вторжение с этого берега в Биранкур и его конница полностью охромела, еще не вступив в бой. Маркус не очень-то верил в эту историю, хотя и не имел оснований считать ее неправдой.

За высокими и светлыми городскими стенами уже скрылось солнце, теперь они казались темнее. Поток людей в город и из города замедляли многочисленные попрошайки. Маркуса в Порте-Оливе уже знали, поэтому братия лжецов и воров к нему почти не приставала, словно воздух Порте-Оливы делал его соучастником страшных рассказов о больных младенцах и вывихнутых ногах, немедленно исцеляющихся, стоит зрителям отвернуться. Когда тебя обходят вниманием попрошайки, это значит, что ты стал гражданином Порте-Оливы. И хотя такая печать города обычно невидима, Маркус не мог не ощущать ее на себе.

Оставив позади мешанину из домов и стойл и преодолев сложную сеть улиц, он наконец проехал через ворота в городской стене и оказался внутри города.

Выходя из конюшни, услышал голос, которого не ожидал, – его окликали по имени. У поворота в мелкий проулок стоял длиннолицый человек с высокой копной жестких волос и смуглым лицом уроженца Пу'та. Простые бурые одежды, дорожный посох с потемневшей от прикосновений рукоятью. Впервые за много недель Маркус от души улыбнулся, сам того не заметив:

– Мастер Кит! Что вы здесь делаете?

– Честно говоря, надеялся вас отыскать, – ответил старый актер. – И Ярдем Хейн здесь! Рад вас снова видеть. Городская жизнь вроде идет вам на пользу? Кажется, я никогда не видел вас в таком добром здравии.

– Кит подразумевает – настолько растолстевшим, – добавил Маркус.

– Знаю, что тут подразумевалось, – буркнул Ярдем, изображая неудовольствие, однако тут же расплылся в широкой собачьей улыбке. – Я не ожидал, что труппа вернется так скоро.

Мастер Кит ответил не сразу:

– Труппа не здесь. Я путешествую сам по себе. Надеюсь с вами поговорить, Маркус. Однако, если у вас с Ярдемом дела, не хотелось бы мешать.

Маркус взглянул на Ярдема. По наклону головы он понял, что тралгут слышал то же, что и он. Кит просит о беседе без свидетелей, даже без ближайшего помощника.

Ярдем пожал плечами:

– Пойду к магистре, доложу о делах.

– Не будете ли вы так добры не упоминать обо мне? – спросил Кит.

Ярдем настороженно вскинул уши. Маркус коротко кивнул.

– Как скажете, – бросил Ярдем. – Я буду в конторе, сэр.

– Я скоро, – ответил Маркус. – Только узнаю, что тут за тайны у Кита.

Выбранная Китом харчевня стояла в соляном квартале, на краю площади – узкой, с торчащим в центре высохшим фонтаном, который при диаметре не более человеческого роста казался слишком крупным для такого пространства. Вокруг с воркованием расхаживали и сыпали помет голуби. Маркус и Кит уселись на скамью. Темноволосая и темноглазая женщина из первокровных, с пурпурным родимым пятном на всю шею, подала им кружки с крепким сидром. Некоторое время говорили о труппе: Сандр, Смитт и Шершень. Микель и Кэри, Чарлит Соон и новый актер, найденный в Порте-Оливе накануне отъезда на север. Обычные новости и болтовня, за которыми Маркусу мерещился страх.

Когда Кит замолчал на миг дольше обычного, Маркус решил спросить напрямик:

– В труппе что-нибудь произошло?

– Потеря одного актера. Надеюсь, не более того. На мой взгляд, труппа очень талантлива и без меня у них больше шансов, чем у кого угодно другого.

– Однако вы от них ушли.

– Да. Не из прихоти. Для меня нашлось дело, в которое мне не хотелось бы их вмешивать. Даже лишиться Опал, и то было горько, хотя вина лежала на ней самой.

Маркус подался вперед. Они сидели недалеко от набережной, где Опал, главная актриса Кита и предательница Китрин, встретила свой последний час. Маркусу стало почти неловко, что он так едва помнит ее смерть, – в памяти осталось лишь то, что Опал погибла от его руки и что тело он сбросил в море сквозь отверстие в дамбе.

– Потому я вам и нужен? – спросил он. – Из-за чего-то, связанного с Опал?

– Нет, – ответил Кит. – Совсем нет.

Маркус кивнул:

– Тогда о каком деле вы говорите?

Старый актер засмеялся, однако смех вышел нерадостным. Темные мешки под глазами, кружка зажата в ладонях, будто руки ослабли от крайней усталости…

– Я пришел сюда из Кемниполя, чтобы с вами поговорить, а теперь не нахожу слов. Что ж, скажу так. Я отправляюсь по делу. Предвижу, что оно будет очень опасным. Может, я не выживу.

– Вы о чем, Кит?

– Насколько я вижу, некое… зло выпустили в мир. Мне не известен никто, кроме меня самого, кто способен ему противостоять. Чувство долга велит отправиться в путь, и по довольно сложным причинам мне лучше идти не одному. За годы странствий я встречал крайне мало людей, которых я счел бы пригодными для такой задачи, и вы один из них. Я был бы рад иметь такого спутника.

Словно в ответ, голуби разом поднялись в воздух – зашумели крылья, отливающие жемчужной белизной, в лицо ударил пропахший пометом воздух. Маркус отхлебнул сидра, давая себе лишний миг на обдумывание.

– Скорее всего, вы провели слишком много лет за разыгрыванием историй, и они теперь не дают вам покоя.

– Я был бы счастлив с вами согласиться, – вздохнул Кит. – Будь я безумцем, мир всего-навсего лишился бы одного человека. Однако я, насколько могу судить, не безумец.

– Безумцы чаще всего так и считают. Что за зло вы хотите победить?

– Подробности, боюсь, покажутся не менее безумными, – ответил мастер Кит. – И безопаснее было бы их не раскрывать. По крайней мере, раскрыть не сейчас. И не здесь. Однако, если вы согласитесь со мной пойти, я обещаю предоставить доказательство того, что как минимум часть моих слов – правда. Я отправляюсь на юг и затем на восток. Далеко на восток. Подозреваю, что путешествие будет рискованным, однако с вами было бы безопаснее.

– Готов порекомендовать телохранителей. Я только что лишил жалованья своих людей, которых рад бы сохранить, так что я знаю тех, чьи клинки жаждут дела за монеты. Сам я не могу никуда идти. Я при деле.

– Стало быть, вы по-прежнему рады служить Китрин и банку?

– Радость – это не то, ради чего служишь. Я просто служу.

– На какой срок у вас контракт?

– Я служу Китрин.

Кит сдвинул брови:

– Понимаю.

– Я могу найти вам хороших людей.

– Мне не нужны хорошие люди, мне нужны вы, – произнес Кит и рассмеялся. Несмотря на тревогу, смеялся он тепло. – Кажется, это совсем не то, что я подразумевал. Я очень хотел бы, чтобы вы согласились, Маркус. Мне не хочется вас заставлять.

– Вы и не сумели бы.

– Сумел бы, – ответил Кит. – И у меня большое искушение так поступить. Однако я считаю вас другом и предпочту этого не делать. Надеюсь, это для вас хоть что-нибудь да значит. Мне еще нужно кое-чем заняться перед дорогой, и я побуду сколько смогу поблизости – вдруг вы передумаете. Однако мне было бы спокойнее, если бы вы сохранили мое присутствие в тайне.

– За вами охотятся?

– Да.

Кит надолго приложился к кружке с сидром.

Женщина с родимым пятном подошла ближе и указала на кружки. Маркус покачал головой – пить больше не хотелось.

– Если вам нужна помощь, сделаю что можно – в те дни, когда я не нужен банку, – добавил Маркус. – Это большее, что могу обещать.

– Я это ценю.

Маркус помолчал мгновение, подыскивая слова. Не найдя, похлопал актера по плечу и, оставив рядом с ним полупустую кружку, вышел.

Короткий путь до конторы Маркус проделал медленно. С тех пор как началась его служба для Китрин бель-Саркур и ее банка, он ни разу не отказывался от работы. Пока он обходил конский навоз на улице и шагал мимо гвардейцев ее величества в зелено-золотых одеждах, ему впервые пришло в голову, что нынешняя служба может оказаться последней в его жизни.

Работа на банк не имеет никакого ощутимого завершения: это не крепость, которую надо охранять до конца лета или завоевывать до наступления осени. Его подчиненные здесь – не солдаты, а стражники. Порой даже не стражники, а личная охрана. Ломатели пальцев на службе у кредитора. Такая работа не кончается.

Он попробовал вообразить, как будет идти по этим же улицам через десятилетия. Волосы выпадут или поседеют. Суставы распухнут и будут болеть. Может, он найдет себе женщину, которая смирится с наплывами его раздражительности и с его воспоминаниями. Так можно дослужить до времени, когда он сделается совсем домашним, старым, привычным к уюту, превратится в пыльный памятник самому себе. Человек, некогда перевернувший целый мир, станет неприметной фигурой, в которой даже не заподозришь былого героизма. Будущее раскрылось настолько ясно, что казалось, лишь протяни руку, и тронешь старика за плечо.

Маркус даже остановился на миг и поднял взгляд к небу. Вот так чувствовал себя Канин Майс – посаженный в ящик за долги, погребенный на открытом воздухе. Это и есть смерть. Маркус едва не повернул обратно к мастеру Киту с его сидром и безумной миссией – лишь потому, что будущее, предложенное старым актером, отличалось от только что увиденного.

Однако это значило бросить Китрин. До конторы оставалось всего два-три переулка, и Маркус усилием воли заставил себе дошагать. Ярдем беспокойно топтался у дверей:

– Сэр?

– Все хорошо.

– Может, я что-нибудь…

– Нет, Ярдем. Ничего. Ничего, никогда и нигде.

Тралгут откинул уши назад. Маркус надеялся увидеть в его глазах гнев, или боль, или хоть что-нибудь помимо озабоченности, которая слишком уж смахивала на жалость.

– В последнее время наши дела идут хорошо, сэр. В банке все ладно. Отряду сейчас мало платят, но все стражники верны и неплохо обучены. Пыкк – не столько препятствие, сколько досадная помеха. Если посмотреть, куда мы пришли со времен Эллиса…

– Опять собираешься заводить байки про то, что моя душа имеет форму круга и я сейчас наверху, на пути вниз?

Заминка Ярдема означала «да».

– Нет, сэр, – ответил он.

Клара

К счастью, Джорею удалось уговорить Гедера Паллиако не привлекать к делу приятелей из Кешета, поэтому церемонию, которую решили проводить наутро после открытия сезона и огненного зрелища у Канла Даскеллина, назначили в главном храме. Правда, для всех должных приготовлений оставалось не так много времени. Клара устроила два обеда с леди Скестинин и один совместный для обеих семей. Лорд Скестинин прибыл только утром перед самой церемонией, ради этого бросив флот почти без присмотра. С ним приехал Барриат, а Викариан тоже получил особое позволение отвлечься от штудий, так что все сыновья Клары собрались вместе. Существовала даже вероятность, что им удастся обойтись без буйных выходок – если не ради Джорея, то ради Сабиги.

По правде говоря, если бы Джорей подыскивал себе невесту исключительно с целью заставить братьев прилично вести себя на празднестве, он и тогда бы не сумел сделать лучшего выбора. Клара понимала, что риск скандала и порицания, висящий над таким брачным союзом, только сплотит ее сыновей. Дай им невесту с безупречной репутацией, они неминуемо примутся ее поддразнивать и мгновенно увлекутся, так что насмешки перейдут всякие границы раньше, чем мальчики вообще задумаются о границах.

Элисия, впрочем, с извинениями сообщила, что не сможет приехать. Как ни странно было надеяться на то, что дочь больна, Клара все же предпочла поверить, что у Элисии и вправду кишечное расстройство. В конце концов, болезнь рано или поздно проходит, а стыд и вероломство по отношению к собственной семье преодолеть не так легко. Однако эту трудность пришлось оставить на потом – сейчас Кларе и без того хватало забот.

Храм сам по себе был великолепен.

Всю поверхность пола, составляющего гигантский круг, покрывал белый мрамор, выточенный поколения назад и отполированный временем до состояния водной глади. Над черно-зеленым алтарем, поставленным в центре, возвышался огромный сводчатый купол, арки которого по всей поверхности покрывала резьба в виде драконьих крыльев, обнимающих широкое светлое пространство. Клара заранее распорядилась доставить сюда цветущие, пока почти безлистные ветви вишневых деревьев из ее собственных садов, и теперь лепестки бутонов вбирали в себя белизну мраморных стен. На скамьях, стоящих по окружности храма, лежали шелковые подушки, цвета которых – красный, золотой, коричневый, черный, темно-синий – совпадали с гербовыми цветами семей, для которых предназначались скамьи. Впереди на почетных местах стояли кресла из кованой меди для семьи невесты и бронзовые – для семьи Клары. Серебряные кресла, покрытые серым и синим в честь дома Паллиако, предназначались для Гедера и принца Астера.

До церемонии оставались считаные часы. Шаги баронессы отдавались эхом, шуршала складками шелковистая парча одежд. Клара подошла к своему креслу и взглянула наверх, в огромные невидящие глаза дракона, устремленные на нее. Как и у других аристократов в высших придворных кругах, ее благочестие всегда было неким продолжением этикета. Бог существовал, поэтому считалось невежливым дремать под храмовые песнопения или почесываться во время жертвенного ритуала. Сейчас, при взгляде вверх, Клару переполнили разом печаль и надежда, и она простерла руки к дракону.

– Пусть они будут счастливы друг с другом! – произнесла она.

– Думаешь, не будут? – спросил Доусон из-за колонн напротив.

Сегодня он облачился в черное с золотом – цвета Бессмертного города. На фоне светлого камня сукно казалось богаче и темнее, словно ткань вырезали из полуночного неба. Клара улыбнулась мужу:

– Надеюсь, что их ждет счастье. Вот и все. А поскольку я бессильна, то и прибегаю к тому, что доступно бессильным.

– К молитве?

Клара протянула руки, словно показывая пример. Доусон сделал несколько шагов по мраморному полу, выходя из тени каменного дракона. Усталый, довольный. Красивый. Обняв жену за талию, он повернулся туда, куда она смотрела. Клара прильнула к его телу. Его руки были такими же сильными и надежными, как в тот далекий памятный день.

– Пусть они будут счастливы друг с другом, – повторил Доусон слова Клары.

Камень отозвался эхом. Молитва, конечно же, предназначалась не дракону или Богу: то было подношение жене, дань послушания.

– Помнишь, когда был наш черед здесь стоять?

– Помню, – ответила Клара. – Ну, частично. Я перед тем не раз хлебнула вина для храбрости и слегка перебрала.

– О да. Да, еще бы.

Клара склонилась к его лицу и спросила:

– Меня ждут?

– Да. Юнец Паллиако не знает, куда себя деть, да и Джорею пора готовиться.

Клара глубоко вздохнула и выпрямила спину:

– Веди меня к боевым шеренгам, муж мой.

Как и на любых весенних свадьбах в безветренную погоду, трапезу устроили в саду у храма. Приглашения гостям, выданные Кларой, исчислялись пятью сотнями, однако из-за скученности казалось, будто на празднование собралось не меньше тысячи. Рядом с узорчатым занавесом в фамильных цветах Скестининов, который по традиции привязали к ветвям деревьев, стояли в церемониальных клетках рабы из нескольких рас, поющие гимны в честь Антеи, Бога и возвращения весны. Джорея, в настороженности не отходившего от Гедера Паллиако, Клара обнаружила у одной такой клетки, где миниатюрная девочка-циннийка – тонкая и бледная, словно изваянная из карамельной нити, – усиленно распевала гордую, восторженную песнь на незнакомом Кларе языке.

Затруднение Клара распознала мгновенно. Дочь Канла Даскеллина, Санна, бросала ледяные взгляды на старшую дочь лорда Банниена, а Несин Пиреллин готова была залиться слезами. У Клары от неловкости заныло сердце – неужели и ей случалось вести себя так откровенно и недостойно? Она все-таки надеялась, что нет.

Не сказать чтобы вина лежала только на девушках. Роль женщины в придворной жизни всегда зависела исключительно от замужества, и в этом заключалась некоторая доля блага. Клара в свое время, раньше двадцатых именин, встала к алтарю в этом же храме и тем самым получила место при дворе, которое с тех пор не менялось. Она сделалась леди Каллиам, баронессой Остерлингских Урочищ, однако так же легко могла стать баронессой Нурнинг или попросту леди Мивекилли, женой графа Лоупорта. В любом случае ее положение и ранг были бы определены раз и навсегда, и внутри этих границ она была бы так же вольна устраивать жизнь по собственной прихоти, как и теперь. Без Доусона она все равно оставалась бы Кларой. Однако смысл этого был бы иным. Сейчас девушки смотрят на Гедера Паллиако и видят шансы на упорядоченную жизнь, статус и власть. Потому что их так научили – и потому что они правы.

Впрочем, это не дает им повода испортить праздник.

– Барон Эббингбау! – воскликнула Клара, устремляясь к Гедеру и беря его под руку. – Я вас всюду ищу. Ты не будешь против, дорогой, если я уведу от тебя лорда Паллиако?

– Пожалуйста, матушка, – ответил Джорей, выражая взглядом благодарность, которую не мог высказать вслух.

Клара улыбнулась и осторожно направила Гедера в сторону, стараясь увести его так, чтобы никто не заметил принужденности. Уютная ниша в стене храма вполне годилась для бесед, хотя Клара совершенно не представляла себе, о чем говорить. Одна из странностей Гедера Паллиако, о которой до сих пор никто не упоминал, состояла в том, как быстро он способен меняться и как разительны такие перемены. Прежде чем Гедер вместе с Джореем отправился воевать в Вольноградье, Клара слыхала о нем лишь отдаленно – как и о любом из тех, кто не входит в ближний придворный круг. После его возвращения, когда она танцевала с ним на празднестве в его честь, ошеломленный и растерянный Гедер глядел на все с изумлением ребенка, впервые в жизни видящего, как ведун превращает воду в песок. Затем он исчез на все лето – долгое, ужасное лето – и вернулся похудевшим, жестким и уверенным. Каким-то образом он узнал все о Фелии Маас и ее муже. Теперь, после зимы в новом поместье, у него наметился второй подбородок, а беспокойство окутывало его настолько плотно, что, казалось, иссушало кожу.

– Спасибо, леди Каллиам, – произнес Гедер, вытягивая шею и оглядываясь на знатных девушек то ли в надежде, что за ним побегут, то ли в ужасе от такой перспективы. Скорее всего, смешивалось то и другое. – Я не очень-то знаю, что делать в таких обстоятельствах.

– Порой доходит до неловкости, да?

– Барон без баронессы, – напряженно улыбнулся Гедер. – Раньше они меня и вовсе не замечали.

– Я уверена, что это не так, – произнесла Клара, хотя была совершенно уверена в обратном.

Гедер вдруг зацепился за что-то взглядом, глаза сощурились от радостного предвкушения. Клара обернулась, – оказывается, приехал сэр Алан Клинн.

Его лицо заливала такая бледность, что он казался почти призраком. Зрелище сообщников, казненных за предательство, обрушилось на него как болезнь, и выздоровления пока не предвиделось. Гедер воевал под начальством Клинна, и Клара знала, что между ними существовала какая-то вражда. Ей вдруг пришло на память, как она застала своего старшего сына Барриата, тогда еще семилетнего, за сожжением мотыльков. Невинность и жестокость – свойство мальчишек. То же Клара видела сейчас и в Паллиако и не могла не вспомнить, каково это – растить трех мальчиков.

– Извините, – пробормотал Гедер, высвобождая руку. – Давно хотел повидать кое-кого.

– Да, пожалуйста.

Гедер зашагал к Клинну, в его походке вдруг появилась пружинистость. Очень легкая походка. Клара наблюдала за ним со смесью сочувствия и ужаса. «Не завидую той женщине, которая его подцепит», – пронеслось в голове.

С противоположной стороны храма донеслись крики, затем низкий мужской возглас. Клара поспешила туда, опасаясь очередных осложнений. Небольшая толпа, начавшая собираться, разразилась одобрительными восклицаниями, затем над головами появилась Сабига Скестинин, которую кто-то держал на плечах. Платье ее напоминало цветом молодую весеннюю листву, заплетенные в косы волосы открывали лицо. Сабига, хохоча, крепко держалась за что-то, стараясь не упасть. Вновь послышался мужской возглас, глаза девушки тревожно распахнулись – она начала двигаться. Толпа не спешила расступаться, лишь следовала вплотную позади. Оказалось, что Барриат и Викариан бежали, неся на плечах свою будущую сестру, придерживая ее за щиколотки, чтобы не опрокинулась назад; Сабига для надежности ухватилась за густую черную шевелюру Барриата. На Барриате красовался морской мундир с эмблемой дома Скестинина на плече, в честь командующего. Викариан облачился в белые одежды священнослужителя, только без золотой цепи – символа принятия окончательного обета. Все трое с хохотом и ревом неслись через сад, изображая похищение невесты.

В груди у Клары потеплело от гордости и удовлетворения. Обдуманно ли ее сыновья пошли на такое, или их вел чистый инстинкт – в любом случае смысл деяния был ясен всем. «Девушка теперь принадлежит всей семье, не только Джорею. Она из Каллиамов, и слово против нее – это слово против нас». Клара заметила в толпе отблеск алых с золотом одежд: принц Астер смеялся со всеми, увлеченный общим весельем и обилием юных дам. Для полного совершенства недоставало лишь одного: чтобы рядом с Доусоном шел Симеон.

Церемония началась за час до заката. Доусон и Клара заняли свои кресла, лорд и леди Скестинин – свои. Затем уселись Гедер Паллиако и принц Астер, перешептываясь как школьники; после них медленно и торжественно в зал рядами вступили придворные Антеи. Кавалеры и дамы, которых Клара знала с детства, друзья и враги. Все аристократы двора – или почти все – пришли посмотреть, как сын Клары и дочь лорда Скестинина образуют новый союз.

Слушая песнопения священника, Клара закрыла глаза. Доусон взял ее за руку, и она взглянула на мужа, утирая слезы. Он, разумеется, сидел с сухими глазами, идеально представительный. Церемония действовала на него успокаивающе и вселяла уверенность – она ведь для того и предназначалась. Ритуал, призванный ограждать мир от хаоса. Когда настало время присоединиться к паре у алтаря, Клара исполнила все с большей грацией и уверенностью, чем на собственной свадьбе.

После финального благословения все вышли под вечернее небо. В воздухе веяло зябкой прохладой – зима, не до конца смирившаяся с собственным бессилием, тщилась о себе напомнить. Джорей и Сабига в карете уехали обратно в особняк. Утром девушка присоединится к завтраку вместе с сыновьями Клары, и у всей семьи начнется долгий, осторожный танец слов и жестов этикета, который со временем сделает реальностью сегодняшнее молчаливое заявление братьев. Сабига станет частью рода Каллиамов не только по имени, но и в силу подлинной принадлежности к семье. Времени на это хватит.

А нынче вечером будут долгие беседы в «Медвежьем братстве» и других, не таких многочисленных сообществах. Доусон и лорд Скестинин преподнесут праздничные дары своим друзьям и союзникам, упьются до умопомрачения и проспят все утро. Клара будет сторожить дом и следить, чтобы молодых не беспокоили и не смущали совсем уж развеселыми выходками.

Сейчас, стоя у дверей храма, она наблюдала за тем, как теснятся на улице кареты и паланкины и как лакеи из сотни знатных домов толкаются, сыплют проклятиями и пытаются исполнить повеления своих господ. К ней ненадолго подошла леди Скестинин, и они перемолвились о пустяках – об уходе зимы, о дамских платьях при дворе, о неизбежном кашле, который породило у всех огненное зрелище на празднестве Канла Даскеллина. Леди Скестинин не пыталась выразить благодарность, Клара не пыталась намекнуть, что благодарность необходима. Когда лорд Скестинин вернулся за женой, обе были удовлетворены тем, что понимают настрой друг друга. Так что с этой стороны все было хорошо.

Подъезжая к дому, Клара увидела зажженные фонари во дворе и всю домашнюю челядь – слуг и рабов – снаружи особняка, словно готовилось большое гулянье. С одной стороны, челядь была ее наемным войском, выставленным в дозор: никто не войдет в дом и не выйдет без ведома Клары. А кроме того, если слуги толпятся в аллеях и переходах, наблюдая за садами и окнами, то им некогда подслушивать у спальни Джорея и Сабиги. Ее сына и ее новой дочери.

Клара уселась в своей комнате за чашкой чая, к которой подали хлеб с медом. В голове бродили мысли о внуках. Да, разумеется, один уже есть – в некотором роде. Незаконный сын Сабиги уже умеет звать маму, умеет ползать. Ему неоткуда знать, что мама сегодня начала новую жизнь. Может, он даже и не знает родной матери. Вряд ли лорд Скестинин позволил Сабиге проводить время с ребенком, а тем более за ним ухаживать.

Клара зажгла трубку, взяла в руки вышивание и пообещала себе, что с утра попробует выяснить, в каких условиях живет мальчик. Теперь, когда Сабига стала частью ее семьи, Клара должна быть уверена, что о мальчике заботятся должным образом, в противном случае придется навсегда о нем забыть.

Раздался легкий стук в дверь, Клара откликнулась. Мажордом, успевший рассортировать подарки, принес составленный перечень. Клара взяла у него свиток. Лорд Банниен подарил двух меринов из своих конюшен и малую карету в геральдических цветах дома Каллиам. Лорд Бастин преподнес серебряную шкатулку с полуунцией пряности, которая, если верить его словам, стоила больше всех коней и карет лорда Банниена, вместе взятых. Даже Куртин Иссандриан принес в дар ручное зеркало из стеклянных мастерских Элассы, оправленное в серебро и с вензелем из имен новобрачных.

Для этого-то и предназначались свадьбы. Послужить поводом для любезности и щедрости. Дать прошлогодним врагам стать друзьями или, если не выйдет, хотя бы приветливыми знакомыми. Такое выстраивание связей и отношений составляло оборотную сторону битв и интриг. Так создавалась ткань цивилизации. То, что Доусон защищал с помощью традиций и ритуалов, Клара творила для себя из благодарственных посланий и изготовленных в чужой земле ручных зеркал. Обе стратегии были необходимы, обе в равной степени ценны.

Не дожидаясь возвращения Доусона домой, Клара легла в постель и тут же уснула. Из дремы, в которой ей снились мыши и крутящееся колесо, ее вывело прикосновение знакомой руки. Сон мало-помалу схлынул, комната вновь приняла знакомые очертания. Доусон сидел на краю постели, по-прежнему в праздничных черно-золотых одеждах. На миг Кларе показалось, что он не прочь отпраздновать событие известным ему способом, и неспешно улыбнулась при мысли о супружеских объятиях.

Отблеск свечи упал на лицо Доусона, высветив дорожки слез на щеках, и весь сон разом пропал. Клара села на постели:

– Что случилось?

Доусон покачал головой. От него пахло крепленым вином и табачным дымом. Мысли Клары метнулись к Джорею, к Сабиге. Слишком уж много печальных песен связывалось с бедами брачной ночи. Она потрясла мужа за плечо и развернула к себе; глаза их встретились.

– Любовь моя, – стараясь, чтобы голос не дрожал, произнесла Клара, – скажи мне, что случилось.

– Я старик и делаюсь все старше. У младшего сына теперь собственная семья, а от меня уходят друзья детства. Исчезают во тьме.

Несмотря на опьянение, печаль в его голосе была настоящей, и не вино было причиной расстроенных чувств, а наоборот – он пытался напиться для того, чтобы не чувствовать горя.

– Симеон? – спросила Клара.

Доусон ответил, и в голосе его звенела тоска:

– Король умер.

Китрин

На северо-востоке, в Наринландии, – серый каменный город Столлборн, центр морской торговли. На юго-востоке, в Гереце, – город Дэун с его собаками, светильниками и знаменитыми копями дартинов. На юге, в Элассе, – пятиградие Суддапала, заправляющее всей торговлей на Внутреннем море. В Нордкосте – Карс, некрополь драконов и Комме Медеан с его главной дирекцией банка. Недавно, в Вольноградье, – город Ванайи. А сейчас, в южной части Биранкура, – Порте-Олива. Филиалы Медеанского банка расходились в стороны по всему континенту, как спицы колеса.

Китрин, сидя за столом, водила пальцем по карте и раздумывала.

Сколько она себя помнила, ее жизнь протекала в Ванайях. Когда город погиб от пожара, с ним сгорело и ее прошлое. Улицы и каналы, на которых Китрин играла в детстве, погибли, как и почти все люди, которые их знали. Если она не сможет вспомнить, к югу или северу от рыночной площади шла некая улица, то это знание попросту перестанет существовать для мира: не будет способов выяснить, и, что еще хуже, не будет для этого причин.

Порте-Олива стала ее домом, потому что сюда ее забросила судьба. Филиал банка принадлежал Китрин – в той степени, в какой он не принадлежал Пыкк, – именно потому, что она сделала ставку в игре и выиграла. И еще потому, что магистр Иманиэль научил ее банковскому делу. Суддапал для нее – лишь город из чужих рассказов. Она никогда не бывала так далеко на востоке, никогда не видела города, составленного из пяти частей, на берегу океана. Никогда не слышала крики черных чаек и не наблюдала, как собираются вместе утопленцы под океанскими волнами. Однако она знала довольно много о том, как через Суддапал попадают на материк золото и пряности из Лионеи. Как волов Пу’та перевозят на огромных плоских баржах вдоль берега и продают на прибрежных рынках ниже города. Стоит ей посидеть неделю над книгами в конторе, она поймет логику функционирования Суддапала и влияющие на него силы лучше, чем любой из его уроженцев. У монет своя логика и свои законы, это она знала. Так что в некотором смысле она знала весь мир, любые его края, даже если никогда там не бывала.

Китрин обвела пальцем западное побережье. В Принсип-с’Аннальдэ нет филиала банка. Зато там родичи ее матери, чистокровной циннийки. Китрин о них знала лишь одно: когда ее, сироту-полукровку, хотели отдать им в семью, они отказали. Страдать из-за этого Китрин не собиралась – точно так же взрослый человек не вздумал бы страдать от отсутствия мизинца на ноге, если с рождения жил без него. Отказ родичей был для нее таким же фактом жизни, как цвет неба или ритм морского прибоя. Семья, кровные родичи живут вот здесь – Китрин постучала пальцем по карте, – но для нее смысла в этом не больше, чем если бы они сгорели в Ванайях.

А к северу оттуда – Нордкост. К западу от него Тонкое море и Наринландия, к востоку – Астерилхолд и имперская Антея. В Нордкосте находится центр банковской сети, которая затрагивает всю северную торговлю и простирает свою тень до теплых вод Внутреннего моря.

«Может, и будут доверять, если узнают тебя получше».

Что бы капитан ни говорил, банк ей доверять никогда не будет. Завоевать доверие владельцев – Китрин надеялась, что не только гипотетическое, – можно лишь одним способом: ее отчетами, отсылаемыми на север. Если бы там увидели, как она управляет филиалом, как соотносятся убытки и прибыль, как растет число контрактов, то владельцы поняли бы, как работает ее ум. Однако Китрин, связанная по рукам и ногам присутствием нотариуса, оказалась служанкой своей служанки, и способов освободиться не существовало.

Китрин страстно желала отослать Пыкк прочь. Если бы случилась какая-нибудь срочная нужда, важная необходимость присутствия в другом месте без ограничения количества средств в обороте – тогда у Пыкк, возможно, не осталось бы выбора и она передала бы дела в руки Китрин.

А еще лучше – если бы проснулся дракон, утащил Пыкк в море и скормил ее гигантскому крабу. Мечтать так мечтать.

Грезы прервал стук в уличную дверь. Встав из-за стола, Китрин оправила платье: главное для банкира – выглядеть так, будто ты занят совсем не тем, чем занят на деле. В ее случае это значило выглядеть так, будто ты хоть что-то значишь.

Стук повторился.

– Сейчас! – откликнулась Китрин.

Она откинула волосы назад – по давним словам Кэри и мастера Кита, выходило, что с такой прической она будет казаться старше, – и скрепила их шпильками. Взглянула на краски для лица, которыми пользовалась мало и лишь для того, чтобы зрительно прибавить себе возраст. Сегодня она не красилась, и если у магистры Китрин выдался день, в который она выглядела моложе обычного, то, может быть, это просто потому, что жизнь кажется ей прекрасной. Даже мысленные шутки выходили сейчас ерническими.

У порога ее ждала женщина в одежде цветов наместника. Светло-коричневый мех на лице, вплетенные в шкуру бусины в геральдических цветах города – зеленые и золотые. На шее медное ожерелье, подтверждающее статус посыльного.

– Магистра Китрин бель-Саркур?

– Это я.

Куртадамка поклонилась и протянула конверт из бумаги сливочного цвета, запечатанный воском с печатью наместника. По торжественности посланницы впору было заподозрить, что магистре вручают судьбу короля враждебной державы. Китрин взяла конверт двумя пальцами и сломала печать.

Магистре Китрин бель-Саркур, доверенному лицу и представителю Медеанского банка в Порте-Оливе, я, Идерриго Беллинд Сиден, волею ее королевского величества верховный наместник Порте-Оливы…

Китрин пробежала глазами страницу, не столько читая, сколько схватывая нужный смысл, будто снимая пенку с молока. Официальный ужин через месяц, в честь трехсотлетия основания города. Разумеется, до нынешнего города здесь стоял другой, а до него – предыдущий, и так вспять до эпохи драконов. В холмах за городом торчали руины стен, некогда высеченных из каменной породы и разрушившихся почти до основания. Однако триста лет назад кто-то подписал кусок бумаги, надрезал палец и оставил на странице кровавый оттиск, и теперь другим придется забивать свиней, пить молодое вино и произносить речи.

И конечно же, Китрин пойдет. Даже если ее конкурент и былой любовник Кахуар Эм тоже там окажется. Даже если вечер не принесет ничего, кроме скуки и раздражения. Она будет смеяться, болтать и вести себя так, словно у нее и вправду есть власть. Если этого не делать, кто-нибудь заметит, и тогда потускневшую иллюзию трудно будет восстановить.

– Спасибо, – кивнула Китрин. – Можете идти.

Куртадамка, отвесив поклон, зашагала прочь, звякая бусинами. Китрин хотела было подняться к себе и, может, даже накраситься наконец, однако передумала. В кофейне предстояла встреча, пустая формальность, которую лучше не пропускать. Девушка закрыла дверь и повернула ключ в замке.

Поразительно, как много можно узнать о состоянии города по улицам вокруг главного рынка. При взгляде на торговцев едой, стоящих по углам, поймешь, какие овощи и фрукты нынче уродились, а какие нет. Если снизилась преступность, на улицах будут кучи конского и воловьего навоза, пока магистраты Порте-Оливы не наберут новых узников. По количеству попрошаек, которых заносит в город с драконьей дороги, можно судить, ожидаются ли караваны издалека, или весь поток в воротах состоит из местных. Примерно так же ведун по запаху изо рта определяет состояние печени. Китрин такие умозаключения проделывала автоматически всю жизнь, с самого детства. Правда, теперь с ней не было магистра Иманиэля, к которому можно прибежать и поделиться выводами. Осталась лишь привычка наблюдать.

Пыкк в кофейне не обнаружилось. С одной стороны, такая удача означала, что несколько часов можно провести без этой несносной женщины и позаниматься делами банка, с другой – что все сделанное придется обсуждать с Пыкк позже. Вокруг мелькали знакомые лица. Маэстро Азанпур с улыбкой подмигнул Китрин глазом с бельмом.

– Минутку, – предупредил он и исчез в дальнем краю помещения.

Она знала, что через несколько мгновений он вернется с кружкой свежего кофе и чуть подслащенной медовой булочкой.

Китрин села, расположилась за столиком так, чтобы видеть площадь, и принялась ждать. Маэстро Азанпур принес ей именно то, что она предвкушала, привычно потрепал по плечу и медленно убрел обратно внутрь кофейни. Китрин пришло в голову, что он когда-нибудь умрет и кофейня изменится. Станет совсем другой, незнакомой. Интересно какой.

Когда появился тот, кого ждала Китрин, она сразу поняла: это он. Она никогда с ним не встречалась, лишь видела оставленные им в банке письма с деловыми предложениями. Сейчас он уверенно пересекал площадь. Для дартина его плечи были слишком массивными, глаза горели необычайно ярко. На кожаной куртке красовалась эмблема дракона, выведенная чернилами. Китрин дождалась, пока он подойдет, и указала место напротив. Дартин с грацией танцора сел и склонился вперед, опершись локтями о столик.

– Дарр Синлама, полагаю, – произнесла Китрин.

– Магистра бель-Саркур, – приветствовал ее дартин, склоняя голову.

– Я прочла ваши предложения. К сожалению, у банка нет опыта финансирования экспедиций, подобных вашей.

– Риск велик, без сомнения. Однако велика и выгода. Когда Сейлия Пелласиан обнаружила Солнечный храм, она вернулась домой с золотом и каменьями на сумму, которой хватило бы на сотню жизней. Саркик Пелласиан золота не нашел, зато его рисунки в старой библиотеке сейчас используются всеми для эмблем и гербов. Список этот огромен, магистра.

– И в нем нет никого из ныне живущих, – заметила Китрин.

– Пока нет, – с улыбкой согласился дартин. – Однако за последние десятилетия никто не осмелился на попытку. Историческое прошлое сочится из всех щелей. Драконы жили везде. Мы привязаны к дорогам и путешествуем лишь туда, куда ведет удобный путь. Строим там, где удобно строить. Однако наше удобство – для драконов ничто. Их дороги – по всему небу. Есть ли затерянные сокровища в Порте-Оливе? Нет. Люди строили один ярус поверх другого с незапамятных времен. А в Сухих Пустошах? Или на севере Биранкура, где нет драконьих дорог? Там никто не пытается копнуть глубже, чем вонзается в землю плуг. Я вырос в таких местах. Мы выходили на поле и выкапывали драконьи зубы. Когда я оттуда уезжал, у меня их было с десяток.

Речь была убедительна и произносилась с гладкостью хорошо отрепетированного монолога. Китрин покачала головой:

– Рассказ хороший, со смыслом. Однако…

Дартин подался вперед и положил перед ней какой-то предмет. Драконий зуб – изогнутый, длиной с ладонь. Острие неровное, в зазубринах, со стороны корня – разделенные промежутками крюкообразные выступы, которыми зуб крепился в массивной челюсти. Взяв его в руки, Китрин подивилась немалому весу.

– В мире полно скрытых вещей, – добавил дартин. – Больше, чем вы можете вообразить. И некоторые из них годятся не только на безделушки.

Китрин повертела огромный зуб в руках; мозг жгло как огнем. Ни царапин от инструментов мастера-камнереза, ни плоского следа от формы для отливки. Если он фальшивый, то ей этого никак не обнаружить. А если даже и настоящий, то мало ли зверей соответствующей величины. Интересно, как выглядели бивни Пыкк до того, как их удалили? Может, и этот клык – никакая не экзотика, а попросту бивень массивного йеммута.

А может, это зуб дракона.

– После падения драконов много чего исчезло, – продолжал дартин. Горящие глаза походили на пламенеющие свечи, сквозь веки при мигании становились видны кровеносные сосуды. – Что могло сгнить, уже сгнило, однако есть и то, что неподвластно времени. Дайте мне ссуду на повозки и лопаты, и я привезу вам сокровища, о которых человечество успело позабыть. Сокровища, которые оно видело лишь в мечтах.

Да, чуть не выпалила Китрин. Да, возьми ссуду и вытащи меня из этого города, давай добудем кучу денег, чтобы создать новый банк и выставить на улицу Комме Медеана с его Пыкк Устерхолл.

Вместо этого она отодвинула от себя драконий зуб. Красивая сказка. Несбыточный сон. Даже не будь Пыкк, преграждающей дорогу к сейфу, все равно для Китрин единственным ответом оставалось бы «нет». Дартин предлагал отчаянную игру, и тот факт, что Китрин к ней потянуло, говорил больше о состоянии ума Китрин, чем о деловых рисках.

Дарр Синлама насупился:

– Стало быть, нет?

– Нет, – покачала головой Китрин. – Кого-нибудь отыщете. Монолог у вас хороший, его логика увлечет любого, кто склонен увлекаться. Отлично подойдет аристократ, у которого денег больше, чем здравого смысла. Я руковожу банком. Мы зарабатываем деньги не на великодушных жестах и увлекательных приключениях.

– Сочувствую. Значит, считаете, что я мошенник? Пытаюсь сыграть на вашем доверии?

– Нет. Думаю, вы вполне искренни. Однако не стану вас презирать, если это не так.

Дартин кивнул и встал.

– Не выпьете ли кофе? – предложила Китрин.

– Нет, – мотнул он головой. – Спасибо, магистра. Буду искать аристократа, у которого денег больше, чем здравого смысла. Предпочтительно из тех, кого вы еще не обчистили.

В голосе слышалось раздражение. Неудивительно, ведь он надеялся на другой исход.

– Не забудьте драконий зуб, – ответила Китрин.

– Пусть останется у вас. Когда услышите, что я нашел кое-что получше, он вам обо мне напомнит.

– Что ж, спасибо, – произнесла Китрин, провожая его взглядом.

Путешествий вдали от драконьих дорог ей хватило с избытком в тот год, когда она, спасаясь от подступающей антейской армии, пробиралась сквозь снег и мерзлую грязь в повозке с сокровищами, на которые можно купить целый город. Тогда приключение не казалось таким уж захватывающим, однако чем больше проходило времени, тем большей теплотой отзывались воспоминания.

Китрин покончила с кофе и медовой булочкой, слизнула с пальцев глазурь, спрятала в сумку драконий зуб и отправилась к себе.

Дартин, разумеется, прав. О побочных тропах знают не только охотники за сокровищами, но и контрабандисты. Драконьи дороги покрывали изрядную часть континента – но всего лишь часть. Там, где их не было, люди селились мало. Дороги из драконьего нефрита пролегали и через леса, но не через дремучие, поскольку в дремучих вообще не торились пути. Лесорубам было проще добраться до урочища с возрастом сто-двести лет, чем забираться по бездорожью, по крестьянским тропам в чащобу к тысячелетним дубам – и к тому, что дремлет под их корнями. С драконьих дорог сворачивали только мечтатели и те, кому было что скрывать.

Китрин вспомнила утомительный путь в снежных заносах и тогдашних спутников. Мастер Кит и труппа актеров. Тимзин-караванщик с его проповедями за ужином. Торговец железом, вечно затевавший споры. Кэри, Микель, Шершень и Смитт. И Сандр, с которым она целовалась и едва не дошла до большего. И Опал. Если бы снегом не занесло перевал у Беллина, Китрин бы никогда не познакомилась с ними по-настоящему. Караван ушел бы напрямую в Карс, как и собирался, и не свернул бы с драконьей…

Сердце забилось чуть ли не раньше, чем она сообразила почему. План явился ей сам собой, будто его вычертили на внутренней стороне черепа, пряча за занавесом до последнего мига. Перед ней развернулось простое, очевидное, совершенно ясное решение проблемы Пыкк Устерхолл. Китрин остановилась посреди улицы и облегченно рассмеялась.

Контора не располагала помещением для нотариуса, поэтому Пыкк занимала квартиру через две улицы от банка, между второсортной баней и лавкой мясника. На двери из тяжелого дуба красовался чугунный дверной молоток в форме собачьей головы. Разгадывать символизм такого сочетания Китрин даже не пыталась. Голос Пыкк из-за двери звучал приглушенно и невнятно, но, как только выяснилось, что Китрин не сборщик налогов и не грабитель, засов лязгнул, и дверь со скрипом повернулась на кожаных петлях.

– Можно войти?

– Разумеется, магистра, – буркнула Пыкк, отступая на шаг.

Квартира если и уступала размером жилью Китрин, то не слишком. Зато стол был намного больше. Конторские книги лежали раскрытыми, недописанный отчет ждал продолжения. Китрин разглядела тщательно выведенные цифры и иные символы, записанные особым банковским шифром.

– Чему обязана такой честью?

– Отчетам. Когда они будут готовы к отправке?

Пыкк скрестила руки на груди:

– Видимо, через неделю. Максимум через две. Зачем тебе?

– Не хотите ли вы лично отвезти их в главную дирекцию? Побыть немного в Нордкосте? Я бы могла здесь присмотреть за делами, пока вас нет.

Лицо Пыкк, как и предполагала Китрин, исказилось презрительной усмешкой.

– Это вряд ли, магистра. Мне выданы четкие инструкции.

– Что ж, – заявила Китрин, протягивая нотариусу мягкий лист бумаги сливочного цвета. – Не говорите потом, что я не пыталась вас спасти.

Пыкк, нахмурившись, развернула бумагу и пробежала глазами текст. На лице проступили замешательство и недоверие.

– Ты приглашена на пир?

– Да, – подтвердила Китрин. – Придется вам идти вместо меня. А я повезу отчеты в Карс.

Доусон

В Кингшпиле началась траурная церемония. Симеон, король имперской Антеи, лежал на ложе из цветов – красных, желтых и оранжевых, – как на погребальном костре, неспособном поглотить тело. В золоченом доспехе отражались солнечные лучи, недвижное лицо было обращено к небу. Поодаль стояла антейская знать – аристократические дома Эстинфорд, Банниен, Фаскеллан, Броот, Верен, Каот, Паллиако, Скестинин, Даскеллин и десятки других: все, кто принес клятву верности старому другу Доусона много лет назад. Приличествующие случаю одежды, на голове траурное покрывало. Ветер рвал рукава Доусона и заглушал распевы священников, при безоблачном небе пахло дождем. Доусон склонил голову.

Он не помнил, как познакомился с Симеоном. Просто настал неповторимый миг первой встречи, повлекший за собой следующие, и два мальчика из благороднейших семейств Антеи стали неразлучны – дуэльные аллеи, дела чести, проделки и мимолетные интриги, крепящие дружбу. Теперь от счастливых воспоминаний, нахлынувших так некстати, на глаза наворачивались слезы. Однажды Доусон с Симеоном, оторвавшись от егерей и своры псов, вдвоем гнали оленя через лес, и, когда мимо чьего-то домика тот вынесся к крестьянскому огороду, они проскакали за ним по пятам, конями истоптав грядки с горохом и баклажанами до состояния зеленой жижи. Тогда это казалось забавой. Нелепой, задорной, радостной. Теперь один лишь Доусон будет помнить тот хохот и уморительную физиономию крестьянина, который, наскочив на них, обнаружил перед собой наследника престола, с ног до головы покрытого грязью и ошметками овощей.

То, что было общим воспоминанием, теперь принадлежит только Доусону. Навсегда. Даже если с кем-нибудь поделишься, то воссоздашь лишь рассказ, а не само событие. Разница не меньше, чем между жизнью и смертью, – разница между прожитым наяву и навеки застывшим в мертвой оболочке.

Симеон тогда был совсем юным, и благородным, и сильным. И уважал Доусона чуть ли не как более достойного – а для молодого человека нет ничего прекраснее, чем получать восхищение от того, кем восхищаешься сам. Затем восторг с неизбежностью ушел в прошлое, а теперь даже грезить о нем бессмысленно. Один мертв, другой стоит в траурном покрывале, развеваемом ветром у лица, и внимает священнослужителю на десяток лет старше покойного, бормочущему ритуальные слова и воздевающему руки к Богу. Дыхание короля остановилось. Кровь почернела и застыла в венах. Сердце, некогда способное любить и ненавидеть, обратилось в камень.

Священник зажег главный светильник, зазвонили колокола – вначале один, потом десяток, затем тысячи. Бронзовые языки разносили весть, которая ни для кого не была новой. «Все умирают, – вспомнил Доусон слова Симеона. – Даже короли». Он шагнул вперед. Церемониал четко предписывал, за какой из светлых ясеневых шестов под погребальным одром он должен взяться, кто из несущих тело короля встанет сзади Доусона, кто впереди. Барон оказался в более дальнем ряду, чем хотелось бы, однако и отсюда ему удалось увидеть, как юный Астер подошел к своему месту во главе процессии.

По лицу принца разливалась молочная бледность. Церемонию коронации, как велел обычай, над ним совершили непосредственно перед похоронами. Паллиако – кто бы сомневался – принял регентство. Великие мужи Антеи преклонили колена перед мальчиком-принцем, нынешним королем. Теперь венец из кованого серебра торчал на голове Астера так, будто вот-вот сползет на уши, однако шаг принца оставался четким и твердым. Умение Астера держаться по-взрослому было несомненным, хотя сейчас оно только подчеркивало его малый возраст. Гедер Паллиако, как подобает протектору, стоял за спиной Астера и выглядел куда менее царственно, чем юный принц.

Колокола разом смолкли, их сменил сухой стук погребального барабана. Доусон вместе с сотней одроносцев взялся за шест и поднял Симеона на плечи.

В королевской усыпальнице одр с другом детства Доусона оставили в темноте и закрыли снаружи каменные двери. Назначенные плакальщики заняли свои места у входа. В течение месяца они будут жить под открытым небом, поддерживая огонь в память о Симеоне и всех прежних королях.

Под звуки заключительной молитвы, которую читал священнослужитель, вокруг Доусона собралась семья. Клара встала справа, рядом с ней Барриат и Викариан. Слева стоял Джорей, обнимая Сабигу, так скоро сменившую подвенечное платье на траурное.

Прозвучал последний распев молитвы, смолк финальный звук барабана, и антейская знать устремилась к каретам.

– Как ни мало значат мои слова, я искренне сожалею, – произнес чей-то голос. Лорд Эшфорд в траурных одеждах стоял рядом, бледный, как все. – Я слыхал, король был прекрасный человек.

– Он был человек, – ответил Доусон. – С грехами и добродетелями. Мой король и мой друг.

Эшфорд кивнул:

– Мои соболезнования.

– Теперь, когда Паллиако стал регентом, вам предстоит аудиенция с ним, – продолжил Доусон.

– Именно так.

– Он просил, чтобы я присутствовал.

– Буду ждать с нетерпением. Слишком уж задержались мы с этим делом, пора дать ему четкое начало.

«Четкого начала не бывает, – хотел было сказать Доусон. – Как не бывает и четкого завершения. Все строится так же, как Кемниполь. Под верхним слоем лежит другой, еще ниже третий, и так до бесконечности, пока на самом дне не упремся в кости мира. Даже утерянное и забытое маячит где-то в глубине, делая нас такими, какие мы есть».

– Да, – вместо этого ответил он.

* * *

По стенам залы висели вышитые шелком ковры, воздух подогревался углем и благовониями. Королевские гвардейцы в присутствии Гедера Паллиако стояли вдоль стен так же бесстрастно, как раньше в присутствии Симеона. И Гедер казался почти подходящим для новой роли. Портные облачили его в шитый золотом бархат, голову охватывал тонкий золотой венец, с которым он выглядел чуть ли не достойно. Пока что костюм слегка смахивал на маскарадный, но время и привычка сделают свое дело, да и Гедер войдет в образ.

Лорд Эшфорд, сцепив руки за спиной, стоя ждал, пока лорд-регент Антеи опустится на сиденье, и Доусон задался вопросом, знает ли Гедер о том, что другим не дозволено сидеть, когда регент стоит.

Досада снедала Доусона не из-за того, что на встречу, планировавшуюся как частная аудиенция, приглашены и другие люди: все-таки это первый прием, устроенный регентом в новой должности. В Ванайях Гедер показал себя удобным орудием, и какие бы загадочные трюки он ни провернул в связи с делом Мааса, они спасли как минимум Астера, а то и все королевство. Лорд Терниган и лорд Скестинин присутствовали здесь по праву. Барон Даникка лорд Каот и лорд Банниен из Эстинфорда вызывали больше вопросов, но они всего лишь олицетворяли ожидаемые сдвиги в придворной расстановке сил. Нет, раздражение Доусона вызывал последний из приглашенных Гедером Паллиако.

– Лорд Каллиам, – с поклоном произнес жрец.

Месяцы, проведенные в Кемниполе, почти не согнали с него пустынную пыль, он по-прежнему имел вид козопаса из глухоманей Кешета – каковым, вероятно, и родился. В торжественной зале этот прирученный Гедером сектант выглядел не более уместно, чем Доусон в свином хлеву.

– Мэтр Басрахип, – ответил барон без малейшего поклона, идеально ледяным голосом. – Удивлен вашим присутствием. Я считал, что нас созвали обсуждать государственные дела.

– Ничего-ничего, – вмешался Гедер. – Это я его пригласил.

Доусон промолчал. Слова, годные для равных, теперь не всегда годились для Гедера Паллиако. Поэтому барон лишь кивнул.

– Что ж, – начал Гедер, теребя рукав, – давайте приступим. Пожалуйста, садитесь. Все.

Эшфорд не сводил глаз с Паллиако и выжидал, поставив себе целью сесть ни мгновением раньше регента. Басрахип остался стоять у задней стены, слегка склонив голову, как отрок в молчаливой молитве. Доусон слегка успокоился. Пусть чужеземному жрецу и не место на таком приеме, но он хотя бы держится как слуга. Прочие аристократы Антеи с великолепной холодностью смотрели сквозь Басрахипа, будто его здесь нет вовсе.

– Лорд Эшфорд, – окликнул посла Гедер, наклонясь вперед и опершись локтями о стол. – Вы просили об аудиенции, и причина, полагаю, нам всем известна. Не желаете ли высказаться?

– Благодарю, милорд регент. – Эшфорд мгновение помедлил, собираясь с мыслями, и обвел взглядом сидящих за столом. – Нам всем отлично известна вина Фелдина Мааса. Король Леккан просил заверить вас, что он не знал о готовящемся заговоре, а если бы узнал, противодействовал бы ему как мог. Намерение убить принца Астера было и остается преступным, и от имени Астерилхолда я прошу дать нам время расследовать заговор своими силами.

Терниган со значением кашлянул, Гедер ответил ему кивком. Это значило, что обсуждение открыто и будет идти до тех пор, пока Гедер его не закроет. Доусон сомневался, знает ли об этом сам юнец. Дворцовый протокол ему наверняка зачитывали, но сколько из этого новый регент запомнил, неизвестно.

– Виновные должны быть обязательно наказаны, – начал Терниган. – Астерилхолд вечно пытается прикрыть своих.

– Еще бы не пытался, – встрял Банниен. – Никакой король не станет сговариваться с чужеземцами против собственных вельмож. Леккан не просидел бы на троне так долго, если бы позволял раздоры при дворе.

– Прошу прощения, – вмешался Эшфорд. – Если бы он позволял вторжения и войны, было бы не лучше. Военные действия так же невыгодны Астерилхолду, как и Антее. Речь ведь не о мелком столкновении на клочке бросовой земли. Вам нужны заговорщики? Не покушайтесь на нашу границу, и его величество отдаст их в руки правосудия. Но если вы нарушите суверенитет Астерилхолда, это совсем другое дело.

– Погодите, – прервал его лорд Скестинин. – Вы сказали, отдаст в руки правосудия. О правосудии какой страны идет речь?

Эшфорд кивнул и предупреждающе повел пальцем.

– Мы не можем отдавать вельмож Астерилхолда под суд другого государства, – заявил он.

Атмосфера взорвалась, голоса зазвенели один громче другого, каждый пытался перекричать соседа. Не раскрывали рта лишь Доусон и Гедер: регент сидел нахмуренный, со злобной гримасой. Он никого не пытался слушать – пожалуй, что и к лучшему, поскольку обсуждение стремительно скатывалось в хаос.

«Вели всем замолчать! – мысленно рявкнул на юнца Доусон. – Призови к порядку!»

Вместо этого Паллиако положил ладони на стол и уперся в них подбородком. Доусон, к горлу которого подкатил комок от отвращения, крикнул:

– Что за ребячество? До чего мы дошли? Перебранки, ссоры, оскорбления! Тело моего короля не успело остыть в склепе, а мы кидаемся в драку! – Голос ревел, как буря, горло вибрировало от натуги. – Эшфорд, не пытайтесь нам рассказывать сказки. Огласите, какие условия ставит король Леккан.

– Не надо, – заявил Гедер, не отрывая подбородка от сложенных рук, отчего голова подпрыгивала над столом, как игрушечная лодка на волнах. – Мне неинтересно, что там за условия. Они мне пока не нужны.

– Милорд регент?.. – переспросил Эшфорд.

Гедер выпрямился.

– Нам нужно знать условия, – начал было Терниган, но под взглядом Гедера мгновенно смолк.

– Лорд Эшфорд, было ли вам известно о заговоре против Астера?

– Нет, – ответил Эшфорд.

Глаза Гедера дернулись в сторону и затем обратно. Доусон видел, как Паллиако побледнел и тут же побагровел, дыхание его участилось, будто при беге. В попытке уяснить причину такой перемены Доусон оглядел залу – ничего лишнего, только стражники в карауле да жрец со своими молитвами.

– Знал ли о заговоре король Леккан?

– Нет.

На этот раз Доусон увидел. Мелочь, почти незаметное движение: сразу после ответа лорда Эшфорда жрец повел широкой головой – «нет». Доусон чуть не задохнулся от неожиданности. Лорд-регент Антеи слушается указаний чужеземного жреца!

Гедер вновь заговорил, в голосе звенели лед и ярость, однако Доусон его почти не слышал.

– Вы только что солгали мне дважды, милорд посол. Если это повторится, я отправлю ваши руки в Астерилхолд уложенными в ларец. Вы меня поняли?

Впервые за все время, в течение которого Доусон знал Эшфорда, посол Астерилхолда не нашелся с ответом. Рот раскрывался, как у игрушки в руках кукольника, из горла не вырывалось ни звука. Зато Гедер наконец обрел голос и не думал умолкать.

– Вы забываете, с кем говорите. Я единственный, кто знает о деле всю правду. Это я остановил Мааса. Никто другой. Я один.

Эшфорд судорожно облизнул губы, будто у него вдруг пересохло во рту:

– Лорд Паллиако…

– Вы считаете меня глупцом? – продолжал Гедер. – Думаете, я буду здесь сидеть, улыбаться и обещать мир, пока вы пытаетесь убивать моих друзей?

– Я не знаю, что у вас за сведения, – выдавил Эшфорд, усиленно стараясь овладеть собой. – И не знаю откуда.

– Вот видите, на этот раз правда.

– Однако я вас уверяю! Клянусь вам! Астерилхолд и не думал покушаться на жизнь юного принца.

И вновь быстрый взгляд и неуловимое отрицательное движение жреца. Доусона тянуло взвиться на ноги, но он словно прирос к стулу. Гедер внешне стал спокойнее, лишь глаза из-под тяжелых век смотрели мрачно и беспощадно. Он заговорил, и слова прозвучали почти по-домашнему.

– Я не позволю над собой смеяться. – Гедер обернулся к капитану гвардейцев. – Возьмите лорда Эшфорда под стражу. Я желаю, чтобы к наступлению ночи палач отрубил ему кисти рук и приготовил их к отправке в Астерилхолд.

Спокойное лицо капитана дрогнуло лишь на мгновение, затем он отдал честь регенту. Эшфорд уже вскочил на ноги, забыв про этикет.

– Вы с ума сошли? – крикнул он. – Да кто вы такой? Так не делается! Я посол!

Капитан гвардейцев положил ему руку на плечо:

– Пройдемте со мной, милорд.

– Вы не смеете так поступать! – прокричал в ужасе Эшфорд.

– Смею, – ответил Гедер.

Сопротивлялся Эшфорд недолго. Когда двери за ним закрылись, вельможи Антеи обменялись взглядами. Долгое время никто не решался заговорить.

– Милорды! – объявил Гедер Паллиако, лорд-регент имперской Антеи. – Мы вступили в войну.

* * *

Доусон сидел на кушетке, поскрипывающей кожаной обивкой. Джорей и Барриат расположились в креслах напротив него, любимая охотничья собака скулила у ноги хозяина, тычась влажным носом ему в ладонь.

– Он ведь оказался прав тогда, – заметил Барриат. – Тогда, с Фелдином Маасом. Все сказал верно. Он откуда-то все знает. Может… может, и сейчас не ошибся? Джорей, ты ведь с ним служил.

– Да, – откликнулся Джорей, и ужас в его голосе был вполне красноречив.

– Неужели все наша вина? – произнес Доусон. – Сам не верю, что мы такое сотворили.

– Не одни мы, – возразил Барриат. – Если Паллиако прав…

– Я не войну имею в виду. И даже не нарушение неприкосновенности посла. Он не более чем грубиян и напыщенный осел. Я не о том.

– Тогда о чем же? – спросил Джорей.

Доусон вновь вспомнил, как огромный жрец под взглядом Паллиако чуть отвел голову влево, потом вправо. Никаких сомнений: жрец диктовал Паллиако, как поступить, и Гедер делал как велено. Симеон умер, а Рассеченный Престол усилиями Доусона и союзников отдан в руки религиозного фанатика, который даже не является подданным короны. От этой мысли к горлу подкатывала тошнота. Если утром после сна вдруг обнаружилось бы, что вместо воздуха теперь море и вместо птиц летают рыбы, то и тогда не было бы так страшно. Все не на своем месте. А теперь должный порядок в королевстве разодран в клочья.

– Мы должны все исправить, – сказал Доусон. – Надо все наладить заново.

В дверь поскреблись, приоткрылась щель, в комнату просунулось испуганное лицо лакея.

– К вам пришли, милорд, – доложил он.

– Я никого не принимаю, – бросил Доусон.

– Там лорд-регент Паллиако, милорд, – пояснил лакей.

У Доусона перехватило дыхание.

– Проводи… проводи его сюда.

– Нам уйти? – спросил Барриат.

– Нет, – ответил Доусон, хотя правильнее, видимо, было бы сказать «да». Сейчас хотелось, чтобы семья была рядом.

Гедер пришел все в том же бархатном с золотом одеянии, разве что без венца на голове. Выглядел совсем по-прежнему – невысокий, полноватый, с неуверенной улыбкой, которой словно бы заранее извинялся за все сразу.

– Лорд Каллиам, – приветственно кивнул он. – Спасибо, что приняли меня. Джорей, Барриат, рад вас видеть. Надеюсь, Сабига здорова?

– С ней все в порядке, милорд регент, – ответил Джорей.

Паллиако лишь махнул рукой:

– Гедер. Всегда можешь звать меня Гедер. Мы ведь друзья.

– Хорошо, – отозвался Джорей.

Паллиако сел, и Доусон вдруг обнаружил, что они с сыновьями не встали, когда он появился. А надо было.

– Я пришел просить об одолжении, – начал Паллиако. – Видите ли, я служил под командованием лорда Тернигана. И Алан Клинн служил, конечно, и другие. Все, что произошло в Ванайях, было ужасно. И я сам, хоть и неприятно это признавать, оказался не на высоте.

«Ты предал корону и память моего друга», – мысленно ответил ему Доусон.

– Говоря проще, я ему не доверяю. Вы и ваша семья всегда были ко мне добры. Вы стали моим, так сказать, покровителем, когда я попал ко двору и не знал, как себя вести. Поэтому теперь, когда мне нужен верховный маршал, следовало бы назначить Тернигана хотя бы по той причине, что свежего опыта у него больше. Однако я предпочел бы вас.

Доусон подался вперед, голова кружилась.

Паллиако предал корону и королевство, вручил власть ничтожному козопасу, начал с Астерилхолдом войну, в которой погибнут тысячи людей по обе стороны границы, а теперь решил передать командование армией в руки Доусона. И преподносит это как просьбу оказать ему милость.

С минуту Доусон молчал и лишь потом нашелся с ответом:

– Милорд регент, я почту за честь.

Маркус

Некогда, столетия назад, вдоль обрыва кто-то соорудил низкую стену; неравномерно торчащие камни в лунном свете напоминали Маркусу костяшки пальцев. Он опустился на колени, одной рукой упираясь в скользкую от росы траву. В бухте, открывающейся внизу, стояли на якоре три судна, мелкодонные с парными мачтами, – более быстрые и маневренные, чем торговые суда с хорошей осадкой, вожделенная цель пиратов. В борту одного из кораблей виднелся след недавнего удара: новые доски, которыми залатали пробоину, за немногие недели еще не успели потемнеть.

На песке догорал костер для приготовления еды, рыжее пламя служило единственным источником тепла в весеннюю ночь. Со своего места Маркус насчитал с десяток обиталищ – крупнее палатки, мельче хижины, – разбросанных чуть выше линии прилива. Стало быть, обустроенный лагерь, это хорошо. И полдесятка кожаных лодок на берегу.

Ярдем Хейн, тихо хмыкнув, указал широкой ладонью на восток, где в сотне шагов от воды торчало высокое дерево. На границе нижней трети, у ствола, мерцал лунный отблеск на металле – явно часовой. Маркус указал в сторону кораблей. На ближайшем из них, высоко среди снастей, угадывалась темная фигура.

Ярдем поднял два пальца, вопросительно вскинув густые брови: «двое часовых?»

Маркус мотнул головой и выставил третий палец: «еще один».

Двоица молча сидела на неосвещенной стороне подъема; россыпь камней делала тени еще более глубокими. Луна неторопливо скользила по небу. Маркус указал на дальнее дерево, где одна из веток колыхалась под ветром чуть медленнее других. Ярдем бесшумно дернул ухом (серьги он перед разведкой всегда снимал). Маркус напоследок обвел бухту взглядом, запоминая расположение. Затем оба, отступив вниз по склону, исчезли в тени и направились на север, потом на запад. Заговорили лишь после того, как вдвойне покрыли безопасное для слов расстояние.

– Скольких насчитал? – спросил Маркус.

Ярдем в задумчивости сплюнул:

– Не более семидесяти, сэр.

– И я столько же.

Дорожка, которой они пробирались по узким прогалинам между деревьями, мало отличалась от оленьей тропы. Считаные недели – и здесь все покроет шелестящая летняя листва, однако сейчас шаги заглушались хорошо перепревшей лесной подстилкой и мягким весенним мхом. Лунный свет пробивался сюда лишь в виде слабых бликов, разбросанных под деревьями.

– Попробовать вернуться в город? – предложил Ярдем. – Набрать сотню людей, добыть корабль.

– Думаешь, Пыкк выложит столько денег?

– Можно у кого-нибудь занять.

Через подлесок проскочил зверек, удирая от Маркуса с Ярдемом как от огня.

– Дальняя от берега шхуна сидит в воде глубже остальных, – заметил Маркус.

– Да.

– Если атаковать кораблем с моря, нас увидят. Пока подойдем, все разбегутся.

Ярдем, зацепившись головой за низкую ветку, досадливо крякнул. Маркус глядел в ночную тьму, на деле ничего не видя. Ноги легко ступали по тропе, в голове вертелись возможные решения.

– Если мы нападем с земли, – продолжал он, – они отчалят и на прощанье помашут нам с моря. Если подстеречь их на берегу с тем отрядом, что у нас есть, у них будет численное и позиционное преимущество. Если терять время и набирать мечников и лучников, пираты могут и уйти.

– Дело непростое, сэр.

– Идеи есть?

– Собирать войско на честную войну.

Маркус невесело усмехнулся.

Отряд стоял лагерем без огней, однако голоса и запах еды разносились и в темноте. Здесь собрались полсотни людей нескольких рас – куртадамы, покрытые выдровым мехом, черно-хитиновые тимзины, первокровные. Даже с полдесятка бронзовочешуйчатых ясурутов – этих Маркусу повезло перехватить в последний миг, когда у них сорвалась сделка по охране богатого дома. Такое разнообразие не прибавляло спокойствия в лагере, однако расовых оскорблений здесь избегали – куртадамов не называли звякалками, тимзинов – тараканами, а ясурутов – медяками. И никто не произнес ни слова в адрес первокровного, когда тот решал, кому копать нужник.

А главное, такая смесь давала Маркусу простор для действий.

Ахариэля Аккабриана, одного из первых стражников банка в Порте-Оливе, Маркус взял на службу еще в те времена, когда филиал Медеанского банка был рискованной картой в отчаянной игре с минимумом выигрышных шансов. Шкура куртадама уже начала седеть, особенно вокруг рта и на спине, зато вместо стеклянных бусин в ней красовались серебряные. Маркус, всунувшись в палатку, застал Ахариэля сидящим на тюфяке. И хотя глаза были заспанные, голос куртадама звучал бодро:

– Капитан Вестер. Ярдем.

– Прости, что разбудили, – начал Ярдем.

– Ахариэль, – сразу приступил к делу Маркус, – долго ли ты можешь продержаться в море?

– Я сам? Или люди вроде меня?

– Куртадамы.

– Сколько угодно.

– Без хвастовства. На дворе не лето, вода холодная. Сколько?

Ахариэль широко зевнул и помотал головой, так что зазвякали бусины.

– Капитан, нас драконы сделали водными. Дольше в воде продержатся только утопленцы. И в больший холод. Правда, в бою от утопленцев никакого проку.

Маркус прикрыл веки, вызывая в памяти бухту. Корабли на якоре, жилье, кожаные лодки, тлеющие угли костра. Куртадамов у него одиннадцать вместе с Ахариэлем. Если послать их в воду, останется чуть больше тридцати человек. Вдвое меньше, чем пиратов. Маркус закусил губу и взглянул на Ярдема. Лицо помощника, освещенное единственной свечой, выглядело безмятежным.

– День, когда ты сбросишь меня в ров и примешь отряд?..

– Не сегодня, сэр, – ответил Ярдем.

– Опасался это услышать. Что ж, дело за малым. Ахариэль, тебе понадобятся ножи.

* * *

Маркус скакал верхом к западу, с мечом у пояса и со щитом за спиной. От солнца, встающего позади, падала на землю исполинская тень – гигантский двойник всадника. Слева сверкало золотой поверхностью море. Дерево с часовым едва маячило в пределах видимости. Бедолаге, торчащему на нем, солнце в эту минуту слепит глаза. Главное, чтобы он все-таки не проглядел отряд. Если внезапное нападение удастся по-настоящему, вся затея пойдет прахом. Бог с его чувством юмора, как отчего-то казалось Маркусу, вполне мог такое устроить.

– Рассредоточьтесь, – скомандовал он тем, кто скакал сзади. – Шире строй. Пусть думают, что нас больше.

Зазвучали голоса, команду передавали от одного к другому. Теперь все зависело от времени и точности. При свете ландшафт выглядел по-другому, бухта уже не казалась такой далекой, как ночью. Маркус привстал на стременах.

– Давай-давай, – приговаривал он. – Смотри, повернись сюда, смотри. Мы здесь, здесь.

Широкая ветвь колыхнулась. Листья сверкнули ярче чистейшего золота. Протрубил рог.

– Вовремя, – пророкотал Ярдем.

– Именно, – откликнулся Маркус.

Он мысленно представил себе, как моряки мечутся по лагерю, хватают вещи, бегут к лодкам. Молча сосчитав десять вздохов, он перебросил щит вперед и выхватил меч.

– Вперед! – скомандовал он. – Пора!

За поворотом, ведущим к бухте, их встретил шквал стрел. Маркус крикнул, его бойцы подхватили клич. На дальнем конце узкой песчаной полосы стояли с десяток лучников, метали стрелы перед тем, как прыгнуть в стоящую наготове кожаную лодку и устремиться к кораблям и дальше в море. Остальные лодки с десятками бойцов, способных уничтожить отряд Маркуса, уже отчалили, моряки вовсю налегали на весла.

Первая лодка, отдалившаяся от берега на пару десятков локтей, начала уходить под воду.

В сверкающих волнах, почти невидимые из-за солнечных бликов, одиннадцать куртадамов длинными ножами резали днища кожаных лодок.

Маркус придержал коня и дал знак своим лучникам занять прибрежную полосу. Ясуруты с бешеными криками уже налетели на пиратов у последней лодки. На кораблях заметались несколько человек, вглядываясь в происходящее на берегу и в прибрежной воде. Первая лодка уже утонула, вторая еще держалась на волнах – моряки исступленно вычерпывали воду кто шлемом, кто голыми руками. Грести, правда, было некому, так что далеко не уплывут.

Маркус сделал знак своим стрелкам, те подняли луки.

– Сдавайтесь сразу, останетесь целы! – прокричал он пиратам, перекрывая шум прибоя. – Попытка к бегству – смерть! Выбирайте!

В полосе прибоя один моряк попытался-таки добраться до корабля. Маркус указал на него мечом, в воду обрушились три залпа стрел, и тело перестало двигаться. Как по команде, в этот миг над водой показались черные головы Ахариэля и остальных куртадамов, выстроившихся в волнах почти ровной линией между кораблями и тонущими лодками. В руках засверкали поднятые ножи, как ощеренные зубы океанского монстра.

– Бросайте оружие в воду, – крикнул Маркус пиратам. – Не осложняйте дело.

Моряки, мокрые и угрюмые, потянулись на берег, бойцы Маркуса брали их по одному, связывали и сажали под бдительный присмотр.

– Пятьдесят восемь, – объявил Ярдем.

– Еще несколько на кораблях, – заметил Маркус. – И тот, утыканный стрелами.

– Стало быть, пятьдесят девять.

– Все равно превосходящие силы. Значительно превосходящие, – повторил Маркус и после паузы добавил: – Приукрасим побольше, когда будем рассказывать в харчевне.

На берег, пошатываясь, выбрался еще один: молодой, из первокровных, с заплетенной по кабральской моде бородкой и светло-зелеными глазами на худом остром лице. Шелковые одежды липли к телу, обрисовывая брюхо. Он походил на побывавшего в ручье котенка. Маркус пришпорил коня и подъехал к пленнику:

– Масео Риналь?

Пиратский капитан посмотрел на Маркуса с презрением, вполне заменившим утвердительный ответ.

– Тебя-то я и искал, – сообщил Маркус.

Пират пробормотал непристойность.

Кожаная палатка Маркуса стояла наверху склона; натянутая на рамы кожа отгораживала от ветра, если не от мух. Масео Риналь, провонявший морской водой, сидел на подушке, кутаясь в шерстяное одеяло. Маркус расположился за походным столом с хлебом и колбасками. Внизу в бухте, как на сцене перед зрителями, люди Маркуса разгружали сдавшееся на их милость судно, перетаскивали товар на берег и грузили в повозки.

– Ты напал не на тот корабль, – сообщил Маркус.

– А вы вообще не на того напали, – ответил Риналь неожиданно тонким голосом.

– Пять недель назад барк «Грозовран» шел на восток мимо Кабральского мыса. Не дошел. Сбился с курса и потонул, груз исчез. Ничего не напоминает?

– Я родич Сефана, короля Кабраля. Вы со своими магистратами ничего мне не сделаете, – заявил Риналь, вздернув подбородок. – Я требую соблюдения Карцедонской конвенции.

Маркус откусил кусок колбаски и медленно прожевал.

– Капитан Риналь, – сказал он наконец, упирая на каждый слог, – погляди на меня. Я что, похож на пешку при магистрате?

Подбородок остался вздернутым, однако в глазах пирата мелькнула растерянность.

– Я работаю на Медеанский банк. Он застраховал «Грозоврана». Когда ты выгружал оттуда ящики, ты воровал не у моряков-перевозчиков. И даже не у купцов-владельцев. Ты воровал у нас.

Лицо пирата посерело.

Кожаный полог с шумом распахнулся, у входа показался Ярдем, вновь нацепивший серьги.

– Что нового? – спросил Маркус.

– Товар соответствует грузовой декларации, – доложил Ярдем, старательно хмуря брови, чтобы поддержать репутацию грозного тралгута. (Маркус решил, что ради развлечения.) – Мы попали куда надо, сэр.

– Занимайся дальше.

Ярдем кивнул и вышел. Маркус откусил еще кусок колбаски.

– Мой родич король Сефан… – начал было Риналь.

– Меня зовут Маркус Вестер.

Риналь вытаращил глаза и осел на подушку.

– Стало быть, ты про меня слыхал, – кивнул Маркус. – И наверняка понимаешь, что разглагольствования о знатном родстве могут и не помочь. Твоя мать была мелкой служительницей при храме, которую подпоил опальный королевский дядюшка. Ты надеешься, что тебя это защитит. Но мне случалось убивать и королей.

– Королей?

– Ну, лишь одного, но принцип ты понял.

Риналь попытался заговорить, судорожно сглотнул и попытался еще раз:

– Что вы собираетесь делать?

– Получить обратно собственность банка, сколько ее осталось. Вряд ли этим покроется ущерб, но надо же с чего-то начинать.

– А со мной что сделаете?

– Если не отдам тебя магистрату? Попробую наладить взаимопонимание.

Снизу, от берега, донесся шум – десятки голосов вопили от страха. Маркус кивнул пирату и вместе с ним вышел из палатки. Посреди волн горела дальняя шхуна: поднимался столб белого дыма, мачту лизали змеиные языки огня, видимые даже отсюда. Риналь вскрикнул, и словно в ответ поверх пламени взвились клубы черного дыма.

– Не волнуйся, – бросил Маркус. – Из кораблей мы сжигаем только один.

– Чтоб вам всем сдохнуть! – процедил Риналь без особой, впрочем, силы в голосе.

Маркус, схватив пирата за плечо и развернув, ввел его обратно в палатку.

– Если я тебя убью или сожгу все корабли, – объяснил он, – через год здесь появится такая же шайка, как и твоя. Вложения банка по-прежнему будут в опасности, ничего не изменится, мне придется снова приезжать и вести те же разговоры с кем-нибудь другим.

– Вы сожгли шхуну! Вы сожгли мой корабль!

– Не отвлекайся, – сказал Маркус, сажая Риналя на прежнее место.

Пират закрыл лицо руками. Маркус сделал два шага к походному столу и взял бумаги, которые приготовила для него Китрин. Он рассчитывал свысока бросить их к ногам пирата, однако тот сидел настолько потрясенный, что пришлось положить бумаги ему на колени.

– Это перечень кораблей, которые застрахованы банком Порте-Оливы. Если мне придется искать тебя еще раз, о сдаче в руки магистратов ты будешь мечтать как о большом счастье.

Ветер успел сменить направление, палатка наполнилась запахом горелой смолы, и колбаски уже не казались такими вкусными. Кожаные стены надувались, как паруса. Риналь развернул бумаги:

– Если судно здесь не числится…

– Значит, мне до него нет дела.

– В этих водах ходят не только мои корабли. Если кто-нибудь из других…

– Убеди их.

Щеки Риналя слегка порозовели, потрясение схлынуло, вернулся былой гонор – правда, слегка ослабший. Голоса Маркусовых бойцов, доносящиеся снизу, сделались веселее, слышался смех. Где-то скрипела повозка. Пора было возвращаться.

– Поедешь с нами до Семмиса, – распорядился Маркус. – Оттуда недалеко пешком: успеешь добраться прежде, чем твои люди измучатся от жажды.

– Думаете, вы такой великий и непобедимый?! – прорвало наконец Риналя. – Думаете, вы лучше меня?! Да вы такой же!

Маркус, опершись о походный стол, взирал на пирата сверху вниз. Риналь прожил еще довольно мало. Несмотря на хвастовство и важные позы, он был из тех, кто ставит подножку пьяным в харчевнях и пристает к женщинам на улице. Он попросту неуправляемый юнец, который, вместо того чтобы повзрослеть, обзавелся кораблями и пошел в большой мир угрожать всем, от кого надеялся получить выгоду.

В голове Маркуса вертелся с десяток ответов. «Повтори эти слова, когда твою семью убьют у тебя на глазах». Или: «Стань взрослым мужчиной, пока у тебя есть шанс». Или: «Да, я лучше тебя, в бухте горит не мой корабль».

– Нам скоро ехать, – сказал он. – Я поставил караулы. Не пытайся уйти без нас.

В море двухмачтовую шхуну по-прежнему снедал огонь. Ревело пламя, рвались вверх клубы черного дыма, летели искры и тлеющие уголья, от которых шарахались кружащие над шхуной птицы. Маркус спустился по склону к выстроившимся у подножия повозкам, готовым двинуться к Порте-Оливе. В той, что отвели для раненых, сидел молодой куртадам с поврежденной рукой; ее, уже обритую, теперь перевязывали. Голая кожа выглядела такой же, как у первокровных.

Под куском просмоленной парусины лежал погибший моряк, остальные пираты сидели со связанными руками, мрачно выслушивая шуточки Маркусовых бойцов. Все как после обычного боя, только в этот раз почти обошлось без кровопролития. Влажный песок, с которого волны уже смыли все следы, был гладок. Мулы, не обращая внимания на смрад от пожара и веселый гомон бойцов, двинулись к дороге, таща за собой повозки с шелком и кованой бронзой. Запах соленой морской воды смешивался с запахом дыма.

На краю сознания Маркуса мелькнуло предвестие приближающейся тьмы. Нечто сродни похмелью после любого буйства, от битвы до кабацкой вечеринки. Азарт и яркость боя схлынули, в сознание вновь просачивался мир с его историей. После поражений бывало хуже, но даже при победе накатывал мрак. Маркус поспешил от него отгородиться. Еще предстояло кое-что сделать.

Ярдем стоял у передней повозки, рядом с ним юный цинна на взмыленной лошади. Гонец. При появлении Маркуса он спрыгнул с седла и повел коня в сторону, напоить.

– Что у нас? – спросил Маркус.

– Готовы двигаться к Порте-Оливе, сэр. Однако лучше, если обоз поведу я. Вы нужны магистре в конторе. Как можно скорее.

– Что случилось?

Ярдем красноречиво пожал плечами.

– Честная война, – ответил он.

Китрин

Отчеты дописаны и запечатаны, страницы наглухо сшиты, поверх слоя воска со всех сторон оттиснута печать Медеанского банка и личный знак Пыкк. При потраченных на дело усилиях Китрин ожидала большего. Четыре тонких тома в кожаном переплете. Отчет нотариуса обо всем, что происходит в банке Порте-Оливы, поместится в простую дорожную сумку. Настало время собираться в дорогу, а Китрин, сколько ни обдумывала поездку, так и не решила, как лучше путешествовать.

Скорость передачи информации – враг надежности. Ведун особым ритуалом может доставить простое сообщение из Порте-Оливы в Карс всего за два дня. Голубь долетит за пять дней, и надежность будет выше. Гонец на хорошем коне, преодолев равнины Биранкура с ночевками на почтовых станциях и постоялых дворах, за десять дней доберется до Сара-сюр-Мар, а затем еще за пять – кораблем до Карса, если не угодит в руки бандитам и не попадет в шторм. Караван – еще медленнее, но безопаснее. При желании на путь туда и обратно Китрин могла бы отвести несколько месяцев.

Ночами она подолгу просиживала в своей комнате над разложенной картой, не выпуская из рук драконий зуб и раздумывая, то ли задержаться в Сара-сюр-Мар и быть представленной двору королевы, то ли сесть на корабль в Порте-Оливе и по пути увидеть гавани Кабраля и Гереца, то ли самой переодеться гонцом и в одиночку совершить путешествие по огромному миру. Каждая новая выдумка казалась более приятной, более заманчивой, более осуществимой, чем предыдущая. Китрин выбрала золотую середину – поход с Маркусом и Ярдемом Хейном по драконьим дорогам. Небольшая группа будет двигаться быстрее, а грозные мечи и отсутствие перевозимых богатств помогут избежать неприятностей. Можно не везти с собой платья, краски для лица и парадные одеяния, нужные в Карсе, а взять кредитное письмо и купить все на месте.

Затем пришло известие о войне.

– Нет, – отрезал Маркус. – Только не по суше. На всех дорогах Нордкоста будут беженцы. На севере Биранкура тоже.

В пустой конторе сидели втроем: Маркус, Китрин и Пыкк. На меловой доске с расписанием караулов числились полдесятка имен, однако большинство стражников под командованием Ярдема сейчас охраняли обоз на пути в Семмис, а остальным Маркус велел подождать на улице. До Китрин долетали их голоса, слов было не различить. На полу лежала карта, в которую все вглядывались так, будто в надписях закодировано тайное послание. На юге – Биранкур в окружении более мелких королевств, выше и правее – Нордкост, глядящий на него сверху, как старший брат. А дальше – война.

– Морем тоже небезопасно, – изрекла Пыкк, цыкая зубами.

– Почему? – спросила Китрин.

– Мы только что сожгли шхуну до ватерлинии, – напомнил Маркус. – Не стоит приглашать пиратов кидаться на нас с местью прямо сразу.

Пыкк помрачнела, но удержалась от комментариев. Китрин ввела нотариуса в курс дела лишь после того, как Маркус вернулся с рассказом об успехе, и тем поставила ее в несуразное положение. Китрин, без ведома Пыкк предприняв действия от имени банка, при этом не вступала в официальные переговоры и не подписывала никаких бумаг. Ничто из содеянного не нарушало условий, ограничивающих ее полномочия. Дело не соответствовало уговору лишь по духу и намерению, зато убытки «Грозоврана» обещали быть возмещенными как минимум частично. Пыкк могла злиться только на способ, которым все провернули, но результат не позволял ей ни возмущаться, ни гордиться.

– По суше до Сара-сюр-Мар, дальше морем, – предложила Пыкк. – Получится и не лезть в кабральские воды, и держаться ближе к западу, там спокойнее.

– Наверное, так лучше всего, – согласился Маркус. – Правда, на середине пути не самые безопасные земли. Фермеров сейчас душат налогами, и в тех местах путники считаются или грабителями, или подходящими жертвами для грабежа.

– Так и есть, – подтвердила Пыкк скорее радостно, чем озабоченно. – Отчеты надо будет охранять.

– Большой караван не нужен, – вставила Китрин. – Вполне хватит Маркуса и Ярдема.

– Как бы не так! – заявила Пыкк.

– Это не вам решать, – возразил Маркус.

У йеммутки отвисли губы от удивления.

– Вы серьезно? А я только-только смирилась с мыслью, что вы не глупец. Кроме меня, подоплеку кто-нибудь видит? В прошлом году Нордкост чуть не встрял в новую войну за наследство. Король Тракиан еще толком не нагрел под собой трон. Теперь Астерилхолд, его сосед с самой длинной и самой незащищенной границей, выставляет армию против имперской Антеи.

– К чему вы клоните? – спросила Китрин.

– Ты собираешься тащить туда Маркуса Вестера? Который, как подсказывает мне память, в последнее свое посещение Нордкоста убил тамошнего короля?

– И передал корону в руки леди Тракиан, – добавил Маркус.

– А теперь, когда та корона на голове ее племянника, всякий решит, будто вы пришли забрать корону назад, – провозгласила Пыкк. – Будь я королем Нордкоста, у которого еще стоит в ушах звон мечей, и узнав, что вы снова нагрянули в мое королевство, я немедленно засадила бы вас в темницу. Просто на всякий случай. И косилась бы на любого, кто вас приволок в страну, причем совсем не на магистру.

– Ничего со мной не будет, – пообещал Маркус.

Пыкк вздернула брови, однако предпочла промолчать. С улицы донесся окрик, затем смех. Резкий стук в дверь – и на пороге возник Ярдем Хейн. Уши тралгута клонились вперед, что придавало ему вид внимательный и серьезный.

– Все на складе, сэр.

– Полный список есть?! – рявкнула Пыкк.

Ярдем пересек комнату и вручил ей пачку бумаг. Китрин по-прежнему разглядывала карту, в голове вертелись детали будущего путешествия. Внутренности почему-то сворачивались в комок. Краем глаза она видела, как Пыкк провела по списку большим пальцем, покрытым шрамами. Шорох перевернутой страницы походил на нетерпеливый вздох.

– Это не наш товар, – заявила Пыкк, тыча в список.

– Теперь наш, – ответил Маркус. – Он на нашем складе.

– Да неужели? А когда ближайший торговец из соляного квартала предъявит наместнику иск, вы магистрату так и заявите? Мол, мы забрали товар у пиратов и он теперь наш? Если у нас нет документов, подтверждающих право на товар, убирайте его с моего склада.

Китрин, прижав на карте палец к северному побережью, провела им от Нордкоста через Астерилхолд к Антее. Ей уже пришлось однажды спасаться от антейской армии. Антея тогда захватила Ванайи, и какой-то наместник-антеец сжег город. Теперь это вспомнят. Граница между Астерилхолдом и Антеей – река, текущая от южных болот в северное море; драконья дорога, как ворота в стене, пересекает ее лишь в одном месте. Море не поможет, оно тоже наверняка станет полем сражения. И когда из Астерилхолда, спасаясь от врага, двинутся на запад знать и купечество, то устремятся они не иначе как в Нордкост.

– Да, именно так, – продолжал Маркус. (Оказывается, Китрин пропустила часть разговора.) – Права на спасенное имущество – это тоже права.

– Вот когда под сделкой будет красоваться ваше имя, тогда и забирайте себе все наворованное, и в темнице сидите сами. А я…

– Мне нужно поговорить с капитаном, – перебила ее Китрин, на которую тут же обратились три пары глаз.

Пыкк и Маркус пылали гневом, лицо Ярдема, по обыкновению, ничего не выражало.

– С одним Маркусом, наедине. Будьте добры.

Пыкк издала звук, как при плевке, и направилась к двери. Походка враскачку придавала ей сходство с кораблем, болтающимся на высоких волнах. Ярдем кивнул, дернул ухом и вышел, прикрыв за собой дверь.

– Сущий кошмар, а не женщина, – выдохнул Маркус, кивая на дверь. – Нам ее прислали в наказание, не иначе.

– Скорее всего, – кивнула Китрин. – И это одна из причин, почему она права.

– Да не права она! Как только Риналь забрал груз…

– Права не про Риналя. Про Карс. Тебе туда нельзя.

Маркус скрестил руки на груди и оперся о высокий стол – единственное напоминание о былой мебели игорного дома. Лицо его было непроницаемо.

– Вот оно что, – произнес он.

– Я еду в Карс заручиться поддержкой Комме Медеана. Если со мной будет связано хоть что-нибудь скандальное, ничего не выйдет. А ты – Маркус Вестер. Тот самый, кто убил Короля-однодневку. Я об этом вечно забываю, потому что я с тобой знакома. И ты сам об этом никому не напоминаешь. А для остального мира, и особенно для королевского двора Нордкоста, услышать твое имя – значит вспомнить об армиях и убитых королях. Мне нужно, чтобы Комме Медеан проникся ко мне приязнью. Или уважением.

Маркус сжал губы так, что они побелели, от гнева пролегли морщины у рта. В затянувшемся молчании Китрин, замерев от страха, ожидала, что он откажется от службы. Бросит ее, бросит банк и всех остальных.

Затем он взглянул на нее и смягчился.

Где-то взвизгнул пес, мужской голос произнес проклятие. Маркус потер щеку, звук вышел как от шелеста песка по бумаге.

– Что ж… Надо ведь кому-то присматривать за Пыкк.

– Спасибо!

– Тебе все же понадобятся стражники. Вместо нас с Ярдемом нужны как минимум четверо. Вот такие мы великолепные.

Китрин улыбнулась, Маркус выдавил улыбку в ответ:

– Только… только пообещай мне, что с тобой все будет хорошо. Мне уже случалось терять людей в Нордкосте.

– Обещаю, – ответила она.

* * *

Несмотря на тщательно выстроенную репутацию крупной и влиятельной в Биранкуре персоны, Китрин бывала во внутренних землях не дальше прибрежных гор и хребта между Биранкуром и Вольноградьем, да и то зимой. Ей представлялось, что везде будет так же, как между городами Вольноградья: пологие холмы и каменистые равнины вперемешку с лесами и лугами, пусть и не покрытые сейчас ни грязью, ни снегом. И лишь когда остались позади окраинные домишки и огороды Порте-Оливы, Китрин впервые в жизни увидела широкую равнину и услышала пение травы.

Земля Биранкура упиралась в прямой, без единого холма горизонт; по равнине шла драконья дорога. Китрин поймала себя на том, что воображает дорогу как живое существо, которое позади нее складывается и подтягивает хвост, а впереди простирается все дальше, – спутник-змей, сопровождающий Китрин по травяному океану. Звук высоких трав, качающихся под ветром, казался похожим на шорох соломы, перетираемой в руках. Или будто проходишь под водопадом. Даже легчайшее дуновение ветра отдавало рокотом, и после третьего дня Китрин научилась различать в этом рокоте музыку: тембры и мелодии, флейты и барабаны, а однажды даже великое множество голосов, сливающихся в песнопении.

Деревенские домики и возделываемые поля появлялись впереди и таяли позади, словно видимые во сне. Китрин ожидала, что попадающиеся на пути люди будут принадлежать к новой, неведомой расе или разговаривать голосами, в которые вплетено спокойствие равнинных трав, однако встречные неизменно оказывались первокровными или циннами с лицом, обожженным солнцем, и с потемневшими мозолистыми ладонями. Люди выглядели знакомо, просто и обыденно – Китрин даже убеждала себя, что дело лишь в новизне и обилии впечатлений, из-за которых все вокруг кажется не вполне реальным. Когда нечто огромное, размером с половину коня, только черное и на вид влажное, с кинжалообразными зубами и невероятно узорчатым, похожим на цветок носом, скользнуло на дорогу впереди, лишь тревожный возглас стражника заставил ее поверить, что все происходит не во сне.

Несмотря на шутку, Маркус в итоге отправил с ней двоих первокровных – Барта и Коризена Маута. Если к ночи не попадалось ни постоялых дворов, ни гостиниц, то один из них заходил в траву с конем и водил его по кругу, создавая утоптанную площадку. Обходились без огня, хотя трава стояла сочная и влажная.

Китрин, подложив руку под голову, лежала в крошечной кожаной палатке, которая почти вплотную обступала тело и на удивление хорошо держала тепло. За день Китрин устала до дрожи, спину и ноги ломило от верховой езды. Ком в желудке казался старым другом, который нагрянул в самое неподходящее время и не дает уснуть. Она пыталась хотя бы имитировать сон – закрывала глаза каждый раз, как вспоминала об этом намерении, и тщетно пыталась не слушать стражников. А те судачили о Маркусе.

– Говорят, Спрингмер знал, что в войне он побеждает только благодаря капитану, – разглагольствовал Барт. – И запугал себя до полубезумия – мол, вдруг капитан переметнется к врагам. Поэтому Спрингмер после битвы за Эллис содрал мундиры с убитых воинов леди Тракиан, переодел своих бойцов и отправил их за семьей капитана. И велел держать его, пока жена и младенец сгорали живьем.

– Не младенец, – вставил Коризен Маут. – Девчонке было лет шесть или семь.

– Ну, жена и дочка, значит.

– Я лишь про то, что не младенец она. А как капитан понял, что все подстроено?

– Не знаю. Это уж после того, как леди Тракиан отправили в пыточную.

– Я слыхал, что вроде капитан все узнал и дальше просто подыгрывал. За год закончил войну, дал Спрингмеру выйти в короли и поверить, будто все сошло с рук, а там и порешил мерзавца.

– Может, и так. В бурдюке-то осталось что-нибудь?

Китрин услышала, как наливают вино. Стебли травы вокруг лагеря дрожали под ветром почти беззвучно. Китрин, поняв, что вновь лежит с открытыми глазами, сдвинула брови и с силой зажмурилась.

– Так или иначе, Спрингмер заделался королем Нордкоста и двинулся подчинять себе Карс. Сидит в палатке, пишет списки всех голов, какие рубить, и тут входит капитан и рассказывает, как узнал правду. А потом вдруг капитан появляется на людях весь в крови и с топором в руках. Идет в пыточную, рубит веревки на леди Тракиан и отдает ей корону, от которой еще не отлипли куски Спрингмера. Говорит, что корона теперь ее, коли надо. А потом… нету его нигде. Пропал из молвы. Пока не объявился в Порте-Оливе при найме стражников для магистры.

Гулкий свистящий звук вина, вливаемого в глотку.

– Как думаешь, влюблен он в магистру?

– Барт! Она ведь…

– Да ладно, она уж не первый сон видит. Нет, серьезно. Он ведь мог бы заиметь собственную армию, гарнизонной службой зарабатывать вчетверо или впятеро больше, чем сейчас. Так нет же, торчит непонятно где. Половина девиц в харчевне готова под него лечь в любой миг, а он их старательно обходит стороной, чтоб они чего не подумали.

– Да нет, он просто верен погибшей жене. Не может с женщиной, сразу жену вспоминает.

– Эх… Я-то думаю, все-таки влюблен в магистру.

– Говорю тебе, былое горе его камнем тянет, – возразил Коризен Маут. – И к тому же магистра лицом ничего, да груди-то у нее нету.

– Знаешь, братец, – хохотнул Барт, – счастье твое, если она сейчас спит.

– Не сплю, – подала голос Китрин.

Повисло молчание. Китрин вылезла из палатки, распрямилась. Под звездным светом оба стражника казались совершенно бесцветными. Покаянные физиономии, у Барта в руке бурдюк. Китрин подошла и забрала бурдюк.

– Вина вам уже хватит, – заявила она. – Ложитесь спать. Оба.

Стражники без дальнейших слов растянулись на походных постелях. Китрин постояла над ними, пока сама себе не показалась комичной, и вернулась в палатку. Разговоры уже не мешали, однако Китрин по-прежнему лежала в темноте без сна. Вино оказалось не самым хорошим, но и не из худших. Выпив половину содержимого бурдюка, Китрин почувствовала, как смягчается ком в желудке – точно так же, как в первый раз, когда ей пришлось путешествовать. Хмель расслабил тело, глаза теперь закрывались легче, все вокруг казалось добрее и спокойнее. Она задумалась было о Маркусе: неужели он правда влюблен? Вряд ли. С тем же успехом можно вообразить, будто магистр Иманиэль мечтал на ней жениться. Капитан, конечно, красавец, но ему ведь столько лет…

Китрин заставила себя отогнать эти мысли и для успокоения переключилась на банковские дела. Убытки от потери «Грозоврана» в отчетах наверняка отражены, а прибыль от возвращения груза – нет. Нужно, чтобы главная дирекция была об этом осведомлена. А также о том, что Пыкк отказалась признать спасенным имуществом груз, отсутствующий в страховом контракте.

Интересно, какие формулировки надо вписать в контракт, чтобы на груз больше никто не претендовал? Ничего невозможного, просто Китрин раньше с таким не сталкивалась. Нужно получить мнение магистратов. Если все согласятся, что Пыкк не права и присвоение спасенного груза является законным, то по такому контракту банк сможет предложить недурную ставку. Страхование на полную стоимость за десять процентов – вполне разумный уровень, если вдобавок иметь гарантии выполнения контракта…

Мысли мало-помалу рассеивались, винные пары и банковские расчеты смешивались с шелестом трав. Она вдруг обнаружила, что глаза давно остаются закрытыми, причем без всякого усилия. Почти в полусне закупорила бурдюк и повернулась с боку на бок, тело расслабленно вытянулось на утоптанной траве. Еще несколько дней – и Сара-сюр-Мар. Потом корабль. Потом Карс. Потом какой-нибудь способ уговорить всех, чтобы Пыкк Устерхолл забрали и скинули в колодец, а банк вновь отдали Китрин.

Доусон

Армия отбыла из Кемниполя на неделю позже лорда Эшфорда. Из-за спешности пришлось идти малым числом. Двадцать рыцарей с оруженосцами, к ним четыре сотни мечников и лучников – по большей части крестьян, которых оторвали от земли в самый разгар посевных работ. Десятка два солдат оказались опытными бойцами, чуть меньше сотни хоть в одном бою да побывали. Доспехи собраны из чего попало, мечи с копьями и охотничьи луки вытащены из подвалов и с пыльных чердаков.

В те же дни отправили гонцов в южные и восточные земли – собирать второе войско, более многочисленное. Пока отряды доберутся из южных поместий и от границы с Саракалом, пройдет месяц. Считалось, что Антея способна собрать армию в шесть тысяч человек с оружием и доспехами, при этом не лишив поля рабочих рук и не рискуя впасть в голод к весне.

Впрочем, это будет позже. А сейчас рыцарские кони ступали по широкой драконьей дороге, за ними тянулись обозы с фуражом и продовольствием. Позади колонны растаял в дальней дымке Кемниполь, и даже Кингшпиль превратился в крошечное пятнышко на горизонте. Во главе армии двигался верхом лорд-маршал Доусон Каллиам, рядом скакал его сын Джорей. Коней торопили так, будто старались увлекать армию вперед силой воли и собственным примером.

На картах Астерилхолд имел вид длинного прямоугольника, отделяющего имперскую Антею от Нордкоста и торчащего между крупными северными королевствами, как оруженосец между двумя рыцарями. Его короткая береговая линия не шла ни в какое сравнение с внушительными соседскими. Заметных городов в нем насчитывалось всего два: Калтфель и Асинпорт. Зато преграды на его границах были куда серьезнее, чем позволяли догадываться тонкие линии на пергаментной карте. Река Сайят текла на север от широких болот, в которые вливались водные потоки с гор на южной границе. Вторгаться в Астерилхолд со стороны Сухих Пустошей – трудно и долго. С запада – попадешь в болотистую местность, грозящую болезнями. Судоходной река делалась лишь на севере, перед впадением в море, а до этого по всей длине она оставалась грязной, холодной, глубокой и опасной. На речном берегу стоял былой антейский город Аннинфорт, поколение назад отказавшийся от верности Рассеченному Престолу, – он дышал воздухом Астерилхолда и давал кров приверженцам обоих королевств.

Войны королей и отделение Антеи, которая после этого стала самостоятельной империей, Доусон успел изучить и хорошо знал: вопрос о том, кончится ли дело коротким столкновением или затянувшейся на годы кровавой войной, зависит от владения Серефским мостом.

Южнее Калтфеля, на расстоянии однодневного конного перехода от него, лента драконьей дороги пересекала реку на самой быстрине. Рассказывали, будто река появилась не сразу: изначально драконья дорога шла по равнине, часть которой за следующие тысячелетия размыло так, что дорога стала мостом. На берегах, мрачно глядя друг на друга, высились две башни, каждая со своим гарнизоном. Кто контролирует мост, тот контролирует и ход войны, поэтому Доусон надеялся добраться с войском и захватить дальнюю башню раньше, чем король Леккан опомнится после гневной вспышки Гедера Паллиако. Любая попытка наступать по мосту обещала быть кровавой, однако потерять сейчас пятьсот человек за день – значит в следующие несколько лет уберечь пять тысяч от смерти на болотах и на переправах, на кораблях и на побережьях.

Походный шатер Доусона надежностью не уступал городскому дому. Толстые кожи, натянутые на железные рамы, служили внешними стенами и перегородками. Посреди главного помещения пылала жаровня, витые волокна сероватого дыма поднимались наружу через отверстие в крыше. Под пение сверчков – ужин: цыпленок, яблоки, негодование. Былой союзник, Канл Даскеллин, сидел напротив и чистил кинжалом яблоко.

– Не понимаю, что вы предлагаете, мой старый друг, – продолжил Даскеллин давний разговор.

– Ничего не предлагаю.

– Ничего? – Зеленая яблочная кожура длинной спиралью упала на пол, мелькнула с внутренней стороны белая мякоть. – А по вашим словам выходит, будто вы обвиняете лорда-регента в преступлении против короны.

– Я не призываю к государственному перевороту. И не жажду видеть ничьи головы насажанными на пики. По крайней мере, головы значимых людей. А вот если этих сектантов Паллиако отхлестать цепями и выставить из города, то я бы не возражал.

– И все же…

– Канл, я доверяю собственным глазам. Вы бы увидели то же самое, если бы смотрели. Паллиако без своего ненаглядного жреца нигде не появляется. А что нам известно о тех жрецах и паучьей богине? Слишком уж мы поспешили. Паника из-за Мааса, радость после его неудачи – нас накрыло с головой, и мы ринулись поддерживать победителей.

– Как будто впервые в истории, – насмешливо вставил Даскеллин. – Мы видели и плохих регентов, и плохих королей. Бывали приличные короли при дурных советниках, бывали и полупьяные короли, которые отдавали приказы из борделя, пока советники пытались спасти королевство от гибели. Как чрезвычайный посол Нордкоста, я не очень-то радуюсь, когда послов кромсают на куски, но в остальном не вижу разницы.

– А я вижу, – ответил Доусон. – Те плохие короли были нашими собственными. И плохие советники тоже. Они все из Антеи. А сейчас мы отдали себя в руки чужеземцев.

Даскеллин помолчал, словно соглашаясь.

– Вы думаете, – спросил он наконец задумчиво, – мы ввязались в чужую войну?

– Я этого не сказал. – Доусон пальцами оторвал от кости кусок цыпленка. Дома или на пиру он бы такого себе не позволил, но здесь походный лагерь, кругом война. – Я говорю лишь, что если Паллиако обязан этим деятелям, то для нас это не лучше, чем если бы Маас усадил своего астерилхолдского родича на наш трон.

– Меня не оставляет чувство, будто у вас ко мне просьба. Я не понимаю какая.

– Выясните, что у кого на уме. Не у всех – у тех, кто поднялся благодаря Паллиако. Броот, Верен и прочие. Узнайте, преданы ли они ему.

– Разумеется, преданы, – ответил Даскеллин. – Как и мы все. Как и вы тоже. Мы тут маршируем и отрабатываем команды, вместо того чтобы сидеть при дворе. Значит, преданы.

Доусон покачал головой:

– Я здесь по приказу лорда-регента. А не ради Гедера Паллиако.

Даскеллин засмеялся, и песня сверчков на мгновение прервалась. Он отрезал кусок яблока, закинул его в рот и указал клинком на Доусона:

– Слишком уж тонкие вы проводите различия. Следите за собой, а то заделаетесь политиком.

– Не ерничайте, – буркнул Доусон. – До конца войны, чем бы она ни завершилась, все равно ничего не предпринять. И в качестве верховного маршала я обязан поощрять преданность среди знатных родов. А когда покончим с Астерилхолдом, займемся жрецами.

Канл Даскеллин вздохнул:

– С вами трудно вступать в заговоры, Доусон. Последняя попытка вышла неудачной.

Доусон нахмурился, затем его губы тронула безрадостная усмешка.

– Теперь и меня не оставляет чувство, будто у вас ко мне просьба.

– Моя младшая, Санна, имеет виды на лорда-регента. Когда разгоним его дружков-сектантов, ваш Джорей мог бы устроить бал. Помочь людям завязать знакомства.

Слова «вы хотите, чтобы я служил сводником для вашей дочери?» просились Доусону на язык, и он наполнил рот курятиной, чтобы не сказать лишнего.

– Санна прелестная девушка, – проговорил он наконец. – Что бы ни случилось, я буду счастлив сделать для нее все, что будет в моих силах.

– Слова истинного дипломата, – заметил Даскеллин.

Доусон в ответ лишь сдвинул брови. Неучтивость можно и стерпеть. По крайней мере, пока. Время позволяет. Если не удастся взять Серефский мост, то времени и вовсе будет хоть отбавляй. И крови, и битв.

Даскеллин не отрывал глаз от поднимающегося над жаровней дыма. Темные брови беспокойно подрагивали.

– Ответьте мне на один вопрос, – заговорил он. – Верите ли вы, что это правда? Неужели король Леккан все знал? И одобрил заговор?

– Я не знаю.

– Но вы верите?

– Да.

– Я тоже, – кивнул Даскеллин. – По крайней мере, сейчас ваши подозрения насчет чужеземных жрецов кажутся правильными.

* * *

Утро пахло полевыми цветами. Ночью прошел дождь, земля стояла влажная, солнце только-только начало ее нагревать. Стелился туман. С первым светом к Доусону явились разведчики, и он уже знал, что за картину предстоит увидеть. Река, бегущая с юга, протекала здесь по круто выгнутому каменистому ущелью; после ночного дождя оно полнилось водой так, что белая пена вздымалась почти до полосы драконьего нефрита, пролегающей поверх расселины. На дальнем берегу стояла круглая, как барабан, башня высотой в три человеческих роста, выстроенная из серых камней с темными, цвета застарелой крови, швами строительного раствора между ними. На антейском берегу – своем, ближнем – стояла вторая башня, квадратная, из белых как мел кирпичей. На въезде и выезде, где сквозь кирпичную башню проходила драконья дорога, в стенах были прорезаны бойницы для стрелков, по верху стояли узкие зубцы, за каждым из которых мог стоя укрыться лучник.

На обеих башнях развевались знамена Астерилхолда, правда немногочисленные. На белой кирпичной башне висели три флага, отяжелелые и потемневшие от росы и дождя; еще два торчали на противоположном берегу.

Позади Доусона стояли двадцать рыцарей из полутора десятков аристократических домов. Банниен и Броот, Коренхолл и Остерлингские Урочища – семьи и поместья Антеи. Пятнадцать знамен против пяти вражеских. Четыре сотни людей против неизвестного количества, таящегося за бойницами.

Джорей, подъехав, остановился рядом. Бледный, сдержанный. Теперь у него дома жена. Доусон вспомнил первую битву, на которую отправился, зная, что после его смерти останется вдова. Совсем иное чувство.

– Противник разделил войско, – сказал Джорей. – Почему?

– В надежде удержать оба берега, – объяснил Доусон. – Если враг выставит всех людей на нашу сторону и мы их побьем, до дальней башни войско доберется непригодным к бою. А если собрать всех в дальнюю башню, наш берег будет им недоступен.

– Но сейчас-то враги отсюда уберутся? – спросил Джорей. – У них стены, зато у нас численное преимущество, должны же они это понимать. Если они объединенным войском встанут насмерть на дальней стороне, то у них будет хоть какой-то шанс на победу. А разделять силы – безумие.

– Не безумие. Смелость, – возразил Доусон. – Видишь три знамени? Они не для того, чтобы выиграть битву. А для того, чтобы задержать нас до подхода подкрепления.

– Нам ведь под силу захватить дальнюю башню. При нашем количестве ее легко взять.

– Если сначала брать кирпичную башню, то на дальнюю сил останется не так уж много. А если к врагу подойдет подкрепление, то сил не будет вовсе. – Доусон повернулся в седле и взглянул на оруженосца. – Объявить построение. Времени нет.

Войско вышло на поле – лучники, мечники, копейщики. Вытащили и небольшое осадное орудие, деревянный таран которого, с залитым бронзой ударным концом, помещался в руках всего лишь шестерых воинов – по трое с каждой стороны. Даже на рядовых зимних празднествах, виденных Доусоном, шли на растопку бревна и покрупнее, однако здесь войску противостояли не крепости, а всего лишь береговые башни, для которых небольшого стенобитного орудия вполне хватит.

Армия выстроилась. Теперь, прежде чем весь мир превратится в лязг стали и потоки крови, оставалось сделать лишь одно. Доусон подозвал Фаллона Броота. Тот подъехал рысью, его комичные усищи дергались вверх-вниз в такт шагам лошади.

– Лорд Броот, – произнес Доусон, – не соблаговолите ли выполнить формальности?

– Почту за удовольствие, милорд маршал, – ответил тот вполне искренним тоном, к его чести.

Взяв из рук Доусонова оруженосца рог, служивший рупором, Броот направил коня к кирпичной башне. Остановившись чуть дальше, чем на расстоянии лучного выстрела от нее, Броот поднял рупор к губам. Доусон напряг слух.

– Именем короля Астера и лорда-регента Паллиако, именем Рассеченного Престола предлагаем вам сдаться!

На миг показалось, будто весь мир затаил дыхание. В ответ донесся голос – слишком тихий, слов не различить. Тут же полыхнул шквал серебрящихся на солнце стрел, которые вонзались в землю почти у ног Броота. Рыцарь вновь поднес рупор к губам.

– Не говорите потом, что вас не предупреждали, поганцы! – прокричал он и пустился обратно.

Лицо его раскраснелось, безвольный подбородок выдвинулся вперед.

– Надрать бы им зад, милорд маршал, – выпалил он, отдавая рупор.

– Предложение будет учтено. И примите мою благодарность, – ответил Доусон и кивнул оруженосцу. – Трубить пешую атаку!

Войско хлынуло вперед, как поток воды через рухнувшую дамбу. Из бойниц кирпичной башни летели стрелы, за зубцами маячили лучники. Среди общего гула атаки Доусон не слышал отдельных вскриков, хотя по долгому военному опыту знал, что они есть. С командной позиции, где он стоял, все казалось почти спокойным – знакомая ему неистовая, сильнейшая в мире смесь счастья и ужаса накатывала только в бою, внутри бурлящего потока тел. Битва началась, обратного пути нет.

Замелькали в воздухе узкие лестницы с заостренными крюками наверху – чтобы врагу труднее было отбросить их от стен. Послышался глухой удар тарана, и еще, и еще. Те немногие из антейцев, у кого были щиты, подняли их над головой. Две лестницы зацепились за верхний парапет, солдаты устремились наверх. Доусон, кусая губы, ждал. На северной стороне, у самого берега, показались воины в геральдических цветах Астерилхолда, не меньше сотни. Судя по всему, прятались у речного обрыва в грязи и холоде, готовые напасть на врага сзади.

– Трубить опасность с севера, – велел Доусон оруженосцу, и тот вскинул трубу.

Три коротких сигнала – опасность, два длинных – север.

Вражескую засаду по большей части составляли мечники, копий мелькало не так уж много. Глухой стук тарана перекрывал все звуки, однако тон голосов переменился. Бойцы Доусона двинулись к новому врагу.

– Наступление! – крикнул Доусон, выхватывая меч. – Трубить наступление!

Доусон вместе с рыцарями Антеи поскакал вниз по склону, к реке и стоящему наготове противнику. Копий у врага оказалось больше, чем на первый взгляд, но все же не слишком много. Позади, слева от Доусона, заржал и рухнул конь, сам Доусон уже сек мечом чьи-то головы и плечи. Справа Макариан Вей, барон Коренхолл, махал боевым молотом и орал развеселую песенку из таверны, слева Джорей преследовал вражеского солдата, на глазах теряющего волю к сопротивлению. Пальцы Доусона знакомо побаливали от приятного напряжения, меч уже отведал чужой крови. Мерный стук тарана прервался, с юга долетели крики. Ворота кирпичной башни подались под напором.

– К башне! – крикнул Доусон. – Руби всех – и к башне! Тесни мерзавцев! Антея и Симеон!

Хриплые голоса разразились ответом, и антейские рыцари, повернув вслед лорду-маршалу, устремились к кирпичной башне.

Под стеной на мягкой земле уже лежали тела антейских солдат и крестьян – зрелых мужей и зеленых юнцов. Одних столкнули с лестницы, других пронзили стрелами. Кое-кто был жив. Из башни доносились звуки боя. Доусон во главе рыцарей, не спешиваясь, проскакал через внутренний двор, торопясь к дальним воротам, выходящим на мост. Драконий нефрит моста некогда обили досками, а по краям поставили перила: с тех пор изношенная древесина выцвела и местами расщепилась – бренная человеческая поделка поверх вечного, неувядающего творения драконов.

На мосту – три или четыре десятка вражеских бойцов. За ними, на противоположном берегу, – круглая башня, которая отсюда казалась выше. Широкая стена немного скошена книзу, забраться наверх будет не так легко. Ворота преграждали вход и своим, и чужим. Если ворота откроют для своих, появится шанс.

– Ко мне! – воззвал Доусон. – Все ко мне!

Вместо оруженосца, давно затерявшегося позади, клич подхватили рыцари и солдаты. «Все к лорду-маршалу!» – пронеслось по кирпичной башне, как набат. Шестеро бойцов – один весь в крови, с отрубленным ухом, – подняв упавший таран, бегом протащили его через внутренний двор к воротам. На мосту запаниковавшие воины требовали впустить их в дальнюю башню, некоторые готовились отражать атаку.

И вдруг над ними взметнулось новое знамя. Потом еще одно. Третье. Четвертое.

Подкрепление.

Доусон оглянулся на своих. Из рыцарей почти все на месте. Из солдат многих нет. Очень многих. Однако надежда все-таки оставалась.

– Лучников вперед! – выкрикнул он.

Не более десятка подбежали к воротам с луками в руках.

– Не стреляйте все разом, – предупредил Доусон, перекрывая шум реки и вопли врагов, мечущихся на мосту. – Тех, кто засел на той стороне, надо разжалобить, поэтому не спешите.

Неторопливо, одна за другой, полетели стрелы. Застрявшим на мосту не оставалось выхода. Вопли, слезы, яростные крики; кое-кто решился атаковать строй Доусона и был отброшен. Толпа врагов становилась все меньше. Двадцать человек. Восемнадцать. Четырнадцать. Десять. Зеленый драконий нефрит с пятнами алой крови навевал мысли о палитре художника, из-за красоты сочетание казалось ирреальным. Один из врагов в отчаянии кинулся в бурлящую реку. Девять. Доусон не сводил глаз с ворот, в которые били кулаками обреченные бойцы. Ворота не открылись.

И не откроются.

– Прикончите всех и заприте кирпичную башню, – велел наконец Доусон. – Доложим лорду-регенту, что вторжение отбито и граница восстановлена.

«И все это слишком поздно», – не стал добавлять он вслух.

Он воздел меч и тут же опустил, дуэльным приветствием отдавая честь противнику. Ворота белой кирпичной башни захлопнулись. Первая битва новой войны окончилась вничью, и опыт Доусона подсказывал, что продолжение не заставит себя ждать.

Маркус

– Убью! – выкрикнул куртадам, сжимая кулаки. Заросшие мехом щеки и лоб смягчали злобное выражение лица, отчего куртадам походил не столько на отчаявшегося бедолагу, чьи мечты о красивой жизни пошли прахом, сколько на обиженного щенка. – Не смей, я тебя убью!

– Не убьешь, – ответил Маркус. – Да перестань уже.

Королевский гвардеец из первокровных, едва ли старше Китрин, кивком указал Маркусу на рыдающего куртадама.

– Угроза причинить смерть жителю города, – констатировал он. – Если хотите, отдам его магистратам.

– Штраф ему платить все равно нечем, – покачал головой Маркус. – Не трогай. Ему и без того забот хватает.

Дом стоял на маленькой уединенной площади. Гвардеец ее величества, стоящий рядом с Маркусом, олицетворял собой законную власть. Стражники, снующие в дом и обратно и вытаскивающие пожитки куртадама на улицу, принадлежали Маркусу. И Пыкк. И банку.

У дома уже собралась толпа из соседей, уличных торговцев и случайных прохожих, которые норовят пополнить любое сборище. Куртадамка Энен, которую Маркус нанял в стражники одной из самых первых, когда Китрин только-только создавала филиал, вышла из дома с замысловатой марионеткой, держа ее на руках, как ребенка, и положила ее поверх горы прочих вещей.

– Как ты можешь? – взвыл хозяин дома. – Ты ведь из куртадамов, как и я!

Энен, не ответив, вновь исчезла за дверью. Стражник-ясурут по имени Хартт вытащил огромную охапку одежды, где среди прочего виднелись шелка и парча. Нетрудно было видеть, на что ушли банковские деньги. Однако обеспечением ссуды служили не одежды и даже не куклы, а права собственности на дом, так что сейчас, когда вступил в силу пункт о неисполнении долговых обязательств, именно дом и подлежал изъятию. Ярдем, пригнувшись в дверях, выскочил на улицу с расшитым тюфяком под мышкой. Куртадам разразился бессильными рыданиями. В толпе кто-то издевательски захныкал, передразнивая.

– Больше ничего, сэр, – доложил Ярдем. – Заколачиваем окна и двери. Для надежности.

– Отлично, – кивнул Маркус.

– Стараемся, сэр.

Куртадам осел на тюфяк, закрыв лицо руками; тело сотрясалось от рыданий. Маркус опустился на корточки рядом.

– Ладно, – сказал он. – Дальше будет вот что. Тебя накроет злобой, ты захочешь отомстить. Мне, банку, кому угодно. Полегчает через неделю, не раньше, а до того голова будет мутная. Покажется, будто сжечь дом – лучший выход: если дом не твой, то пусть никому не достанется. Что-то вроде того. Слышишь меня?

– Отвали, – прохрипел куртадам между всхлипами.

– Стало быть, слышишь. Итак, я оставлю здесь людей. Караулить будут и в доме, и на улице. Чтоб без осложнений. Кто войдет в дом, будет убит. Кто покусится на дом снаружи – поплатится. Так что не выдумывай. Договорились?

Угроза, видимо, оказалась для куртадама неожиданно мягкой – он на миг затих и даже кивнул. Что ж, хороший знак.

– А теперь предложение, – добавил Маркус. – Не в обиду. И не от банка, от меня. Вещей у тебя немало, а хранить негде. Сгниют на улице без пользы. Я дам тридцать мер серебра за все. Сможешь начать новую жизнь.

Из глаз куртадама катились слезы, застревая на выдровой шкуре росяными каплями.

– Вещи дорогие, – выговорил он сквозь рыдания.

– Когда валяются на улице – нет.

– Без кукол мне никак. Я ими зарабатываю.

– Можешь оставить себе трех кукол. Цена та же.

Куртадам с отчаянием обвел глазами свое богатство – сундуки, одежды, большую гипсовую вазу с поникшими цветами. Зеваки в толпе глядели кто с интересом, кто с деланым сочувствием.

– Я ведь собирался вернуть деньги банку, – выдохнул куртадам.

– Не собирался, – возразил Маркус. – И сейчас уже не важно. Забирай кукол и серебро, начинай жизнь заново. Идет?

Куртадам кивнул, не прекращая лить слезы. Маркус вложил ему в руку кошель с деньгами.

– Ну ладно, давайте грузить. Оставьте ему трех марионеток, какие выберет, остальное на склад.

– Слушаюсь, сэр, – отчеканил Ярдем. – А потом?

– А потом в баню. Такое чувство, будто в грязи вывалялся.

* * *

Лето в Порте-Оливе вело себя по-бандитски. Пряталось в мягкости морского бриза и в медлительности уютных вечеров. Успокаивало безмятежными мелодиями мерного прибоя и птичьего щебета. Даже когда полуденное солнце давило на плечо, как чужая ладонь, Маркус все равно считал его другом. А потом, как удар из-за угла, – слепящий дневной зной и душные, в испарине, ночи. Куртадамы сбривали мех почти до щетины, первокровные и цинны во имя удобства отрекались от скромности. Все дневные дела прекращались в полдень, и город застывал в жарком бреду до самого вечера, когда летнее солнце станет не таким палящим.

Сейчас до такого пока не дошло. Весна еще убаюкивала, пыталась казаться безобидной. Однако все знали, что лето свое возьмет.

Две с лишним недели назад уехала Китрин – сейчас она, скорее всего, где-то в море между Сара-сюр-Мар и Карсом. Дни без Китрин состояли из того же, что и дни с Китрин: доставка денег, охрана сейфа, взимание платежей. Временами, когда клиенту или партнеру требовалась вооруженная охрана, люди Маркуса сопровождали путника или груз. Пыкк, не видя угрозы собственному авторитету, с виду стала спокойнее, хотя по-прежнему выдумывала десятки мелких поручений и жаловалась, как дорого ей все обходится. Словом, в некотором отношении ничего не изменилось, хотя, с другой стороны, все стало совсем другим.

– Поеду за ней, – сказал Маркус.

Ярдем, чуть поерзав на скамье, задумчиво потянулся к пиву, храня неодобрительное молчание. Маркус навис над грубым дощатым столом. Во дворе харчевни – не той, где они были завсегдатаями, – три юных ясурута с яркими, как у изумрудной змеи, чешуйками били в барабаны, заполняя ритмом всю округу. Маркус придвинул к себе миску говядины с горохом, посмотрел и отодвинул обратно.

– Я тут вспоминал караван из Ванайев, когда Китрин выдавала себя за мальчика, – добавил он.

Ярдем кивнул:

– Пришлось бы рядиться в платье, сэр?

– Можно притвориться погонщиком. Или торговцем. Мне ведь незачем заявлять о себе. Просто быть рядом, не высовываться, а когда Китрин придет время вернуться – ехать вместе с ней.

– Почему?

– На обратном пути уже не будет нужды прятаться.

– Я имел в виду – почему вы хотите за ней ехать, что за прок?

– Я думал, это очевидно. Охранять ее от опасности.

Ярдем вздохнул.

– Что? – спросил Маркус. – Говори. Тебе ведь не терпится сказать, что для нее нет никакой опасности, что Барт и Коризен Маут способны ее защитить не хуже прочих? Китрин направляется туда, где будет война. Настоящая, а не мелкие потасовки, как за владение Маччией. Китрин не понимает, насколько стремительно расходится такое буйство. Ты-то знаешь.

– Если вы считаете, что три меча спасут ее там, где не спасут два, то почему бы не послать кого-нибудь другого? Энен, например, бывала в Карсе.

Глаза Маркуса встретились с темными глазами Ярдема. Всегдашняя беспрекословность тралгута, сдобренная иронией, с годами стала настолько привычной, что Маркус порой забывал, каким непреклонным бывает его лицо. В такие мгновения легко верилось, что тралгутов как расу создавали ради способности преследовать и убивать, а еще ради крепкой, вплоть до смерти, преданности. Маркус мысленно взвесил пару-тройку доводов, однако под непреклонным взглядом Ярдема все они походили на попытку срубить дерево перочинным ножом.

– Вам хочется думать, будто она в беде, сэр. А это не так.

В Маркусе что-то дрогнуло от нетерпения. Он почувствовал, как тяжелеет взгляд.

– То есть?

Ярдем дернул ухом, звякнули серьги. Он вновь взялся за кружку, но не успел поднять: Маркус накрыл ее ладонью и прижал к столу:

– Я задал вопрос.

Ярдем отпустил кружку:

– После Эллиса, сэр, вы жаждали мести.

– Я жаждал справедливости.

– Называйте как хотите. – Ярдем не давал сбить себя с толку. – Я был тогда с вами. Не так, как сейчас, но я видел. Видел, как все происходило. Вы не просто убили Спрингмера. Вы все спланировали и выстроили заранее. Сделали так, чтобы он видел подступающую смерть, понимал исход и ничего не мог поделать. И после его смерти вы ожидали, что теперь будет лучше. Как раньше. Вы не из глупцов, но вам казалось, что справедливой расплатой можно вернуть былое. А оно не возвращается.

– Хочется верить, что эти рассуждения хоть к чему-нибудь ведут, – произнес Маркус. – Потому что обычно ты не вытаскиваешь Алис и Мериан из могилы ради пустой болтовни.

– Именно так, сэр, – ответил Ярдем без малейшей виноватости в голосе. – Я говорю, что вы убили Спрингмера не просто потому, что он заслуживал смерти. Вы надеялись на избавление от прошлого.

– Опять твои религиозные…

– А теперь вы надеетесь на то же, только из-за Китрин, – продолжал Ярдем, отказываясь молчать. – Из-за девочки, некогда брошенной на милость немилостивого мира. Мы ей помогли тогда. Ненависть не принесла вам утешения, и в глубине души вы надеялись, что его принесет любовь. Теперь Китрин бель-Саркур спасена, а избавления по-прежнему нет. Поэтому вы пытаетесь уверить себя и окружающих, что Китрин по-прежнему надо спасать. А спасать ее не нужно, сэр. Она сама справится.

– Я не собирался ей служить, – напомнил Маркус. – Я хотел уйти. Это ты настоял, что нам надо вернуться. Ты.

– Верно. Но тогда мы были ей нужны.

– Нужны не в той роли, как сейчас?

– Да, сэр. Не в той роли, как сейчас, – подтвердил Ярдем тихим мягким голосом. Уж лучше бы кричал. – У нас стабильная работа за приличные деньги. Крыша над головой, еда. Мы ведь этого и хотели.

– Мы целыми днями занимаемся тем, что отбираем у хозяев кров, выбрасываем людей на улицу. Разве это нормальная жизнь?

– Бывало, мы людей убивали. Так что сейчас еще неплохо.

Маркус встал из-за стола. Бой барабанов во дворе усилился и смолк. В наступившей тишине ответ вышел громче, чем хотелось:

– За свою выпивку сам заплатишь.

– Да, сэр.

Неверными шагами Маркус направился к выходу, широко раскрытые глаза ничего не видели. Посетители харчевни расступались перед ним, словно чувствуя, что лишнее слово способно довести до беды.

Снаружи вечернее солнце уже красило облака в алое и золотое – цвета крови и монет. Небо из-за этого казалось более синим. Маркус свернул к северу – к главному рынку и кофейне, к казарме и конторе банка. Кукольники теснились на всех перекрестках, стараясь привлечь внимание прохожих и заработать побольше медяков. Ярость Маркуса из раскаленной добела превратилась в тупую и ноющую; он остановился рядом с кукольником, который без затей пересказывал известную всем историю ясурута Грошика. Главная марионетка, искусно разрисованная чешуйками, в руках искусника двигалась так, будто выказывала собственные чувства, – впрочем, из них Грошику требовались лишь удивление, ярость и раскаяние. Когда герой бросил жену и ребенка в колодец, Маркус опустил медяк в кошель кукольника и пошел дальше.

Вечно все сводится к одному. Кровь, смерть, бессмысленная жестокость. В сценках про Грошика жена с ребенком потом возвращались в роли карающей силы, но и тогда все кончалось муками и смертью ясурута. Никакого примирения. И ни малейшей надежды вернуться в прошлое и отыскать то, что утрачено. Вот какой сюжет устроил бы Маркуса. Но даже такой исход показался бы неубедительным.

Из чувства противоречия Маркус попробовал вернуться к былому замыслу. Хороший конь, горсть монет в дорогу – этого хватит, чтобы добраться до Карса. Там в квартале для первокровных можно снять комнату или взяться за необременительную работу – никто его и не опознает. Наверное. Отыскать в городе Медеанский банк будет легче легкого, а дальше прикинуться нищим и ждать, пока Китрин зайдет или выйдет, и тогда…

Остановившись у поворота в проулок, он сплюнул. А ведь еще утром план казался вполне годным.

Небольшое приземистое здание, стоящее через дорогу от тренировочной арены для боев, служило казармой, хотя изначально строилось для другого. Следы прошлого виднелись здесь повсюду. Отверстия в стенах, где прежде крепились некие механические устройства, заделаны камнем другого цвета. Балка с восточной стороны крыши почернела от стародавнего пожара. Несколько зарубок на камне, одна над другой, показывали рост уже никому не известного ребенка. То ли школа, то ли переполненный дом, где одновременно жили с десяток семей. В зимние дни здание отапливалось печью для обжига кирпичей – настолько древней, что металлические части истерлись почти до толщины холста.

Люди внутри – отряд Маркуса. Частная стража Медеанского банка. Днем здесь почти никого не бывало, все собирались только к вечеру – после работы или развлечений. Натягивали гамаки или разворачивали походные постели и спали в общей комнате, защищенные от ветров и непогоды. Сейчас здесь сидел лишь тимзин с бурыми чешуйками, которого никто не называл по имени. Паренек, слегка повзрослевший с тех пор, как Маркус взял его на службу.

– Все в порядке, капитан?

– Кроме продажного и прогнившего мира, да, – ответил Маркус, и парень засмеялся, будто услышал шутку.

Маркус взвалил на плечо скатанную постель и взобрался на крышу. Случайный голубь, шарахнувшись от дверцы люка при его появлении, взмыл в небо. Маркус расстелил тюфяк и улегся на спину. Облака на глазах из белых превращались в серые, небо медленно темнело. С улицы и из казармы долетали голоса. Мысли Маркуса возвращались к Алис и Мериан – к его семье и к тем временам, когда он был совсем другим человеком, еще способным иметь семью. Он вспоминал темные волосы Алис с нитями седины. Продолговатое лицо Мериан, чуть сердитое с самого первого мига жизни. Ее смех в колыбели. Вспоминал, как прикасался губами к коже жены на изгибе между шеей и плечом. Блестящий молодой полководец и воитель, верховный маршал законного наследника короны – Лиана Спрингмера. Жаждавший тогда изменить весь мир.

Уже больше десятка лет, как Алис и Мериан перестали чувствовать боль. В иные дни он едва помнил их лица. В другие мог поклясться, что они здесь, рядом с ним, – невидимые, печальные, упрекающие. Он слыхал, что горе порой меняет человека, но знание об этом ничуть не помогало.

В полной темноте крышка люка вновь открылась. Маркус даже не взглянул – он знал, что это Ярдем. Тралгут, скрестив ноги, уселся рядом:

– Пыкк про вас спрашивала, сэр. Желает знать, по какой причине купленные вами вещи лежат на банковском складе.

– Потому что я начальник стражи в банке.

– От вас это прозвучит убедительнее.

– Если она не хочет таскать их на улицу сама, то не важно, что там за причина.

Ярдем усмехнулся.

– Что? – спросил Маркус.

– Я ей так и сказал. Перспектива ее не заинтересовала.

– Ужас, а не женщина.

– Именно.

– Впрочем, у меня бывали начальники и похуже.

– Значительно хуже, сэр.

– Верно.

Голубь – тот же самый или его собрат – спланировал на угол крыши, оглядел двоицу одним черным блестящим глазом, затем другим.

– Ну что ж, Ярдем. День, когда ты сбросишь меня в ров и примешь отряд?..

– Сэр?

– Еще не настал.

– Буду знать, сэр.

– Как ты думаешь, вышел бы из Мериан хороший банкир?

– Трудно сказать, сэр. Если бы она так решила, то, думаю, получилось бы.

– Нужно поспать, завтра с Пыкк разбираться.

– Да, сэр. И еще. – Ярдем кашлянул, словно где-то прогрохотал дальний гром. – Если я зашел слишком далеко…

– У тебя должность такая – заходить слишком далеко. Когда надо, так и делай. Остальные передо мной слишком уж трепещут. Ну, кроме Кита.

– Приму к сведению, сэр.

Ярдем встал и неслышно вышел. Луна спряталась за облаком. Стали видны звезды – вначале одна, следом несколько, затем огромное, не вмещаемое сознанием число. Маркус смотрел на них, пока мысли не начали скользить расслабленно сами по себе. Тогда он плотнее завернулся в одеяло. Капризный ветерок донес до него запах жареной свинины, покружил и улетел.

Когда нахлынул знакомый кошмар, вполне ожидаемый, все происходило почти как раньше. То же пламя, те же крики, маленькое бездыханное тело на руках. Только на этот раз в огне сгорали три фигуры. До самого пробуждения Маркус так и не понял, кто был третьим – Китрин или он сам.

Китрин

Готовясь к первому в жизни морскому путешествию, Китрин ожидала немало трудностей: морская болезнь, тесная каюта, страх от осознания того, что твоя жизнь зависит от способности корабля оставаться на плаву и ты ничего не можешь с этим сделать. Все оказалось правдой, хотя по большей части не такой уж неприятной. Китрин не переставала удивляться тому, как много покоя давало ей принудительное безделье. В любой час дня и ночи можно выйти на палубу, облокотиться на планшир и разглядывать волны или тонкую береговую линию, исчезающую вдалеке. Заняться было нечем, от нее ничего не требовалось. Пожелай она скорее очутиться в Карсе или, наоборот, вернуться в уютные комнаты над конторой банка – это ни на что не влияло. Через некоторое время Китрин обнаружила, что попросту наслаждается каждым мигом.

Утопленцев она увидела одной из первых. Вначале показалось, что водная синева посветлела. Затем под волнами что-то мелькнуло – то ли бревно без коры, то ли бледная рыба. Потом стало видно обнаженное тело мужчины из первокровных, который равнодушно глядел вверх, на небо. Раздался смешливый возглас моряка, за спиной у Китрин послышался топот – матросы подбежали к борту. Утопленец был не один: Китрин разглядела женщину рядом с ним, за ней другую, а потом вдруг появилось сразу множество тел, в один миг море заполнилось людьми. Руки и ноги их двигались медленно, будто в такт водным токам. Вот утопленец всплыл прямо под тем местом, где она стояла: юный, почти мальчик, тонкий и угловатый – то ли подросток из первокровных, то ли цинна. Черные глаза остановились на Китрин, юноша медленно улыбнулся.

– Утопленцев раньше не видели, магистра? – спросил Барт.

Китрин даже не заметила, как он подошел.

– Видела одного, в Ванайях. В канале. Не так, как здесь.

– Обычно плавают не такой толпой. Нам повезло стольких сразу увидеть.

Один из моряков с криком прыгнул за борт. В тот миг, когда его тело коснулось воды, утопленцы камнем ушли ко дну. Исчез и юноша, глядевший на Китрин. Хохочущий моряк попытался нырнуть вслед за ними.

– Осел, – почти без выражения произнес Барт.

– Почему утопленцы так боятся?

– Они медленные, вне воды совсем слабые, да еще голые. Моряки ради дурной забавы иногда устраивают на них охоту, да и береговые жители тоже, – ответил Барт. – А утопленцы такие же люди, как все. Если видят угрозу, пытаются уйти. Даже рыбы так делают.

Китрин кивнула. Взглянув на ухмыляющегося моряка, которого товарищи уже вытаскивали из воды, она решила до конца путешествия держаться от него подальше.

* * *

Карс. Белые меловые скалы тянулись перед глазами полдня, и лишь затем показался сам город над берегом, как белоснежный ледник. Даже море сделалось более бледным, а подернутое дымкой небо утеряло часть синевы. Первым признаком человеческой жизни – или, скорее, жизни тех двенадцати рас, что селились над водой, – стали рыбацкие суда. Небольшие и черные, одни спешили к скалам, другие направлялись к северу, к мелким городкам у самой воды.

Прибрежный Карс, строго говоря, не был портом. Он стоял на северном конце драконьих дорог, над самым морем. У подножия скал громоздились огромной цепью причалы и пристани, однако редко кто ими пользовался: владельцы товара предпочитали дойти морем до края скалистой гряды, а оттуда по земле довезти груз до Карса. Китрин и другие пассажиры, не имеющие груза, кроме легкого багажа, сошли на берег у пристаней и по крутому склону поднялись в город. При виде старых дорог, некогда прорубленных вдоль того же склона, но давно разъеденных временем, Китрин не могла отделаться от тревожного чувства: мел, по которому она сейчас ступает отвыкшими после морской качки ногами и частицы которого оседают на ее подоле и обуви, тоже когда-то раскрошится и тропа станет непригодной для хождения. Хорошо бы, чтоб не сегодня.

На верху скального обрыва дорога, сворачивая к востоку, превращалась в череду широких железных ступеней, которые вели к большой огороженной площади и дальше к городу. Если дорога задумывалась как средство изумить идущего, то замысел вполне достигал цели. Глазам путника представала башня Вечернего совета в десять этажей, сооруженная из гладкого камня. На верхнем этаже виднелись с каждой стороны по двенадцать окон из цветного стекла – оттуда оглашались эдикты и решения. Даже на пике войн башня была неприкосновенна: никакие короли и принцы не смели прекословить богословам и ведунам. Без Вечернего совета Карс не был бы той драгоценнейшей жемчужиной, какой он считался сейчас.

За башней виднелась нефритовая фигура дракона – более крупная, чем привезший Китрин корабль. Дракон лежал свернувшись, со спрятанной под крыло мордой. О некрополе драконов и возвышающейся у его входа статуе спящего Морада, последнего дракона-императора, Китрин знала из книг, но наяву от такого зрелища захватывало дух.

Однако город строился не для взгляда с вершины скал. Строили его для взгляда с воздуха. Здания рушились и вновь возводились, в войнах сгорало все, подвластное огню, но в основе своей Карс был городом драконов. Улицы и площади оставались широкими – как столетия назад, когда по ним двигались огромные чудовища. Гигантские насесты, на которых, по преданию, сиживали вместе драконы, стояли наготове вычищенными, словно владыки человечества когда-нибудь вернутся.

Китрин провела детство в Ванайях с их узкими улочками и каналами, юность – среди тесных проулков и белых стен Порте-Оливы. Огромный серый Карс казался ей статным, серьезным, полным достоинства. Широкие улицы простирались величественно и горделиво, высокие башни вздымались как деревья. Заметив на улице одинокого человека в искусно сработанной кольчуге и с мечом на поясе, Китрин с удивлением поняла, что это воин из городской стражи. В Порте-Оливе гвардейцы ее величества редко расхаживали по двое, чаще по пятеро или шестеро. В Ванайях герцогская стража щеголяла золочеными доспехами и вооружалась свинцовыми дубинками для устрашения всякого, кого сочтет подходящим. Одинокий стражник без спутников казался то ли олицетворением безумия, то ли знаком того, что насилие здесь не в обычае, и Китрин гадала, опасаться этого или нет.

На углу между улицами какой-то ведун извлекал из воздуха молнии; сопутствующие раскаты грома походили на грозный стук барабанов. Коробки для сбора денег при нем не было, так что Китрин даже не знала, полагается ли пройти мимо или можно остановиться и посмотреть.

Медеанский банк она нашла через час. Вход в него был куда скромнее, чем у конторы ее собственного филиала, и состоял из единственной черной двери между лавкой рыботорговца и небольшим убогим храмом. Узнать банк можно было лишь по эмблеме и деревянной вывеске в виде монеты. Китрин жестом велела своим стражникам остаться на улице. Беспокойство змеей вилось в животе, ноги и спину сводило от усталости, недавний покой от созерцания Тонкого моря казался полузабытым сном.

Остановившись у двери, она глубоко вздохнула. В памяти возник мастер Кит, советовавший держать подбородок повыше и при движении прибавить тяжести в бедрах. Вспомнились его слова: «У тебя все получится».

Получится? Вполне вероятно. Но есть ли в том нужда? Здесь Китрин не ждут, можно поручить Коризену Мауту или Барту отнести отчеты и благополучно вернуться домой без всяких встреч с Комме Медеаном или его людьми. Если не входить в банк, то тебя оттуда и не выставят, избежишь унижений. Если не пытаться, то и не проиграешь.

Китрин толкнула дверь и переступила порог.

Внутри контора банка выглядела куда приятнее: верхний ряд окон двусветной залы впускал солнечные лучи, по стенам вился плющ, бутоны фиалок в цветочных горшках обещали вот-вот раскрыться. Из внутренней двери, которую Китрин раньше не заметила, выглянул мужчина, примерно ровесник Маркуса Вестера, – начавший раздаваться вширь, седеющий, но не старый, с лицом цвета полированного красного дерева.

– Чем могу служить? – спросил он.

Китрин подняла перед собой книги, словно отгораживаясь от опасности.

– Я привезла отчеты из Порте-Оливы, – ответила она тонким напряженным голосом.

Хорошо хоть не пропищала.

– А, вам нужно в главную дирекцию. Три улицы к северу и одна к западу. Вход с западной стороны.

– Спасибо, – кивнула Китрин и добавила: – А вы, стало быть, магистр Нисон?

На лице мужчины проступила легкая заинтересованность.

– Именно так.

– О вас много рассказывал магистр Иманиэль, – произнесла Китрин, выдавив улыбку.

Это было неправдой: имя она видела в бумагах и банковских книгах, привезенных из Ванайев. Однако магистр Иманиэль давно погиб. И Кэм тоже. Никого из тех, кто мог бы уличить ее во лжи, уже нет в живых, поэтому правдой будет считаться то, что скажет Китрин. А сейчас ей нужно, чтобы между нею и незнакомцем возникла связующая нить, пусть и эфемерная.

За краткий миг на лице мужчины замешательство сменилось удивлением, а затем радостью.

– А вы, значит, бель-Саркур! – воскликнул Нисон. – Погодите-ка.

Он вновь исчез, издалека донесся его зов, откликнулся другой мужской голос. Из-за быстрого карсского выговора слова частично смазывались, Китрин различила лишь «старик» и «завтра». Не очень-то поймешь, о чем речь.

Нисон вновь показался из-за двери, на этот раз в плаще из некрашеной шерсти и со слегка беспокойной улыбкой на губах.

– Позвольте вас проводить, магистра.

– С удовольствием, – ответила Китрин.

Скромность конторы с лихвой покрывалась великолепием главной дирекции. Пятиэтажное здание походило скорее на укрепленную твердыню, чем на городской дом: узкими незастекленными окнами можно было пользоваться как бойницами, декоративная каменная кладка на крыше вполне годилась служить оборонительной стеной. Через железные ворота Нисон провел Китрин во внутренний двор, достойный роскошного дворца. Здесь журчал фонтан, сквозь резные ставни сочился запах благовоний, каменные плиты были вычищены слугами или рабами так, что на всей поверхности двора не оставалось ни пылинки. Дальше магистр проводил Китрин в просторную залу с кирпичными стенами, завешанными вышитыми коврами, а оттуда по лестнице, идущей вдоль полукруглой стены, довел до дубовой двери, инкрустированной нефритом и слоновой костью.

Китрин отлично понимала, почему главная дирекция банка располагала более крупными средствами, чем любой из филиалов. Ради этого-то и стоило иметь главную дирекцию как отдельный орган, а не просто как рядовой центральный филиал. Убытки и прибыль любого филиала – управляемого Китрин, или Нисоном, или другими магистрами – принадлежали филиалу, успехи и неудачи оставались его собственными. При этом каждый из филиалов отправлял деньги в объединяющий орган – главную дирекцию, которая не выдавала ссуд и не принимала вкладов от клиентов, но лишь служила посредником в распределении средств между филиалами. Никакой сторонний банк не вступал в сделки ни с главной дирекцией, ни с Комме Медеаном. Если Китрин заключит слишком много страховых договоров перед войной или сезоном штормов, она может довести филиал до банкротства, но ее долги на ней и останутся: главная дирекция и другие филиалы не обязаны выполнять ее обязательства. А в некоторых случаях главная дирекция и сама окажется среди тех кредиторов, которым Китрин будет возмещать убытки.

При всей внешней неправдоподобности такое устройство приводило к тому, что главная дирекция оставалась надежной гаванью для хранения средств, а филиал – орудием риска. Китрин понимала это так же хорошо, как разбиралась в буквах и цифрах, только до нынешнего дня не видела этому свидетельств. Она принялась мысленно пересчитывать стоимость дверей, фонтанов, ковров и благовоний на суммы, которыми оперировал ее филиал, и у нее слегка закружилась голова.

Женщина, открывшая дверь на стук магистра Нисона, носила облачение из тонкого темного полотна с закатанными до локтей рукавами. Кто она – то ли высокопоставленная дама, то ли дорого одетая служанка, – Китрин знать не могла, поэтому кивнула с улыбкой так, чтобы не попасть впросак и никого не обидеть. Магистр Нисон склонил голову в сторону Китрин:

– Магистра бель-Саркур, только что из Порте-Оливы. Она привезла отчеты. Я решил, что Комме не упустит возможности познакомиться с самой решительной девушкой Биранкура.

– Вообще-то, я из Вольноградья, – вставила Китрин. – Изначально.

Дурацкий порыв, однако слова прозвучали солидно, будто она их готовила заранее. Женщина повела бровью:

– Он не совсем здоров. Лучше не сегодня.

– Я зайду в другой раз, – ответила Китрин, уже поворачиваясь к выходу.

– Кто это пришел? – послышался мужской голос. – Кто там?

Женщина схватила Китрин за запястье, как хозяйка хватает за ухо пса, готового улизнуть.

– Магистр Нисон и магистра бель-Саркур, – подняв голову, громко объявила она.

– И ты собираешься держать их внизу?

Переглянувшись с Нисоном, женщина пожала плечами и отступила, указывая рукой путь к личным покоям.

Золотисто-коричневые полы из незнакомой Китрин породы дерева, покрытые лаком, сияли, как мокрый камень. Полированное золото и серебро настенных канделябров отражали и усиливали свет тонких изящных свечей. На гобелене красовалось изображение здания, по которому сейчас шла Китрин, но настолько яркое и живое, что ковер походил на переливающееся крыло бабочки, – Китрин даже не знала, откуда привозят такие краски. Она отчаянно жалела, что по пути сюда не купила себе платье подороже. Или хотя бы не переобулась в сандалии почище.

В комнате, куда они вошли, одна из дверей вела на балкон, нависающий над двором. Ветви деревьев, одетых весенней зеленью, качались в воздухе, листья бликовали солнцем, как водяные брызги или монеты. Посреди комнаты на сиденье, сделанном из кожаных ремней, полулежал Комме Медеан, в одной набедренной повязке. Коричневая кожа, под светлой присыпкой кажущаяся почти белой, подернутый жиром живот, спадающие на лоб седые волосы – в глазах Китрин он походил на ком хлебного теста, оставленного на расстойку.

Правая его нога, нормальных пропорций, была согнута; левую удерживала на весу кожаная растяжка. Молодой тимзин в одеждах ведуна, согнувшись, что-то бормотал над левым коленом и щиколоткой – распухшими донельзя, воспаленными. Китрин еще никогда не видела больных подагрой. Знала, что недуг мучителен, но не представляла себе насколько. Она с усилием отвела глаза. В пальцах ведуна что-то щелкнуло, он застонал, как от боли. Комме Медеан на него даже не покосился. Матовые карие глаза метнулись вверх-вниз, осмотрев Китрин от макушки до пят, – взгляд не мужчины, оценивающего женщину, а плотника, оценивающего деревянный брус.

– Я привезла отчеты из Порте-Оливы, – произнесла Китрин.

– Отлично. Чего вы хотите? – спросил Комме Медеан и, поскольку Китрин ответила не сразу, добавил: – Могли прислать гонца, но прибыли сами. Вы чего-то хотите. Чего?

Время замерло на острие клинка. Сказанное было правдой: Китрин проделала весь путь именно ради этого – поговорить с человеком, находящимся в самой сердцевине лабиринта из власти и золота, и склонить его на свою сторону. Китрин надеялась на тонкие беседы в духе придворной дипломатии и полусерьезные вопросы с примесью игры, на которых воспитывал ее магистр Иманиэль. Воображала себе, она будет приручать знаменитого банкира на протяжении часов или даже дней. А теперь она стояла перед почти обнаженным больным человеком, и главный вопрос валялся брошенным на полу, как сломанная игрушка.

Миг длился, шансы на успех таяли на глазах и превращались в ничто. Она выставила себя на позор перед тем самым человеком, которого надеялась поразить и покорить.

И вдруг со дна памяти всплыл давно знакомый голос Кэри, актрисы, которая помогала Китрин вжиться в роль банкира: взрослой дамы в расцвете сил.

«Женщина, которую ты изображаешь, – шепнула Кэри. – Как она ответила бы?»

Китрин собралась с духом и вскинула голову.

– Я приехала сказать, что у вашего нотариуса душа мыши и деликатность горной лавины. А потом я намерена вас очаровать настолько, чтобы вы дали мне денег и побольше свободы ими распоряжаться, – заявила Китрин твердым голосом, звенящим от нажима. – Получается пока?

Все замерли. Умолк даже ведун с его заклинаниями. А затем Комме Медеан, душа и средоточие Медеанского банка, издал лающий смешок, и Китрин вновь задышала.

– Принесите ей стул и давайте сюда отчеты, – распорядился он.

Китрин вложила ему в руки запечатанные банковские книги. Вблизи Комме Медеан оказался массивнее, чем виделось поначалу. Он взломал печати и развернул книги. Банковский шифр он читал легко, словно текст был написан обычными буквами.

– Ну что ж, магистра, давайте поглядим, как у вас получается. Пока.

Гедер

В детстве и даже в юности Гедер любил воображать, каково это – быть королем. Мечты тогда казались очень приятными. Будь он королем, приструнил бы молодцов вроде Алана Клинна. Будь он королем, велел бы пополнять и должным образом содержать библиотеки Кемниполя, а лучше всей Антеи. Будь он королем, мог бы простым повелением уложить к себе в постель любую женщину, и чтобы ни одна не посмеялась, ни одна не отвергла, ни одна не дерзнула отпускать реплики насчет его брюшка.

Любой юноша мог воображать себя королем без всякого риска – подобные фантазии не сбываются.

А потом они сбылись.

Теперь он просыпался по утрам в окружении десятка слуг, уже ожидающих у постели. Начинался унизительный ритуал купания и одевания. Гедер понимал, что все задумывалось ради демонстрации незаурядности: лорд-регент Антеи не из тех, кто сам одевается, сам бреется, сам зашнуровывает башмаки. Гедер покорился тому, что его поднимают с ложа и совлекают с него ночные одежды, после чего следует тот ужасный миг, когда он стоит голым и чужие руки натягивают на него белье. Мыться без помощи слуг стало невозможно. Вернее, возможность оставалась, но для этого пришлось бы отослать слуг, а отослать – значило бы признать, что ему неприятно торчать перед ними голым. А если признать, что ему неприятно, то каждый прежний такой случай будет восприниматься теперь как постыдный.

Отказываться нужно было в самый первый раз, но он тогда не знал, а сейчас слишком поздно. Прошлые случаи, которые он терпел, вынуждают к тому, чтобы терпеть и все будущие.

А провести ночь с женщиной? Проще умереть. Без слуг не обойтись: как минимум один все время будет находиться в пределах слышимости. И даже если бы Гедер нашел слова, чтобы заговорить о таком с дамой, сама мысль о присутствии при этом людей, опекающих регента, была невыносимой.

Впрочем, после утренних мучений завтрак всегда подавали отменный, а оставшееся до полудня время Гедер проводил в личной библиотеке за чтением и переводом старинных книг. Или навещал Астера, и они вдвоем потешались над учителями принца. С течением времени он все меньше внимания обращал на толпу слуг, пока не стало казаться, что они заняты какими-то своими, не связанными с ним делами, и чувство выставленности напоказ мало-помалу слабело.

Кингшпиль предстал перед ним как место совершенно непостижимое. В прошлом, будучи простым придворным, Гедер видел лишь некоторые из огромных помещений, однако после переселения сюда Кингшпиль для него уподобился гигантскому холму-термитнику из волшебных сказок южнецов. Стены выглядели сплошными только с виду, большинство из них были прорезаны тайными коридорами и ходами для слуг. Узкая полутемная галерея, пересекающая подвал, вела в просторное и уединенное банное помещение, выложенное синей плиткой, где горячая вода изливалась сверху водопадом. От слуховых отверстий некуда было деться – они зияли даже под скамьями и внутри арочных проходов, и у любого из них мог стоять подслушивающий.

Здесь имела место конструкция вроде огромного кухонного подъемника, только поднимала она не кушанья в обеденную залу, а короля с его гостями в высшую точку шпиля, куда слишком долго идти по лестницам. Воздух везде был пропитан ароматами. Во всех оранжереях стояли музыканты, готовые играть по велению короля или – в случае Гедера – регента. Его не оставляло чувство, будто он живет внутри выдуманного кем-то образа, которому теперь вынужден соответствовать, и из-за этого было тревожно. Неуверенность оставляла его только в присутствии Басрахипа.

– Почти без перемен, милорд регент, – доложил лорд Даскеллин, пересекая уменьшенную копию театра военных действий.

В зале шириной больше дуэльной площадки всю поверхность пола покрывала земля, голая и травянистая, имитирующая ландшафт Астерилхолда и западных территорий Антеи. Рабочий стол Гедера стоял у стены, где располагался макет Кемниполя; скальный выступ, на котором возвышался город, изображала ступенька между столом и полом. Горы, отделяющие Астерилхолд от Сухих Пустошей, доходили Гедеру до колен. Северное побережье окаймлял голубой бисер, рассыпанный по полу до самых стен, то есть до края населенного мира.

Канл Даскеллин переступил через поля Астерилхолда, через огромный узел армий, играющих в «прегради мне путь» на южных болотах, потом через реку Сайят и через армию, выстроенную дугой у Серефского моста. Со вчерашнего дня поменялось лишь расположение кораблей на голубом бисерном море, причем хоть сколько-нибудь заметную роль играли только четыре из них.

– Доброе утро, милорд, – приветствовал вельможу Басрахип.

– Мэтр Басрахип, – ответил Даскеллин, и оба предпочли не продолжать обмен любезностями.

– От лорда Каллиама нет вестей, – заметил Гедер. – И все же на юге могло что-нибудь произойти.

– Могло, – изрек Даскеллин тоном, который ясно подразумевал непроизнесенную концовку: «да не произошло».

Гедер с удовольствием бы избавился от извиняющихся нот в собственном голосе, но Канл Даскеллин в числе прочего носил титул протектора Нордпорта, дарованный ему королем Симеоном. Сколько Гедер себя помнил, вельможи вроде Даскеллина, Банниена, Иссандриана и Мааса числились величайшими светилами антейского двора. Теперь, когда Паллиако сделался лордом-регентом, Даскеллин соблюдал формальности, однако Гедер в его присутствии ощущал себя подчиненным. Тот факт, что Гедер отозвал Даскеллина с театра военных действий и сейчас вновь намеревался отправить его в дело, только усугублял неловкость.

– Я тут подумал, – начал Гедер, вставая из-за стола и осторожно шагая так, чтобы не растоптать собственные войска у Серефа. – Можно построить второй мост. Я читал о Коорте Махби, третьем регосе Борхии. При нем соорудили движущийся мост с опорой на лодки, так что армия выдвигала с берега мост через реку, переходила на другую сторону, а потом втаскивала за собой мост. Был – и нету. Если сделать такой же, то можно подойти к реке вот здесь. – Он коснулся земли в месте изгиба реки Сайят. – Хороших дорог там нет, но даже по грунту оттуда до Калтфеля не больше трех дней пути.

– Это мысль, – кивнул Даскеллин. – Однако по-прежнему остается вопрос с переброской нужного количества войска на дальний берег. Если бы Каллиам занял обе стороны Серефского моста, войску было бы где собраться под защитой стен. А передвижной мост не слишком широк, он не вместит много людей сразу, так что десяток вражеских лучников на переправе уничтожат всю армию мелкими залпами.

– Каллиам говорит, что по болотам войско не может двигаться, – заметил Гедер.

– И он прав. Горные потоки с юга, текущая к северу река Сайят и болота между ними – это и есть причина того, что Антея и Астерилхолд после времен верховных королей окончательно разделились.

Гедер кашлянул.

– Потому-то я и хочу отправить вас в Нордкост, – проговорил он.

Даскеллин вскинул на него глаза, и Гедеру смутно показалось, будто во взгляде мелькнула радость.

– Между горными хребтами здесь и здесь, – указал Гедер, – пространство холмистое, там добрая тысяча мелких застав и гарнизонов. Но если король Тракиан двинет войска к границе, то Астерилхолду придется отвести свои силы с юга и бросить их на защиту границы с Нордкостом. Так?

Даскеллин прошагал до полей Эллиса, обернулся и погладил подбородок.

– Вполне возможно, – ответил он.

Гедер посмотрел на Басрахипа, тот кивнул. Губы Гедера едва заметно дрогнули в улыбке, он облегченно вздохнул.

– Королю Тракиану даже не нужно вторгаться, – продолжал он. – Достаточно лишь сделать вид, что он не прочь…

– Вы с лордом-маршалом об этом говорили?

– А! Нет. А что, надо?

Даскеллин пожал плечами:

– Доусон не любит вмешивать другие королевства в дела Антеи. По-видимому, он считает, что задействовать союзников – неблагородно. Впрочем, у меня есть друзья и знакомые в Нордкосте. Не все из них при дворе. Неизвестно, что там за обстановка сейчас, я наведу справки. Где Банниен?

– Лорд Банниен удерживает Аннинфорт, – ответил Гедер. – Каллиам счел, что там есть риск нового мятежа. Его сыновья во второй, большой армии. Когда вы можете отправиться в путь?

– Когда вам будет угодно.

– Значит, завтра, – решил Гедер. – Я известил лорда Скестинина, он будет держать для вас наготове корабль, если Асинпорт не прорвет блокаду. Впрочем, лорд Скестинин уверяет, что не прорвет.

– Сделаю все, что в моих силах, – ответил Даскеллин с легким подчеркнутым поклоном и, помедлив, спросил: – Не сочтите за навязчивость. Позволительно ли мне осведомиться о южном фронте?

– Да-да?

– Я слыхал, что Алан Клинн в войсках. Собственно, на южном фронте. В первых рядах.

Гедер пожал плечами:

– Мы надеемся выманить врага с его позиций. И я решил, что будет правильным дать Клинну шанс вернуть доброе имя хотя бы частично. Как вы считаете?

– Разумеется, милорд регент, – снова поклонился Даскеллин. – Я понимаю.

После того как дверь за ним закрылась, Гедер повернулся к жрецу:

– Ну что?

Басрахип склонил голову набок:

– Что, мой принц?

– Он сказал правду?

– Да, он понимает, – спокойно ответил жрец.

– Что именно он понимает?

– Он не сказал, мой принц.

– Он одобряет?

– Он не сказал, – повторил Басрахип и протянул сложенные чашей ладони, словно предлагая Гедеру воздух между ними. – В живом голосе звучит лишь то, что звучит. Если тебе нужно знать, спроси его. Тогда будем знать.

Гедер сделал несколько шагов к макету Калтфеля и присел на корточки. Все так близко! Можно раздавить ногой отряд Каллиама. Гедера вдруг обуяло желание растоптать город, уничтожить непокорные стены, и улицы, и башни. Раскрошить их в щебень. Ах, если бы сделать такое с реальным городом!

До него вдруг донесся низкий звук. Басрахип смеялся.

– Что? – бросил Гедер.

– Лорд принц…

– Я регент, – раздраженно поправил Гедер. – Регент лучше принца.

– Лорд-регент, – повторил Басрахип, – друг мой, у тебя странные подданные. Они хотят сделать нечто во внешнем мире и поэтому запирают тебя здесь с игрушками.

Жрец встал из-за стола, подошел к Серефскому мосту, сел перед ним и взял в руки фигурку воина, изображающую Даникка.

– Почему ты сражаешься, солдатик? – спросил он, обращаясь к ней. – А? Что надеешься выиграть? Что говорит твое сердце? – Жрец сделал вид, будто выслушивает ответ. А может, он и вправду выслушивал, а потом сделал вид, будто услышал. – Не говорит, – доложил он, глядя на Гедера смеющимися глазами.

– Ну, я не могу туда отправиться, чтобы присутствовать. А увидеть как-то нужно. Вот и слежу здесь. Например, если надо определить, не слишком ли растянулись на юге пути доставки продовольствия, то я смотрю вот сюда. И вижу.

– Нет, не видишь. Ничего настоящего здесь нет. Ты видишь всего лишь игрушку, стоящую поодаль от другой игрушки, и все. И думаешь, будто что-то начинаешь понимать. Смотри!

Басрахип передвинул вперед одну из армий.

– Теперь твое продовольствие попадает туда быстрее, когда требуется. Да?

– Нет! – помотал головой Гедер. – Передвинуть фигурки – не значит сделать то же наяву.

– Именно, – подтвердил Басрахип. – Фигурки пустые. Символ без души. А приказы и донесения, которые тебе присылают? Слова на бумаге тоже пустые. Как ты надеешься выиграть войну живых людей, если у тебя есть лишь бумага и игрушки?

– А ты знаешь способ получше? – спросил Гедер с сарказмом, подразумевая «конечно же не знаешь», однако часть его сознания хотела – жаждала, – чтобы огромный жрец сказал «да».

– Да, – ответил Басрахип. – Погоди. Тот мост – нет, не эта игрушка, а мост, о котором вы все говорите. Мост, который положит конец твоей войне. Можно я тебе его подарю? Примешь ли ты от меня такой дар?

– Не… не понимаю, о чем ты.

Басрахип поднялся на колени, затем встал в полный рост. Земля игрушечного поля битвы пристала к коленям, жрец стряхнул ее широкой ладонью.

– Разреши послать туда троих моих жрецов и дай мне двадцать дней. А потом приводи свои армии, мы откроем путь и закончим твою войну. Позволь мне для тебя это сделать. Да?

– Да, – ответил Гедер. – Если ты на такое способен, то да.

* * *

Первый раз – единственный раз в прошлом, когда Гедеру доверили власть, – пришелся на Ванайи и оказался жестокой шуткой. Гедер и посейчас не знал, в результате каких интриг одна из придворных группировок решила, что лучший способ избавиться от Ванайев – это отдать их под власть безмозглого, неподготовленного Гедера Паллиако. Ныне же, когда он получил целое королевство, ему досталась также верность и поддержка всех и каждого. Политические интриги никуда не исчезли, однако великие умы теперь находились во власти Гедера, а его целью была победа королевства над врагами. Желать его поражения могли только предатели.

Это все меняло. Даже те, кто раньше над ним глумился и считал его посмешищем, теперь боялись. И предоставляли помощь, когда он этого требовал.

В тот вечер он сидел на пиру у сэра Госпея Аллинтота. Еще совсем недавно Аллинтот если и не числился его врагом, то уж точно не принадлежал к друзьям. А теперь все его домашние склонялись перед Гедером в раболепных поклонах.

Басрахип сидел рядом, пиршественная зала наполнялась гостями Аллинтота. Леди Эстерот с мужниным кинжалом, подвешенным к поясу в знак того, что муж сейчас сражается за корону. Джорей Каллиам с молодой женой. Сэр Эмунд Серриниан, граф Витфорд. И запоздавший гость, последним подошедший к главному столу на возвышении, – виконт Ривенхальм, Лерер Паллиако. Отец Гедера.

Гедер, подойдя, вывел его из теней на видное место. Отец прищуренными глазами оглядел толпу.

– Сдается мне, за главным столом я никогда и не сиживал, – сказал он. – Высоковато нынче летаю, мой мальчик.

– Подозреваю, что если твой сын регент, то ты попадаешь в самый высокий круг, – ответил Гедер с нервным смешком.

Отец лишь хлопнул его по плечу и кивнул, не произнеся больше ни слова. Пиршественный стол изобиловал яствами: запеченная в меду свинина с луком, жаркое из зимнего фазана, жаворонковые язычки и ежевика – все это на золотых и серебряных блюдах. Ведун, приглашенный для увеселения, выкликал имена духов и ангелов, пока его глаза не загорелись призрачным светом и ладони не сделались яркими, как свечи. Удовольствие Гедера омрачал неподвижный взгляд отца, сидящего над почти не тронутой едой.

После представления, когда простертого в изнеможении ведуна слуги унесли прочь под радостный смех публики, Гедер склонился к отцу:

– Тебя что-то беспокоит?

– Нет, – ответил Лерер. – Нет, мой мальчик. Все хорошо.

Гедер и без Басрахипа понимал, что это неправда.

– Давай прогуляемся, – предложил он.

Вдвоем – не считая, разумеется, регентской стражи и личных слуг, которые маячили поодаль, – Гедер с отцом по длинной мощеной дорожке вышли во двор Аллинтота. Кареты и паланкины ждали хозяев в сгущающихся сумерках. Пока Гедер присутствует на пиру, все знатные гости останутся здесь же: даже если он задержится до рассвета, никто не двинется с места. Мысль показалась Гедеру настолько странной и смешной, что он даже захотел опробовать ее на практике – единственно ради удовольствия посмотреть на важных аристократов с их дамами, пытающихся не уснуть и изображающих наслаждение от непосильно затянувшегося праздника.

Отец опустился на первую попавшуюся скамью, Гедер сел рядом.

– Столько всего случилось за короткое время, да? – покачал головой Лерер. – Мой сын – лорд-регент. Кто бы мог подумать. Такая честь. Такая…

– Жаль, что матушка до этого не дожила.

– Ах да. Уж она нашла бы что сказать, тут никаких сомнений. Горячая голова была твоя матушка. Огонь, а не женщина.

Запел сверчок – первый этой весной. На Гедера вдруг накатило уныние, а с ним и обида. Стараешься, прилагаешь усилия. Возвышаешься почти до королевского статуса – до высочайшего в стране положения, доступного человеку не королевской крови. Спасаешь Астера и избавляешь от опасности Кемниполь. Побеждаешь всех. А отец при этом сидит отчужденный. И разочарованный.

– Что случилось? – спросил Гедер резче, чем хотелось бы.

– Ничего. Ничего, просто война ведь кругом. Сам знаешь. Все эти битвы в прошлом году. Все волнения. А теперь война и… Не знаю. Я ведь не создан для придворной жизни. Аристократы меня не замечали, а теперь вдруг все делают вид, будто их заботит мое мнение.

Гедер хохотнул:

– Узнаваемо.

– Тебе когда-нибудь хочется, чтобы все вернулось? – спросил Лерер. – Просто стало как раньше? Жили бы с тобой в Ривенхальме.

Гедер, сжав руки, подался вперед:

– Иногда хочется, но ведь это невозможно. Если бы я не дошел до Ванайев, а потом не вернулся в нужное время, головорезы Мааса и Иссандриана захватили бы столицу. Астер бы погиб. Мы все равно не жили бы по-прежнему. – Гедер пожал плечами. – Исторические процессы не пересилишь.

– Наверное, ты прав. И все же при мысли о будущем мне страшно. К чему все идет?

– Война вряд ли затянется, – ответил Гедер. – А когда она пройдет, кончится и нынешний хаос.

Доусон

Война, к неудовольствию Доусона, теперь шла на юге. Его войску не удалось перебраться через реку Сайят на западный берег, а у Астерилхолда не осталось опоры на восточном, кроме охваченного свежим мятежом Аннинфорта. Морская блокада на севере остановила торговлю и не давала врагу нападать на антейские корабли, однако граница Астерилхолда с Нордкостом стояла открытой, так что продовольствие и иные припасы Астерилхолд получал через тыл.

Поздняя весна, породившая тучи комаров, не принесла тепла. Трава высотой по пояс скрывала болотистые участки и резала в кровь конские бока. Мощеных дорог не было, лишь узкие утоптанные тропы между ручьями. Холодная вода, чистая в южных верховьях, где она стекала с высокогорных ледников, здесь была непригодной для питья. Путь преграждали то водоемы, то деревья. Солдатская одежда начала гнить из-за росы; от лихорадки гибло больше людей, чем от оружия. Доусона утешало лишь то, что вражеская армия страдает точно так же. Никаких застав и гарнизонов, не спрячешься. Сражения не велись. Единственное отдаленное подобие боя досталось лишь бедолаге Алану Клинну, которого по настоянию Гедера Паллиако отправили в авангард, – да и то была лишь мелкая стычка на горном лугу, откуда Клинна сразу оттеснили.

А затем Доусон получил приказ, написанный рукой Паллиако и скрепленный его личной печатью. Отвести войско к Серефскому мосту и встретить там группу религиозных служителей, которые каким-то образом одолеют круглую башню и откроют короткий путь к Калтфелю. Барон послал за подтверждением. Не то чтобы он не понял приказа, но принять его и отвести людей на север значило бы тащить потом все войско обратно и заново начинать мучительную кампанию после того, как затея Паллиако провалится.

Подтверждение прислали, и Доусону оставалось лишь подчиниться.

Ведя войско к северу перед самым наступлением лета, он надеялся хотя бы увидеть воинствующую братию с лозунгами о праведном служении, которая бросится по мосту к вражескому берегу. Но даже такое ожидание не оправдалось.

Перед ним предстали трое жрецов в серовато-бурых, как воробьиные перья, одеяниях. Грубые волосы откинуты назад, на лицах выражение безмятежного добродушия, которое Доусон видывал только у самозабвенных пьяниц и идиотов от рождения. Все трое стояли на краю небольшого плаца у кирпичной башни и при появлении Доусона отвесили ему поклон.

Барон нагнулся к Раббру Банниену, старшему сыну лорда Банниена из Эстинфорда, командующему теперь гарнизоном.

– Скажи мне, что это шутка, – произнес он то ли с гневом, то ли с отчаянием.

– Когда они прибыли, милорд маршал, я подумал то же самое, – ответил молодой Банниен. – А с тех пор смотрю на них… и уже не знаю.

Доусон оглянулся на бойцов гарнизона. Уходя на юг, он оставил у кирпичной башни лишь часть войска: незачем держать здесь крупные силы, если для защиты башни достаточно нескольких десятков, а для взятия моста не хватит и нескольких сотен. Теперь гарнизонные бойцы выглядели бодрыми, подтянутыми и отдохнувшими. В отличие от вернувшихся с юга солдат Доусона.

У барона мелькнуло дурное подозрение.

– Ведуны? – спросил он.

– Вроде бы нет, милорд. По крайней мере, я таких не видел. Они… они ничего эдакого не делают, только… Лучше взгляните сами, милорд.

– Ну что ж.

Доусон подошел к самому высокому жрецу и кивнул вместо приветствия:

– Объясните мне, почему я должен подчинить своих людей вашей затее.

Через полчаса высокий жрец вышел на мост, не имея при себе ничего, кроме рупора. Широкий пролет моста, бурлящий водяный поток, серо-кровавая круглая башня – на этом фоне жрец выглядел персонажем художника, воспевающего стойкость веры: непреклонный воробышек перед лицом всесокрушающей мощи. Доусон, скрестив руки на груди, глядел на эту картину из открытых ворот кирпичной башни, смертельно усталый после перехода и долгой слякотной возни вместо битв. От жгучего презрения и горечи сжималось горло.

Жрец поднял рупор к губам и, перекрывая шум речного потока, начал выкрикивать:

– Вы проиграли! Антейскую армию не одолеть! Вы здесь бессильны! Вы проиграли, уже проиграли! Все, за что вы сражаетесь, погибло. Все, на что вы надеетесь, сгинуло. Вы не сможете победить.

Доусон бросил взгляд на юношу. Молодой Банниен взирал на мост в совершенном восхищении, не отрывая глаз от жреца, на губах дрожала легкая улыбка. Доусон почувствовал, как в горле закипает смешок – видимо, от ужаса.

– Это и есть помощь? – спросил он. – Это и есть способ овладеть дальним берегом? Просто побрюзжать на врага?

– Понимаю, это кажется странным, – ответил гарнизонный командир. – Поначалу я тоже так думал. Но они так кричат целыми днями, до поздней ночи, и чем дальше, тем больше кажется, будто… будто все правда.

Доусон выругался.

– Забери оттуда этого придурка, пока в него не пустили стрелу, и приведи ко мне, – велел он. – Надо это прекратить, пока не поздно.

– Слушаюсь, милорд маршал, – сконфуженно пробормотал юноша.

Барон устало прошагал через двор и поднялся по каменным ступеням. В тесных и темных командирских покоях приходилось жертвовать либо воздухом, либо светом, но сейчас Доусон твердо вознамерился видеть лица тех, с кем говорит. Внутри у него все кипело.

Дружки-сектанты Паллиако вошли все вместе, поклонились в дверях и расселись на подушках у ног Доусона. Совершенно спокойные, они глядели на него снизу вверх, в темных глазах отражался блеск свечей. Гарнизонный командир остался стоять у него за спиной.

– Расскажите, в чем замысел, – распорядился барон. – Закончатся ваши театральные монологи, и что дальше?

Жрецы переглянулись. Им явно было не по себе, это радовало. Все-таки они понимали, что им устраивают выволочку. Доусон выпрямился, под ним скрипнул походный стул из дерева и кожи.

– Когда они все поймут, вы возьмете свое, – ответил средний из жрецов, с тонкими ноздрями и тонкими губами на более округлом, чем у остальных, лице.

Его выговор напомнил Доусону читанные в детстве старинные стихи. Слова звучали так, будто их выудили из древних развалин. Или из могильного кургана.

– Ни в чем другом нет нужды.

Доусон провел языком по кромке зубов и кивнул. Это движение он в детстве перенял у отца, которого в такие минуты переполняла ярость, грозившая перерасти в рукоприкладство.

– Как бы не так, – заявил он. – Болтайте сколько угодно, пусть хоть языки отсохнут. Для взятия моста у нас не те силы и не та диспозиция, и я не позволю принести в жертву этому безумию хоть одну антейскую жизнь.

– Богиня вас не оставит. Вы не потерпите поражения, – произнес круглолицый жрец.

– Довольно! Гарнизонный командир Банниен, я беру на себя полную ответственность за прекращение текущих действий. Нынче же вечером отправлю в Кемниполь письменное донесение и поправки к плану. Велите приготовить гонца и коня, пока я…

– Послушайте мой голос, – сказал жрец. – Вы не потерпите поражения. Мы служим правде, мы служим богине. Мы говорим вам правду. Враги против вас бессильны. Они проиграют.

Доусон откинулся на стуле. Духота в комнате и дым от свечей затмевали разум.

– С чего вы взяли, что это возможно? – спросил он. – У них меньше людей, чем у нас?

– Безразлично, сколько их.

– Они больны? В стане врага мор?

– Безразлично, больны они или здоровы. Вы антейские мужи, храбрые сердцем, на вас благословение богини. Они слабы, их страх оправдан.

– Как бы то ни было, – стоял на своем Доусон, – у врага укрепленная позиция, единственный путь наступления просматривается насквозь, местность открыта, позиция ненадежна. Мне достаточно взглянуть на карту и на цифры, и так же уверенно, как я знаю собственное имя, я знаю и то, что дальнюю башню взять нельзя.

– Послушайте мой…

– Мне нет дела до твоего голоса, юнец, – не сдержался Доусон. – Сколько ни называй вепря котенком, он котенком не станет.

– Станет, милорд, – возразил круглолицый жрец. – Станет.

Доусон только рассмеялся. Огоньки свечей дрогнули и заметались.

– Что есть слово, помимо того смысла, который вы в него вкладываете, милорд? – продолжал жрец. – Вот есть один пес и другой пес, и они могут быть не схожи. Один размером с половину коня, другой умещается в женских ладонях. Но мы одинаково зовем их собаками.

– Их можно скрещивать.

– Тимзины и хаавирки не скрещиваются. Кого из них считать людьми? Зяблик и орел одинаково птицы, но могут ли они вывестись из одного яйца? Птицы пусты, пока вы не наполните их смыслом, и этим смыслом определяется форма мира. Слова – оружие и доспехи души, и солдаты по ту сторону моста не имеют от них защиты.

– Ничто из этой тирады, – раздельно отчеканил Доусон, – не имеет смысла. Война – не игра слов.

Жрец протестующе поднял руку:

– Когда вы стали лордом-маршалом, в вас ничего не изменилось. Ваши пальцы остались теми же. И нос. И хребет. Все тело осталось как было, и все же вы стали совсем другим. Были произнесены лишь слова, и самим фактом произнесения они стали правдой. Вепрь может стать разновидностью котенка, если я об этом скажу и вы поймете, что это правда. Если мы скажем, что тимзины не люди, значит они не люди. Мы праведные слуги богини, и весь мир для нас устроен именно так. Ложь не имеет над нами власти, и произносимые нами слова – правда.

– Произносимые вами слова не отведут клинок.

– Клинок отводит рука. Руке приказывает сердце. Послушайте мой голос, милорд, и узнайте то, что слышавшие нас люди уже знают. Желаемое вами – уже ваше. Антейские клинки сделаны из стали, а ваши враги – трава у ваших ног.

– Это вы не видели траву там, откуда я только что вернулся, – ответил Доусон, однако мысли его уже приняли иное направление.

Духота сгустилась, тесная жаркая комната походила на войну – такая же сковывающая и полная ловушек. Годами сидеть в болотах, пробиваясь к северу шаг за шагом. Время для посевов по большей части потеряно, осенью будет плохо с продовольствием, к следующей весне начнется голод. И все это ясно уже сейчас. Сегодня.

Если бы слова жрецов оказались правдой, сотни, а то и тысячи обреченных на смерть были бы спасены. И в войске Доусона тоже. Вокруг башни сейчас сплошь мертвецы, разве что черед умереть еще не наступил. Может, даже и нет разницы, погибнут они сейчас на мосту или через полтора года умрут от голода в болотах Астерилхолда.

– Послушайте мой голос, – вновь повторил жрец, почему-то питающий привязанность к этой фразе. – Победа будет вашей, если вы ее от нас примете.

Доусон глубоко вздохнул. Он знал, что война обречена. Разум и опыт говорили ему, что ничего не выйдет. И все же наперекор трезвому знанию в нем появилась некая новая сила, не дающая покоя, которую он не мог ни принять, ни отвергнуть, – словно пытаешься пробудиться от дурного сна, но толком не знаешь, где сон, а где явь. Голова казалась забитой войлоком.

– Это безумие, – выговорил он.

– Значит, можно радоваться и безумию, – ответил жрец. – А потом победе.

* * *

Армия вооружалась.

Жрецы высказали было желание поговорить со всеми бойцами и уверить их, что лорд-маршал Каллиам не собирается отправлять на убой три сотни воинов, однако Доусон не позволил. Хватит и того, что Паллиако подчиняется указаниям чужеземных жрецов. И того, что сам Доусон подчиняется указаниям Паллиако.

Стоило ему выйти из тесной и душной комнаты, как сомнения и дурные предчувствия начали возвращаться. Однако приказ уже был отдан, а в сознании засел почти неслышный голос, нашептывающий, что все может закончиться благополучно.

От зари до зари жрецы простояли на мосту, до хрипоты крича под бурный рокот реки. Фразы, по большей части уже слышанные Доусоном, временами вспыхивали неожиданными вариациями. Духи мертвых сопровождают воинов Антеи и охраняют их от зла. Стрелы, пущенные в антейцев, всегда летят мимо. Даже река Сайят служит Рассеченному Престолу. Своей незатейливостью они мало отличались от школьных дразнилок, однако за долгую ночь успевало создаться чувство, будто верность Астерилхолду – дело пустое и бесславное.

Доусон, как ни пытался уснуть, урвал лишь считаные часы дремы, а затем его разбудил оруженосец.

Атаку назначили на рассветный час, когда солнце будет бить противнику в глаза. Теперь у антейцев имелся таран получше – более толстое бревно с бронзовым клином на конце. Тонкая крыша из настеленной на рейки соломы худо-бедно защитит от стрел. Сверху будет сыпаться и литься много чего, включая кипяток и горячее масло. И огонь. Чтобы протаранить ворота, может потребоваться до получаса. Сколько людей погибнет за полчаса? Вполне возможно, что все.

И вот по небу протянулись голубые и розовые полосы, от земли поднялся туман. Крики охрипших жрецов походили на воронье карканье.

– Соратники! – обратился Доусон к рыцарям. – Мы антейские мужи и вассалы Рассеченного Престола. Больше никаких слов не нужно.

Зазвенели вынимаемые из ножен мечи, рыцари отсалютовали командующему. Доусон повернул коня, все заняли свои места.

Когда первые солнечные лучи ударили в круглую башню, Доусон скомандовал атаку. Фермеры, крестьяне и безземельные солдаты его армии ринулись вперед по мосту, их голоса слились в рев, глуша грохот реки. Доусон на миг даже поверил, что враг при виде войска замер в бессилии, однако тут же полетели стрелы, раненный в плечо солдат оступился и упал в реку, его сразу унес водяный поток. Еще стрелы. Еще крики.

А затем начал бить таран. Конь под Доусоном метался – то ли поддаваясь всеобщей сумятице, то ли чувствуя беспокойство хозяина. Усталые и сонные жрецы, съежившись под бурыми хламидами, стояли у открытых ворот кирпичной башни.

«Если проиграем, отошлю к Паллиако их головы», – решил Доусон.

Слитная масса тел на дальнем конце моста колыхалась, словно дышали бока смутно различимого гиганта. Удары тарана походили на стук исполинского сердца. Солдаты держались вместе, стрелы не разбили строй, сброшенные с круглой башни факелы не подожгли таран. Отряд сражался. Даже если воины погибнут, то погибнут как герои.

Вдруг что-то изменилось. После гулких ударов тарана послышался грохот. Потом треск. И вот уже толпа с кличем ринулась внутрь круглой башни через разверстые ворота.

– Вперед! – закричал Доусон. – Рыцари Антеи, ко мне! Ко мне!

Припав к шее коня, он пролетел галопом через ущелье, оскалившись от ярости, и азарта, и опьянения битвой. Врезавшись в сгусток тел на той стороне, он с трудом отличал своих от чужих – все рассыпались, и вот уже его отряд ворвался на круглый двор башни, накрывая врага, как волна, и оттесняя прочь. Что-то горело, едкий запах дыма подстегивал и бодрил, вопли вражеских солдат казались музыкой.

К полудню все улеглось окончательно. Шестьдесят солдат Астерилхолда были убиты. Вдвое больше взяты в плен. Сколько сгинуло в воде, оставалось только гадать. Главное же – драконья дорога теперь в руках Доусона, свободный путь в самое сердце вражеской державы.

Доусон стоял на крепостной стене взятой им башни – на первом за целое поколение клочке земли к западу от реки Сайят, неоспоримо принадлежащем антейской руке. Посланец, которого он вчера хотел отправить к Паллиако с отказом, ждал рядом. Доусон вручил ему семь сложенных, прошитых и скрепленных печатью листов бумаги – один и тот же приказ всем командирам полевых отрядов: «Война выиграна. Уходите с болот и возвращайтесь ко мне».

Это должно было стать триумфом. Прекраснейшим мигом жизни, богатой победами.

Внизу, во дворе башни, хохотали и плясали. Двое фермеров успели погонять по земле, как мяч, голову астерилхолдского солдата, пока гарнизонный командир не положил этому конец. Щедро лилось вино и кое-что покрепче. Вместо сожженных знамен Астерилхолда теперь везде висели знамена Антеи.

Знамена Антеи и еще одно – багряное, с восьмичастной эмблемой. А во дворе пересмеивались, жали руки и принимали благодарности три воробья. Сектанты, дружки Паллиако. Победа принадлежала не Доусону, не Рассеченному Престолу и даже не Паллиако. Победа принадлежала чужеземным жрецам, и даже если об этом больше никто не догадывался, Доусон это точно знал. И знал, что это значило.

Это значило, что он позволил себя совратить.

Клара

Весть о победе разнеслась по Кемниполю, словно легкий ветерок: все шло как прежде, но перемены были очевидны. Клара замечала их в сотнях мелочей. Пекарь стал щедрее поливать медом булочки. Мода на темные кожаные плащи слишком свободного кроя, почти сошедшая на нет, возродилась с новой силой. Жены вельмож при встречах упоминали не столько страх из-за отъезда мужей, сколько страх из-за их возвращения. Кларе это напоминало о деревьях в предвесеннюю пору, когда по стволу разливается сок и слегка зеленеет кора задолго до появления первых листьев.

Молва ширилась изо дня в день, перемешивая слухи и правду. Антейская армия то ли захватила Калтфель, то ли была отброшена. Кто-то из солдат видел, как призрак Симеона то ли сражался в гуще схватки, то ли шагал по полю боя, то ли стоял рядом с верховным маршалом. Для Клары, пережившей не один период битв, такая увлеченность духами мертвых была в новинку. Интересно, бывают ли у военных сплетен свои моды? Впрочем, отчего бы не бывать…

Зато письма от Доусона навевали тревогу.

Муж писал раз-другой в неделю: часто, но не так регулярно, чтобы волноваться при задержке письма. Фактов он сообщал крайне мало – в конце концов, Клара ему жена, а не военный советник – и прибегал больше к общим словам и пересказу впечатлений. С каждой новой победой тон делался более сердитым. Зачастую Доусон рассуждал о политических и родственных связях Антеи и Астерилхолда – воюющих братьев, как он их называл. А его отношение к чужеземцам, и без того не слишком доброжелательное, сделалось хуже прежнего. При чтении Клару не отпускало чувство, будто он пишет не столько для нее, сколько для себя. Может быть, призрак Симеона и впрямь шествует рядом с ним, пусть и символически.

Еще одним примечательным сдвигом в придворной жизни стало растущее внимание к жрецам Гедера Паллиако. Когда в знак победы над Маасом он основал новый храм, при дворе к этому отнеслись с опасливым любопытством. Затем, после возвышения Гедера до регента, придворные зачастили в храм с намерением ублажить нового правителя. Однако и за пределами этих настроений интерес к новому храму возрастал сам по себе. Клара пока не знала, как к этому относиться, но идти туда без ведома Доусона не хотелось: лучше сперва выяснить настрой мужа, а уж потом решать, стоит ли расширять свой религиозный опыт.

Теперь, когда дорога на Калтфель была открыта и армии Астерилхолда завязли в южных болотах, Клара ожидала возвращения Доусона к середине лета. Если неизбежные мирные переговоры состоятся в Кемниполе, то раньше. А пока ей предстояло заняться собственным перемирием.

Элисия в замужестве похорошела. Клара никогда не заикнулась бы об этом вслух, но раньше дочь была слишком щуплой, остролицей и узкобедрой. По правде говоря, в отрочестве Элисия Каллиам отличалась жестокостью. Как у всех придворных – мужчин и женщин, мальчиков и девочек, – у нее тогда была своя клика, и заправляла она ею безжалостно. И вот она стала Элисией Аннерин, женой Гормана Аннерина. Лицо и грудь округлились, дочь теперь больше походила на мать. И к счастью, появились бедра, иначе рождение сына вызвало бы осложнения. Все ее манеры сделались более уверенными и непринужденными.

Сабига же, напротив, вела себя чуть ли не боязливее, чем до свадьбы.

Втроем они сидели в летнем саду под тенью огромной катальпы. Клара, Элисия, Сабига. Дочь потерянная и дочь найденная. Обе девочки – теперь уже, конечно, дамы – поглядывали друг на друга через стол с настороженной вежливостью, четко показывающей Кларе всю пропасть между ними. От пруда, скрытого кустами роз, донесся восторженный крик четырехлетнего Корла Аннерина, которого тотчас утихомирила приставленная к нему няня.

– У меня было кишечное расстройство перед девятнадцатыми именинами, – поведала Сабига. – До сих пор помню. Думала, умру.

– Это ужасно, – согласилась Клара. – Хорошо, что для тебя это прошло бесследно, дорогая. Жаль только, что ты пропустила венчание и, разумеется, похороны сразу после него. Жизнь устраивает такие странные совпадения. Радость вплотную к горю.

– Бог тоже не без чувства юмора, наверное, – ответила Элисия. Ее голос звучал теперь иначе; она чуть недоговаривала гласные, как все, кто населял восточные земли на границе с Саракалом. – Хорошо, что Корл не заразился. Он раньше мог подхватить какую угодно хворь, а ведь ничего нет хуже, чем болеть вместе с ребенком.

Сабига безмятежно улыбнулась:

– Мне о таком знать неоткуда.

– Разумеется, – в тон ей произнесла Элисия, – но наверняка вскоре узнаешь. Молодая жена и все такое. Я родила Корла почти через год после замужества.

– Мне, наверное, придется ждать дольше, – ответила Сабига. – Джорей давно в отъезде из-за войны.

Элисия сочувственно прищелкнула языком, затем пожала плечами:

– Лучше уж позже, чем раньше.

Сабига, кивнув, рассмеялась, будто укол предназначался не ей. Даже ресницы не дрогнули. Клара в очередной раз оценила, насколько удивительная девочка ее невестка.

– Ах! – воскликнула баронесса. – Трубку забыла. Вот уж точно память подводит. У моей матери было так же. Последние несколько лет она ходила по дому, пытаясь вспомнить, что ищет. Радовалась на каждом шагу, даже когда утратила разум. Сабига, дорогая, у тебя в гостиной я сидела с трубкой?

– Кажется, нет. Наверное, она в вашей комнате. Сходить посмотреть?

– Если не трудно, милая. Не хочется, чтобы слуги считали меня выжившей из ума. Начнут вольничать.

Сабига, поднявшись с места, кивнула и спокойно направилась к дому, словно не догадавшись, что Клара попросила невестку оставить ее наедине с дочерью. Стоило Сабиге исчезнуть из виду, как с лица Клары разом слетела маска добродушия. Элисия закатила глаза.

– Она мне не сестра! – объявила она прежде, чем Клара успела заговорить. – Не понимаю, как ты позволила Джорею взять ее в жены. Право, матушка, на что ты надеялась?

– На что бы я ни надеялась, теперь ее фамилия Каллиам. Шпильки насчет ее прошлого никому не помогут. А тебе не мешало бы потщательнее делать вид, будто ты и вправду болела.

– Да я вас с отцом выгораживаю перед мужем и его семьей неделями напролет! Знаешь, как они нас называют? Приют Каллиамов для падших девиц. Что мне, по-твоему, остается делать?

– Стыдиться за мужа, видимо.

Рот Элисии закрылся с характерным хлопком. Издали послышался плеск и укоряющий голос няни. Ветерок, почти неощутимый, слегка тронул бутоны роз, из которых несколько уже распустились – белые и оранжевые. Клара любила простые розы с двумя-тремя рядами лепестков, а не пышные яркие шары, нравящиеся другим. Она вздохнула, собираясь с силами, и вновь повернулась к Элисии:

– Семья – единственное, что у нас есть, милая. Среди посторонних всегда найдутся те, кто попытается нас разобщить. Не то чтобы это их вина. Собаки лают, люди сплетничают. Однако внутри семьи так не делается.

– Она ведь…

– Она будет матерью моих внуков, как и ты, дорогая моя. У нее не вполне благополучное прошлое, которое вы с мужем пытаетесь выставить передо мной напоказ. Не она, а вы. А она за все время не сказала о вас ни единого дурного слова.

Элисия сжала губы, на щеках выступили пятна румянца. Клара вскинула брови и подалась вперед, демонстрируя готовность к возражениям и упрекам. Поза хорошо помнилась обеим еще с тех пор, когда Элисия ползала в подгузниках, и долгий опыт давал себя знать.

– Сейчас вернусь, – выдавила Элисия. – Кажется, меня зовет Корл.

– Так и есть, дорогая, – ответила Клара. – Я подожду.

Клара взяла со стола чашку и выпила давно остывший чай. Дети – всегда морока, они ведь становятся самостоятельными. Были времена, когда Элисия бежала к матери из-за любой царапины или обиды, однако та девочка стала взрослой женщиной, и Клара помалкивала о том, что ей не очень-то нравится перемена.

Из дома выскочил юный лакей – новенький, именем то ли Мессин, то ли Мертин, то ли… Надо будет вызнать тайком от него. Впрочем, геральдические цвета Каллиамов смотрятся на нем отлично, и голос приятный.

– Миледи, вас спрашивает сэр Куртин Иссандриан.

– Неужели? – удивилась Клара. – Как отважно с его стороны.

– Прикажете проводить, миледи?

– Вы имели в виду – проводить в сад или проводить прочь? – И Клара тут же отмахнулась от собственного вопроса. – Я поговорю с ним в библиотеке мужа. Бог знает чего он наслушается от женщин, если пригласить его сюда.

– Слушаюсь, миледи, – ответил юноша – ах да, Меанан.

Клара слегка помедлила, давая слугам время проводить Иссандриана в нужную залу, затем встала, оправила платье и церемонным шагом вошла в дом. Элисия теперь с ней не заговорит, пока не успокоится, а Сабига, скорее всего, плачет где-нибудь в уголке, так что за получасовое отсутствие Клары особых неприятностей здесь не произойдет.

Короткие волосы делали Куртина Иссандриана старше – или, может быть, это сказывались невзгоды последних лет. В углах губ и вокруг глаз залегли морщины, которых не было во время прошлого его визита. Мир тогда был совсем другим.

– Лорд Иссандриан, – приветствовала его Клара, входя в залу.

– Баронесса Остерлинг, – ответил тот с официальным поклоном.

– Надеюсь, вы не ожидали застать здесь мужа, – светски обронила Клара. – Он в отъезде, командует армией.

– Вряд ли есть люди, не слыхавшие об успехах вашего мужа на поле битвы, – ответил Иссандриан. – Нет, я пришел переговорить именно с вами. Попросить вас о посредничестве.

Клара опустилась на диван; Иссандриан сел напротив, сжав руки. Вид у него был отчаянно усталый.

– Понимаю, что мы с вашим мужем не всегда сходились во мнениях, – начал он. – Однако я никогда не сомневался, что он человек чести, преданный стране и короне.

– Так и есть, – подтвердила Клара.

– А ваши сыновья при дворе числятся среди самых достойных молодых людей, подающих большие надежды. Викариан блестяще овладевает науками и имеет прекрасную репутацию. Барриат и Джорей теперь связаны с лордом Скестинином. И Джорея, разумеется, многие считают самым доверенным другом лорда-регента.

Иссандриан напряженно сглотнул. Клара сложила руки на коленях.

– Вы пришли поговорить об истории с Фелдином Маасом? – спросила она. – Никто не обвинял вас в измене, милорд. Вас не осудили, как Мааса, да и придворный круг довольно узок, все мы связаны так или иначе. Бедняжка Фелия была моей кузиной, но ведь никому не придет в голову подозревать, будто мы замешаны в заговоре Мааса.

– При всем уважении, леди Каллиам, – возразил Иссандриан, – вы с Фелией сыграли решающую роль в том, чтобы остановить Мааса. И лорд-регент Паллиако. Мне не так повезло, я не участвовал в тех событиях.

– Я бы не сказала, что наблюдать гибель кузины от руки ее собственного мужа – такое уж везение, – холодно напомнила ему Клара.

– Примите мои извинения, я недолжно выразился. Я лишь имел в виду, что все увидели вашу верность короне. Это неоспоримо. До раскрытия заговора я не знал о глубине вероломства Мааса. На словах честный человек и предатель могут быть неотличимы.

Суждения Иссандриана, пусть и верные, не требовали от Клары ответа, поэтому она молчала и ждала. Пауза длилась.

– Сэр Алан Клинн в те времена был одним из моих собратьев, – наконец продолжил Иссандриан. – Сейчас он служит под началом вашего мужа. Мне не предлагали участвовать в нынешней кампании. Нельзя ли… Нельзя ли мне осведомиться через вас, почему?

– Отличное время поинтересоваться, почему вы не в строю, – упрекнула его Клара. – Уместнее было бы спрашивать об этом раньше, когда победа не выглядела столь очевидной.

– Я несколько раз писал лорду-регенту. Меня не удостоили ответом.

– Вот как?

– Между вашим мужем и мной случались серьезные размолвки, однако мы оба всегда хранили верность Рассеченному Престолу. В том противостоянии я опирался на Астерилхолд не больше, чем он на Нордкост. Причем я, как и он, действовал не в одиночку. И теперь я…

– И теперь вы видите, что сэру Алану Клинну дают шанс восстановить доброе имя, а вас держат в Кемниполе, – докончила за него Клара.

– Да.

– Мне об этом ничего не известно. Я не участвую в принятии решений и не обсуждаю их с Доусоном.

– Если бы вы согласились спросить… Только спросить…

– Вызнать намерения мужа? – улыбнулась Клара. – Собрать сведения и доложить вам? Не могли же вы на такое надеяться.

Иссандриан побледнел, затем горестно усмехнулся:

– По вашим словам, все выходит куда серьезнее, чем на деле.

– Нет, я просто вижу тот же предмет с другой точки зрения, – ответила Клара. – Я скажу мужу о вашем визите. Скажу, что вы говорили искренне: это так и есть. И если он захочет вступить с вами в дальнейшие обсуждения, я не буду возражать.

– Баронесса Остерлинг, я не мог бы мечтать о большем.

– Мечтать вы могли бы. Получить – нет. А теперь я вынуждена просить вас удалиться. У меня в гостях члены семьи.

Иссандриан чуть ли не взлетел на ноги, лицо приняло извиняющееся выражение.

– Я не знал, миледи, – покаянно произнес он, – иначе не дерзнул бы вам помешать. В таком случае я обязан вам еще большей благодарностью. Если чем-либо смогу быть вам полезен, только скажите…

– Лорд Иссандриан, – перебила его Клара, – мой муж вас не выносит, однако он всегда вас уважал. Это не так уж мало.

Иссандриан серьезно кивнул и откланялся. Клара медленно вышла в сад. По письмам Доусона выходило, что Алан Клинн не так уж счастлив от того, как ему приходится отвоевывать свое доброе имя, и что Паллиако постарался осложнить бедняге армейскую жизнь всеми мыслимыми способами. Она задумалась, стоит ли написать Доусону о сегодняшней беседе или отложить до его приезда.

Элисия и няня по-прежнему играли с внуком у пруда. Сабига в одиночестве сидела за столом, держа в руках трубку Клары.

– Где ты ее нашла? – спросила Клара, берясь за глиняный чубук.

Он уже был набит табаком, оставалось лишь поднести огонь.

– В вашей комнате, как вы и думали, – ответила Сабига. – Я тут слушаю, как играет ваш внук. Очаровательный ребенок.

– Это верно. Весь в мать. Она всегда была хорошенькой. Даже когда вырастала на пол-ладони в год и походила на травинку, на ее красоте это не сказывалось. Внук еще и мало спит, совсем как она. Скажу по секрету: наблюдать, как твои дети встречают те же трудности, какие были у тебя с ними, – это что-то вроде реванша бабушки.

Сабига улыбнулась. Следы плача были незаметны – чуть покрасневшие веки да слабые, уже тающие пятна на шее. Девочке повезло: когда слезы проходят бесследно – это хорошо. Правда, теперь глаза Сабиги засияли, и Клара поджала губы.

– Порой, – начала Сабига, – не часто, а лишь время от времени, я думаю, каким был бы мир, не будь я дочерью лорда Скестинина.

– Да ты ведь с рождения его дочь! – воскликнула Клара, пытаясь удержать девочку подальше от темы, на которую та нацелилась.

Однако Сабигу было не остановить.

– Все верно. Просто у незнатных женщин больше свободы. Есть и трудности, я понимаю. Однако и при трудностях можно жить, зато…

– Нет, – покачала головой Клара.

К глазам Сабиги подступили слезы. Вот-вот прольются.

– Нет, – повторила Клара чуть мягче. – Нельзя вспоминать о том ребенке. Никогда не мечтай его вернуть. Нечестно требовать от всех, чтобы забыли, а самой помнить. Так не бывает.

– Я ведь по нему скучаю, – прошептала Сабига. – Не могу не скучать.

– Ты можешь не показывать, что скучаешь. Джорей слишком многим рисковал, пытаясь дать тебе другую жизнь и возможность начать все заново. Если ты этого не хотела, нужно было ему отказать. А принять его руку и одновременно держаться за прошлое – это нечестно. И глупо.

– Простите, – хрипловато выдавила Сабига. – Ведь это мой сын. Я думала, вы поймете.

– Я понимаю. Потому-то и говорю. Взгляни мне в глаза. Нет, в глаза. Вот так.

Сабига сглотнула, и Клара почувствовала, как у нее самой закипают под веками слезы. Где-то в мире есть ребенок, чья мать любит его до отчаяния, до боли в сердце, и он никогда об этом не узнает. Может, девочка мучится и заслуженно. В конце концов, то было ее решение, даже если расплата теперь кажется слишком жестокой для давней ошибки. Однако ребенок ни в чем не виноват. И будет страдать без вины. И Клара сделает все возможное, чтобы мать и дитя были разлучены навсегда и чтобы былой позор Сабиги так и остался в прошлом.

По щеке Сабиги скатилась слезинка. По щеке Клары тоже.

– Вот так, – сказала Клара. – А теперь улыбнись.

Китрин

Перед глазами Китрин лежал, погруженный в сон, последний дракон-император. Каждая нефритовая чешуйка – шириной с ладонь Китрин. Веки приоткрыты так, что видна узкая полоска бронзового глаза. Сложенные крылья – длиной с мачту шхуны. Даже длиннее. Китрин попробовала вообразить, как статуя оживает. Двигается. Разговаривает на языках, сотворивших мир.

Рядом с телом такой красоты, массивности и предполагаемой физической силы любой почувствует себя ничтожным. Одних драконьих когтей хватило бы, чтобы разрушить здание. Если раскроется такая пасть, внутри хватит места для некрупного вола. Однако впечатляли не только размеры. Скульптор, оттачивая линии глаз и тела, сумел передать и мощь разума, и ярость, и отчаяние. Морад, безумный император, против которого восстали его собратья по кладке. Морад, противник Дракки Грозоврана. Морад, чья смерть принесла свободу всем расам человечества.

Лауро Медеан, стоящий рядом с ней, почесал локоть.

– Говорят, спящие драконы при желании могли долго лежать как камень, – поведал он. – Это было частью войны. Драконы зарывались в землю или прятались в глубоких пещерах. О них никто не знал. А потом, когда армия заходила с фланга или с тыла, дракон возвращался к жизни. Вырывался из-под земли, дыша огнем, и всех убивал.

Сын Комме Медеана прожил на год дольше Китрин, однако вел себя по-ребячески. Он унаследовал от отца коричневую кожу и темные волосы, и внимательным взглядом Китрин видела даже сейчас, как расширится лицо и станут более впалыми щеки, так что юноша будет еще больше похож на отца. Интересно, каким был Комме до того, как его одолела подагра?..

– Хочешь внутрь? – спросил Лауро.

– Я ведь приехала не для того, чтобы ничего не посмотреть.

Из всего, что связано с поездкой в Карс, Китрин меньше всего волновалась о дороге. Сухопутные и морские разбойники, болезни, непредвиденные обстоятельства… Знала, что они существуют, и понимала риски лучше многих. С самого детства она только и занималась тем, что оценивала риски. Если сто кораблей вышли в путь на тысячу лиг, сколько утонут? А если летом? А зимой? А в прибрежных водах? А в открытом море на пути к Дальней Сирамиде? Как часто караваны судов гибнут или попросту исчезают? В уме оживали принципы страхового дела и актуарные таблицы с их возрастом дожития, а еще больше – правила, на которых те таблицы строились. Оценивать вероятности Китрин умела лучше любого игрока, путешествие ее не пугало.

Больше тревожило вручение отчетов. Китрин знала, что ее филиал приносит сносную прибыль, но не знала ни сколько считается достаточным, ни каков доход других филиалов, ни как импровизированное открытие ее конторы в Порте-Оливе сказалось на более широких стратегиях банкирского дома. Китрин пугал не риск, а невозможность его оценить, измерить в цифрах. Неизвестность мучила больше, чем просчитанная опасность.

А худшим из всего, что не давало Китрин спокойно спать долгие недели пути, был вопрос о том, как задержаться в банкирском доме подольше и расположить к себе владельца. Без этого не достичь цели, но она плохо представляла себе, каким образом занять место в повседневной жизни банка так, чтобы ее не отослали обратно.

Когда же пришло время, с этим не возникло никаких трудностей. Глава филиала из Порте-Оливы – величина заметная. Карс смотрел на Китрин как на диковину, и Комме Медеан с удовольствием оказывал ей гостеприимство даже притом что она не имела реального веса в банкирском доме. Как ни странно, у Китрин это не вызывало обиды: она – хоть и с сомнением – догадывалась, что Комме Медеан не прочь с ней поиграть. Посмотреть, сумеет ли она произвести на него впечатление. И она знала, что он не упустит возможности наставить ей препятствий на пути.

Например, своего сына.

За огромной нефритовой статуей открывался весь некрополь драконов. Вырезанные в земную толще ярусы, каждый шириной больше улицы, изгибались подобно речному руслу на карте – если бы природная вода была способна прочертить такие совершенные линии. Некрополь тянулся на целую лигу, десять ярусов в глубину, и на каждом уровне – могилы.

Тела, даже если они вправду здесь когда-то лежали, стали прахом много столетий назад. Однако на алтарях из драконьего нефрита виднелись отпечатки драконьих когтей. У большинства три передних пальца и один задний, у некоторых впереди всего два, у кого-то два передних и два задних. Массивный отпечаток на самой нижней могиле глубиной пришелся бы почти по пояс Китрин. Известковые полосы на стенках показывали, до какого уровня скапливалась дождевая вода и потом высыхала. Сейчас углубления стояли пустыми и чистыми.

– Попробуй, если хочется, – кивнул на отпечаток Лауро Медеан. – Это ничего, все так делают.

Китрин улыбнулась, бросила взгляд по сторонам, спрыгнула в отпечаток лапы и вытянулась на самом дне во весь рост, подняв руки над головой. Дотронуться до стенок одновременно ступнями и ладонями не получалось. Она вообразила дракона, который парит в небе над ней, затмевая солнце. Когда-то ведь так и было – драконы летали по здешнему небу, над виденными ею меловыми скалами. От этой мысли захватывало дух.

Китрин поднялась. Лауро глядел на нее с улыбкой.

– Смешно? – спросила она, подавая руку.

Он обхватил ее кисть – хватка оказалась сильной – и помог выбраться. Они пошли обратно.

– Просто я тут вырос. Масштабы не впечатляют, я с детства к ним привык. Люблю смотреть на тех, кто здесь впервые. Они видят что-то большее, чего я не вижу.

– Все это, – Китрин обвела рукой пустые гробницы и отпечатки мертвых лап, – стоит здесь с древних времен, с самого начала. Люди эти могилы чистили, забывали и снова чистили еще с тех пор, когда они и людьми-то были едва-едва. И тебя это не трогает?

– Наверное, должно трогать, – пожал плечами Лауро. – Но нет. Просто некрополь драконов. Поражаются те, кто его не видел, а меня он впечатляет не больше, чем море, или небо, или скалы, которые перед глазами каждый день.

– Мм, – протянула Китрин.

– Что?

– Я по делам связана с Маркусом Вестером. Кажется, знакомство с ним действует так же.

* * *

Главная дирекция встретила Китрин двумя крупными поводами для удивления. Первый состоял в том, что Паэрин Кларк – ревизор, которого она вынудила сохранить за ней филиал в Порте-Оливе, – тоже жил в неофициальной цитадели банкирского дома в границах города. А второй – что он обрадовался встрече с Китрин.

Войдя во двор через бронзовые ворота, Лауро окликнул бледного человека на скамье. Паэрин Кларк помахал в ответ, на миг замер и сделал приглашающий жест. Подходя, Лауро пытался завладеть рукой Китрин и удовольствовался тем, что приобнял ее за плечи.

– Братец, – приветствовал его Паэрин Кларк.

Формально он имел на это право: жена Паэрина приходилась Лауро сестрой. Однако Китрин с трудом верилось, что эти двое мужчин – члены одной семьи.

– Чем ты занимался с нашей гостьей? – спросил Паэрин.

– Показывал Китрин некрополь драконов, – ответил Лауро. – Она там никогда не бывала.

– Надеюсь, вам понравилось, магистра?

– Весьма. Благодарю вас.

Китрин показалось, что самоуверенность Лауро слегка померкла: его явно озадачил деловой тон, привычный для нее и Паэрина. В глазах старшего из собеседников мелькнула едва заметная искорка смеха. Если Лауро желает поиграть в фамильярность, то ей ничего не стоит показать свой взрослый статус и выбить юнца из колеи. Кого поставили препятствием, тот спокойных радостей пусть не ждет.

– Позволено ли мне будет поговорить с магистрой несколько минут? Обсудить кое-что из банковских дел?

– Разумеется, – с холодком отозвался Лауро, снимая руку с плеч Китрин и кланяясь. – Спасибо за удовольствие.

– Это тебе спасибо, Лауро, – ответила Китрин.

Она опустилась на скамью рядом с Паэрином Кларком и взглянула вслед сыну Комме Медеана, пересекающему двор. Заметила, что Кларк слегка сдвинулся, чтобы оставить место между собой и Китрин.

– Можно задать вопрос?

– Конечно.

– Чего вы надеетесь здесь достичь?

Китрин вскинула на него глаза, однако его лицо, по обыкновению, не выражало ничего, кроме нейтральной благожелательности. Никто другой на памяти Китрин не умел скрывать чувства лучше. Наравне – да. Лучше – нет.

– Я ведь все рассказала, – ответила она тем дерзко-полушутливым тоном, каким говорила с Комме Медеаном.

– Нет, – без малейшей легкости в голосе ответил Паэрин. – Вы рассказали, чего хотите. А я спрашиваю зачем. Что у вас за цель?

– Прошу прощения, я не понимаю вопроса. Я хочу управлять своим банком.

– Да, но почему ваше желание именно таково?

– Потому что он мой.

Паэрин глубоко вздохнул и слегка повернулся на скамье, так что теперь он сидел вполоборота к Китрин. По его лицу скользили тени от дерева, растущего рядом, и Китрин вспомнились лесные призраки с детских картинок.

– Вы хотите богатства?

– Наверное.

– Значит, не то. Вы хотите власти?

– Я хочу власти, которая мне принадлежит. Я хочу того, что заработала.

– Даже если вы это заработали подлогом и обманом?

– Я никому не причинила вреда, – заявила Китрин, скрестив руки на груди. – Я честно вела дело. Соблюдала все контракты. Недействительны они лишь потому, что я не вышла возрастом.

– Недолго осталось, – проговорил Паэрин, скорее сам себе. Нахмурившись, он постучал пальцами по колену. – Знаете ли вы, что Комме навязал вам Лауро с единственной целью выяснить, не пытаетесь ли вы подцепить выгодного мужа?

– Мог бы спросить. Не пытаюсь. Зачем мне человек, который будет управлять моим банком вместо меня? Будь мне такой нужен, я бы взяла в мужья Пыкк Устерхолл, и дело с концом.

Паэрин рассмеялся.

– Вот это картинка! Ну что ж, – другим тоном сказал он. – Мне бы хотелось, чтобы вы сегодня кое-где побывали. Не пир, просто ужин. Однако там будет важный гость.

– Хорошо, – ответила Китрин. – Зачем вам мое присутствие?

На улице заржал конь, послышался окрик возницы. Ветер тронул ветки, тени на бледном лице дрогнули. Паэрин Кларк обдумывал ответ.

– Я помню, каким был в вашем возрасте, – произнес он наконец, взвешивая каждое слово. – Помню, каково это – искать, не зная, что ищешь. Вы отлично разбираетесь во всем, что связано с монетами и властью монет, вам мало равных. Однако вам не хватает опыта. Это не упрек, это попросту факт. А сегодня будут переговоры. Мне бы хотелось, чтобы вы там поприсутствовали. Посмотрели бы, как играют в такие игры.

Китрин обдумала услышанное. Сердце забилось чуть быстрее обычного, кровь прилила к щекам. Может, это и есть тот выход, ради которого она пустилась в путь?

– Можно задать вам вопрос? – спросила она.

– Это будет справедливо.

– Почему ваше желание именно таково?

Паэрин кивнул. И с минуту помолчал.

– Вы молоды. Пока вы только творите из себя ту женщину, которой некогда станете, ищете ту форму, в которую выльется ваша жизнь. При таком поиске людям порой, бывает, нужна помощь. Я старше и обладаю некоторой властью, и мне кажется, что вы способны стать некой фигурой, которую мне выгодно будет иметь у себя в долгу.

Губы Китрин помимо ее воли дрогнули в улыбке. Кажется, она все-таки победила.

– А я-то думала, это чистый альтруизм.

– Ну что вы, магистра, – улыбнулся Паэрин Кларк. – Мы здесь таким не занимаемся.

* * *

Ужин начался перед самым закатом. Стол из гладко оструганных досок, не богаче простого стола для рабочего люда, был уставлен едой: моллюски в чесночном соусе, макароны со сливками, бутылки вина, свежеиспеченный хлеб. Во главе стола сидел Комме Медеан, колено и щиколотка которого частично избавились от отечности и выглядели почти нормальными. С одной стороны от него расположились Китрин и Лауро, напротив них – Паэрин Кларк и его жена Чана, похожая на отца еще больше, чем Лауро. Напротив Комме Медеана, на другом конце стола, восседал антейский аристократ с кожей цвета кофе – Канл Даскеллин, барон Ватермарк, протектор Нордпорта и чрезвычайный посол регента в Нордкосте.

– Только подумайте, каково мне сейчас, – со смешком сказал Даскеллин, отламывая кусок хлеба. – Меня отправили самым быстроходным судном, чтобы я слезно молил короля Тракиана о военной помощи, а пока я сюда добирался, мы уже почти победили. Не то положение, в котором будешь выглядеть умно, согласитесь.

Комме Медеан усмехнулся и кивнул:

– Отлично понимаю, каково вам сейчас. Рядом с Элассой есть островок, я пытался выиграть концессию на тамошнюю сахарную плантацию. Полтора года переговоров, я наконец отправляю финальный вариант контракта, и тут вдруг вся плантация сгорает начисто. А я остаюсь с концессией на соляной шлак во Внутреннем море. Хорошо хоть деньги заплатить не успел.

– Помню эту историю, – вставила Китрин.

– Неужели? – переспросил Комме.

Канл Даскеллин взглянул на нее, и Китрин поняла, на какой тонкий лед ступила. Стоит ей сказать, что она жила при ванайском филиале банка, как тут же может всплыть и причина. И если кто-нибудь сверит возраст, слишком многое может пойти прахом.

– Я слышала о ней от магистра Иманиэля, – ответила она не моргнув глазом. – Сделку оформляли через ванайский филиал, если не ошибаюсь?

Комме Медеан поджал губы, словно в задумчивости:

– Кажется, да. Теперь, когда вы сказали, припоминаю.

Опасность – одна из многих – миновала.

– Этот ваш новый регент, – сменил тему Паэрин Кларк, – Гедер Паллиако. Я о нем почти не слыхал. Странно, что на такую должность не назначили лицо более известное.

– Надеюсь, вы не меня подразумеваете? – спросил Даскеллин. – Нет, отец Паллиако – виконт. Ничем не примечательный. О сыне, правда, такого не скажешь. Он подавил вооруженный мятеж, раскрыл заговор Фелдина Мааса. Есть серьезные подозрения, что нынешняя война – его личная затея с самого начала.

– А что он за человек? – спросила Чана, картинно подмигивая в сторону Китрин. – Говорят, неженатый.

Все засмеялись – как и положено после такой реплики.

– Он сильная личность, – продолжал Даскеллин. – Паллиако происходит из семьи, находящейся почти за пределом придворного круга, и это делает его весьма независимым. У него собственные мысли. Собственные планы.

– Честолюбив? – спросил Комме, взламывая раковину моллюска и вытаскивая сердцевину.

– По-видимому, – ответил Канл. – Его вначале недооценивали. Теперь это случается все реже. Его неофициальный покровитель – Доусон Каллиам, и мне кажется, Доусон сейчас чувствует себя так, будто вскочил верхом на бегущего тигра.

– Плохо иметь такого врагом, – заметил Паэрин.

– Весь регент в одной фразе, – кивнул Даскеллин. – Соблаговолите кто-нибудь передать мне вон то вино, я свое допил.

– Да что вы! – в деланом ужасе воскликнул Комме Медеан. – Мы такого не потерпим!

Ужин затянулся допоздна. Беседа вилась вокруг чего угодно – искусств, политики, дорожных неудобств. Никто не держался формальностей, то и дело летали шутки и истории из жизни. Вино было отменным, Китрин объяли тепло и радость; осмелев, она давала себе чуть больше воли, чем сама бы сочла разумным. Даскеллин, уходя, пожал руки всем мужчинам, Комме Медеана обнял по-братски, а Китрин поцеловал в губы, – видимо, и сам захмелел больше положенного.

Потом слуги убрали со стола и принесли табурет для больной ноги Комме – за вечер суставы заметно распухли, однако при Даскеллине он не показывал виду, что боль его беспокоит. Никто больше не расходился, все уселись по местам, Китрин тоже осталась.

– Ну как? – спросил Комме совершенно трезвым и ясным голосом. – Кто что скажет?

– Регент непредсказуем, – начала Чана. – Даскеллин его недолюбливает.

– Но при этом побаивается, – добавил Паэрин Кларк.

– Разве? – переспросил Лауро. – Он ведь говорил о Паллиако хорошее.

– Нет, – вмешалась Китрин. – Боится. И есть еще что-то, я до конца не поняла. Его чем-то смущает война, хотя Антея побеждает. Почему так?

Китрин охватило странное чувство. Все детство она провела в похожих разговорах с магистром Иманиэлем, Кэм и Безелем. Анализ, споры, обсуждения. Препарирование. А теперь она сидит в незнакомом месте с другими людьми – и чувствует себя совершенно в своей стихии.

– То ли он считает, что Астерилхолдом дело не кончится, то ли ожидает, что из-за войны сдвинется баланс власти при дворе, – предположила Чана. – Вы видели, как он занервничал, когда я пошутила насчет неженатого регента?

– Думаешь, там планируют политический брак с Астерилхолдом? – спросил Комме. – Объединение?

– Мне кажется, он об этом задумывается, но перспектива ему нежеланна, – ответила Чана. – Нет ли у него дочери?

– Есть, – кивнул Паэрин. – Как раз подходящего возраста.

– Ну вот, – заявила Чана так, будто этим все решилось.

– Не знаю, – покачал головой Комме. – Мне кажется, там нечто большее. Что нам известно о союзниках Паллиако?

– Почти ничего, – ответил Паэрин. – У него репутация книгочея. И религиозного неофита.

– Религия? С этим могут быть осложнения. Королю Тракиану стоит послать в Антею группу своих людей, – высказался Комме. – Навести справки при дворе. Эта нынешняя война оборачивается для Антеи на редкость удачно. Хорошо бы вызнать, распробовал ли Паллиако вкус крови. Если Астерилхолдом война не ограничится, немалое количество расчетов окажутся недействительными.

– Я поговорю с его величеством, – предложил Паэрин Кларк. – Вполне уверен, что он того же мнения. Вряд ли стоит затевать что-либо официальное. Уж точно не нужно посольство. Просто отправить десяток влиятельных придворных. Несколько крупных негоциантов.

– То есть тебя, – раздраженно вставил Лауро.

– То есть меня, – подтвердил Паэрин Кларк. – У меня есть знакомые в Антее, которых не мешало бы навестить. Может, что-нибудь выяснится.

Китрин обнаружила, что кивает, однако мысли ее были далеко. Винные пары слегка мешали, но только слегка. «Вам не хватает опыта, – звучали в ушах слова Паэрина Кларка. – Это не упрек, это попросту факт». Как будто правда не может быть упреком. На дне сознания что-то шевельнулось. Дерзить сейчас не время, нужно показать взрослое мышление. Это ей под силу.

Китрин кашлянула и подняла руку – как школьница, просящая внимания. Комме Медеан кивнул.

– Если позволите, – сказала Китрин. – Когда ваша группа отправится в Кемниполь, я бы тоже хотела поехать.

Гедер

Кингшпиль гудел от усердия, как муравьиная куча. Слуги, работники, торговцы сновали по священнейшим чертогам Антеи стремительнее обычного, голоса раздавались громче. Гедера не оставляло ощущение, будто в любой миг может грянуть то ли песня, то ли битва. И так было не только в Кингшпиле. Стоило Гедеру появиться на пиру или на танцевальном вечере, его преследовало то же чувство. Все придворное пространство вибрировало мощной, едва сдерживаемой энергией. Весь Кемниполь готовился к празднованию, когда Леккан, король Астерилхолда, неминуемо покорится лорду-маршалу Каллиаму и короткая – всего на месяц-другой – решительная война закончится триумфом Рассеченного Престола.

Гедера из-за этого преследовало беспокойство. Не то чтобы он не ждал победы. Каждый день появлялись новые гонцы и новые донесения, главная весть оставалась все та же: Каллиам неуклонно приближается к Калтфелю. Враг деморализован и отступает. Жрецы паучьей богини способствуют успеху. Боевой дух армии на высоте, три вражеских военачальника сдались антейцам. Гедер по письмам Доусона Каллиама подозревал, что между командующим и жрецами есть некие трения, однако дело от этого вроде бы не страдало. Каллиам бывает излишне вспыльчив, так что можно, наверное, не обращать внимания.

Беспокойство же Гедера вызывали то и дело попадающиеся на глаза яркие костюмы и слуги, режущие разноцветную бумагу на мелкие лепестки, которыми потом будут осыпать публику. Видимо, к празднествам по окончании войны предпочитали готовиться заранее – город походил на плотный бутон роскошного цветка, который только и ждал нужного мига, чтобы раскрыться. Однако считать свершившейся победу, которая еще не наступила, казалось Гедеру дурным знаком. Впрочем, хотя полуспрятанные костюмы и полуподготовленное торжество немало его тревожили, еще больше донимали благоразумные рассуждения о том, как действовать после разгрома Астерилхолда.

– Когда Леккан запросит мира, – говорил Эммер Фаскеллан, сцепив пальцы на обширном животе, – Серефский мост, как мы вроде бы уже согласились, должен остаться под нашим постоянным контролем. Не меньше того.

– И репарации, – добавил Госпей Аллинтот. – Мы потеряли изрядную часть посевного сезона, и несправедливо, если нашим женщинам и детям придется голодать. Кроме того, мы лишились достойных мужей, чьи вдовы и чада будут нуждаться в помощи.

Эти материи, со всей очевидностью, уже обсуждались в «Медвежьем братстве», и лишь теперь их перенесли в Гедерову залу совещаний – более пышное место для разговоров на старые темы. Стены здесь были задрапированы шелком и гобеленами из Дальней Сирамиды с золотыми цепями из Пу’та, пол покрывали вытканные южнецами ковры из внутренних земель Лионеи, где жил один из малых народов. Стол, за которым сидели собравшиеся, был выточен из цельной базальтовой плиты, добытой в Борхии: резные фигуры, изображающие все тринадцать рас человечества, служили ножками и поддерживали столешницу в форме стилизованной короны. Мебель как политическая скульптура. Воздух полнился мускусным запахом халлскарских благовоний, навевавших Гедеру мысли о богатых яствах и спелых фруктах.

Личная стража Гедера стояла по углам комнаты – бесстрастные гвардейцы с оружием. За небольшим столом у выхода, в поле зрения Гедера, сидел Басрахип, с виду отрешенный, но посверкивающий глазами из-под полуприкрытых век.

Формальным заседанием совета это не было: многие из наиболее влиятельных и могущественных мужей Антеи сейчас сражались на полях войны. Здесь собрались сыновья, деды и секретари, просидевшие всю кампанию в креслах и теперь радостно поздравляющие друг друга с тем, как славно они повоевали. Из тех, кто побывал в сражениях, здесь присутствовали лишь Госпей Аллинтот, получивший стрелу в мякоть руки и теперь залечивающий рану, и Джорей Каллиам, приехавший с донесениями от отца. Армия дошла до Калтфеля, ведется осада.

– Позвольте мне? – медленно начал Джорей. – Чего мы пытаемся достичь? Если хотим изувечить Астерилхолд на целое поколение, это легко сделать. Это и есть наше желание?

– Ну, надо же их наказать, – изрек Фаскеллан. – У меня кузен погиб из-за их заговора. Умер прямо на улице Кемниполя.

– Я о том и говорю, – продолжил Джорей. – Мы пытаемся их наказать, а затем вернуться к прежнему состоянию дел? Или мы пытаемся завладеть Астерилхолдом? Они хотели объединить страны. А мы этого хотим?

– Я вижу, к чему ты клонишь, – сказал Аллинтот.

– А я нет, – вмешался Гедер.

Обычно он в таком не признавался, но с Джореем обстояло по-другому.

– Владение мостом, например, – пояснил Джорей. – Мост поможет нам выиграть следующую войну, если она будет. Или даже поможет ей не начаться, потому что враг побоится проиграть. Но давайте вспомним, что Астерилхолд не хотел войны, он действовал через наших собственных придворных. Никакие репарации от такого не спасают.

На миг повисла тишина.

– Заложники? – предположил Гедер. – Мы можем взять заложников. Вырастить у себя детей из Астерилхолда. При малейшем намеке на заговор они будут у нас под рукой.

– Я предполагал что-нибудь более долговременное, – возразил Джорей. – У Леккана два сына и дочь. Если сыновья отрекутся от права на престол, а дочь выйдет замуж за принца Астера, наш принц станет наследником астерилхолдского трона.

– Вообще-то, все начиналось с тяги к объединению, – задумчиво произнес Эммер Фаскеллан. – Может, оно и неизбежно. Если так, то лучше уж мы сами выставим условия. Враг-то, конечно, захочет все устроить прямо сейчас. Слишком долго ждать, пока Астер вырастет, а Леккан умрет.

– Вы мне дали отличную пищу для размышлений, – поспешил сказать Гедер, который уже понял, к чему все идет. – Мне пора, у меня другие дела.

Слабый хор из «да, конечно» и «благодарим, милорд регент» прокатился по зале, провожая Гедера до персональной двери. Стражники проследовали за ним по узким переходам, предназначенным лишь для особ, занимающих престол, и их охраны. Даже Басрахипу придется выйти из залы совещаний через общую дверь и присоединиться к Гедеру позже.

Именно такие мелкие, но бесчисленные привилегии казались Гедеру желанными прежде, до вступления в регентство. Теперь они угнетали. Быть самым властным лицом в имперской Антее – значит не иметь ни минуты свободного времени, жить в тесных рамках формальностей и этикета, изнывать, неся вселенский груз на плечах. Не прокатиться по улицам, когда захочется. Не побыть одному. Вместо возможности порыться в старинных скрипториях – хождение по личным коридорам регента под охраной. Коридор упирался в королевские апартаменты. Высокие окна выходили на Разлом и широкие земли за ним; пространство под сводчатыми потолками полнилось светом и воздухом с чуть заметным запахом древесного дыма, долетающего из города. В этих покоях жил король Симеон. Королева умерла в одной из отделанных деревом спален. Астер когда-то сделал первые шаги в этом же освещенном свечами переходе, по которому шел сейчас Гедер. Здесь-то Астер и вырос. Когда его отдали под опеку Гедера, предполагалось, что принц покинет Кингшпиль даже не на месяцы, а на годы, но теперь он снова здесь. Для Астера, в отличие от Гедера, дворец всегда будет родным домом.

Гедер знал по опыту, что истинное, пусть и неофициальное, завершение собрания, которое он только что покинул, наступит еще не скоро. Басрахип, известный всем как правая рука Гедера, задержится до конца, и даже если при нем будут осторожничать и выбирать слова, то все равно никто не знает, сколько полезного жрец сможет извлечь из смеси лжи и правды. Зато час-другой личного, никем не контролируемого времени радовали Гедера настолько, что сводило суставы.

До него донесся голос Астера, декламирующего текст, а затем голос учителя – престарелого цинны с таким хрупким сложением, что казалось, он вот-вот надломится. Гедер, следуя голосам, дошел до кабинета и на миг задержался в дверях.

Астер сидел за небольшим столом, устремив глаза на учительскую кафедру. Старый цинна ободряюще улыбнулся, и Астер вновь принялся читать:

– «Сведения без упражнения никогда не станут знанием. Знание без молчания никогда не станет мудростью. Итак, упражнение и молчание, деяние и недеяние составляют суть пути истинного мужа».

– Маррас Тока, – объявил Гедер, – не знал, что вы изучаете военную философию.

Учитель встретил его выцветшей улыбкой:

– Вам знаком этот текст, милорд регент?

– Я читал важный для меня трактат, где упоминался Маррас Тока. А затем специально нашел некоторые его работы. За зиму кое-что перевел. Я не стал писать «молчание» – мне показалось, что «спокойствие» лучше передает смысл оригинала.

– Такая скука, – протянул Астер.

– Местами суховато, – согласился Гедер. Маленький кабинет полнился солнечным теплом. – Зато другие фрагменты довольно интересны. Ты уже читал раздел о духовных упражнениях?

– Это как фокусы ведунов? – слегка оживился Астер.

– Нет, это скорее способ развивать мыслительный навык. Когда автор говорит о молчании или спокойствии, он подразумевает не только неподвижность, речь идет об определенной технике.

– Вы делали эти упражнения, милорд регент? – спросил учитель.

– Скорее нет, чем да. Но много о них читал, и они показались интересными. Даже мудрыми. – Гедер с горестной усмешкой склонился к Астеру. – Читать о таких вещах мне удается куда лучше, чем их практиковать. Можно ли взглянуть на перевод?

Учитель перегнулся через кафедру и подал Гедеру книгу, которую тот осторожно взял в руки. Том оказался очень старым, в кожаной обложке с завязками, с тканевыми страницами толще обычных, из-за чего вся книга получилась объемной и тяжелой. Гедер благоговейно перевернул несколько страниц.

– Какая красота! – не удержался он. – Где вы ее взяли?

– Книгу мне подарил учитель, когда я был едва ли старше принца Астера, – улыбнулся цинна. – С тех пор я с ней не расстаюсь. Я слыхал, у вас недурная библиотека, милорд регент?

– Ну, я бы так не сказал. Раньше у меня было больше времени на чтение. И на перевод. Я работал над трактатом, где по датам рождения выстраивали историю королевских домов Элассы, и там утверждалось, что у тимзинов дважды в году бывает брачный сезон. Даты слегка не совпадали, но доводы приводились блестящие.

Астер вздохнул и упер локти в стол, зато у старого учителя засияли глаза.

– Как любопытно, милорд! Не помните ли имя автора?

– То был умозрительный трактат всего лишь трехсотлетней давности, так что автор был указан, но…

– Да, малополезно. Уж всяко для тех времен, – согласился учитель.

Гедер листал книгу, ткань мягче кожи ласкала кончики пальцев. Глава Марраса Токи о военных картах выглядела не так, как в варианте Гедера: здесь были как минимум три дополнительные диаграммы и сравнительная таблица, добавленная, должно быть, более поздним писцом. Он провел пальцами по строкам, выведенным старинными чернилами.

– Можно я возьму на время? – спросил Гедер. – Хочется сравнить с моим томом.

Лицо учителя застыло, руки сжались в крошечные кулачки.

– Разумеется, милорд. Почту за честь.

– Благодарю, – кивнул Гедер. – Я верну. Я только сравню текст со своими книгами, если вы не против.

– Нет, конечно.

– Это значит, что мы будем заниматься чем-нибудь другим? – спросил Астер в спину уходящему Гедеру.

В голосе звенела надежда.

Гедер шагал, держа перед глазами раскрытую книгу, палец скользил по строкам. От радости становилось теплее.

Такого перевода он раньше не видел, да и оригинал был полнее, чем в его варианте.

* * *

«Цель войны – мир. Слабый полководец ведет армию в бой ради достижения победы, и его собственная природа заставит его вернуться к войне. Вдумчивый полководец ведет армию в бой ради подтверждения победы, и природа мироздания заставит его вернуться к войне. Мудрый полководец ведет армию в бой ради передела мира и тем создает мир, который не нуждается в нем».

* * *

Формулировки совсем не напоминали знакомый Гедеру текст. Он был почти уверен, что его том не содержал строки о вдумчивом полководце. Слово «вдумчивый» Тока упоминал редко, обычно в связи со священнослужителями. Гедер заподозрил, что рассуждения о воинствующей братии могли быть изъяты из текста более поздним переводчиком.

– А! – воскликнул Басрахип. – Опять слушаешь пустые голоса, принц Гедер?

Верховный жрец сидел на скамье в главной зале, положив руки на колени.

– Я люблю книги, – напомнил Гедер.

– Среди книг встречаются красивые, но все они игрушки. В них нет смысла.

– Что ж, – ответил Гедер, закрывая книгу и откладывая ее в сторону, – в этом мы не сходимся.

– Пока что, – согласился Басрахип.

Гедер сел у окна. Лучи послеобеденного солнца жарко тронули руку.

– Что ты выяснил?

По большей части все оказалось так, как предполагал Гедер. При дворе царила уверенность в неотвратимой победе, заслугу приписывали Гедеру с его союзником и былым покровителем Доусоном Каллиамом. Мнения о дальнейшей судьбе поверженного врага не совпадали, хотя обошлось без громких разногласий. Всплывали и частности. Кто-то призывал дождаться возвращения барона Ватермарка из Нордкоста. Кто-то считал, что о браке между Астером и астерилхолдской принцессой Лисбет нужно договариваться сразу же, как только враг запросит мира. Гедеру позволительно затягивать войну и губить все принадлежащие врагу земельные угодья, мельницы и верфи, но можно и сохранить их для использования в будущем объединенном государстве.

Беседа с Басрахипом затянулась. Солнце успело скатиться к западу, погрузив Кемниполь сначала в алое вечернее зарево, затем в серые сумерки и наконец в ночную тьму. Луна еще не взошла, в высоком летнем небе сияли звезды. Гедер, голова которого пухла от обилия сведений, наконец ушел в свою спальню, где незнакомые люди сняли с него одежды, покрыли пудрой тело и уложили Гедера под тонкие весенние одеяла. Уже в полусне он с досадой вспомнил, что забыл о взятой у учителя книге. Хорошо бы почитать перед сном, теперь так мало времени для чтения…

Утро выдалось ясным и прохладным. Гедер немного полежал в постели, разглядывая струящиеся в окно солнечные лучи. Затем последовал обычный унизительный ритуал, и регент вступил в королевскую столовую. Басрахип с Астером уже сидели и о чем-то переговаривались; Басрахип улыбался, Астер громко хохотал. Гедер сел, юный слуга подал ему мясо запеченной утки с грушами, сладкий черный хлеб и медовый кофе с вязкой гущей на дне.

– Что за веселье? – спросил Гедер.

– Мэтр Басрахип пародирует придворных, – ответил Астер.

– Хорошо получается?

– Нет! – заливаясь смехом, ответил Астер. – Ужасно!

Басрахип улыбнулся:

– Я не из тех, кто умеет актерствовать. Это не мое дело.

– К счастью, – подтвердил Гедер, закидывая в рот кусок утятины, которая оказалась солоноватой, сочной, идеальной для начала дня. – Я тут обдумывал условия мирного договора с Астерилхолдом. Кажется, знаю, что делать.

Жрец и принц тут же посерьезнели и воззрились на Гедера. Регент отхлебнул кофе, чуть более нужного наслаждаясь возможностью потянуть с ответом.

– Принять от побежденного врага подати и репарации и оставить его при власти – не такое уж здравое решение. Этим мы добьемся от астерилхолдских придворных только большей враждебности.

– И еще ты должен построить храмы богини во всех покоренных городах, – напомнил Басрахип.

– Да, и это тоже, – согласился Гедер. Об этом условии он уже успел забыть, но обещать-то он обещал. – Стало быть, нам надо объединять королевства.

Лицо Астера застыло.

– Понятно, – сказал принц.

Гедер мотнул головой и повел в воздухе коркой хлеба:

– Нет-нет-нет. Брак не поможет. Женитьба на одной-единственной женщине никак не гарантирует, что весь Астерилхолд разом уймется. Именно такая иллюзия и привела нас к нынешнему положению дел: из-за смешанных браков придворные Астерилхолда претендуют на Рассеченный Престол. Если бы поколения назад мы не пытались подкреплять мирные договоры брачными узами, сейчас претензии Астерилхолда не казались бы законными даже отдаленно. Нет, такой способ не сработал в прошлом, не сработает и сейчас.

– А что же тогда делать? – спросил Астер.

– Мы заберем себе землю. Города. Астерилхолд вновь станет частью имперской Антеи, как во времена верховных королей. При дворе многие заслужили награду, и, если власть над Астерилхолдом перейдет к верным антейцам, нам будет гораздо спокойнее. Все очень просто. Не знаю, почему такое очевидное решение не пришло мне в голову раньше.

– А нынешняя правящая верхушка? – спросил Басрахип.

– Ну, им ведь нельзя доверять. Мы их вывели на чистую воду, опозорили, лишили должностей и поместий, – напомнил Гедер. – Они сделают все возможное, чтобы подорвать нашу власть. А ведь многие из них – те самые люди, которые замышляли убить принца Астера. От проигрыша в войне их натура не меняется.

– Ясно, – сказал Басрахип.

Гедер сунул в рот половинку проваренной груши, в нёбо ударил сладкий сок.

– Нет, – проговорил он с набитым ртом. – Я был бы рад иметь под рукой другой способ. Правда. Но если мы хотим безопасности для Астера, нельзя оставлять власть в руках наших врагов. Раз они не хотят быть нашими друзьями и союзниками – это их выбор. Они должны умереть.

Доусон

Калтфель стоял на широкой равнине, как таинственный сказочный град, выросший из длинных полос возделываемой земли. Шпили и башни из красного камня, стены в четыре человеческих роста. В менее суровые времена город славился искусством разведения почтовых птиц, – по слухам, они создавались не без вмешательства драконьего знания, и Доусон, видевший тех птиц, вполне этому верил.

Он, бывавший здесь в молодые годы, помнил и светлые улицы, и привычку местных добавлять в кофе жгучий перец и шоколад. Однажды он дрался на дуэли в одном из странных треугольных дворов, которыми изобиловал Астерилхолд, и победил. После крепко выпил и проснулся рядом с принцем Симеоном в чужой спальне.

В тот день, когда армия подошла к столице Астерилхолда, Доусон начал сжигать все постройки за пределами городских стен: фермы, амбары, конюшни, мастерские кожевников и красильщиков. Что устояло после пожара, то сровняли с землей, оставили только старое кладбище к востоку от города, как личный знак почтения от Доусона: с мертвыми Антея не враждует. Затем механики Доусона взялись ладить осадные орудия. Катапульты целую неделю осыпали камнями высокие красные стены и запертые ворота, бойцы днем и ночью сменяли друг друга, стараясь обрушить верхушки стен. На рассвете и под вечер Доусон приказывал собирать по лагерю скопившиеся отбросы и нечистоты, катапультой их забрасывали внутрь города. Вскоре бойцы приладились добавлять другую дрянь – дохлых кошек, кровавые повязки, кишащее червями тухлое мясо. Ворота не открывались. На девятый день осады кто-то из разведчиков обнаружил подземную систему труб, которая сбрасывала городские стоки в скрытый водоем. Механики Доусона ее разрушили.

Когда кончились камни, метальщики переключились на просмоленную древесину, которую перед выстрелом поджигали. Огненный дождь лился на Калтфель три дня. Дважды город затягивало дымом, оба раза жителям удавалось погасить пламя. На десятый день Доусон увидел первый признак успеха. Горожане выпустили почтовых птиц. Огромные стаи потерянно кружили над башнями, пытаясь вернуться на обжитое место, и лишь под вечер двинулись к северу. Доусон чуть было не отправил за ними охотников, чтобы потом забросать город тушками голубей и грачей, но раздумал. Птиц, как и мертвецов, можно оставить в покое.

Симеон всегда любил Калтфель. Придворные манеры здесь слегка отдавали странностью и казались одновременно знакомыми и неведомыми. Столичные жители выговаривали слова чуть по-иному, из-за чего менялся ритм речи, так что даже первокровные казались чужеземцами более, чем ясуруты и тимзины в Кемниполе. Королевский дворец стоял на широкой открытой площади, где некогда для Доусона и Симеона танцевала целая тысяча девушек.

Из карьера, захваченного солдатами Доусона к северу от города, привезли новую партию метательных камней, и атака на городские стены возобновилась. Как-то ночью отчаянная горстка храбрецов выскользнула из города под покровом темноты и попыталась сжечь катапульты. Две сгорели, с помощью третьей Доусон вернул калтфельцев обратно. Даже не потрудившись их предварительно убить.

И каждое утро к нему приходила троица жрецов.

Сейчас Доусон сидел на походном стуле, вытянув оголенные ноги; оруженосец вытаскивал впившихся в кожу клещей. Влажное и солнечное летнее утро наводило на мысли о купании в озере. Жрецам, детям пустыни, такая погода была не по нраву.

– Милорд, мы выиграем для вас эту битву, если позволите.

– Не позволю, – отрезал Доусон, повторяя ответ, который давал каждое утро. – У Антеи достаточно сил разбить Калтфель без вашей помощи, именно это я и намерен сделать.

– Послушайте, милорд…

– Достаточно, ступайте, – велел Доусон, как в предыдущие дни.

Жрецы сладкоречивы, и, если не держать их в узде, можно им поддаться точно так же, как он поддался на Серефском мосту при взятии второй башни.

Глядя в спину удаляющимся жрецам, Доусон улыбался.

Солдаты успели прикончить запасенный провиант и переключились на подножный корм. Вокруг не осталось ни одного дерева, от сырых дров воздух полнился мутным белым дымом. Из Антеи подходили обозы, фуражиры забирались все дальше, прочесывали местность почти у южных болот, забивая скот и разрушая фермы. Война превращалась в испытание на стойкость, медленный и трудный ее финал становился расплатой за слишком быстрое и легкое начало. Доусон понимал, что при жизни нынешнего поколения земля от такого разора не оправится.

На двадцатый день осады антейский солдат умер от лихорадки, которую подцепил на южных болотах. В отсутствие нормального священника Доусон сам совершил все, что положено по ритуалу, а затем приказал расчленить труп и забросить в город.

На двадцать первый день над южными воротами взвился флаг, означающий призыв к переговорам, и из города выехали три безоружных всадника. Доусон взял с собой Фаллона Броота и Дасида Банниена, намеренно проигнорировав жрецов. Все шестеро сошлись за столом на пустынном пространстве между утомленной армией и полуразрушенной столицей. Астерилхолдцы, несмотря на запавшие щеки и тощих коней, держались гордо, хоть и поглядывали заинтересованно на привезенные оруженосцем Доусона окорок, корзину летних яблок, голову сыра и бочонок пива. Впрочем, Доусон не спешил предлагать угощение.

– Лорд Каллиам, надо полагать? – спросил старший из трех парламентеров, опускаясь на сиденье. – Ваша слава вас опережает.

– К сожалению, не могу сказать о вас того же, – ответил, не вставая, Доусон.

– Мисен Хоул, граф Эвенфорд.

Доусон кивнул. Под локтями графа Эвенфорда стол, поставленный на бугристую землю, слегка дрогнул.

– Вам известно, – продолжал граф, – что нам хватит припасов выдержать осаду.

– Не хватит, – бросил Доусон. – Мы пришли раньше, чем вы ожидали, и с большей армией. Вас застали врасплох. И даже имейте вы годовой запас провианта и воды, исход будет тот же.

Граф с гримасой пожал плечами:

– Я пришел узнать, на каких условиях вы согласитесь прекратить дело.

– Есть ли у вас полномочия сдать город?

– Нет. Такая власть только у короля.

– Тогда, вероятно, мне следует говорить с королем.

За спиной хохотнул Фаллон Броот, и Доусон подумал досадливо, что надо было взять кого-нибудь другого.

– Меня уполномочили передать любые ваши слова непосредственно его величеству.

Доусон кивнул:

– Королю надлежит открыть ворота Калтфеля и сдаться мне вместе со всеми, кто замешан в заговоре против принца Астера. Город отдается на разграбление, двенадцати часов вполне хватит. После этого все земли и владения Астерилхолда находятся под моей защитой до тех пор, пока ваш король и лорд-регент Паллиако не придут к окончательному соглашению.

– Тогда, вероятно, мне следует говорить с лордом-регентом, – нашелся граф.

– Вам такой опыт не понравится, – заметил Доусон.

– Я передам ваши условия королю Леккану. Можно ли назначить следующую встречу на утро?

– Если мы остаемся на правах перемирия, то да.

– Мы не предпримем попыток к нападению или бегству, – пообещал граф.

– Тогда я буду ждать ответа вашего короля, – ответил Доусон и кивнул Брооту и Банниену. Те выложили на стол провизию. – В знак уважения. Продукты не отравлены.

В лагерь Доусон возвращался с улыбкой. Дело близилось к концу.

* * *

– Милорд!

Доусон пошевелился под одеялом, силясь проснуться. В темном шатре мерцал единственный огонек – свеча оруженосца. Доусон сел на постели и помотал головой.

– Что случилось? – со сна плохо выговаривая слова, спросил он. – Пожар? Враги атакуют? Что?

– Гонец, милорд. От лорда-регента.

Доусон вскочил на ноги. Ночь стояла прохладная, но не холодная. Он набросил плащ и вышел. Костры кашеваров почти прогорели, вокруг царила темнота. Тонкий серп луны и россыпь звезд сияли не ярче свечи. Гонец держал коня в поводу, не выпуская из рук ранец. Доусон взял письмо, проверил печати и узлы, убеждаясь в их целости, и затем вскрыл. Текст оказался зашифрован.

– Жди здесь, – бросил Доусон гонцу и тут же велел оруженосцу: – Больше света. Быстро.

Расшифровать письмо удалось через час, и с каждым словом у Доусона все сильнее ныло в груди. Сомнений не оставалось: перед ним лежало обдуманное решение лорда-регента. Преступления против Антеи слишком тяжки и угрожают безопасности и суверенитету имперской Антеи как государства. В силу этого лорд-регент Гедер Паллиако именем Астера, короля Антеи, заявляет о правах на Астерилхолд со всеми землями и владениями оного. Лорду-маршалу Каллиаму предписывается собрать всех знатных мужчин, женщин и детей Астерилхолда и предать их смерти самым безболезненным и гуманным способом, какой лорд-маршал сочтет пригодным.

Доусон сидел в темноте, кровь стыла в жилах. Он вновь перечитал письмо. Всех знатных мужчин, женщин и детей Астерилхолда. Внизу страницы красовался кровавый отпечаток большого пальца Паллиако. На воске – оттиск его же печати. Перед Доусоном лежал приказ регента, которому он некогда присягнул на верность. Да, в регентах сейчас Гедер Паллиако. Да, приказ жесток и кровав. Но честь, меняющаяся от обстоятельств, – не честь. Верность, даруемая при совпадении мнений и отменяемая при несовпадении, – не верность. Доусон сидел в одиночестве среди свечей, едва рассеивающих тьму внутри шатра. Он провел пальцами по страницам. В горле застрял ком, руки дрожали.

Честь обязывала и требовала.

И вдруг перед глазами, словно во сне, предстала недавняя сцена: Паллиако, взглядывающий на своего дружка-сектанта, и ответный кивок жреца.

Милорд регент!

Счастлив сообщить вам добрые вести. Нынче днем мне сдан Астерилхолд со всеми землями и владениями оного. Король Леккан напрямую подчинен моей воле, а через его персону – и все присягавшие ему на верность.

Во исполнение условий капитуляции и как дань принятому обычаю король Леккан, а через него все знатные особы и семейства Астерилхолда перешли под мою защиту. К моему отчаянию, ваш последний приказ касательно условий капитуляции получен мной уже после договоренности с Астерилхолдом. Я уверен, что питаемое нами обоими почтение к империи побудит вас, как оно побуждает меня, соблюсти данное мною слово, поскольку оно дано от вашего имени и от имени принца Астера.

Доусон взял серебряный ножик и провел лезвием по большому пальцу, показалась капля крови. Оставив на бумаге оттиск, он собственноручно прошил края письма нитью, расплавил воск и вдавил в него свою печать. Ночные часы ощутимо убывали; он спешно вышел из шатра под чириканье первых птиц. Восточный горизонт оставался темным, на близкую зарю указывал лишь радостный птичий щебет. Доусон вручил письмо гонцу.

– Вези ответ. Не отдавай никому, кроме лорда-регента. Никому другому, слышишь? Даже если жрец поклянется доставить письмо в ту же минуту, отдайте только регенту в собственные руки. Ясно?

– Ясно, милорд маршал. – И гонец исчез в темноте.

Доусон чуть помедлил, прислушиваясь: мягкий стук копыт по травянистой земле вскоре притих, а потом сменился отдаленным цокотом по неподвластному времени нефриту. Время еще есть. За первым гонцом можно отправить более быстрого, на свежем коне. План начал действовать, но еще можно отыграть назад. Доусон закрыл глаза и глубоко вздохнул, прохладный воздух наполнил легкие и вновь рассеялся. Барон ждал, не закрадется ли в душу сомнение.

Оруженосец мирно дремал, пришлось растолкать.

– Слушай меня! – рявкнул Доусон. – Проснись и слушай, болван! Ступай отыщи флаг для переговоров. Иди с ним в город. Да не в одиночку: пусть будет кому нести флаг, если в тебя всадят стрелу. Передай графу, что нам надо срочно поговорить: обстановка изменилась, времени нет. Все понял?

– Д-да, милорд маршал.

– Тогда нечего на меня глазеть, ступай!

* * *

На рассвете Доусон и Мисен Хоул, граф Эвенфорд, сидели за тем же походным столом. Через час-другой граф уже скакал обратно к городу, потрясенный, весь в слезах, с расшифрованным письмом за поясом. Весь день Доусон просидел на нейтральной полосе. Из-за стула – неудобного, как седло, только по-иному – болела спина. Барон изнывал от голода, жажды и усталости, однако не сходил с места: переговоры официально еще не завершились.

Лишь когда обессиленное солнце начало клониться к горизонту, раздались звуки. Стучали в огромный погребальный барабан. Вдали под взглядом Доусона дрогнули и медленно распахнулись городские ворота. Вышедшие солдаты несли знамя Леккана, повернутое верхним концом вниз, и желтый флаг капитуляции. За спиной Доусона нарастали победные крики, и вот они окатили его волной. Он облегченно выдохнул.

Король Леккан – невысокий, гнилозубый – держался с удивительным достоинством, пока Доусон принимал капитуляцию и официально брал его под свою защиту. Со своей стороны, Доусон поклялся сделать ради этой защиты все возможное. Теперь все пункты письма к Паллиако стали чистой правдой. Если не учитывать небольшой временной зазор.

Небольшой временной зазор, который вмещал в себя разницу между верностью человеку, сидящему на троне, и верностью чести и славе самого трона.

Присматривать за войском, которому отдали на разорение столицу, Доусон поручил Фаллону Брооту. За двенадцать часов Калтфель заплатит цену поражения – антейские воины пронесутся по городу лавиной, забирая золото, серебро, каменья, пряности и шелка. Все антейские воины, кроме двоих. Если бы Доусон искал другой способ переговорить без свидетелей, он не придумал бы ничего лучше.

Алан Клинн, сколько помнил его Доусон, никогда не бывал таким бледным. За время южной кампании он успел подхватить лихорадку и не вполне еще окреп. Ведун сказал, что здоровье может и не восстановиться. Глядя на хмурого и неразговорчивого былого врага, усевшегося прямо на землю, Доусон горько усмехнулся. Жизнь порой дает странных союзников.

– Куртин Иссандриан встречался с моей женой, – сообщил Доусон. – Завидует вам. Надеется, что и ему дадут случай показать себя на поле битвы. Вернуть честь и доброе имя.

– Неисправимый глупец, – проворчал Клинн. – Хоть и искренний.

– Вам-то дали случай вернуть себе честь, – негромко напомнил Доусон.

– Мое доброе имя ни при чем. И заговор Мааса тоже. Я здесь не потому. Еще до Ванайев я подстроил Гедеру Паллиако каверзу. И теперь он делает все, чтобы меня прикончить, причем на милосердную быструю смерть рассчитывать не приходится.

– Видимо, так и есть, – кивнул Доусон, протягивая Клинну чашу воды с медом.

– Я для него значу меньше, чем какая-то книга. Моя жизнь дешевле книги.

– Многие ли из ваших друзей еще при дворе? – спросил Доусон.

– Сколько-то есть, но никто не станет со мной разговаривать. Все знают, что Паллиако затаил на меня злобу. Он делает все, чтобы поквитаться, и я просижу в этой ловушке до конца моих дней.

Клинн отхлебнул воды.

– Сэр Алан Клинн, – произнес Доусон, – мне нужна ваша помощь. Мне и королевству.

Клинн со смешком покачал головой:

– Что на этот раз? Ради вящей имперской славы влезть голым на гору, привязав к шее приманку для медведя?

Доусон подался вперед. Его вдруг пронзила мысль, что трое жрецов могут маячить неподалеку, в пределах слышимости.

– Между верностью человеку и верностью стране есть разница, – произнес Доусон. – Я когда-то считал, что Паллиако – всего-навсего удобное орудие.

– Кажется, тут вы его недооценили, милорд маршал, – ответил Клинн, однако его взгляд стал более цепким, чем раньше.

Этому человеку хватило ума почуять смысл, стоящий за словами Доусона.

– Нет, я был прав тогда. Ошибался лишь в том, что считал это орудие своим. А это не так. Паллиако принадлежит жрецам, которых вытащил из пыльной дыры на задворках мира. Это очень странные люди, и подозреваю, что они более могущественны, чем мы думаем. Паллиако охотно пляшет под их дудку, позволяет им заправлять нашей жизнью, и так будет до совершеннолетия Астера. Он чудовище, а мы по глупости отдали ему королевство. Пока он сидит на троне, Антее не видать добра. А вам, дорогой мой друг, не видать ничего, кроме болезненной смерти.

Клинн отхлебнул еще воды, не отрывая взгляда от Доусона, затем отдал чашу и облизнул губы.

– Вы, видимо, пытаетесь мне что-то сказать, – проговорил он. – Однако я очень устал и последнее время долго болел. Поэтому лучше говорите прямо и простыми словами.

– Ну что ж. Я предлагаю вам освобождение от гнева Паллиако и возвращение вашего доброго имени. Более того, я призываю вас к защите Антеи и Рассеченного Престола. Нас предал человек нашего круга, причем при нашем же попустительстве. Теперь пора все исправить. Антее нужен другой регент. Любой, кроме Гедера Паллиако.

– И как же это сделать? – спросил Клинн, однако Доусон уже понял, что ответ ему известен.

– Помогите мне его убить.

Маркус

В Порте-Оливу прибыли из Наринландии торговые корабли, и теперь в городе царил хаос. Купцы заполонили постоялые дворы и кабаки в портовых районах, пытаясь вызнать побольше, и щедрой рукой угощали моряков пивом, не забывая сыпать монеты в кошели кабатчиков и владельцев гостиниц. Какие из кораблей вышли первыми, какие последними, кто из негоциантов встречался друг с другом в далеком островном королевстве – любая мелочь могла оказаться значимой. В Порте-Оливе стояло лето, и даже в изнурительный дневной зной город кипел сделками, переговорами и товарообменом. Медеанский банк в предыдущем году не участвовал в финансировании напрямую, поэтому отсутствие Китрин бель-Саркур не считали подозрительным. Однако оно не осталось незамеченным.

Из-за легкого дождя, летящего с низкого белого неба, густой воздух дышал паром. Внутри харчевни стояла духота. При выборе между влагой и жаром выигрывал дождь, поэтому двор с видом на море полнился скамьями и табуретами. Владелец харчевни даже убрал столы, освобождая побольше места. Маркус сидел с Ярдемом, Ахариэлем Аккабрианом и ясурутом по имени Хартт. Четыре расы на четверых – Маркус, оглядевшись, обнаружил, что их компания оказалась единственной такой на весь двор.

– Нужен ведун, который превратит теплое пиво в холодное, – заявил Ахариэль.

– Нужна пустыня, – возразил Хартт.

– А пустыня-то при чем? – спросил куртадам.

Из-за летней жары он сбрил мех почти до корней. Розовая кожа с густой черной щетиной и неправдоподобно розовые соски, ничем не покрытые, казались почти неприличием. Без бусин Ахариэль стал похож на первокровного, но заодно казался не вполне человеком – не принадлежащим ни к одной из рас. Другие его собратья обычно оставляли декоративный треугольник меха, чтобы было куда вплетать бусины, однако Ахариэль на такие мелочи не разменивался.

– Берешь большой горшок, – начал объяснять Хартт, для наглядности выставив перед собой сцепленные руки. – Ставишь внутрь горшок поменьше. Увлажняешь песок, и он сохраняет мясо или пиво холодным. Правда, в здешних местах это не работает. Влажность. – (Куртадам прищелкнул зубами на последнем слове, будто оно чему-то угрожало.) – Ярдем, а у тебя? Что делают тралгуты?

– Пьют теплое пиво, – оскалился Ярдем в широкой собачьей ухмылке.

Все, кроме Маркуса, расхохотались. Капитан оказался в питейном заведении только потому, что ему отчаянно не хотелось проторчать еще один день в казарме или банковской конторе, а портовая харчевня позволяла развеять скуку. Впрочем, стоило Маркусу попасть в скопище тел и рокот голосов, и на него накатило беспокойство. Слишком много людей в слишком тесном месте. Можно не заметить угрозу. Плечи и желудок заныли от напряжения.

Он скользил глазами по толпе в надежде что-нибудь увидеть. Он сам не знал что. Может быть, знакомое лицо. Китрин или Пыкк. Или мастера Кита. Да, точно. Мастера Кита. Совсем не затем, сказал он себе, чтобы обсуждать безумное предприятие, о котором упоминал старый актер. А просто поболтать вечерок с человеком, который знает о делах за пределами Порте-Оливы. Которого мир еще не пригвоздил к одному постоянному месту.

Интересно, куда подевался Кит, чем он сейчас занят? Вообразить его без остальных актеров труппы почти невозможно. Кит создал вокруг себя огромную семью, а потом все бросил лишь потому, что так ему велел долг. Причина не очень-то ясна, да и пусть, зато налицо поступок смелого человека в мире трусов. Сам-то Маркус вряд ли способен бросить дело ради безрассудного приключения, обреченного на неудачу. Впрочем, если…

Чья-то ладонь легла ему на плечо, он вскинул голову. Кахуар Эм. Полукровка, цветом и чертами уродившийся в первокровных, но с грубой кожей, на которой не до конца сформировались ясурутские чешуйки. Когда-то он был соперником Китрин и ее любовником, и неспособность произвести потомство оставалась единственным его достоинством в глазах Маркуса.

– Моя очередь ставить всем выпивку, идет? – спросил Кахуар Эм и помедлил в ожидании ответа.

– Можно и так, – ответил Маркус, сдвигаясь на скамье.

Кахуар окликнул забегавшегося прислужника, жестами указал на тесный кружок вокруг Маркуса и лишь потом сел. На губах его играла улыбка, одновременно и хорошо натренированная, и искренняя. Недолюбливать его было не так-то просто. И это составляло часть его ремесла.

– Магистра, кажется, решила пропустить нынешний сезон? – начал Кахуар.

– Срочные дела в Карсе, – ответил Маркус. – Мало что об этом знаю. Куда нам, бедным солдатам.

Кахуар Эм рассмеялся: оба хорошо знали, что это не так.

– Я слыхал, ваша затея с морским эскортом пошла не так блестяще, как задумывалась, – заметил в свою очередь Маркус.

– Мы ведь знали, что в первые несколько лет можно не ждать прибыли, – объяснил Кахуар Эм, пожимая плечами. – А я слыхал, что обязан вам некоторой благодарностью.

– Рад бы этого избегать, – ответил Маркус с улыбкой, которая слегка смягчала ядовитость слов.

Но только слегка.

Прислужник, неся поднос над головой, пробрался сквозь толпу и вручил всем пятерым кружки с выпивкой. Прошлогодний сидр, сладкий и резкий, ударил в голову с первого же глотка, так что Маркус дальше потягивал его помедленнее.

– Говорят, половина пиратов, промышлявших между Порте-Оливой и Кабралем, теперь здесь не появляется, потому что знаменитый полководец Вестер только и делает, что нападает на них сонных и жжет корабли.

– Напал однажды и сжег один корабль, – ответил Маркус. – Остальное домыслы, как обычно. В следующем году будут рассказывать, что я поджег всю воду в океане. А если кто лишится груза за пределами здешних вод, то меня и обвинят – мол, выжил пиратов из Порте-Оливы и они теперь кидаются на невинных людей.

– Скорее всего, так и будет.

Кто-то окликнул Кахуара по имени, тот обернулся: в дальнем конце двора стояла первокровная женщина в платье из голубого полотна. Кахуар помахал ей рукой, досадливо пробормотав что-то под нос.

– Подруга? – спросил Маркус.

– Клиент, – ответил Кахуар. – К сожалению, мне придется…

– Допьем ваш сидр без вас, – расплылся в улыбке Ахариэль. – Будем благодарно вас вспоминать.

– Вот и прекрасно. – Кахуар Эм поднялся и хлопнул Маркуса по плечу. – Передавайте привет магистре, когда увидите. Без нее игра куда скучнее.

– Она будет рада это слышать.

Глядя в спину удаляющемуся Кахуару, Маркус понимал, что его неприязнь к этому человеку не вполне справедлива. В Порте-Оливе не догадывались о возрасте Китрин и считали ее зрелой женщиной. И если Маркус знал, что Кахуар Эм переспал с юной девушкой, почти ребенком, то сам ясурут-полукровка об этом не подозревал.

– Хм, – протянул Хартт. – Кажется, на капитана кто-то положил глаз.

Женщина в голубом, разговаривая с Кахуаром, взглянула на Маркуса, Кахуар кивнул, и женщина как-то слишком поспешно отвела глаза. Юной свежестью она не блистала – Маркус, впрочем, тоже. Зато в ней все дышало спокойной красотой. Маркус видел, что она моложе, чем сейчас была бы Алис, и старше Мериан. Он вздохнул и отдал свою кружку Ярдему. Из-за дождя платье плотно облегало тело женщины – как и у всех.

– Не шалите тут, – вставая, бросил Маркус.

– Пойдете знакомиться? – лукаво осведомился Хартт.

– Пойду прогуляться.

Улицы не так полнились людьми, как двор харчевни, однако и здесь было жарко и сыро. Лошади и волы с пеной на губах понуро тащили повозки по грязной мостовой. Стражники, держа ладонь на рукояти меча, вышагивали рядом с грузом из шелка и пряностей, золота и табачных листьев – товаров из Дальней Сирамиды. В воздухе пахло конским навозом, овощной гнилью и острыми приправами. Все знакомо, мысленно отметил Маркус, да только не скажешь, что пахнет домом.

Ноги сами несли его привычными улицами. Банковский склад оказался открыт, там сверяли корабельные накладные с грузом из повозки. Он прошел мимо, Энен и Жук помахали ему. Казарма почти пустовала: из-за жары внутри было невыносимо. Несколько стражников сидели в тени здания, наигрывая какую-то музыку и рассказывая друг другу сомнительные байки о битвах и любовных неудачах. Контора банка стояла открытой; у входа широкий вазон с тюльпанами, сразу после покупки здания посаженными Китрин у входа, торжественно пламенел алым и розовым.

Пыкк восседала на табурете, неуклюже расставив ноги. Пот катился по лицу, на платье вокруг подмышек и под грудью проступили темные круги. Вместо приветствия она вздернула подбородок:

– Выглядите как кот-утопленник. Я тут собиралась за вами посылать.

– Что случилось? – спросил Маркус.

Йеммутка пожала гигантскими плечами:

– Смотря как взглянуть. Может, и ничего не случилось. Письмо пришло. Вон на столе. Я бы встала и вручила, кабы не жара.

Простые страницы с грубо оборванными краями там, где поля были прошиты нитью. Дешевая бумага – такую в банке использовали для посланий, которые не предполагалось хранить. Подпись Китрин, но без оттиска большого пальца. Стало быть, не юридический документ. Маркус принялся читать с самого начала, не торопясь. Сердце стучало все глуше.

– Кемниполь, – проронил он. – Там ведь война.

– Она самая, – подтвердила Пыкк. – Говорят, дело к концу. Я бы поставила на то, что старик Комме присматривается не к этой войне, а к следующей. Антея – территория немалая, но может расшириться и дальше. Полезно знать всех игроков.

– Не думал, что это игра.

– Все – игра, – отмахнулась Пыкк. Маркус предпочел бы уловить издевку в голосе, но не услышал ничего, кроме усталости. – Девчонку он выбрал правильно. Смазливая. Молодая. С мозгами. При ней будут говорить что угодно, считая, что она ничего не смыслит. Для вас это что-нибудь меняет?

Маркус опустил письмо, оно легло на стол, как подбитая птица со сломанным крылом.

– Ничего, – ответил он. – Посторожу банк чуть дольше, пока Китрин не вернется.

Пыкк причмокнула губами:

– А если не вернется?

Маркус прислонился к стене, скрестив руки. Глубоко вздохнул. В груди было пусто.

– С чего бы ей не возвращаться?

– Она ведь молодая, ищет свое место в мире. Может, оно не здесь. Может, на просторе она обнаружит, что ее тянет заниматься чем-нибудь поинтереснее, чем торчать рядом со мной подставным лицом.

– Только не говорите мне, что это ваших рук дело. Что вы ее отсюда выставили, чтобы она занялась чем-нибудь другим. А банк остался бы вашим.

– Когда она решает – она решает сама, без меня. Я не знаю, захочет ли она поселиться на новом месте. Но может ведь и захотеть.

– Ладно, – сказал Маркус. – Может.

– В этом случае вы останетесь в банке?

Маркус усмехнулся. К пустоте теперь примешивалась злость. Он не желал, чтобы Китрин бросала банк, и Порте-Оливе, и ему не хотелось задумываться над тем, что означает такое нежелание.

– Отчего мне кажется, что вам нужен только один вариант ответа?

– Верно, – подтвердила Пыкк. – Мне нужно, чтобы вы остались. Когда долги собирает Маркус Вестер, это придает банку дополнительную значимость. И вы отлично это делаете. Но если вы здесь только ради девчонки, то вы здесь только ради девчонки.

– Ну что ж, я остаюсь до возвращения Китрин. Если она не вернется, тогда и обсудим.

Крупные пожелтелые глаза Пыкк смерили его с ног до головы, она цыкнула зубом.

– Ну что ж, приемлемо, – заявила она. – Кстати, можете взять обратно стражников, которых уволили, и вернуть полное жалованье остальным.

– Теперь, когда Китрин нет? – Маркус оттолкнулся плечом от стены. – Вы при ней всех давите и притесняете, шагу не даете ступить, а когда все деньги у вас, то все можно? Так, что ли?

Пыкк расплылась в ухмылке, стали видны отверстия в деснах на месте удаленных бивней. Хохот ее угадывался не по звуку, а лишь по движениям плеч и живота. Она помотала головой:

– Письмо пришло не только от девчонки. Главная дирекция посмотрела отчеты. И одобрила мой запрос на повышение бюджета для стражи. Потому-то я сейчас и даю деньги. Никаких интриг. Я здесь не в роли злодейки.

Маркус стоял посреди комнаты, чувствуя, как в нем закипают злость, смятение и стыд.

– Прошу прощения, – бросил он. – Не знал, что вы согласовываете бюджет с главной дирекцией.

– Строго говоря, я не обязана. Просто филиал Порте-Оливы имеет репутацию непредсказуемого. Совершенно не понимаю с чего бы.

– У вас все?

– Еще одно. Не упускайте возможности получить какие-нибудь сведения о капитане по имени Уусрол-Остерхаал. Он должен прибыть из Лионеи, но может явиться скрытно.

– Искать что-нибудь конкретное?

– Все, что сумеете. Приносите мне любые вести, я разберусь. Теперь можете идти. Я буду сидеть и потеть дальше.

Маркус вышел на улицу. Он чувствовал себя так, будто на тренировочной арене получил кулаком под дых. Все осталось как прежде, однако мир совершенно переменился. Порте-Олива казалась крохотной. Опустелой. Словно город раньше удерживало от исчезновения лишь то, что здесь жила Китрин. А если здесь не ее город, то это всего лишь нагромождение зданий на скале у моря.

Он медленно шагал обратной дорогой. Дождь по-прежнему сыпался с неба, хотя и ослаб. На мокрых скользких улицах царила вонь. Дневной зной начнет стихать через час или два. Опять до полуночи потеть, хоть рубашку выжимай. И так будет до тех пор, пока дни не сделаются короче. Маркус останется здесь. Будет работать на Пыкк Устерхолл и Медеанский банк. И ждать Китрин, пока не станет ясно, что она не вернется.

Он удержал в уме эту мысль, как прижимают языком больной зуб.

– Она не моя дочь, – сказал он себе.

Тихий голос в дальних, темных глубинах сознания ответил: «Она – Китрин».

Маркус не очень понимал, на что он прежде полагался и на что надеялся. Видимо, на то, чтобы здесь и остаться. Чтобы они с Ярдемом охраняли Китрин и банк если не вечно, то хотя бы долгие годы. Китрин ему ничего не обещала, он ее ни о чем не просил. Если ей открылись пути и возможности лучше прежних, то выбрать их не значит предать Маркуса.

К нему сунулась было нищенка с протянутой рукой, но, встретив его взгляд, отпрянула и поспешила прочь. До портовой харчевни он дошел чуть ли не прежде, чем понял, что туда и направляется. Во дворе звучал все тот же гул голосов – возможно, даже громче прежнего. Маркус, войдя, наткнулся на взгляд Ярдема. Уши тралгута напряженно дернулись вверх и вперед, по направлению к Маркусу, но тот лишь приподнял ладонь – не приветствие, а знак, что увидел.

Кахуар Эм сидел со своей клиенткой за столиком в тени, у широкой белой стены. Позади них с криками кружили над морем чайки, серые на фоне белого неба. Маркус помедлил. За годы, прошедшие после Эллиса, он имел достаточно любовниц, чтобы понять, от чего плотская любовь спасает, а от чего нет. Сейчас тело ничего не требовало, физическая разрядка ради разрядки была не нужна. Что могло бы принести ему утешение, того в женской постели не найти.

Да и нигде не найти.

«У нас стабильная работа за приличные деньги. Крыша над головой, еда. Мы ведь этого и хотели».

А кроме этого? Чего ему хотелось еще? Что Китрин унесла с собой такого, из-за чего в нем теперь кипит злость, хотя злиться не на кого?

Женщина, сидящая с Кахуаром Эмом, вскинула глаза, увидела Маркуса, улыбнулась. Маркус улыбнулся в ответ. Ошибка, но отчего бы не ошибиться разок. Он отыскал прислужника, перечислил напитки и дал ему серебряную монету, которой хватило бы на два таких заказа. Кахуар Эм, увидев подошедшего к столу Маркуса, улыбнулся и вскинул брови.

– Добрый вечер, – произнес Маркус. – Я надеялся отплатить за вашу щедрость. Ставлю всем выпивку, идет?

– Конечно, – ответил Кахуар Эм. – Это Аринна Косталлин, моя добрая знакомая из Гереца.

– Маркус Вестер, – сказал он, беря женщину за руку.

– Я о вас наслышана, – ответила она.

* * *

Ярдем отыскал его на набережной перед самым рассветом. Хмель у Маркуса давно прошел. Дождь прекратился после полуночи, облака рассеялись. Ярдем уселся на корточки рядом с Маркусом и раскрыл принесенный бумажный пакет с жареными орешками. Маркус взял горсть. Орехи оказались крупными и сладкими.

– Не видал вас в казарме, – заметил Ярдем.

– Я осёл.

Ярдем кивнул и бросил в рот орех. Какое-то время оба молча жевали. Чайка с криком взметнулась наверх, в темноту, но тут же, словно устыдившись, повернула обратно и села на скалу под набережной.

– Поспешили с ней, сэр?

– Да.

– Будем ждать детей?

– Нет. Уж хотя бы с этим я не свалял дурака. Зато потом меня дернуло заговорить о…

Маркус, склонившись, уткнулся лбом в ладони.

– Может, не стоило сразу о таком, сэр.

– Может.

– Отпугнули.

– Да.

Внизу, под ними, рыбацкие лодки начали выходить в море на дневную ловлю. Мелкие черные точки на почти черной воде.

– Об Алис и Мериан? – спросил Ярдем. – Или о магистре?

– О Китрин.

– Стало быть, вы думаете, что она уехала насовсем.

– Думаю, что она может не вернуться. Я бы ее не винил, если так. Когда-нибудь надо бы мне выяснить, какой ценой можно заиметь семью, которую у меня не отнимут.

Ярдем кивнул и дернул звякнувшим ухом. Помолчали.

– У меня есть на это ответ, – произнес Ярдем.

– Богословский?

– Да.

– Тогда лучше без него. – Хлопнув ладонями по коленям, Маркус поднялся.

Спину жгло сплошной болью, рот из-за сухости был как ватный. Маркус развел руки, между лопатками хрустнуло.

– Подозреваю, что Пыкк приготовила нам список дел?

– Да, сэр. Но если хотите поспать, я могу взять отряд на себя. Дел не так много.

– Нет уж, работа есть работа, – сказал Маркус. – Показывай, что там.

Доусон

Доусону с его войском Кемниполь открыл ворота, как герою из древних легенд. Строгие цвета города – черный и золотой – затмились яркими праздничными красками. Знамена в пять человеческих ростов свисали с окон Кингшпиля, величественные мосты пестрели живыми и искусственными цветами. Пока Доусон в окружении почетного караула маршировал по широким улицам, детские хоры пели старинные песни о войнах и героях, где имя Доусона сплеталось с именами знаменитых полководцев прошлого. Его славили как великого мужа и ревнителя о благе страны. Масштаб иронии впечатлял. Все чистая правда – и ни единого слова он не заслужил.

Пока еще не заслужил.

Его армия, разумеется, ждала в лагере за городской стеной: внутрь Кемниполя войска не допускались. Такова была традиция, и после недавнего вооруженного мятежа правило только усилили. Впрочем, даже если скомандовать «На штурм!» – он ничего не принесет. Доусона сегодня превозносят только как орудие Гедера Паллиако и его сектантов. Сразу после победы восстать против регента значило бы обречь себя на неминуемое поражение.

Доусон держал голову повыше, улыбался, приветственно махал рукой и напоминал себе, что все нынешние почести – не плата за былые свершения, а ссуда под залог будущих.

Позади с достоинством, на какое только был способен, шагал старый король Леккан. Тонкие цепи вокруг его шеи и запястий, сверкающие серебром, при желании сошли бы за украшения, однако оставались все же цепями.

В Кингшпиле процессию ожидал лорд-регент, восседающий в величественной зале для приемов. Рядом с ним сидел принц Астер, за плечом возвышался массивный, как бык, жрец. Голову Паллиако охватывал тонкий золотой венец регента; на плечах, несмотря на жару, красовался знаменитый черный плащ из кожи. Жрец пыльно-бурыми одеждами ничем не отличался от прочих жрецов. Воробей, нашептывающий в ухо вороне.

Придворные вокруг стояли тихо, но не безмолвно: слух Доусона выхватывал в толпе то ворчание, то жалобы – впрочем, негромкие, так что слова Доусона все услышат.

– Милорд регент! – произнес он. – Вы велели мне добиться подчинения Астерилхолда. Докладываю вам, что ваша воля исполнена.

На слове «исполнена» толпа разразилась ликующими криками. Доусон не позволял себе улыбаться и следил за лицом Паллиако. Никто не знал, что он ослушался приказа регента, и никаких ответов на письмо, объявляющее, что аристократия Астерилхолда находится под его защитой, он не получал. Если Паллиако и захочет объявить его предателем, вряд ли решится на это под восторженный рев, перекатывающийся сейчас по столице, как колокольный звон. Маловероятно. Почти невозможно.

И вправду – губы регента раскрылись в широкой улыбке. Паллиако обводил толпу лучезарным взглядом, будто ликующие возгласы предназначались ему одному. Он встал, призывая к тишине, однако крики не спешили смолкать. Наконец толпа утихла.

– Лорд-маршал Каллиам! Вы вновь показали себя неоценимым другом Рассеченного Престола. Мой долг и радостная обязанность – присовокупить к вашим титулам и владениям новые. С нынешнего дня вы Доусон Каллиам, барон Остерлингских Урочищ и владетель баронства Калтфель.

У Доусона вдруг сжалось в груди. Толпа вновь разразилась восторженными криками, неудержимыми, как ураган. Он и прежде подозревал, что не будет ни переговоров, ни заключения мира. Нынешняя война – не размолвка цивилизованных королевств, а неприкрытый захват земель. И теперь Паллиако в качестве добычи выдал ему город размером почти с Кемниполь, по сути сделав Доусона самым могущественным человеком в Антее, не считая самого регента.

Доусон отсалютовал; в голове роились мысли о последствиях. Он вообразил себе, как богатства Калтфеля текут ему в руки, оседают в его доме, обеспечивают будущность его сыновей. Даже лорд Банниен по сравнению с ним будет выглядеть нищим.

Для этого всего лишь потребуется принять власть Гедера и его жрецов. Ценой будет только честь Доусона. Он снял с шеи гирлянду и положил на землю перед собой, словно принося цветы в дар Паллиако.

«Я их еще заслужу», – мысленно сказал он себе. Впрочем, даже выкрикнуть такое вслух – никто сейчас не услышит.

После церемонии Доусон занялся официальными обязанностями; потянулись долгие часы. Передача пленных отняла время: пришлось настойчиво объяснять тюремщикам, что король Леккан на отдельных условиях помещен в тюрьму лишь для пребывания в ней и что он остается под личной защитой Доусона. Затем он распустил войско – теперь его люди вернутся по домам, и он перестанет быть лордом-маршалом.

Как ни старался Доусон избегать Паллиако с его жрецом, обычай требовал хотя бы посидеть вместе за стаканом вина. Личную аудиенцию устроили в небольшом саду рядом с дуэльной аллеей. Принц Астер после формальных приветствий ушел играть с другими мальчиками из знатных антейских семей. Паллиако и мэтр Басрахип уселись за лакированный стол из палисандрового дерева, слуги тотчас подали охлажденное вино и фрукты. Доусон, поклонившись регенту, занял место за столом, не теряя из виду личную стражу регента. Десять человек. Десять мечей, защищающие Паллиако в любой миг дня и ночи. Одолеть их непросто, но все-таки возможно…

– Надеюсь, обратный путь не очень вас утомил, – начал Гедер. – Я слыхал, вы оставили Фаллона Броота протектором Астерилхолда?

– Именно так, милорд регент.

– Вот уж чья судьба переменилась за последние годы, – хохотнул Гедер. – Вам ведь известно, что я с ним знаком по ванайской кампании?

Доусон сделал глоток. Вино было отличным – Симеон всегда держал у себя превосходные напитки. Теперь все досталось Паллиако.

– Полагаю, что слышал об этом, милорд, – ответил он.

– Что ж, не повезло ему, пропустил празднество в вашу честь. Я по-прежнему помню, что вы для меня сделали. После Ванайев. И ждал случая оказать вам ответную услугу. Будет просто восхитительно. Нет, я честно считаю, что об этом будут говорить на протяжении целого поколения.

Доусон позволил себе улыбнуться.

– Надеюсь, вы правы, – сказал он.

– С сожалением узнал, что вы не дали жрецам Басрахипа помочь вам с битвой за Калтфель. Они ведь были полезны при взятии моста?

– Мне показалось, что с Калтфелем их помощь не понадобится, – ответил Доусон. – И я счел, что для боевого духа войска будет лучше, если победа безоговорочно достанется Антее.

– Что за глупости, – отмахнулся Гедер. – Все знают, что жрецы за нас. Они ведь ломали волю врагу не из-за собственной какой-то вражды.

– Полагаю, что так. – Доусон с трудом удерживался, чтобы не бросить в жреца гневный взгляд. – Однако стоило соблюсти хотя бы формальности.

– А когда все закончится, я хочу обсудить с вами процесс перехода Астерилхолда. Я читал исторические трактаты, но не вижу ни одного годного способа. Я понимаю, конечно, что обе наши страны некогда подчинялись верховным королям, и это играет нам на руку. – Гедер вздохнул. – Жаль, что мой приказ запоздал на день. Все было бы намного проще. То есть я хотел сказать, что во время войны смерть обычное дело. Но теперь, когда они сами сдались, все усложняется.

– Нельзя убивать всех поголовно, – заметил Доусон.

– Да ведь нельзя же всех оставлять! – возразил Гедер. – Что за прок от частичной победы? Не уничтожить врага целиком – значит подставиться под следующий его удар, когда он соберется с силами. Если мы хотим мира, настоящего мира, то надо подавить врага до конца. Я так думаю. А вы?

– Нам ведь нужна справедливость, а не мелкая месть, – ответил Доусон резче, чем собирался. – Простите за прямоту, милорд.

– Нет-нет, что вы. Говорите что думаете. В этом городе вы один из очень немногих, кому я доверяю.

Доусон подался вперед.

– Мы принадлежим к благородному сословию, милорд, – начал он, тщательно подбирая слова. – Мы призваны защищать и сохранять порядок. У многих знатных семейств Астерилхолда есть примесь антейской крови, но, даже если ее не учитывать, у нас с ними общая история. За свои деяния против нас они должны ответить, и ответить так, как принято между равными.

– О, я совершенно согласен, – энергично закивал Гедер, который явно ничего не понял.

Жрец, сидящий с полуприкрытыми глазами, вряд ли пропускал хоть слово. Доусона внутри ожгло яростью.

– Мир устроен по своим правилам, – продолжал он. – Мои люди верны мне, я верен трону, трон верен системе мира. Мы родились знатными, Паллиако, и это делает нас теми, кто мы есть. Когда против меня выступает простолюдин, я предаю его казни. Когда против меня идет аристократ, человек высокого рождения, дело решается на поле для поединков. Если я намеренно пролью кровь аристократа ради свинаря – пусть даже аристократ из соседнего королевства, а свинарь мой собственный вассал, – то я сотворю мерзость.

– Надо подумать. Конечно, мы более или менее равны, – проговорил Гедер. – Мы аристократы, они аристократы. И мы пошли на них войной потому, что они замышляли против Астера, который по крови благороднее всех в государстве. Мы так поступили ради принца.

«Мы так поступили ради твоих фанатиков-чужеземцев», – подумал Доусон.

– Полагаю, что да, – произнес он, и жрец тихонько хмыкнул, словно мальчишка, увидевший забавного зверька.

– Вы взволнованы, милорд, – сказал жрец, придвигаясь ближе и глядя в глаза Доусону. – Вас что-то тревожит?

«Ты козопас и не имеешь права меня допрашивать».

– Нет, – ответил Доусон, и жрец расплылся в улыбке.

* * *

Вновь увидеть Клару – как опустить обожженную руку в прохладную воду. Остальные, от лакеев до Джорея, лучились радостными улыбками и не скупились на поздравления. Доусону чудилось, будто он оказался во сне, где вся бальная зала охвачена пожаром и никто другой не видит пламени. Клара, лишь раз взглянув ему в лицо, обняла его как мать, утешающая ребенка.

Почти весь вечер они провели в ее постели; Доусон то ложился на подушку рядом с ней, то клал голову к ней на колени, когда она сидела. Весь мир с его дурацкой пестротой и бездумным ликованием – этой краской на лице падшей женщины – притихал на время, когда Клара рассказывала о домашних мелочах, случившихся без него за время короткой эпохальной войны. Одна из горничных вышла замуж и уехала. В баке для воды появилась течь, пришлось спускать всю воду и чинить. Сабига осваивается в доме, зато с Элисией нет сладу. Из Остерлингских Урочищ пришло письмо – псарня благополучно строится, к зиме закончат.

Запах ее постели, посвистывание зябликов за окном, знакомые прикосновения – и Доусон почувствовал, как впервые за несколько недель спадает тяжесть с плеч.

– Канл Даскеллин скоро вернется, – вспомнила Клара.

– Откуда?

– Из Нордкоста. Вроде бы ездил привлечь союзников для кампании против Астерилхолда и теперь везет их сюда – получается, прямо к победе. Вряд ли кто-нибудь ожидал, что все закончится так скоро.

– Ничто не закончилось. Пока еще нет.

– Да, урожай будет не такой обильный. Но в следующем году…

Доусон взял ее за руку и повернулся на спину, устремив глаза в потолок:

– В следующем году все будет по-другому, любовь моя.

Клара села в постели и нахмурилась. Он провел пальцами по сгибу ее локтя.

– Что-нибудь важное? – спросила она.

– Нет. Просто лучше, наверное, вам с Джореем и Сабигой на время вернуться в поместье. Сейчас, когда надо присматривать сразу за двумя баронствами, мальчикам стоит поучиться управлять делами. А кто же им все покажет лучше, чем ты?

Ее лицо посерьезнело.

– Значит, будет продолжение, – кивнула она. – Что случилось? Что ты замыслил?

– Не спрашивай, любовь моя. Я ведь не утерплю и расскажу. А сейчас лучше никого в это не вмешивать.

– Доусон…

– Войну выиграл не я. Паллиако – чудовище, но не по своей воле. В самом сердце империи гниль, и я должен поступить так, как требует честь. Дело рискованное, но другого выхода нет.

Клара долго – целую вечность – вглядывалась в лицо мужа, пытаясь по его выражению угадать ответ.

– Ты что-то затеваешь против жрецов Паллиако, – наконец сказала она.

– Я поступаю так, как требуют честь и долг. Не пытайся вызнать больше.

Клара поднялась с постели, сцепила руки за спиной.

– Если мы с Джореем уедем, это будет слишком заметно, – рассудила она. – Не то время, когда жене героя и победителя пристало исчезать. Если останусь, к чему мне готовиться? Дойдет до столкновений?

– Да.

Клара выдохнула и прикрыла глаза. Он знал эту реакцию издавна: еще почти девочкой, едва ступив на порог женственности, она временами вот так же опускала веки и следовал не то чтобы вздох – просто выдох. Теперь Доусону показалось, что все предыдущие случаи были предвестниками нынешнего. Он встал с постели и взял жену за руку:

– Дорогая, у меня нет выбора. Я вижу зло, угрожающее королевству. Если его не остановить, Антея погибнет. Может, внешне все останется как было, даже люди будут те же, но королевства не будет, только одна видимость. И ради спасения страны я готов на что угодно.

– Что ж, – подытожила Клара, – этим и займись. А я позабочусь о семье.

Он нежно поцеловал ее в лоб. И в губы. А потом она толкнула его обратно в постель, и на время они забыли обо всем на свете.

* * *

В мрачные руины под Кемниполем – необитаемые полуночно-темные пространства под арочными сводами – Доусон в прошлый раз спускался вместе со своим егерем. Сейчас барон шел один и жалел, что Винсена Коу с ним нет. Молчаливый, но верный и смелый. Непонятно, почему Клара вдруг его невзлюбила. Может, когда семья вернется зимой в Остерлингские Урочища, эти двое как-нибудь уладят свои разногласия.

Спугнутые лучами фонаря, разбегались впереди крысы, взметая острыми когтями вековую пыль. Когда-то эти постройки и были городом. Камни еще помнили солнечный свет и голоса уличных торговцев; огибаемая Доусоном куча булыжников некогда стояла высоким триумфальным столпом в честь чьей-то победы, давно забытой. Чем дальше он шел, тем больше завалов преграждало ему путь, тем меньше попадалось годных проходов. Впрочем, дорога была ему знакома.

Впереди мелькнул свет фонаря, и Доусона пронзило одновременно радостью и ужасом. Радостью – оттого, что нашел место встречи. Ужасом – оттого же.

Вокруг поваленной гранитной плиты сидели четверо. Сэр Алан Клинн, с ним Эстин Керсиллиан, Оддерд Мастеллин и Миркус Шоут. Рыцарь и графы, объятые темнотой. Доусон спросил себя, не участвовали ли Шоут, Керсиллиан и Мастеллин в заговоре Клинна с самого начала. Фелдин Маас мог ведь иметь и других союзников, неизвестных ему.

Барон присел на обломок камня, разглядывая людей, которые некогда приняли сторону Астерилхолда против Симеона. Еще год назад они были его недругами. Теперь судьба свела их вместе.

– Рад видеть, что вам удалось собрать столько единомышленников, – начал Доусон.

– Помогло вот это, милорд, – ответил Клинн, передавая ему приказ о казни. – Кое-кто при дворе по-прежнему сохраняет отношения с родными по ту сторону границы.

Доусон взял документ и, сложив, сунул в бумажник.

– Что мы будем делать? – спросил Шоут высоким напряженным голосом.

– Что положено, – раздался во мраке чей-то голос.

Доусон встал. Из тьмы выступил лорд Банниен, герцог Эстинфорд: спокойное волевое лицо, песочного цвета волосы над черными глазами.

– Я получил ваши письма, Каллиам. А также поговорил с сыном. И неминуемо пришел к тому же выводу: Антея захвачена чужеземными чародеями.

– Стало быть, сын вам рассказал о взятии моста? – спросил Доусон.

– Да, – ответил лорд Банниен. – Я с вами. Только надо спешить: если узнают, мы все поплатимся жизнью.

– Сколько людей вы можете дать? – спросил Доусон.

– Для главного дела – двадцать, которым я безоговорочно доверяю. И еще сотню после.

Шоут пообещал семерых, Керсиллиан и Мастеллин по десять, а на потом – всех своих людей, еще семьдесят человек.

– Я могу дать двенадцать для первого нападения, – заявил Клинн. – Включая меня самого. Но только если мы согласимся, что Паллиако не жить.

Доусон оглядел окружающие развалины и кивнул.

– Через три дня Паллиако устраивает празднество в мою честь, – сказал он. – В ознаменование победы над Астерилхолдом. Точно не знаю, но, похоже, он намерен тогда же казнить короля Леккана. Людей можно собрать у меня в доме. Если они явятся в моих геральдических цветах под видом моей почетной стражи, то во время пира смогут войти в главную залу. Там-то мы и покончим с Паллиако прямо на месте.

– Я не хочу начинать гражданскую войну, – предупредил Мастеллин.

– Мы и не станем, – ответил Доусон. – Как только дело будет сделано, мы отдадим себя в руки принца Астера. Все должны видеть, что мы действовали исключительно в интересах короны.

– Слишком уж мы зависим от воли совсем юного мальчика, – заметил Шоут. – Если он решит призвать к возмездию, нам не поздоровится.

– Если хотите обойтись без риска, вы не туда пришли, – возразил Доусон. – Кроме того, даже если мы погибнем, это будет невеликая цена за возвращение трона в нужные руки. Мы убьем предателя и отстоим короля. Другого пути нет.

– Согласен! – Банниен стукнул ладонью по камню. – Но убить Паллиако – значит просто отсечь бьющую руку. Этого мало.

– Разумеется, – подтвердил Доусон. – Главное – жрецы. Их надо собрать и уничтожить. А храм сжечь.

Китрин

Китрин еще никогда не бывала так далеко на севере. Многое из здешней жизни она знала по рассказам магистра Иманиэля, однако то, что воображала с его слов, на деле не всегда совпадало с реальностью. Она знала, что северное побережье усеяно каменными рыбацкими хижинами, но они представлялись ей солидными прямоугольными домами, как в Ванайях, только поменьше. Покрытые же землей и мхом хатки, рассеянные по серо-зеленым берегам, больше походили не на здания, а на нечто выросшее из земли. Китрин знала, что на каменных островах здесь водятся огромные летучие ящерицы, питающиеся рыбой, однако вместо миниатюрных драконов, какими она их себе представляла, они оказались странными существами, больше похожими на летучих мышей. Дни здесь тянулись еще дольше, солнце почти до самого рассвета не очень-то уступало ночной тьме. Зимой будет наоборот – мрак и холод возьмут свое.

Наконец морское путешествие подошло к концу, корабль благополучно прибыл в Эстинпорт, и Китрин ступила на землю имперской Антеи.

Раньше она почти не задумывалась о том, имеют ли земли собственный характер, однако по мере приближения к знаменитому Кемниполю стала замечать отличающиеся черты. Всю жизнь Китрин провела вблизи берегов Внутреннего моря. Путешествовала через горы и холмы к востоку от Порте-Оливы. Видела леса к северу от Вольноградья. По большей части ландшафты там не перемешивались. Здесь же присутствовало все разом: голый камень, рядом сочный зеленый луг, тут же густой лес. Вдоль дорог тянулись возделываемые поля, длинные тонкие полосы которых разделялись заборами из необработанного черного камня. Здешние горы поднимались к небу мягкими дугами, словно холм испекли из перестоявшего теста. По сравнению с Вольноградьем и даже Биранкуром Антея представала путнику как знающая себе цену – древняя, степенная, вечная. Таких красивых ландшафтов Китрин еще не видела, и ей очень хотелось проникнуться к этой земле восхищением. Однако получалось плохо.

До Кемниполя, поднимающегося на южном горизонте, оставалось три дня пути. Отсюда он походил на пологий холм, ощетинившийся голыми деревьями и корявыми кустами. Над ним поднимался дым, как от походных костров огромной армии. Китрин знала, что город считается очень красивым, и вблизи, возможно, он таким и окажется, но на расстоянии никакой красоты в нем не видела.

– Вы заметили, как разделяется наша группа? – спросил Паэрин Кларк, прерывая поток ее мыслей.

Они сидели у костра. Погода стояла теплая, и греться было незачем, однако веселые языки пламени и давняя привычка влекли всех к огню. Китрин проследила взгляд Паэрина – на другой стороне дороги тоже горел костер, яркая шелковая палатка светилась изнутри. Из двух десятков человек, которых король Тракиан и Комме Медеан отправили в имперскую Антею оценить обстановку, знатными оказались только пятеро, и они держались особняком. Среди них был и Канл Даскеллин, которого Китрин видела за столом у Комме Медеана.

– Аристократы по одну сторону, негоцианты по другую, – ответила Китрин.

– Всегда одно и то же, – заметил Паэрин Кларк.

Он вручил ей миску с черными бобами, блестящими, как панцири жуков, под серым соусом – неприглядным, но таким вкусным, словно его приготовил лучший повар Биранкура.

– Вы когда-нибудь задаетесь вопросом, почему так? – договорил Паэрин Кларк.

– Нет, – ответила Китрин. – Это потому, что мы все знаем: знатность – мнимая величина.

По ту сторону костра хохотнул кто-то из негоциантов. Китрин почувствовала, как кровь приливает к щекам, однако Паэрин, сунув в рот ложку бобов, кивком предложил ей говорить дальше.

– Усилия по поддержанию границ нужны лишь там, где границы искусственны, – продолжила Китрин. – Взять хотя бы расы. С тех пор как драконы создали людей, сменились уже сотни, если не тысячи поколений. Можно было бы ожидать, что за это время расы смешаются, однако они остаются прежними: мы сейчас примерно такие же, какими были при драконе-императоре, парящем в небесах. Барьеры между ясурутами, йеммутами, циннами реальны. Их незачем усиливать. Они просто есть.

– Давайте все же уточним. Вы – дитя двух рас.

– А разве от этого цинны и первокровные становятся одной расой? Нет. А теперь взгляните на знать. Рыцарские и графские титулы добывались силой оружия или денег. Даже у самых благородных семейств найдется один-другой бедный родственник из презренных низов. Знатность попросту означает власть, вот и весь секрет. Когда мы вместо этого пускаемся рассказывать что-то иное, мы пытаемся строить преграды там, где их не было.

– А почему та компания сидит там, а мы здесь? – спросил Паэрин.

– Потому что иначе было бы непонятно, кто важнее. Представим себе, что у меня есть десять монет, с виду одинаковые, но на некоторые из них можно купить пять тюков сукна, а на другие – лишь один. Можете себе такое вообразить?

– Но ведь они с виду одинаковые.

Прочие разговоры у костра смолкли, все слушали Китрин. Она дотянулась до бурдюка с разбавленным вином и отхлебнула глоток.

– Да, – подтвердила она. – Поэтому вам надо их не перепутать. Вы кладете одни в палатку на той стороне дороги, а другие – сюда, к костру. Ведь если положить их в один кошель, то вы не будете знать, какую монету вытащили: на пять тюков или на один. Мы и есть эти монеты. Мы с вами, Комме и все здесь сидящие. Мы оцениваемся в один тюк. Те, через дорогу, – в пять тюков. Но если нас перемешать, никто не увидит разницы. Вот потому-то банкиров так недолюбливают.

– Я-то думал, мы не прочь выказать почтение к благородной крови.

– Нет, ведь мы ссужаем деньги за проценты. Благоразумный заем может сделать бедняка богачом. Неразумный заем может низложить властелина. Именно мы передаем монеты от одних к другим и получаем с этого прибыль. В нашей власти менять судьбы людей, поэтому те, кому есть что терять, нас боятся.

Паэрин Кларк взглянул на негоцианта, сидящего по ту сторону костра. Тот кивнул, и Китрин вдруг смутилась.

– У вас, магистра, потрясающий взгляд на вещи, – произнес Паэрин, откидываясь назад.

– К сожалению.

– Нет-нет. Гордитесь. Потому-то Комме вас сюда и отправил.

* * *

Стены Кемниполя оказались такими толстыми, что во внутреннем туннеле без светильников было не обойтись. На городских улицах люди и повозки жались друг к другу так же тесно, как в самых узких проулках Порте-Оливы. Китрин держалась поближе к Паэрину Кларку и не снимала руки с кошеля: стоило ли ехать сюда для того, чтобы сделаться банальной жертвой мелкого воришки? Ком в желудке, не появлявшийся почти все время путешествия, теперь мучил до судорог, словно город истребил в ней всю уверенность. Как если бы город ее недолюбливал и они оба это знали.

Город был сердцем империи, изменившей всю жизнь Китрин. Именно отсюда отправилась армия к Ванайям. Некто в геральдических цветах Антеи приказал сжечь Ванайи, и пожар сорвал Китрин с места, как сухой лист с дерева, положив конец ее прежней жизни. Здесь живут воины, которые заперли городские ворота и подожгли Ванайи: они ходят сейчас по здешним улицам, пьют в тавернах, могут оказаться рядом с ней в любой миг. Магистр Иманиэль и Кэм погибли, и начало этому было положено в Кемниполе.

Китрин сжала зубы и настроилась на более решительный лад.

Первым, что она заметила в Кемниполе, было обилие первокровных. Здесь тоже иногда встречались тралгуты в рабских ошейниках, нагруженные свертками, и ясуруты, несущие паланкины, но из каждых двадцати лиц девятнадцать принадлежали первокровным. Второе, что она заметила, – многие из них были навеселе.

– Здесь всегда так? – громко спросила она у Паэрина, который шел на шаг впереди.

– Нет, – прокричал он в ответ. – Никогда такого не видел. И столько оживления тоже. Не отставайте! Гостиница уже близко.

Китрин, сцепив зубы, ускорила шаг. В Порте-Оливе такая жаркая толчея ощущалась бы легче – из-за привычности города. Здесь же небо имело другой оттенок, воздух был не столь густ, все казалось иным.

Гостиница, к счастью, имела собственный внутренний двор: ни протискивающихся повозок, ни посторонних людей. Китрин даже замерла от неожиданности.

– Подождите здесь, – велел Паэрин Кларк и исчез за дверью.

Из-за каменных стен здание походило на крепость; в окнах и дверных проемах висели цветные занавеси, как вуаль на уродливой девице. С улицы донесся чей-то злобный оклик, и Китрин пожалела, что рядом нет Маркуса с Ярдемом. Поездку в Карс она затеяла ради того, чтобы одолеть Пыкк Устерхолл и вернуть себе контроль над собственным филиалом. А в Кемниполь Китрин привел минутный каприз, последствия которого растянулись на недели. Она прижала к бокам локти, чтобы занимать поменьше места.

Закрыла глаза – не помогло. Уличный шум походил на рев реки. Голоса, повозки с обитыми железом колесами. Лай собак, загоняющих крыс в закоулки и выскакивающих обратно. Один голос предлагал яблочные пироги по два медяка за штуку, другой звал на вечернее представление; кто-то сыпал оскорблениями и ругательствами.

Сердце забилось сильнее еще до того, как Китрин поняла причину. Голос, зовущий на представление, оказался знакомым.

– Смитт! – выкрикнула она изо всех сил. – Смитт, это ты?

Через миг где-то близко и одновременно в недостижимой дали раздалось:

– Китрин?

– Смитт! Я здесь! У гостиницы!

Актер появился из толпы так, будто ступил на сцену: только что его не было – и вдруг он здесь, глаза вытаращены от удивления и радости. Китрин кинулась к нему с объятиями, он подхватил ее и с громким кличем поднял в воздух.

– Ты что здесь делаешь? – спросил он, возвращая ее на землю. – Я-то думал, роль магистры у тебя надолго!

– Я и сейчас магистра, – ответила Китрин.

Она по-прежнему не размыкала рук. Путешествуя с труппой мастера Кита, она никогда не общалась со Смиттом ближе, чем с Кэри или Сандром. Или с Опал – но о ней вспоминать не было желания. Однако здесь, посреди незнакомой страны и в такой дали от дома, не хотелось его отпускать. Да он и не возражал.

– Главная дирекция прислала меня сюда вместе с другими, чтобы оценить возможности страны при новом регенте.

– И при конце войны, – добавил Смитт. – У нас одно время было плохо с заработком, зато теперь монеты сыплются дождем. Приходи на спектакль. Мы поставили вариацию «Рыданий жаворонка» с уклоном в местные дела. Замучились зубрить имена, очень уж их много, зато теперь обладатели этих имен ходят на пьесу через раз, чтоб послушать, как про них говорят. Здорово!

– Как там актеры? Как мастер Кит?

Смитт помрачнел:

– Мастера Кита нету. Передал все Кэри и ушел. Изрек какую-то мудрость про убийство богов и исчез, как пух одуванчика под ветром. Скучаю по нему – слов нет.

– Как жаль! – выдохнула Китрин.

Она не представляла себе труппу без мастера Кита.

– Ничего, выживем. Кэри нас муштрует сильнее, зато глаз у нее хороший. И новенькая еще, Чарлит Соон, – помнишь ее?

– Видела раз-другой, – ответила Китрин, как вдруг кто-то толкнул Смитта прямо на нее.

– Обнимайтесь в другом месте! – гаркнул мужской голос. – Больно мне надо смотреть, как вы тут третесь!

– А ну проваливай! – огрызнулся Смитт и, повернувшись обратно к Китрин, продолжил: – Новенькая привыкает. Вживается в роли.

– А Сандр?

– Ну, Сандр как обычно.

– Да, хорошего мало.

– Передам ему, – ухмыльнулся Смитт.

– Не надо!

Китрин впервые за все время отвела руку и легонько ткнула Смитта кулаком в плечо.

– Придешь на нас посмотреть? Мы в харчевне «Желтая стена». Так себе название, зато не перепутаешь: она вся выкрашена в цвет яичного желтка. Это прямо на краю Разлома, рядом с мостом. Осенним. Рядом с Осенним мостом.

– Что такое Разлом?

– Здоровенная такая расселина посреди города. «Желтая стена» рядом с Осенним мостом. Повтори.

– «Желтая стена» рядом с Осенним мостом.

Смитт погладил ее по голове, как щенка:

– Вот и выучила слова. Мне пора, весь город кишит актерами. Нельзя упускать публику.

– Передавай привет остальным, – попросила напоследок Китрин. – Скажи, я соскучилась.

– Скажу! – кивнул Смитт.

Его вновь подхватил уличный поток. Голос, выкрикивающий название пьесы, доносился все тише и совсем смолк.

Китрин повернулась к гостинице. В дверях стоял Паэрин Кларк, на лице – нечто среднее между возмущением и весельем. Китрин подошла к нему поступью, которой учила ее Кэри: весомо, с опорой на бедра, как ходят женщины постарше.

Голос Паэрина не выражал ровно ничего.

– Верно ли, что я сейчас видел доверенное лицо Медеанского банка Порте-Оливы в объятиях актера на городской улице?

– Доверенное лицо Медеанского банка Порте-Оливы – многогранная личность. Удалось ли вам добыть комнаты?

– Удалось. Я подумывал показать вам город, если захотите.

– С удовольствием.

Китрин протянула локоть, Паэрин с поклоном взял ее под руку.

Теперь, когда первые бурные впечатления от Кемниполя схлынули, город представал перед Китрин во всей своей мрачной и грозной красоте, пусть и прикрытой сейчас праздничными лентами. Она знала, на что смотреть, поэтому темный камень и величественные здания проступали через любые украшения.

Разлом – огромная расселина – зиял в самой середине города как рана, открывающая кости под фундаментами зданий. Серебряный мост, по которому Китрин с Паэрином перешли в Кингшпиль, был выстроен вовсе не из серебра, а из огромных деревянных балок, которые со скрипом покачивались над пропастью. В конце моста Китрин остановила проходившую девушку и спросила про Осенний мост, на будущее. Девушка указала на юг с такой жалостью на лице, будто Китрин спросила, вверху или внизу находится небо.

Кингшпиль поражал масштабами. Более крупных башен Китрин в своей жизни не видела и легко верила, что в мире нет ничего выше. Вокруг Кингшпиля все пространство пестрело особняками аристократов, гробницами и храмами. Китрин остановилась у огромного багряного знамени с восьмичастной эмблемой в середине. Паэрин Кларк взглянул на полотнище, затем на Китрин, но она лишь покачала головой: смутное воспоминание, едва мелькнув, исчезло без следа. Они пошли дальше.

В гостиницу вернулись под вечер, в сумерках. Ноги Китрин болели от ходьбы, зато ком в желудке мучил меньше – не то чтобы исчез бесследно, но полбурдюка вина и немного мяса помогут уснуть. Даже в незнакомой постели.

– Кемниполь красив, – сказала она Паэрину Кларку, сидя с ним в общей комнате гостиницы. – Не верится, впрочем, что вы сюда приехали с единственной целью показать мне город.

– Нет, это лишь один приятный вечер. Завтра принимаемся за работу. Здесь неподалеку есть два негоцианта, с которыми банк уже имел дело; мне нужно с ними переговорить. А затем еще с одним, не таким почтенным, внизу, на склоне Разлома.

– Внизу? – переспросила Китрин.

– Не самый дорогой район города, – признал Паэрин Кларк. – Колоритный, но толчея там ужасающая.

– Человек, стало быть, не из влиятельных?

– Не из богатых. Это разные вещи. Разбираться в сливках общества – не то же, что иметь дело с отбросами. Нам нужны и те и другие. Вы будете меня сопровождать.

Китрин кивнула и отпила вина. Оно оказалось не очень хорошим, но крепким – лучше, чем хорошее. В животе разливалось приятное тепло, вскоре согрелись плечи и лицо.

– Я с вами потому, что меня держат на коротком поводке, или потому, что меня натаскивают?

– Натаскивают, – без малейшей паузы ответил Паэрин. – Я заранее обсудил это с Комме. Собственно, о вас я ему говорил сразу же по приезде из Порте-Оливы. Мы с ним согласились, что в вас стоит вкладываться, несмотря на риски. Для нашего дела у вас отличный ум. Больше опыта, чем у любого из ваших ровесников. И вам понятно, чем мы занимаемся.

– Поэтому я либо лучший из ваших союзников, либо худший из врагов.

– Да. Или, возможно, нечто другое, но уже не такое ценное.

Китрин улыбнулась:

– Я ведь справлюсь. Я способна сделать все, что потребуется для успеха.

– Думаю, это так. Однако прежде мне случалось ошибаться, и я не стану спасать вас от падений. Либо вы удержитесь на собственных ногах, либо уйдете. Я бы предпочел, чтобы удержались.

– Мы друг друга понимаем, – кивнула Китрин.

– Отлично. Когда закончим дела с моим знакомцем в Разломе, отправимся к портным. Нам нужны наряды получше, чем привезенные с собой. Наш дражайший друг Канл Даскеллин пригласил нас на закрытую трапезу. Завтра вечером у него соберутся несколько человек, с которыми любопытно будет побеседовать.

– Скажете заранее, к чему там нужно будет прислушиваться?

– Конечно.

– А что после трапезы?

– А после трапезы – Кингшпиль, празднество в честь лорда-маршала Каллиама. Там будет регент вместе с принцем. И тогда-то, магистра, мы увидим нечто стоящее внимания.

Гедер

Поутру Гедера ожидало очередное ритуальное унижение. Слуги его напудрили, одели и приготовили к выходу в блистательный мир. Как и в любое прежнее утро, он сказал себе, что слуги не замечают, каков он без одежды. А если и замечают, то все равно он – лорд-регент, и их мнение не должно его волновать. Однако ему вечно мерещилось, что они хихикают за его спиной. А личная охрана? Стражники следуют за ним повсюду и никогда с ним не разговаривают. Не задают вопросов, не смеются его шуткам. Ведь это им не мешает иметь о нем мнение. Разумеется, спрашивать о таком – ниже достоинства регента, но не может же его это не интересовать!

Торжества начались с восходом солнца, задолго до официального прибытия Доусона, Гедера и Астера. На рассвете возвели павильон, задрапированный светлым шелком, привезли фокусников и мечников, поставили столы с лакомствами для детей. Все утро будут идти представления и состязания, победители получат подарки с выгравированным именем Доусона, обернутые в ткань геральдических цветов дома Каллиамов. Гедер планировал появиться там к полудню, когда подадут первые кушанья. Придут Доусон и леди Каллиам, а если повезет – и Джорей с юной женой, Сабигой.

Гедер шел по широким залам Кингшпиля, одним своим появлением заставляя слуг и рабов разбегаться в стороны, и раздумывал о нынешней жизни Джорея. Он слабо представлял себе друга женатым, хотя и присутствовал на свадьбе. Интересно, каково это – просыпаться не в толпе почти незнакомых людей, а рядом с женщиной. С твоей женщиной. Раздеваться перед кем-то, кого этикет не обязывает отводить глаза. Сейчас ему неоткуда знать, нужен ли женщине он сам или его титул. О любовных позах и прочих подробностях он читал в книгах, кое-где даже с рисунками; физическая сторона дела не была проблемой. В тысячу раз больше, чем утренний стыд перед слугами, Гедера страшило то, что «она» – неизвестная, обобщенная «она» – будет терпеть его только потому, что он лорд-регент. Что она будет изображать любовь и желание так же старательно, как другие изображают безразличие. Сама мысль об этом была невыносимой.

Он, властный распоряжаться жизнями королей и судьбой держав, чувствовал себя одиноким. И завидовал другу, у которого есть то, чего нет у лорда-регента. Понять Гедера смог бы лишь Астер, но не с ребенком же такое обсуждать. С мальчиком, которого Гедер обязан защищать и воспитывать как наследника короны? Нет. Невозможно.

– Милорд Гедер, – приветствовал его Басрахип.

Голос, похожий на грохот лавины, порождал легкое эхо.

– Доброе утро, – отозвался Гедер. – Я тут просто… Я ничем важным не занят. Все благополучно?

– До нас с собратьями доносятся вести, которые меня тревожат, принц Гедер.

– Лорд-регент.

– Лорд-регент. Меня беспокоит, что могут подняться волнения. Те, кто слишком склонен к обману и страшится возмездия богини, чувствуют ее присутствие и не думают каяться. – Басрахип склонился ближе, понизив голос до шепота. – Будь бдителен. Мир на вид светел и невинен, однако он таит опасность.

От гнетущего ужаса у Гедера свело плечи. Он сжался и наклонился к жрецу:

– Что делать?

Басрахип улыбнулся.

– Пойдем, – велел он. – Пусть стражники идут с нами.

Старую бальную залу, много лет простаивающую без дела, едва заливал слабый свет, пол здесь давно истерся и расслоился. Скамьи поднимались с трех сторон амфитеатром, самые верхние почти касались сводчатой крыши. Вдоль верхнего ряда стояли жрецы паучьей богини, не меньше двух десятков, – у каждого на бедре меч, в руках арбалет. Кто-то из стражников позади Гедера ахнул. Басрахип жестом остановил регента, дошел до скамьи в середине нижнего яруса и подозвал к себе. Стражники незаметно выстроились вдоль стены, однако Гедер видел, что они бросают взгляды по всей зале.

Басрахип указал на крайнего левого:

– Ты, приятель. Выйди вперед.

Стражник не шевельнулся.

– Я разрешаю, – сказал Гедер. – Делай как велено.

Стражник вышел на середину залы, в полутьме похожий на актера, готового произнести монолог. Гедер раньше никогда не задумывался о стражниках как об отдельных людях. У этого на челюсти слева длинный шрам, возраст лет под сорок. Интересно, как его зовут?

– Замышлял ли ты нанести вред лорду Гедеру? – спросил Басрахип.

– Нет, – отчеканил стражник.

Басрахип кивнул:

– Ступай обратно, приятель. Ты, следующий, выйди сюда.

Один за другим стражники по приказу жреца выходили вперед и отвечали на тот же вопрос. В конце Басрахип хлопнул Гедера по плечу и усмехнулся:

– Этим можно доверять. Не отпускай их от себя. И я всеми силами постараюсь держаться поближе. Пока мы не выясним масштаб угрозы, надо быть начеку и действовать искусно.

– Я уверен, что все будет хорошо, – заявил Гедер, хотя никакой уверенности не испытывал.

– Именно, – подтвердил Басрахип. – Однако без опасностей не обойдется. Твой Праведный Слуга тебя защитит.

Такое обещание почему-то не очень-то успокоило. Гедер, как и задумывалось, отправился на праздник, однако тревога только росла. Астер уже сидел за главным столом на возвышении, глядя в окно: на дуэльной площадке мальчики из благородных семейств дрались тренировочными мечами, вымазанными мелом, и принц – по возрасту еще не мужчина, по статусу никак не мальчишка – не сводил с них глаз. Гедер сел рядом и кивнул на площадку:

– Ступай поучаствуй. Это же в честь Каллиама.

– Просто-напросто игра, – старательно изображая презрение, ответил Астер.

– Не только. Эти мальчики когда-нибудь станут взрослыми мужами, которых ты возглавишь. Лучше узнать их заранее. Если, конечно…

Басрахип, сидящий позади, кивнул. Опасности нет. Астер облизнул губы и взглянул на площадку. Кто-то из старших мальчиков показывал другим, как перебросить меч через кисть руки и заново ухватить рукоять.

– Ты прав, – коротко кивнул Астер. – Спасибо, Гедер.

– Астер! Только… только будь осторожен.

– Хорошо.

Гедер откинулся на спинку стула, теребя пальцами скатерть. Развлекательные представления продолжались; слуги поставили перед Гедером десяток подносов с едой. Певцы исполняли в честь Доусона Каллиама импровизированные песнопения, ни одно из которых почему-то не пришлось по душе регенту. Прибыл Каллиам – к сожалению, в одиночестве: Клара Каллиам и Сабига не приехали из-за болезни, Джорей остался дома за ними присмотреть. Гедера приезд Каллиама немного успокоил. Впрочем, сцена с Басрахипом, допрашивающим стражников, не шла у него из головы, и избавиться от напряжения было не проще, чем пуститься летать.

После угощения праздник продолжился. Время от полудня до вечернего пира было отдано военным играм, которые проходили как небольшой турнир. Благородные семейства, усевшись в зрительские ложи, принялись сплетничать – Гедеру они напоминали стаю павлинов, красующихся друг перед другом, и плохо скрываемое презрение Каллиама вполне соответствовало настрою регента.

В качестве военных упражнений устроили конную сшибку, затем общий рукопашный бой, потом несколько показательных поединков – более затейливых, чем любая реальная схватка. Каллиам выступал судьей и при выдаче наград блистал едким остроумием, которым так славился. Сэр Миннин Лаат удостоился приза в рукопашном бою за самое изящное падение, сшибка между лордом Терниганом и его племянником Остером была провозглашена окончившейся вничью, «дабы не усугублять семейные разногласия». Шутки летали язвительные, ответный хохот едва не переходил в жестокое осмеяние, и беспокойство Гедера мало-помалу улеглось. Каких бы опасностей ни боялся Басрахип, они не спешили появляться.

Главный праздничный пир начался за час до заката в самой большой зале Кингшпиля. Подвесные светильники из граненого хрусталя с масляными фитилями наполняли воздух не только мягким светом почти без теней, но и сильным жаром, как из кузнечной печи. В середине залы, имеющей форму креста, высился главный стол на массивной вращающейся платформе, которая за полчаса делала полный оборот. Доусон, Астер и Басрахип сидели рядом с Гедером; стражники личной охраны, припав на колено, в полной готовности стояли позади. Лорд Терниган с сыном восседал по правую руку от Басрахипа, лучась удовольствием, и вел приятные беседы. Канл Даскеллин и его дочь Санна расположились справа от Каллиама, дальше всех от лорда-регента. Санна то и дело поглядывала на Гедера, который толком не знал, то ли улыбаться в ответ, то ли отводить взгляд. В летний зной придворные моды тяготели к легкости одежд – шелковое платье Санны Даскеллин одновременно и заставляло Гедера мечтать, чтобы она села поближе, и желать, чтобы ее не было здесь вовсе.

– Со мной люди, которых я хотел бы с вами познакомить, милорд регент, – заговорил Даскеллин под медленное вращение платформы. – Я приехал слишком поздно и не успел помочь в военных делах, однако в Нордкосте вел весьма интересные беседы. Осмелюсь сказать, что на вас нынче сосредоточены взгляды всего мира.

– Не вижу с чего бы, – ответил Гедер. – То есть имею в виду, что войну-то я начал не по своей воле, она на совести Леккана. А удачная победа – это все Доусон и Басрахип.

– Мэтр Басрахип? – переспросил Даскеллин, бросая взгляд на Доусона, словно изваянного изо льда и камня.

Гедера укололо досадой, и он поспешил загладить оскорбление, пусть и ненамеренное.

– От Басрахипа духовная поддержка и помощь, – торопливо проговаривая непослушные слова, пояснил он. – А победа принадлежит Каллиаму.

Его тянуло заодно посетовать на то, что распоряжение о казнях так запоздало, однако он не поддался порыву. Еще будет время продолжить разговор. Придется созвать более представительный совет, а до него Каллиам с Даскеллином вполне успеют обсудить наилучшие способы окончательно обезопасить Антею от врагов.

– Я вижу, вы привезли своего банкира, – произнес Каллиам. Гедер не сразу понял, что реплика предназначалась Даскеллину. – Удивлен, что вы пригласили его на торжества в мою честь.

– Неужели? – ответил Даскеллин.

Его голос, по-прежнему дружелюбный, зазвучал чуть по-иному. Гедеру показалось, что недавние поединки, стихшие всего час-другой назад, возобновились с новой силой, только вместо мечей теперь пошли в ход слова и тонкие оттенки смыслов.

– А я-то думал, вы с ним расстались друзьями, – продолжал Даскеллин. – С его слов у меня сложилось впечатление, что визит в Остерлингские Урочища пришелся ему по душе.

– Я не отрубал ему руки, – заметил Доусон.

– Он вам не лгал, – парировал Даскеллин.

Басрахип сидел с загадочной улыбкой на спокойном лице, в обманчиво сонных глазах не читалось никакого отклика на происходящее. Гедер задумался, каково это – услышать правду или ложь в только что сказанном. Становится ли разговор от этого яснее или, наоборот, туманнее?

– Вы о ком? – спросил он наконец.

– Паэрин Кларк, – объяснил Даскеллин. – Он зять Комме Медеана, владельца Медеанского банка. Очень влиятельный, хоть и незнатный.

– Такова будет надпись на вашей могиле, дружище: «Его друзья были влиятельны, хоть и незнатны».

– Я вас чем-нибудь обидел, Каллиам? – спросил Даскеллин.

Гедер взглянул на Астера и Басрахипа. Взаимные выпады Даскеллина и Каллиама, по-видимому, слегка напугали принца. Жрец оставался невозмутим. Лицо Доусона побагровело от прилившей крови, однако он с силой сжал губы и помотал головой.

– Нет, – бросил он. – Нынче вечером мне что-то беспокойно. Вы здесь ни при чем. Приношу извинения.

– По крайней мере, не пришлось прерывать ваше празднество ради официальной дуэли.

– Ну что вы, – ответил Доусон. – Это было бы излишне.

– Может, мне познакомиться с банкиром? – спросил Гедер, пытаясь вернуть разговор в понятное русло. – Где он?

Даскеллин указал на бледного человека в зеленом бархате, сидящего между огромным толстяком в придворных одеждах борхийского рыцаря и хрупкой девушкой с волосами настолько светлыми, что они казались белыми. Циннийка, но одновременно и не циннийка. Даскеллин проследил взгляд Гедера.

– Это Китрин бель-Саркур, – сказал он. – Магистра из филиала Медеанского банка в Порте-Оливе. В банке недавно. Говорят, чрезвычайно талантлива.

– Почему они здесь?! – выпалил Гедер и тут же одернул себя: – То есть я хотел сказать, что они желанные гости, но что у них за дела в Антее?

– Они приехали с вами познакомиться, – ответил Даскеллин. – Как и герцогиня Лонгхарт, и герцоги Витстон и Водфорд. Думаю, вы сочтете нужным…

Однако слова о том, что сочтет нужным Гедер, потерялись среди резких криков. Гедер, пригнувшись, сжался за спинкой стула. Из южного торца огромной залы шагали к центру люди в кожаных панцирях, держа в руках обнаженные мечи. На глазах Гедера один из дворцовых стражников кинулся им наперерез, чтобы потребовать объяснений, – и тут же упал, пронзенный мечом. Со всех сторон понеслись вопли.

– Принц Гедер! – выкрикнул Басрахип.

Гедер не помнил, как вскочил. Жрец огромной ручищей швырнул его так, что Гедер упал на колени, на миг-другой его переполнило смятением. Он обернулся, попытался встать и опешил от увиденного. На руке Басрахипа выше левого локтя разливалось пятно; за жрецом, чье лицо исказилось болью, стоял Доусон Каллиам с окровавленным кинжалом в руке. Закричала женщина – Гедер не понял где. Доусон дернулся, как от удара бичом, и уронил клинок. К нему бросились стражники Гедера.

– Ко мне! – прокричал Доусон, перепрыгивая через главный стол. – Он здесь! Ко мне!

– Нет, погодите! – воскликнул Гедер. – Стойте! Тут что-то не то.

Басрахип стиснул руку Гедера – огромные пальцы захватили всю поверхность от локтя до плеча.

– Надо идти, лорд Гедер. Надо идти. Пойдем.

Что-то скользнуло по коже Гедера. Мелкий черный паук, весь в крови жреца, полз по руке, оставляя кровавый след. Гедер с криком попытался высвободить руку, но Басрахип уже тащил его к восточному концу залы, подталкивая, как ребенка. Толпа гостей, успевших вскочить на ноги, заметалась. Сзади послышался треск перевернутого стола и стеклянный звон, затем лязг стали.

Басрахип дотащил Гедера до дверей и втолкнул в проем, не переставая реветь, как раненый зверь. Черный паук – то ли прежний, то ли еще один – впился в мягкую кожу Гедера на сгибе локтя. Гедер закричал, хлопнул по руке, и пальцы жреца разжались.

– Идем, принц Гедер! Идем скорее! – кричал жрец, и Гедер повернул было за ним, но остановился – словно сердце его окатили ледяной водой.

– Астер! – воскликнул он. – Где Астер?

– Иди ко мне, принц Гедер!

– Мне надо… Погоди! Я сейчас.

Гедер нырнул обратно в хаос кровавого празднества. Битва ширилась. Слева – алая дуга брызнувшей на стену крови. Справа – три дворцовых стражника теснят двух мятежников, однако к ним бросаются еще два врага с обагренными мечами в руках. Гедер перепрыгнул через чье-то тело – неизвестно, мертвое или нет. Он не спускал глаз с главного стола, под которым прятался Астер. Так неистово Гедер не бегал много месяцев, он едва дышал. Добравшись до сжавшегося Астера, выволок его из-под стола за руку точно так же, как Басрахип тащил его самого минуту назад.

– Что происходит? – крикнул Астер.

– Все будет хорошо, – веско заявил Гедер, будто от серьезности тона слова становились правдивее. – Тебе нельзя здесь оставаться. Пойдем со мной.

Поднявшись, он увидел, что путь к восточному выходу перекрыт. Десяток мятежников теснили дворцовую стражу, в середине Доусон Каллиам сыпал удары мечом, неловко зажатым в левой руке. Ухватив взглядом Гедера, замершего с открытым ртом, Каллиам закричал:

– Вот он! У главного стола!

Гедер повернул к северному выходу и побежал со всех ног. В зале не осталось и половины гостей, все с криками неслись прочь из дворца. Сердце билось так бешено, что казалось, следующий удар начинается раньше, чем кончается предыдущий. Гедеру даже стало страшно: вдруг сердце захлебнется и он умрет на месте?

Какой-то старик в одеждах дворцового слуги замер, увидев их с Астером. На миг в лице слуги мелькнул страх, затем появилась решимость. Он схватил половник и закрутил им, как булавой.

– За Астера и Антею! – успел выкрикнуть старик, налетая на мечников, несущихся вслед принцу и регенту.

Гедер на стал оборачиваться и смотреть, как он рухнет.

Коридоры за пределами пиршественной залы – давка на скотобойне. Люди неслись во всех направлениях, сталкиваясь, сворачивая, не представляя себе, как спасаться. Гедер не лучше их знал, куда бежать. Басрахип наверняка уже далеко.

– Вы лорд-регент, – раздался голос за спиной.

Бледная девушка. Банкир. Рукав платья порван, на снежно-белой коже алое пятно – но не кровь. Может, соус.

– Вы что тут забыли? – спросила она. – Это мятеж. Вам надо бежать.

– Куда?! – выдохнул он. – Враги могут быть где угодно. Я не знаю безопасных мест.

Девушка не отводила глаз, и Гедеру показалось, что в них мелькнул сполох безумия. Она усмехнулась, между бледными деснами сверкнули идеальные зубы.

– А у меня есть.

Китрин

При первом звоне мечей следовать за лордом-регентом – веление скорее инстинкта, чем разума. Китрин, разумеется, не намеревалась спасать ни регента, ни принца. Она лишь хотела посмотреть, что происходит. Однако стоило поравняться с этим типом в коридоре у пиршественной залы, держащим за руку мальчишку и озирающим побоище вытаращенными глазами величиной с монету, как он заявил ей, что не знает безопасных мест.

Первая мысль: это твой город, придумай что-нибудь.

Вторая: «Желтая стена» рядом с Осенним мостом!

Сбежать из Кингшпиля оказалось просто. Когда при тебе принц – мальчик, выросший в Кингшпиле, – то он, как все мальчишки, знает входы-выходы, короткие пути и тайные лазейки. Попроси его найти дорогу в темный ночной город, и от тебя потребуется лишь не отставать.

Снаружи раздавались мужские крики, в садах и у ворот вспыхивали факелы. Китрин с принцем и лордом-регентом двигались осторожно, но быстро: сначала вдоль длинной живой изгороди, затем через стену. Помогая лорду-регенту перебраться через грубую каменную стену, Китрин спрашивала себя, сколько раз принц Астер сбегал этим путем от учителей.

В ночном мраке на улице Китрин помедлила. Крики стали громче, но отдаленнее, по-прежнему слышался звон мечей и гул голосов. Принц в церемониальном венце, в шитых золотой нитью белых одеждах с жемчугом на рукавах и каменьями на манжетах сияет в темноте, как свеча. Круглолицему лорду-регенту, который оказался не намного старше природного возраста Китрин, повезло чуть больше: гранатовый цвет рубашки не так заметен в свете факелов. По телосложению Китрин догадалась, что прежде этот человек был вполне силен и бодр, но недавно начал полнеть.

– Надо добраться до Разлома, – сказала Китрин. – А потом идти на юг до Осеннего моста. Кажется, здание должно быть на той стороне, но не поручусь.

– А если мост охраняют? – спросил лорд-регент тонким напряженным голосом.

– Давайте не опережать события. Нам и без того есть чем заняться.

Все трое двинулись перебежками по темным улицам. На дорогу вдруг вынеслись полдесятка всадников, и Китрин пришлось утащить лорда-регента с принцем в тень огромного мраморного монумента, на котором первокровный вонзал меч в дикого вида йеммутку. В другом месте, на площади, через которую надеялась проскочить Китрин, толпились воины, крича и размахивая мечами. Бой пока не грянул, но, судя по голосам, до него оставалось недолго. Китрин в поисках иного пути утянула принца за руку в темноту, лорд-регент не отставал.

У Китрин кровь стыла в жилах от страха, однако события воспринимались так, будто все происходит с кем-то другим. Шаг оставался твердым, решения приходили мгновенно и принимались без колебаний. В лицах людей, попадающихся на глаза, читалось смятение, не тревога: трое беглецов, как морские птицы впереди штормовой волны, достигли этой части города прежде, чем сюда докатился переполох. Даже если горожане их увидят, никто не поймет, почему богато одетые мужчина, женщина и ребенок бегут куда-то в ночи. То и дело меняя направление посреди темной и опасной сети проулков и дворов, они приближались – как надеялась Китрин – к мосту, который ей показали лишь единожды, да и то днем.

Мост выгибался над пропастью пологой аркой, сложенной из стволов вековых деревьев. Ширины хватало, чтобы разминулись две повозки и между ними еще уместился пешеход. Выгнутое кверху полотно моста не позволяло разглядеть другой конец – так от подножия холма невозможно увидеть противоположный склон. Если оттуда двинется десяток стражников с мечами наготове, то не узнаешь об этом, пока не столкнешься с ними на середине арки.

Рядом с Китрин тяжело дышал лорд Паллиако. Девушка медленно повернулась, ища глазами харчевню или гостиницу, однако взгляд выхватывал лишь густые клубы дыма на севере.

– Ладно, – решила она. – Надо на ту сторону.

– Нельзя, – возразил Паллиако. – Нас увидят. Узнают.

– Если хотите, подождем здесь и посмотрим, кто нас найдет.

Словно подчеркивая ее слова, откуда-то долетели крики и отразились эхом от стен Разлома.

– Надо вперед, – сказал принц.

– Погоди, – остановила его Китрин.

Она сняла с головы мальчика венец – судя по весу, сделанный из чистого серебра – и с обрыва швырнула его в пропасть.

– Ложись на землю, мы измажем тебя грязью. Скорее.

Время замедлилось, отчаянными усилиями белые церемониальные одежды принца Астера на глазах превращались в тряпье. Накрепко пришитые жемчуга и каменья не отрывались, но хотя бы блеск их померк.

Китрин, шедшая впереди, на вершине моста замерла. В северной стороне Кингшпиль светился сотнями факелов, полыхали и более крупные огни. Горело какое-то здание – какое именно, Китрин, почти не знавшая города, не определила, – к небу поднимался дым, подсвеченный снизу огнем. По Серебряному мосту двигались факелы и фонари всадников, скачущих со стороны Кингшпиля. Весть скоро распространится по всему городу. Китрин задумывалась, к чему это приведет, у нее была лишь одна забота: время на поиски укрытия стремительно истекает. У края Разлома тоже множились огни, рассыпаясь по восточной его кромке и приближаясь к Китрин. На западной стороне теперь ясно виднелось ровное сияние стеклянных фонарей, а во дворе, развернутом тыльным концом к Разлому, даже угадывался театральный фургон с освещенной сценой.

Голос Паллиако слегка дрожал:

– Э-э-э… мне кажется…

Китрин повернулась. Паллиако не отрывал от нее взгляда. Не думая, она взлетела на самый верх арки из бревен, составляющих мост, и вдруг ясно осознала, что стоит над пропастью, от которой ее отделяет лишь несколько локтей покатой промасленной древесины. Сердце забилось, закружилась голова, и Китрин отступила:

– Ничего, все в порядке. Идите.

«Желтая стена» оказалась узнаваемой – трехэтажная гостиница со стенами, выкрашенными в невероятно яркий цвет ромашковой сердцевины. Каждый из верхних этажей был чуть меньше предыдущего, так что любой мог похвастать двориком со стороны Разлома. Главный двор полнился взрослыми и детьми. От каменных опор Осеннего моста двор отстоял не далее чем на полсотни шагов, однако попробуй туда доберись, когда глаза всех присутствующих устремлены на сцену: любую попытку подойти к фургону заметят в тот же миг.

На другой стороне Разлома факелы уже приближались к Осеннему мосту. Китрин завела подопечных в тень у опоры.

– Стойте здесь, – распорядилась она. – Когда увидите, что люди во дворе отвернулись от сцены, бегите к задней стороне фургона и скажите там, что вас прислала Китрин и вам надо спрятаться. Понятно?

Принц кивнул.

– А если вдруг… – замялся Паллиако.

– У вас все получится! – отрезала Китрин. – Доверьтесь мне.

Она вошла во двор «Желтой стены», скользя глазами по толпе. До слуха донеслись знакомые голоса – Шершень и Сандр обменивались репликами, которые она слышала тысячу раз. Где-то в толпе должен быть зазывала… Китрин наконец увидела Кэри, сидящую позади в компании полудесятка зрителей. Сандр произнес очередную шутку, слишком налегая на слова, – мастер Кит наверняка бы его отругал. Кэри засмеялась первой, зрители подхватили. Китрин, почти бегом обогнув толпу, приблизилась к актрисе, которая при виде Китрин, не выходя из роли, осталась сидеть, лишь чуть развернула плечи и едва приметно кивнула.

Китрин подошла вплотную и, склонившись под прищуренным взглядом Кэри, прошептала ей на ухо:

– Сделай так, чтобы толпа на несколько мгновений отвернулась от сцены. Я знаю, Сандр нас убьет, но это надо сделать прямо сейчас. Можешь?

Кэри лукаво усмехнулась:

– Пора бы знать, дорогая сестренка, что я способна на что угодно. Кстати, рада тебя видеть. Мы по тебе скучали.

И прежде чем Китрин успела ответить «я тоже», Кэри ухватила край платья и через голову перекинула назад. Грудь ее оказалась больше, чем Китрин помнила; темные соски мгновенно затвердели от прохладного ночного ветра.

– Надо же! – воскликнула Кэри, перекрывая голоса актеров на сцене. – Да никак там мул загорелся!

У Китрин непроизвольно расширились глаза, жар хлынул от шеи к щекам и кончикам ушей. У моста что-то мелькнуло – и вот уже Паллиако с принцем Астером несутся вперед, будто за ними гонятся псы. Кэри указала на улицу в дальнем конце двора, Сандр и Шершень на сцене замерли, как статуи.

– Вон там! – ткнула рукой Кэри, так что груди заколыхались посильнее. – Да гляньте же! Загорелся!

Две фигуры достигли фургона, сцена слегка качнулась: беглецы забрались наверх через заднюю дверь. Китрин почудился шепот – может, и впрямь почудился.

– А, нет! – воскликнула Кэри, возвращая платье на место. – Привиделось. Не обращайте внимания. Играйте дальше.

На миг воцарилась совершеннейшая тишина.

– А я… это… Я не согласен, лорд Терниган! – нашелся наконец Шершень. – Свадьбы нынче не будет!

– Будет! – крикнул Сандр, топая ногой. Голос и движение привлекли внимание публики, пусть и частично. – Я не потерплю отказа от таких, как вы! Меч к бою, и пусть все решат клинки!

Актеры вытащили деревянные мечи и принялись изображать поединок, завершающий второе действие. Кэри обняла Китрин и вновь развернула ее к улице, спиной к фургону.

– Я ожидала, что ты обойдешься чем-нибудь полегче, – призналась Китрин.

– Тело – это всего лишь тело, – отмахнулась Кэри. – Не так уж много надежных способов привлечь внимание без подготовки. Теперь, может, расскажешь, почему я сбиваю с толку труппу и теряю половину выручки за спектакль?

– Посмотри на север, – сказала Китрин. – Что видишь?

Кэри, нахмурившись, вгляделась в темноту.

– Ничего себе костерок в празднество лорда-маршала. И на мостах больше людей, чем обычно. – Кэри пригладила волосы. На висках серебрились нити, которых не было в прошлом году. – Но дело ведь не в этом, да?

– Доусон Каллиам пытался убить Паллиако. На пир ворвались бойцы. Не знаю чьи. Это не празднество. Это гражданская война.

Кэри помрачнела и, не меняя обыденной интонации, произнесла непристойность.

– А те двое, что прячутся у меня в фургоне?

– Лорд-регент и принц.

– Ну, еще бы.

По длинному Осеннему мосту зацокали подковы – стук усиливался с каждым шагом, грозя заглушить голоса актеров. На верхушке показались факелы, через миг на улицу высыпал десяток людей в геральдических цветах Каллиамов и Банниенов.

– Измена! – выкрикнул один из них. – Пожар! Измена!

Зрители вскочили с мест – Китрин почти вживую видела, как по толпе прошел страх, словно рябь по пруду. Всадники пустились дальше, направляя коней вглубь города. Кто-то завопил, увидев на севере клубы дыма. Толпа рассеялась, как стая испуганных птиц, и лишь Сандр с Шершнем стояли на тех же местах никому не интересной сцены.

– Собираемся! – выкрикнула Кэри, возвращаясь во двор. – Надвигается буря, нам надо не высовываться, пока не пройдет.

Круглолицая девушка – Чарлит Соон – выглянула из-за перегородки, отделяющей сцену от внутренности фургона. Хорошенькая, полнощекая, глаза расширены от начинающейся паники. Сандр с Шершнем переглянулись.

– Бывает удачный спектакль, а бывает интересная жизнь, – пожал плечами Сандр.

– Кэри, что дальше? – раздался из-за занавеса голос Смитта.

– Поднимайте сцену, ставьте фургон в конюшню. И чтоб никаких тут разговоров о политике, – распорядилась Кэри.

– А как же гости? – спросила Чарлит Соон тонким голосом, под конец почти зазвеневшим, как птичья трель.

– У нас их нет, – отрезала Кэри. – А теперь за дело.

Сандр спрыгнул со сцены и принялся тянуть цепь. Шершень исчез в недрах фургона. Вперед выступил Микель, в слишком широком черном плаще и с накладным брюхом, из-за которого выглядел беременным.

– Китрин! – воскликнул он. – С возвращением!

* * *

В дальнем углу конюшни при свете затененного светильника совершалось преображение Гедера Паллиако и принца Астера. Для Паллиако перепробовали четыре разных облачения и остановились на костюме отца Хоупа из «Зимней принцессы» – бурой хламиде, которая вместе с кривым посохом добавила ему возраста. Астеру хватило старых штанов с опояской и запятнанной рубахи; волосы и лицо ему основательно измазали грязью. Китрин переоделась в крестьянское платье, сшитое для первокровной и слишком свободное ей в груди и бедрах, – юной Чарлит Соон пришлось наспех его ушивать.

– С руками ничего не сделать, – сокрушенно произнесла Кэри, оглядев результат. – Если заметят, какие ладони у регента и принца, вы пропали.

В городе разгорались новые пожары, столбы дыма поднимались выше Кингшпиля – когда их накреняло ветром, казалось, что они рушатся.

– Я обязан вам благодарностью, – выдохнул Паллиако. – Всем вам. Вы ради меня рискуете…

– Да ладно уж, – ухмыльнулся Микель. – Это мы еще не рассказывали, как познакомились с Китрин. У нас даже спектакль об этом есть.

– Не отвлекайтесь, давайте сначала вытащим голову из нынешней удавки, – вмешалась Кэри.

– Если остаться здесь, нас найдут, – предупредила Китрин. – Не одни, так другие.

– Это если сторон только две, – уточнил Смитт. – Такие заварушки обычно усложняются, не успеешь глазом моргнуть.

Сандр закатил глаза:

– Ах, какой у нас тут специалист по смутам!

В городе мятеж, в присутствии Сандра два самых могущественных человека имперской Антеи из страха за свою жизнь рядятся в обноски, а он злится на то, что Кэри испортила ему выступление.

– Я про Борхию не рассказывал? Тогда еще мор был, – встрял Смитт. – Я только-только познакомился с мастером Китом, мне было лет двадцать. Короче, там…

– Не сейчас, – прервала его Кэри.

– Понял, – кивнул Смитт и умолк.

В конюшне пахло мочой и конским навозом, поверх этого сгущался запах дыма. От мысли о том, что Кемниполь горит, у Китрин все внутри сжималось; она знала, что, если сейчас что-нибудь съесть или выпить, ее стошнит. Возбуждение росло. Она задавалась вопросом, где сейчас Паэрин Кларк. Отчего-то верилось, что он пережил первое нападение, и если не какая-нибудь трагическая случайность в нынешней неразберихе, то он сумеет найти безопасное место. Впрочем, разузнавать о нем Китрин не собиралась и понимала, что он тоже не станет ее искать: будет слишком занят выяснением тактики и политики.

Впрочем, у него нет под рукой регента и принца, с которыми можно поговорить. А у нее есть.

– Под городом есть руины, – сказал принц. – Если найти место, которое не обвалится, можно там переждать.

– Без еды и воды не прожить, – возразил Паллиако. – И откуда мы узнаем, не пора ли вернуться?

– Положитесь на нас, – ответила Кэри. – Китрин может ходить к нам за припасами. Мы будем вашими глазами и ушами. А для остальных мы просто горстка актеров, которые держатся подальше от неприятностей.

– Когда у актера нет зрителей, нет и еды, – заявил Сандр.

– Если оборвать камешки с парадного одеяния принца, то можно целый год сидеть в этом дворе, играя спектакли перед крысами и собаками, и не умереть с голоду, – пожала плечами Кэри. – Насколько я понимаю, нас только что взяли на работу.

Паллиако обхватил руками колени. Для регента великой империи вид у него был откровенно потерянный. Не только из-за общей неразберихи и кровопролития. Доусон Каллиам был его лордом-маршалом, поставленным над антейскими армиями, Паллиако устроил празднество в его честь, а в ответ чуть не получил удар кинжалом. Китрин попыталась вообразить, каково это – обнаружить, что самый доверенный человек вдруг оказывается врагом.

Ничего невозможного. С ней такое случалось.

Китрин приблизилась к Паллиако, сидевшему в двух шагах от нее, и села рядом. В его глазах вместо слез застыло нечто худшее – потерянность и пустота. Китрин взяла регента за руку: широкая ладонь, короткие пальцы, у локтя воспаленный след укуса какого-то насекомого.

– Послушайте меня, – произнесла она. – Мы незнакомы, и у вас нет причин мне доверять, но все равно положитесь на нас. Это мои друзья, они не имеют отношения ко двору – ни к вашему, ни к чужому. Если они обещают уберечь нас от опасности, то так и будет.

– Откуда вам знать? – напряженным голосом спросил Паллиако. – Вы не можете поручиться, что они не пойдут против вас. Надо найти Басрахипа. Я должен знать, все ли с ним благополучно.

– Мы вам поможем выяснить, – пообещал Смитт. – Не сегодня, конечно. Пусть пыль слегка уляжется, и мы поспрашиваем. Если только город не сожгут напрочь.

Паллиако взглянул на Китрин так, будто увидел впервые.

– Я вас не знаю, – выговорил он.

– Я Китрин бель-Саркур, – сказала она и кивнула, предлагая ему кивнуть в ответ, как бы признать знакомство. – Ну вот, теперь вы меня знаете.

Клара

Письмо из Остерлингских Урочищ. Грубоватый почерк с неловкими, как котята, буквами, ошибки в словах. Винсен Коу мог бы обратиться к писцам в поместье или в ближайшем городке, однако предпочел этого не делать. Содержание невинное: строительство псарни, водяные бочки для охотничьей своры, количество щенков нынешней весной. Кларе нечем было возразить против получения такого отчета. Письмо походило на легкое, необязательное прикосновение руки. Отвечать Клара не собиралась, как и на все предыдущие письма от Винсена. Рано или поздно юноша опомнится от безумия, найдет более подходящую привязанность, и послания иссякнут. Клара отложила письмо – кажется, в сотый раз – и вновь принялась мерить шагами комнату.

Тем вечером Клара не присаживалась, даже с рукоделием. Дворцовое празднество началось рано утром и продолжится до ночи. Вместе с ночью придет и угроза. Клара не отказывала себе в надежде, что затея мужа сорвется в последний миг, что он вернется домой злой и разочарованный, зато не произойдет ничего страшного. Она убеждала себя, что такой поворот вполне возможен. Что завтрашняя жизнь не будет отличаться от вчерашней.

Она теребила рукава и прикусывала черенок трубки, зубы постукивали по твердой глине. Доусон всю жизнь провел среди дворцовой политики и военных стратегий. Он сделает что нужно, останется в живых, и Клара тоже, и семья, все закончится благополучно. Она отчаянно желала в это поверить. Старалась – и не могла.

Первым звуком, возвестившим начало хаоса, стала дробь конских копыт во дворе. Вторым – вскрики лакеев. Ужас погнал Клару к главному входу почти против ее воли. Двери распахнулись, и Доусон переступил порог, опираясь на руку раба-привратника. В ладони зажат меч, правая рука и бок в крови. Охотничьи псы с прижатыми ушами, окружив хозяина, глядели на него озабоченно. Клара, видимо, издала какой-то звук – Доусон вскинул на нее глаза.

– Вооружай челядь, – процедил он между вздохами.

Страх, копившийся с утра, вдруг пролился в ней ледяным холодом. Клара не сомневалась, что произошла катастрофа. Ее вдруг охватило полнейшее спокойствие. Подойдя к мужу, она оттолкнула собак и подставила плечо под его руку.

– Ты слышал приказ господина, – бросила она рабу-привратнику. – Передай всем: двери и ворота немедленно запереть. Собери слуг, приготовьтесь защищать дом. Когда исполнишь, найди Джорея и пришли его на кухню.

– Слушаюсь, миледи, – ответил раб.

Барон, морщась при каждом движении, все же не замедлял шага. Собаки беспокойно следовали по пятам. Добравшись до кухни, Доусон лег на широкий поварской стол и зажмурил глаза. Клара метнулась к полке с припасами.

Главный повар, войдя, остановился на пороге.

– Ты без оружия, – заметила Клара, хватая с полки столовое вино и мед.

– Да, миледи, – кивнул старый слуга.

– Вооружись. В кухне тебе сейчас делать нечего. Соберите своих людей, пусть будут готовы драться, если возникнет нужда.

– Возникнет, – подал голос Доусон. – Очень скоро.

Повар поспешил к выходу – то ли взять оружие, то ли сбежать из особняка; Клара оценивала шансы примерно поровну. Вернувшись к столу, она кухонным ножом взрезала рубашку Доусона, которая отлипала от кожи с пугающим хлюпаньем. Схватив лоскут с настенного крючка, Клара промокнула скопившуюся кровь. Порезов оказалось два – один вдоль ребра под левой грудью, второй выше ключицы. Раны неглубокие, но кровавые. Потянув зубами бутылочную пробку, Клара открыла вино.

– Нас ждали, – выдохнул Доусон. – Враги толком не знали, но чуяли: что-то затевается. И были готовы.

– Молчи, – велела Клара. – Сейчас будет немного больно.

Она залила вином рану на боку, и Доусон выгнул спину, с шумом втянув воздух. Обошлось без стона. Клара проделала то же со второй раной, дыхание Доусона стало хриплым и прерывистым. Теперь, когда он лежал без рубашки и со смытой – пусть и не до конца – кровью, стали видны с десяток красных пятен на правом боку и на предплечье. Они не кровоточили, но кожа вокруг них была горячей и тугой, как барабан.

– Что это? – спросила Клара, готовя мед для обработки ран.

– Пауки, – ответил Доусон. – У этого ненормального сектанта их, наверное, целый мешок под одеждой. Я его задел клинком, они и полезли.

– Задел клинком, – повторила Клара.

Не утверждение и не вопрос, нечто среднее.

– Будь это нормальный удар, жрец бы не выжил, – ответил Доусон, пока Клара щедро мазала медом рану и прикрывала ее лоскутом. – Я метил в Паллиако.

Свободной рукой Клара зажала рот и только потом осознала, что на лице отпечаталась кровь. Доусон убрал ее ладонь с раны и тронул порез пальцами. Кровь еще сочилась, хоть и не так обильно.

– Ты… – только и смогла выговорить Клара. Пришлось начинать заново: – Ты пытался убить лорда-регента? Это и было целью?

– Разумеется. Паллиако не оставил мне выбора. Я не один – еще лорд Банниен, и Алан Клинн, и несколько других. Это не личный выпад. И не ради славы. Мы пытаемся спасти престол от чужеземных мерзавцев, с которыми связался Паллиако. Но они как-то прознали. Охрана была настороже. Закалывать – не мое дело, но бойцы не добрались до главного стола. Не успели вовремя.

У Клары сжалось сердце. Все слишком серьезно, такое не отыграть назад, не исправить. Разве только надеяться на то, что покушение удалось. Но даже такой исход ее не успокоил бы.

– А что с Паллиако? Он жив?

– Не знаю. Я ударил мечом, но жрец, этот мерзавец, сунулся под руку, а потом налетела регентская охрана. Может, кто-то из наших его и прикончил, да только не я. Постой. Достаточно.

Он сел. Раны кровоточили, но уже не так сильно. Вино застыло на коже гуще, чем подсыхающая кровь, сверху поблескивал мед. Доусон уже немолод – на груди седых волос больше, чем черных, да и шевелюра надо лбом начала отодвигаться назад. Он так и не выпустил из руки меч. Клара попыталась вспомнить какое-нибудь средство от паучьих укусов. Да и что за пауков таскает с собой жрец туда, где на него готовят засаду?

– Что нам теперь делать? – спросила она и мысленно похвалила себя за то, что слова прозвучали как обыденный вопрос о планах, а не как крик отчаяния.

– То, что должны, – ответил Доусон. – Мы победим. У нас есть сторонники. Союзники. Надо их собрать и защищаться. И надо найти Астера.

– Найти? Он исчез?

– Да. После дела мы собирались бросить оружие и сдаться принцу прямо на месте, да только…

– Да только во дворце теперь кровопролитие, а принц, из-за которого все затеяно, куда-то пропал, – докончила за него Клара. – Боже! Доусон, как ты решился?

– Таков мой долг. И какими бы неприятностями это ни грозило, попытка того стоила. – Доусон передвинулся к краю стола и спустился на пол. – Надо чем-то перевязать раны, – сказал он. – И мне нужна свежая рубашка.

– Сиди здесь, – остановила его Клара. – Я принесу.

По собственному дому она шла так, будто вдруг очутилась в незнакомом краю. Обои, масляные лампы, вышитые ковры на стенах – все казалось слишком уж нездешним, как во сне. Слуги ушли, просить о помощи было некого. Клара взяла из шкафа две рубашки Доусона: бледно-желтую на бинты и темно-синюю, почти черную, в качестве одежды – чтобы кровь, если проступит, не бросалась в глаза. За окном спальни Клара заметила три знакомые фигуры: во дворе стояли сын главного повара, кривоухий лакей и кузнец-подмастерье. В теплой ночи все трое жались друг к другу, как птицы зимой. Мечи и молоты они держали так, будто умели с ними обращаться. Клара захлопнула ставни и вышла в коридор.

Вернувшись на кухню, она застала там Джорея. Волосы растрепаны, не до конца надетый кожаный панцирь свисает с плеч на ремнях. Юноша начал отпускать бороду, которая пока больше походила на простую щетину, а сейчас вдобавок на щеках залегли густые тени, не рассеиваемые никаким светом. При появлении матери он вскинул глаза, и Клара ужаснулась той отстраненности, которая читалась во взгляде.

– Помоги мне с перевязкой, – сказала она сыну, постаравшись взять интонацию поигривее. – Твой отец прекрасный человек, но пачкать пол кровью я ему не позволю.

Доусон хмыкнул, Джорей промолчал. Втроем они стояли у широкого стола и делили на полосы светлую рубашку.

– У Банниена людей больше всего, – продолжал Доусон начатый без Клары разговор. – Однако у него неудобное для защиты поместье – слишком открытое, с низкими изгородями, которые можно перепрыгнуть. У Клинна поместье хуже, чем у Мастеллина. Но пока мы не узнаем, кто нас выдал, нельзя доверять тем, кому я доверял прежде.

– И при этом ты доверяешь Клинну?

– К Паллиако он не переметнется – даже если будет сгорать в пожаре, а вода окажется только у Гедера. Как ни странно, один Клинн сейчас и надежен.

Клара тронула Доусона за локоть, заставляя поднять руку, и наложила полосы светлой ткани на рассеченную кожу. Ее пальцы двигались проворно, словно сами знали дело. Да и все равно в мыслях сейчас царил хаос. Когда понадобилось пропустить бинт за спиной и закрепить, Джорей помог придержать ткань, и Клару внезапно накрыло воспоминание о том, как они с сестрой обмывали тело отца перед погребением. К горлу подкатил ком – слишком ощутимый, слишком несвоевременно.

– Я могу к нему съездить, – предложил Джорей. – Если ты считаешь это нужным.

– Нет, – возразил Доусон. – Пошли гонца. А сам забери мать и Сабигу, увези в безопасное место.

– С чего ты взял, что я соглашусь куда-то ехать? – едко осведомилась Клара. – Насколько я знаю, это пока еще мой дом.

Закончив перевязку, она потянулась за темной рубашкой. Доусон перехватил ее кисть. Неизвестно, чья рука дрожала больше.

– Если ты не уедешь, Джорей тоже останется, – объяснил Доусон. – А с ним и Сабига. Я пока не побежден, но я не могу одновременно воевать и заботиться о семье. Если вы останетесь здесь, я буду вас защищать и не смогу заниматься ничем другим.

– Тогда придется… – Голос отказывал, Кларе пришлось проглотить комок в горле. – Тогда придется поверить, будто где-то есть место безопаснее, чем здесь.

– Джорей увезет вас из города. А когда все кончится, привезет обратно.

– Ты говоришь правду? – спросила Клара.

Оба знали, что на этот вопрос Доусон ответить не сможет. Клара поцеловала мужа в лоб – нежно и сердито:

– Пойду возьму что-нибудь из вещей. Джорей, зови жену.

* * *

Верхом и в карете – способы путешествия самые быстрые, но и самые заметные для чужих глаз, так что пришлось идти пешком. Клара и Сабига кутались в темные плащи с капюшоном, впереди шагал Джорей, в кожаном панцире и с мечом на поясе. Клара безжалостно подумала, что зря отослала Винсена Коу – его меч сейчас пригодился бы или здесь, рядом с ней, или в особняке для охраны Доусона. В северной части Кемниполя что-то горело.

Столица переменилась. Широкие дороги стали опасными: слишком уж открытые, слишком выставляют путника напоказ. Хотелось спрятаться в тень, под защиту мрака. Судя по тому, как Сабига жалась к Кларе на ходу, невестку одолевало то же чувство. Темные здания и мощенные черным камнем улицы казались не прежним Кемниполем, а неким чуждым, грозным пространством, прикрывшимся маской знакомого города.

На пути возникла площадь, куда фермеры днем привозят продукты, – сюда ходят слуги богатых домов с западного края Разлома. Запах гнилой зелени в сточных канавах указывал, куда вчера свалили негодные овощи. С противоположного конца на площадь высыпала толпа мужчин с факелами, и Клара с Джореем в тот же миг беззвучно отступили в нишу у ближайшей лавки, увлекая за собой Сабигу. Свет факелов бил в глаза, не позволяя ничего разглядеть. Перекрикиваясь грубыми голосами, хмельные от вина и крови воины двигались туда, откуда шла Клара. К особняку Доусона. Сощурившись, Клара пыталась различить геральдические цвета, угадать, кто перед ней – союзники мужа, идущие на помощь, или враги, готовые жечь, убивать и грабить. Издалека не разглядишь, а подступать ближе она не рискнула.

Пропустив весь отряд, Джорей вновь вышел на площадь, женщины последовали за ним. Сабигу, которая взяла Клару за руку и не отпускала, Клара привлекла поближе к себе. Откуда-то справа донесся женский крик. Неизвестно, где сейчас городские стражники – ни один не попался на глаза. Крик смолк, и хотя Клара попыталась убедить себя, что кто-нибудь пришел женщине на помощь, в это не очень верилось.

На полпути к западным воротам улицу перегородила баррикада – столы, стулья, ящики, широкая перевернутая телега. По обе стороны суетились люди. Клара так и не поняла, кого здесь хотят остановить – желающих сбежать из города в поместье, как она, или солдат и бандитов, пытающихся войти в столицу. Ни геральдических цветов, ни знамен с эмблемами. Если войной называть кровопролитие по правилам и традициям на поле чести, то здесь была не война, а нечто гораздо хуже.

– Что нам делать? – прошептала Сабига.

– Идите за мной, – ответил Джорей.

Узкий проулок оказался грязным, но Клару это мало заботило. Если подол плаща тянется по крови, текущей с местной бойни, то чего еще ждать от такой ночи. Этикет и деликатная чувствительность хороши в свое время, не сейчас. Джорей, задирая голову, вглядывался в ночное небо, будто ожидал, что звезды спустятся на землю и унесут путников прочь. Наконец он удовлетворенно хмыкнул.

– Что? – спросила Клара.

– Видишь крышу? – указал Джорей в сторону одноэтажной харчевни без огней, с запертыми ставнями. – Если подсажу, сможешь влезть?

Клара оглядела здание. С тех пор, как она в детстве забиралась куда придется, минул не один десяток лет. Да и забиралась она больше на деревья.

– Могу попробовать, – ответила она.

– Отлично.

Сначала помогли влезть Сабиге, затем Джорей подсадил Клару, и с помощью Сабиги она взобралась наверх. Джорей поднялся последним и, жестами указывая путь в полной тишине, провел женщин по крыше до углубления, где была спрятана грубая деревянная лестница.

– Если залезть наверх, – прошептал Джорей, – там есть подходящее место – можно положить лестницу поперек проулка и пробраться мимо баррикады. Главное, чтобы снизу не заметили.

– Я начинаю подозревать, что неправильно тебя воспитывала, – вздохнула Клара и полезла по лестнице.

С крыши второго этажа улица казалась лежащей далеко внизу. Мужчины у баррикады гомонили, хохот и шутки высвечивали их страх и взвинченность яснее солнечного света. Сабига поднялась вслед за Кларой, Джорей встал на колени и принялся вытаскивать лестницу наверх, перекладину за перекладиной.

Клара оглядела город. Свой город. Столбов дыма становилось все больше, однако ближайший к Кингшпилю начал таять. То ли кто-то организовал тушение пожара, то ли здание выгорело до камней. Где-то вдали на городских стенах мелькали факелы, полудиск луны завис так низко, будто улегся на западные ворота.

Западные ворота.

– Стой, – бросила Клара Джорею. – Верни лестницу назад.

– Нет, все получится, – возразил тот. – Лестница на вид хлипкая, но мне не впервой, мы здесь когда-то на спор…

– Ворота закрыты, – объяснила Клара. – Кто-то запер город.

Джорей встал рядом с ней. Городская стена виднелась совсем рядом. В дневное время и в спокойной обстановке от улицы, простирающейся внизу, до огромных городских ворот Клара дошла бы за считаные минуты. Но сейчас широкие бронзовые ворота были закрыты – Клара это видела даже в темноте. Закрыты и, скорее всего, сняты с петель, как обычно при военной угрозе.

– Мы в ловушке, – прошептала Сабига.

– Да, – подтвердила Клара.

Маркус

Весть из Карса достигла Порте-Оливы дождливым днем, когда на город обрушился внезапный ливень: влажный ветер, поутру веявший под безоблачной небесной синевой, к полудню обернулся потоками воды, захлестывающими здания и улицы. Дороги мгновенно превратились в реки глубиной по щиколотку, вода вымывала из закоулков давний мусор, нечистоты и дохлых крыс и сметала все в море. Маркус, пытаясь устоять под ветром, бежать даже не пытался. Когда Пыкк прислала Жука передать, что капитан нужен в конторе, Маркус в первую же минуту, едва выйдя за порог, промок до нитки. Бежать после этого не было смысла.

Тюльпаны у входа пламенели алым. Несколько лепестков уже унесло ветром, и, когда Маркус подошел к двери, очередной вихрь со свистящим воем сорвал еще один лепесток. Тот закружился в бешеном потоке воды – легкая алая лодка на огромной реке. Проводив его глазами, Маркус толкнул дверь.

Пыкк мерила шагами комнату. На лбу по-прежнему сверкали капли пота, однако остывший от дождя воздух хотя бы позволял ей двигаться. Ярдем, промокший не меньше Маркуса, сидел на высоком табурете, распространяя вокруг себя запах псины. Больше никого в комнате не было.

– Утром прилетел почтовый голубь, – без предисловий начала Пыкк. – Из главной дирекции.

– Хорошо, что не днем, – буркнул Маркус, выжимая воду из рукавов. – Нового ревизора не присылают?

– Есть новости, они разойдутся через день-другой, нам надо поворачиваться проворнее. В Антее беспорядки. Наш человек пишет из Кемниполя, что лорду-регенту кто-то пытался наделать кинжальных дыр в шкуре. В столице с тех пор уличные бои, ворота заперты. Скорее всего, гражданская война.

Слова воспринялись не сразу. Ярдем не сводил с Маркуса широко посаженных карих глаз, ожидая, пока тот осознает происходящее.

– Вот список контрактов, которые нужно заключить, – продолжила Пыкк. – Надо успеть сегодня. Как только весть распространится, цены на зерно и металл взлетят до небес. Счет идет на часы, а денек, как назло, такой, что, пока дойдешь до ближайшего угла, с контракта смоет все чернила. Все против меня, но мы сделаем что можно.

– А Китрин? – спросил Маркус.

Пыкк нахмурилась, избегая смотреть ему в глаза:

– В письме не говорится. Подпись Паэрина Кларка, это его донесение. Китрин не упомянута.

– Но она ведь в Кемниполе. – Голос Маркуса стал жестче. – Она с Кларком.

– Она туда доехала, но я не знаю, что с ней сейчас. Жива ли, мертва или пропала – не написано. Это официальное письмо, в нем нет места болтовне. Оно о деньгах и прибыли. Паэрин делает то, что поможет банку, и теперь наша очередь следовать его примеру.

– Я поеду за ней, – бросил Маркус. – Контрактами можете заняться сами.

– Опомнитесь, Вестер, – вздохнула Пыкк. – Это Кемниполь. Несколько недель морем на быстром корабле и потом еще по суше. Пока доберетесь, все кончится. Даже от голубя не узнать, что там происходит прямо сейчас. Может, все прошло благополучно. Может, город сожжен дотла. В любом случае ваша работа – здесь.

– Меня это не устраивает.

– Меня не устраивает быть единственной привлекательной женщиной в городе, полном мелких мужчин-щепок, – отрезала Пыкк. – Однако от этого ничего не меняется. Магистра в Кемниполе, а мы здесь. Хотите ей помочь – помогайте делами, которые для нее важны. И заодно выполняйте то, за что вам платят.

Пыкк подняла кипу бумаг – контракты, запросы, договоры. Ярдем кашлянул, и Маркус заставил себя снять ладонь с навершия меча. На миг в комнате повисла тишина, лишь хлестала вода по окнам да завывал ветер на улице. Пыкк пересекла комнату и протянула бумаги капитану. Маркус взял их медленно, почти против воли.

– Дело важное, – предупредила Пыкк. – Документы никто не должен видеть, кроме вас с Ушастым.

– Ушастым?

– Это про меня, сэр.

– Вот как.

– Остальные ваши дела сейчас не имеют значения, – заявила Пыкк. – Выполните работу как положено, и выгоды филиалу хватит на весь оставшийся год. На контрактах стоят имена получателей, документы надо вручать только им, никому другому. За дело, да поскорее.

Маркус перелистал бумаги и кивнул.

– У нас есть что-нибудь сухое, в чем это нести? – спросил он.

Ярдем встал и протянул ему одной рукой кожаную сумку, другой – широкий непромокаемый конверт. Маркус сложил контракты в конверт и бросил его в сумку. Пыкк, скрестив руки, удовлетворенно следила за ним черными сощуренными глазами.

– Не подведите, – предупредила она.

– Сделаем что нужно, – ответил Маркус. – Ярдем?

– Иду, сэр.

Маркус вышел под ливень. Капли дождя били в лицо, от них щипало в глазах. Ярдем шел рядом.

– Ушастый?..

– Кажется, она проникается ко мне приязнью, сэр.

– Что ж, при твоем-то шарме. Мне нужно к стражникам, ты со мной.

– Да, сэр.

Город казался расплывчатым, словно водой смывало не только грязь, но даже линии и краски, – вся Порте-Олива грозила раствориться, исчезнуть напрочь.

В казарме десяток стражников, усевшись в кружок, играли в кости. Капитан окинул их взглядом. Всех, кроме Ярдема, он набирал в отряд сам – это умелые и стойкие бойцы, верные банку и лично Маркусу.

В какой-то мере ему их будет не хватать.

– Ахариэль.

– Слушаю, капитан.

Маркус бросил ему сумку, куртадам поймал на лету.

– Там контракты, надо отнести по адресам. Сделай что можешь, ладно?

– Да, капитан, – ответил куртадам, расстегивая ремни на сумке.

Маркус повернулся к двери. Ярдем стоял на пороге с непроницаемым лицом, лишь уши торчали вверх и вперед.

– Чего ждешь? – спросил Маркус.

– Ничего, сэр.

– Тогда пойдем.

* * *

Портовые харчевни и таверны полнились людьми, спасающимися от непогоды. Слухи, вести, неподтвержденные домыслы здесь можно было получить за цену ячменной похлебки или бутылки сидра. Маркусу раньше не приходило в голову, что если больше года просидеть в одном городе, то по лицам и голосам научишься распознавать пришлых. Таких чужаков он сейчас и высматривал: именно они прибывали сюда из мест, где мелкие войны кто-то начинал, длил или, наоборот, удерживал от разгорания.

Меррисан Кок с отрядом сейчас воевал в Лионее за местного владетеля против племени южнецов. Кароль Данниан увяз в гарнизонной службе на границе между Элассой и Кешетом. Тийтра Эгенсиль с отрядом не таким крупным и опытным, как у Кока или Данниана, в Маччии нанялись к принцу, которому изменила гвардия. Еще один незнакомый Маркусу отряд, члены которого звались «черными псами», предположительно служил кому-то в Гереце, но вести оттуда долетали совсем уж смутные.

Ураган снесло в сторону моря. К закату высокие облака на юге окрасились ярким пурпуром и золотом, издалека серая пелена под ними казалась мягкой и легкой. Влажные улицы, с которых смыло всю грязь, сияли чистотой. На перекрестках и в тавернах вновь замелькали музыканты и кукольники.

Маркус купил себе жареной говядины в кульке из вощеной бумаги и такой же кулек с рыбой и яйцом для Ярдема.

– Кок лучше, но незачем ехать в Лионею, – рассуждал Маркус, пока они шагали по широким улицам. – Маччия ближе, но Тийтра Эгенсиль в деле недавно, не очень-то я ей доверяю.

– И она служит принцу, – добавил Ярдем.

Маркус пожал плечами и бросил в рот кусок мяса.

– Чем нам это мешает? – спросил он, жуя.

– Мы вроде бы не служим королям. А принцы – попросту мелкие короли.

– Я не ищу, кому служить. У меня есть кому служить. Мне нужны те, кто пойдет на службу ко мне.

Ярдем дернул звякнувшим ухом:

– Для чего, сэр?

– Надо вытащить Китрин. Что тут непонятного?

– Такую услугу не всякий захочет оказать, – заметил Ярдем. – Даже из старых знакомцев.

– Не понимаю, о чем ты.

– У нас ведь нет золота, чтобы нанять отряд.

– Я знаю, где банковский сейф.

Ярдем, наклонив голову, хмыкнул. Маркус успел пройти с полдесятка шагов и лишь потом заметил, что Ярдем замер на месте. Лицо тралгута оставалось отрешенным. Бесстрастным. Маркус подошел на шаг-другой и стал перед Ярдемом:

– Есть что сказать?

– Верно ли понимаю, сэр, что вы планируете ограбить банк, заплатить отряду наемников и направить его в самое средоточие имперской гражданской войны?

– Я планирую, – ответил Маркус по-прежнему обыденно, хотя голос слегка зазвенел от злости, – вернуть Китрин. Чего бы это ни стоило. Если ради этого надо утопить Порте-Оливу в океане, я это сделаю.

– Это ошибка, сэр.

– Ты хочешь сказать, что Китрин этого не стоит?

– Я хочу сказать, что вмешивать стороннее войско в гражданскую войну – все равно что катить в огонь бочки с маслом. А навредить при этом банку – значит лишить себя возможности вернуться, даже если вы найдете Китрин.

– А что мне еще делать? Сидеть и ждать?

– Магистра умна. Способна найти выход. Попробуйте больше ей доверять.

– Она всего лишь девочка посреди войны. Мы с тобой отлично знаем, что случается с девочками во время войн. Я ее найду. И сделаю так, чтобы ей ничто не угрожало. Я тебя не просил со мной идти. Если не можешь, значит не можешь.

Ярдем сдвинул брови так, что впору было хрустнуть костям.

– Еще раз прошу: подумайте, – произнес он негромко. – Сейф…

– Скажи еще, что сейф ценнее. Что банк дороже, чем Китрин.

Они стояли посреди улицы. Облака на горизонте то и дело вспыхивали молниями, гром из-за дальности оставался неслышным. Маркус бросил в рот еще кусок мяса, Ярдем вздохнул:

– Как вы доберетесь до сейфа, сэр?

– Расписание караулов в моей власти, – бросил Маркус. – Молот. Зубило. Фургон с надежной упряжкой. Мы знаем неприметные дороги между Порте-Оливой и Вольноградьем. Или можно нанять каботажное суденышко. Да что там – просто купить рыбацкую лодку и не возвращаться. В Элассу попадем дней через двадцать. В Маччию намного раньше.

– До Кемниполя еще долгий путь.

– Тем более надо начинать сегодня.

Купить ручную тележку оказалось быстрее быстрого. Гончар, живущий неподалеку от банка, был не прочь с ней расстаться, а Маркус был не прочь переплатить. Найти молот и зубило тоже означало лишь застать кузнеца дома и втолковать нужное – проведя десятки лет под стук молота, кузнец почти оглох.

Простота плана делала его легковыполнимым.

Улица встретила их темнотой и безлюдьем: праведные жители Порте-Оливы мирно спали в своих постелях, а неправедные предпочитали местность поближе к соляному кварталу. Гвардейцы ее величества по ночам сюда наведывались редко, но окажись они здесь – к чему им придраться? Все знают, что капитан с Ярдемом охраняют Медеанский банк, и если их застали на пути к конторе, значит они идут в караул по расписанию. А после отъезда возвращаться не придется: Порте-Олива и другие города, куда дотянется Медеанский банк, будут закрыты для Маркуса навсегда.

Не такая уж большая цена.

Ярдем во мраке втащил тележку внутрь дома, запер и забаррикадировал дверь. Маркус спустился в подвал, к вделанному в камень сейфу. Замок оказался прочнее, чем представлялось по виду, на вскрытие ушло больше получаса. Когда наконец откинулась крышка на беззвучных, смазанных маслом петлях, Маркус поднес светильник поближе. Здесь хранились самые важные контракты, однако бумаги есть бумаги: не так уж много на свете людей, которые найдут им применение. Другое дело драгоценные камни. Кошели золотых монет, серебро, ювелирные изделия и тонкие запечатанные цилиндры с редкими пряностями. Их можно сбыть кому угодно. Маркус присел рядом с сейфом, перебирая богатства банка спешно, но сосредоточенно.

– Здесь меньше, чем было в начале, – заметил Ярдем.

– Так и должно быть, – ответил Маркус. – Основная часть ушла на займы и деловые партнерства. Впрочем, осталось достаточно. Может, не целое войско на полный сезон, но сотню-другую мечников и лучников вполне можно нанять. Даже и с дорогой выйдет легче: меньше обозов – скорее дойдем.

– У меня к вам просьба, сэр.

Маркус поднял голову. Светильник бросал лучи так, что тень от подбородка тралгута падала на лицо, полностью его скрывая. То ли Ярдем, то ли нет.

– Что за просьба? – спросил Маркус.

– Стоит нам погрузить ценности в тележку и выйти за дверь – все будет кончено. Сейчас остается последняя возможность передумать. Пожалуйста, уделите мне минуту, помолитесь со мной.

Маркус засмеялся.

– Я серьезно, сэр.

– Бог нас не слушает, – сказал Маркус. – Он таким не занимается.

– Мне кажется, слушать – это наше дело, сэр.

– Ладно, только поскорее.

Ярдем, закрыв черные глаза, склонил голову. Маркус в ожидании переступил с ноги на ногу. До конюшни предстоит пройти семь улиц. До порта еще больше. Зато с такими деньгами выбраться из города будет проще простого. Два меча, золото – к утру можно оказаться далеко.

Ярдем открыл глаза:

– Перемените решение, сэр.

– Ну уж нет, никакого голоса мне не было. Хватит богословия. – Маркус бросил тралгуту кожаный кошель с каменьями, который Ярдем поймал на лету. – Давай грузить.

Пальцы Ярдема сомкнулись на его плече, и мир перевернулся. Каменная стена подвала ударила в спину, как кузнечным молотом, и Маркус упал на четвереньки.

– Что ты…

Ярдем подступил ближе, широкая ладонь легла на Маркусово горло. Капитан перекатился, успев в движении выхватить меч, но Ярдем второй рукой схватил его за кисть и вывернул запястье. Ладонь, лежащая на горле, пошла вверх, ноги Маркуса потеряли опору. Видя, как мир расплывается и окрашивается в алое, Маркус подтянул колено и ударил под ребра Ярдему – что-то подалось, хватка ослабла, удалось урвать глоток воздуха. Ярдем резко, почти отчаянно заломил правую руку Маркуса, однако тот поймал движение и вырвался.

Резко развернувшись, Маркус выставил для защиты меч, однако на полмгновения опоздал. Молот, купленный для вскрытия сейфа, плавно опустился ему на переносицу. Что-то влажно хрустнуло, и весь мир исчез в боли. Меч выдернули из руки – все происходило словно с кем-то другим. Маркус слепо ринулся вперед, плечо уперлось во что-то мягкое: Ярдем опрокинулся на землю, но тут же скользнул влево и зажал локтем горло Маркуса. Тот дернулся, пытаясь выгнуть шею и впиться зубами в руку тралгута, – тщетно. Во рту скопилась кровь, через нос было невозможно дышать. Маркус вцепился пальцами в душащие его тугие мускулы. Запахло чем-то похожим на дым, ноги подогнулись, мир сжался в сероватую точку где-то далеко впереди – и угас.

Придя в себя, Маркус обнаружил, что связан по рукам и ногам, а в рот засунут кляп из ткани, закрепленный кожаным шнуром. На голову надет мешок, отчего дышать было еще труднее. Он лежал в той самой ручной тележке, деревянные колеса грохотали по камням мостовой. В носу пульсировало, отдаваясь резкой болью под черепом. Он попытался изогнуться и сменить позу – вдруг получится подняться на колени или позвать королевских стражников, хоть что-нибудь сделать…

– Это и есть груз? – спросил незнакомый голос.

– Он самый, – ответил Ярдем. – Куда доставить, знаешь?

– Знать-то знаю. Только не поручусь ни за что, коли он развяжется по дороге. Я ведь не военный.

– Я военный, – сказал Ярдем. – Не развяжется.

Что-то приподняло Маркуса за середину туловища и бросило на дощатую поверхность. Загремели цепи, широкая полоса кожи обхватила его, как поясом. С головы сдернули мешок, и Маркус увидел дно повозки, широкое железное кольцо в досках и Ярдема, прилаживающего к кольцу цепь. Усилием воли, подстегнутый яростью, Маркус поднялся на колени, но Ярдем спокойно прижал его рукой и вернул в прежнее положение.

– Долго еще ждать-то? – спросил возница.

– Уже почти все, – пророкотал Ярдем.

Он потянул цепь, и Маркус соскользнул на доски. Плечо и бедра пронзило болью, при попытке вздохнуть снова хлынула носом кровь. Если склонить голову, в поле зрения попадал Ярдем, его стоическое лицо смутно вырисовывалось где-то вверху. Руки в свежей крови, на ухе порез – Маркус не помнил откуда. Некая часть разума по-прежнему нашептывала Маркусу, что его сейчас освободят, что все происходящее – то ли шутка, то ли урок, то ли далеко зашедшая религиозная проповедь.

Другая часть, четко осознающая действительность, лишь заставляла его смотреть в маячащее наверху лицо и думать: «Я тебя за это убью!»

Ярдем заговорил. Голос звучал спокойно, будто речь шла о погоде или о способностях очередного новобранца. О чем угодно.

– День, когда я сброшу вас в канаву и приму отряд, сэр? Он наступил.

Гедер

Подземелье. Поначалу Гедер считал, что надо пробираться тропами по краю Разлома вниз, пока не найдется какой-нибудь проход вглубь руин под городом. Бледная девушка – Китрин – не согласилась: если идти путями, которыми кто-то пользуется, то неминуемо наткнешься на тех, кто там ходит. Чтобы спрятаться понадежнее, нужно найти место, куда никто не заглядывал, и проложить туда путь, которого раньше не было. Судя по всему, такой подход был ее второй натурой. Гедера он пугал до смерти, но не оценить здравость ее слов он не мог. Актеры, затратившие на поиски почти целый день, наконец отыскали заброшенный уголок города и в нем старый склад, стены которого частично обрушились в подземное пространство.

Проседало здание потому, что было куда проседать. Гедера, одетого теперь в грубую серую одежду, провонявшую духами и гримом, провели в разрушенный дом и ниже, туда, где старинный сводчатый потолок пока удерживал часть сыплющихся сверху камней. Между потолком и слоем щебня оставалось пространство в локоть высотой, по которому свободно бегали кошки. Китрин полезла первой, освещая себе путь огарком свечи, вставленным в толстую стеклянную лампу. В узком отверстии ей приходилось протискиваться ползком, однако с расстояния в полдесятка шагов она подала голос:

– Пространство расширяется. Есть где разместиться. Лезьте.

За ней последовал Астер, под которым шуршали камни. Слышался голос Китрин, указывающей ему путь.

А затем настала очередь Гедера.

Мальчишкой в возрасте Астера он жил в Ривенхальме – отцовском поместье – и ребят своего круга видел мало: до любого из них пришлось бы ехать не меньше дня. Поэтому взбираться на деревья, прыгать с обрыва в реку и лазить по пещерам ему почти не приходилось, опыт приключений получить было неоткуда. Сейчас, когда он еле-еле продвигался вперед и за спиной медленно гас дневной свет, он думал только об огромной толще камня над головой. Старинные своды придавливали воздух, было трудно дышать. Слой щебня все уплотнялся, спина упиралась в потолок, приходилось стелиться по камням, как змея. В нос бил усиливающийся запах кошачьей мочи. В некий миг Гедер почти уверился, что в темноте свернул не туда и теперь будет погребен заживо.

Вдруг впереди мелькнул отблеск – свеча Китрин. Свалившись по камням в комнату, до половины заполненную крупными обломками и щебнем, он ожидал, что локти и колени окажутся в крови, однако при свете обнаружилось лишь несколько бледных царапин.

Астер с сияющими от восторга глазами вызвался слазить обратно к актерам, ждущим на улице. Вернулся он с бечевой, привязанной к щиколотке, и все трое взялись протаскивать по узкому лазу поднос с нагруженными на него вещами: свечи, одеяла, запечатанные банки с изюмом, водой, сушеным мясом. Надолго припасов не хватит, но сутки можно продержаться. Китрин крикнула «спасибо», с той стороны донесся слабый отклик в несколько голосов, затем все смолкло.

Комната оказалась частью погребенного под землей сада. Между старинными колоннами еще виднелись клумбы, открытый коридор выводил к небольшому пространству, где у сохранившейся каменной стены лежало поваленное дерево. Разрушенная арка вела вглубь останков города – в помещение, которое некогда могло быть жилищем. Для любого существа крупнее кошки здесь было тесновато, на полу лежал толстый слой пыли без единого человеческого следа. Воняло кошками, однако Гедеру показалось, что запах со временем слабеет.

– Ну что ж, – сказала Китрин, – место подходящее.

– Надо посмотреть там, в глубине, – предложил Астер. – Может, найдем другой ход наружу.

– Лучше не надо. Здесь никого нет, а если заберемся дальше и наткнемся на обитаемые места, нас могут обнаружить. Безопаснее оставаться там, где никто не ходит.

– Да кто стал бы тут жить? – спросил Гедер. – Это ведь дыра. Буквально дыра в земле.

– В любом городе мира есть бедняки, – ответила Китрин. – Называйте это место как хотите, но здесь мы в безопасности. Потому-то и забрались сюда.

* * *

Гедеру не давало покоя не столько кровопролитие, сколько предательство.

Он лежал в темноте, затылком опираясь на руки. Китрин ушла за едой и новостями. Кошки, чье логово теперь заняли люди, держались на расстоянии, разве что порой долетал скрежет когтей по камню. Астер, судя по глубокому, ровному дыханию, мирно спал. Гедеру не спалось.

Стоило ему прикрыть веки, как перед глазами возникал Доусон Каллиам. Кинжал в руке, кровь на пальцах Басрахипа. Бессмыслица какая-то. Каллиам ведь отец Джорея. Гедер когда-то помог ему разоблачить и уничтожить Фелдина Мааса. Доверил ему командование войсками. Доусон Каллиам был другом. Покровителем… Гедер вновь вспомнил кинжал и холодную ненависть в глазах Доусона.

Если уж Доусон враг, то врагом может оказаться кто угодно. По любой причине или вовсе без причины.

Мысль об этом мучила и ужасала. Пользуясь тем, что Астер спит и не видит, Гедер поплакал немножко от страха и одиночества.

Отовсюду долетали слабые звуки. Кошки, бродящие по более глубоким слоям, временами подходили поближе и затем в испуге убегали прочь. Мышей и крыс здесь не водилось – видимо, из-за смрада кошачьей мочи: добыча не осмеливалась соваться туда, где пахло хищниками. Время от времени до Гедера долетал дальний шелест осыпающихся камешков из-под чего-нибудь дрогнувшего или сдвинувшегося. За следующие века все подземные помещения заполнятся мелкими обломками камней и дождевой водой. По этим каменным плитам некогда ходили люди и восхищались фиалками на клумбах, а теперь сюда не заглядывает даже солнце. Когда-нибудь и это небольшое пространство забьется камнями и песком, которые вытеснят отсюда последний воздух. Под Кемниполем может быть погребено что угодно, и никто его не найдет. Весь город выстроен поверх утерянных вещей, о которых никто не помнит.

Кто-то хмыкнул. Внутри лаза зашелестели камни. Гедер сел и нервно облизнул губы. Ничего не видно, полная тьма. Он вытащил кинжал, дыхание стало более хриплым.

– Вы не спите? – спросила Китрин, и Гедер осмелился вздохнуть.

– Я – нет, – ответил он тихо. – Астер спит.

– Хорошо. Посветите мне, пожалуйста. Я не стала зажигать свечу снаружи.

– Почему?

– Ночь. Меня могли заметить.

Гедер зажег светильник, и девушка скользнула вниз, в подземный сад. Волосы стянуты на затылке в тугой хвост, руки и колени покрыты грязью и пылью. Кожа, бледная, как у призрака, чуть светится в отблесках свечи. Из-за циннийской крови девушка, тонкая от природы, казалась хрупкой и слабой. Противоречили этому лишь манера держаться и уверенность движений. Будь она первокровной, Гедер принял бы ее за юную девочку – как минимум из-за гладкой кожи. Однако она магистра банка. Скорее всего, старше Гедера. Женщина, повидавшая мир.

Она опустилась на колени, развязала бечеву на щиколотке и потянула. Заскрипел по камням поднос.

– Вести нехороши, – сказала она тихо, чтобы не разбудить Астера. – На улицах по-прежнему бьются. В основном стражники и воины из благородных домов, но есть и грабители. Целые банды. Дом какого-то вельможи стоит пустым – ободрали до голых стен. Кое-кто пользуется случаем и мстит за старые дела. Сегодня днем пятеро в масках забрали торговца по имени Дерон Роот и сбросили с моста, и никто не знает почему.

– А что с Басрахипом?

– Храм пытались сжечь, но он пока стоит. Микель с Сандром никого там не нашли – ни живых, ни мертвых. Кто-то наверняка убит, не без этого. Ходят слухи, что жрецов иногда видят, но мы пока ни одного не отыскали.

Гедер подался вперед и помотал головой, плечи заныли от напряжения. Слишком уж много разного происходит. Все рассыпается. А коли нет ни Басрахипа, ни Доусона, то неизвестно, что делать. Даже если когда-нибудь вылезешь из подземелья.

– А городская стража? – спросил он. – Она чем занята?

Китрин нырнула во тьму лаза, хмыкнула и с натугой вытащила поднос.

– У стражи дел невпроворот, – ответила она. – На улицах сплошь произвол, до закона никому нет дела. Скорее всего, мы втроем нынче ночью – самые защищенные люди в Кемниполе.

– Если ваши друзья нас не предадут, – добавил Гедер.

– Да, – согласилась Китрин, снимая с подноса и кладя на землю что-то завернутое в полотно. – Впрочем, это вряд ли.

– Почему? – Гедер вновь вспомнил лицо Доусона Каллиама и кровь на кинжале. – Любой может оказаться предателем. Что им мешает?

– Кое-кто из них уже пробовал, – объяснила она. – Остальные видели, чем это кончилось.

Китрин сняла с подноса кувшин и три бурдюка. Оставался оловянный ночной горшок, который она продемонстрировала в свете свечи.

– Чуть не забыли самое нужное, – усмехнулась она. – Отхожее место сделаем вон там, у дерева? Или найдем что-нибудь подальше, чтобы звуки не доносились?

Гедер попытался вообразить, как справляет нужду там, где его услышит девушка, и по щекам разлился жар.

– Лучше подальше, наверное?

– Ладно, – кивнула она. – Кому первому понадобится, тот и выберет место.

При свете единственной свечи Китрин развернула полотно. Внутри оказались продукты на несколько мелких трапез: запеченный цыпленок, сырые морковины не толще ее пальцев, половина сваренного в вине кролика и черствые булочки – такие твердые, что при ударе одной о другую раздавался сухой звук, будто они пустые.

Усевшись в полумраке, принялись за еду. Девушка поглощала вино уверенно и привычно, так что Гедеру приходилось делать усилие, чтобы не отставать. Когда от цыпленка осталась кучка костей и хрящей, вскрыли третий бурдюк, и по тому, как Китрин его держала, Гедер понимал, что она прикончит все вино еще перед сном.

Астер, укутанный в одеяла, тихонько посапывал и что-то бормотал.

– Принц вроде не склонен к панике, – кивнула Китрин в сторону Астера.

– Он просто не подает виду, – объяснил Гедер. – Жизнь у него непростая. Рано умерла мать, потом недавно отец. Да еще бремя короны.

– Странно, что родиться наследником престола – такая тяжкая доля. Как-то ожидаешь, что власть должна приносить больше удовольствия.

– Да что вы! Разве все происходящее не прекрасно? – спросил Гедер.

Он напряженно ожидал улыбки и с облегчением вздохнул, когда девушка засмеялась.

– Вероятно, вам такое мнение кажется странным, милорд регент. Но вы росли среди аристократов, как и принц. Вы понимаете, что за ноша у него на плечах.

– Да нет. То есть сейчас-то я с ним сравнялся, но по рождению я гораздо ниже. Принц с младенчества знал, что ему достанется трон. А я всю жизнь знал, что мне достанется крошечное поместье в долине, где слишком много деревьев и слишком мало пашни.

Девушка склонила голову, рассматривая Гедера. От вина щеки ее порозовели. Упавший локон коснулся губ, и она дуновением отбросила его в сторону.

– А потом? – спросила она. – Вы ведь поднялись до самых верхов. Вы почти король.

– Это долгая и запутанная история.

– Да, конечно. А то вдруг нам времени не хватит.

Он начал с начала. Ривенхальм с его узкой быстрой рекой и библиотекой, которую собирал отец. Мать – сколько Гедер ее помнил. Кемниполь, каким он его представлял себе в детстве: волшебный город из отцовских рассказов, где благородные лорды танцевали на празднествах, изрекали мудрые слова и дрались на поединках за любовь и честь. Сейчас он над этим посмеивался, но тогда столица с ее жизнью казалась великой и могущественной.

А затем вступление в придворную жизнь. Первая военная кампания.

При упоминании Ванайев девушка замерла. И не то чтобы отстранилась, но ушла внутрь себя, посерьезнела. Что-то подсказывало Гедеру придержать язык, но чем молчаливее она делалась, тем больше он хотел ее растормошить, заставить улыбнуться. Смятение подталкивало его продолжать. Ради комизма он преувеличил собственные промахи и ошибки: если все над ним смеялись – может, она тоже посмеется? Однако девушка лишь кивнула. Он знал, что пора сменить тему и не упоминать сожжение города, но рассказ – и вино – диктовали свою волю, и он с растущим страхом внимал собственной повести о том, как Терниган захватил город и сделал Алана Клинна лордом-протектором. Себя Гедер представил как мелкого исполнителя воли Клинна.

Когда он упомянул караван, который, как тогда подозревали, вывез ванайские сокровища из города, девушка слегка ожила. А когда он перешел к тому, как к югу от драконьей дороги пробирался по мерзлой грязи с отрядом мятежных солдат-тимзинов, ее внимание полностью вернулось. Он даже не удержался и рассказал – ей первой за все время, – как нашел сокровища и не стал их трогать. Неверие, проступившее на ее лице, было почти комичным.

– Я понимаю, – перебил он сам себя, помотав головой. – Я поступил мелко и недостойно. А может, и вероломно. Но Клинн – такой конченый… даже слово не подберу.

Она смотрела на него так, будто видела впервые, а ее улыбка была все равно что поток воды по обожженной коже. Он улыбнулся в ответ и пожал плечами.

– Я взял совсем немного, – добавил он. – И потратил все на книги, когда вернулся в Ванайи.

– Еще бы, – поддакнула она и удивленно покачала головой.

Выходило так, будто она ему льстит, и Гедер вздернул подбородок, гордясь своей былой дерзостью.

– Вы застали пожар? – спросила она.

Гедер вдохнул поглубже. Его вновь переполнило ужасом, который никогда толком не исчезал, хотя Гедер и приучился не обращать на него внимания.

– Я был протектором города.

Лицо девушки словно окаменело.

– Значит, это вы отдали приказ?

Правда маячила где-то на краю сознания. Слово «да» почти просилось на язык. Но Гедеру хотелось нравиться девушке.

– Нет, – сказал он. – Приказ отдали сверху. Однако я не протестовал. Хотя стоило бы. То была ошибка. Очень-очень страшная, глупая ошибка. Кто бы ни отдал приказ – он не понимал, что делает. Не понимал в полной мере. Мне до сих пор снятся кошмары иногда. Вы… вы бывали в Ванайях?

– Я там выросла. В Ванайях похоронили моих родителей, и банк взял меня на воспитание. Все, кого я там знала, погибли.

Гедер похолодел от страха и мысленно возблагодарил Бога за то, что не сказал правду. Вина залила его, как волной.

– Сочувствую, – пробормотал он, отводя глаза.

– Не знаю, стоит ли оно того, – ответила девушка. – Тех людей я любила, а они меня нет. Разве что Кэм. А магистр Иманиэль, кажется, никого не любил вовсе. Натура не та. Когда они погибли, мне было горько, однако…

– Однако?..

– Однако я не знаю, кем бы я стала, случись им выжить. – Судя по речи, она захмелела до той степени, когда стараешься лишь говорить почетче. – Я по ним скучала. И горевала, кажется. Но я рада тому, кто я есть. И чем занимаюсь. И я хочу большего. Разве могу я жалеть о том, что меня сюда привело? Хорошее, плохое… Кем я стала бы, будь у меня родители? Кем стала бы, случись мне добраться до Карса? Если плохие события ведут к хорошим, то как об этом судить?

– Не знаю, – ответил Гедер, хотя не очень понял про Карс.

Она сейчас приехала из Карса, значит все-таки туда добралась.

Запрокинув голову, Китрин поднесла бурдюк ко рту, горло дернулось – раз-другой и еще раз напоследок. Капли вина пролились из уголка рта, она смахнула их рукавом. Девушка улыбнулась – расслабленно, радостно, будто и не лежали вокруг подземные руины города, охваченного войной.

– А теперь, – сказала она, кладя пустой бурдюк на землю, – я захмелела настолько, что можно ложиться спать.

– Что ж. Спокойной ночи, магистра.

Она нетвердо кивнула, блестя веселыми глазами:

– Доброго сна, милорд регент. Потом поглядим, кому придется искать место для горшка.

Она нагнулась, вытянула губы и задула свечу.

Воцарилась непроницаемая тьма. Гедер ощупью нашел одеяло и закутался. Паучьи укусы на руке по-прежнему зудели, хоть и не очень сильно. Он слышал, как Китрин распутывает свое одеяло – движение тела, недовольное бормотание, шорох ткани о ткань. Вдохи и выдохи, вначале быстрые и нетерпеливые, стали мягче, глубже, ровнее, в такт им раздавалось легкое сопение. Гедер лежал на земле, подложив руку вместо подушки. Донесся тихий звук кошачьих шагов – кто-то из прежних жильцов пришел на запах цыпленка. Затем быстрый шорох шершавого язычка. Гедер пошевелился, и кошка убежала – а зря. Поделиться объедками Гедер был не против.

Он и не подозревал, насколько огонек свечи согревал небольшое пространство. Теперь воздух становился все прохладнее. Он велел себе уснуть – считал вздохи, как в детстве, заставлял расслабиться все мускулы тела, от ног до макушки. Холод нарастал, но Гедер уже не обращал внимания. Медленно, постепенно мысли рассеивались, сливаясь с тишиной и тьмой. Когда магистра придвинулась ближе, он едва заметил.

Последней исчезла мысль о том, что он спит рядом с женщиной и ничего странного в этом нет.

Доусон

Битва за Кемниполь бушевала уже больше недели, кровопролитие сменялось кровопролитием, атаки – контратаками, а затем новыми атаками. Дважды враги пытались открыть ворота и оба раза были отброшены. Продовольствие в городе иссякало, вода в хранилищах тоже. Летняя погода тоже присоединилась к битве, окутывая город сильнейшей жарой, какой здесь не знали много лет: зной, льющийся с безжалостного синего неба, превращал крыши в сгустки раскаленной бронзы, иссушал цветы, доводил людей до безумия.

Доусон стоял на крыше особняка, принадлежащего Алану Клинну: руки сцеплены за спиной, подбородок выставлен вперед с уверенностью, которой Доусон не испытывал. Страна корчится в муках. Случись сейчас Астерилхолду вновь собрать войско и подойти к стенам Кемниполя, Доусон об этом не узнал бы, если бы и узнал, от этого ничего бы не изменилось. Осада, которую они с соратниками сейчас выдерживали, чудовищностью превосходила любые выдумки врагов. Следить за ней было так же невыносимо, как наблюдать в горе и ужасе за любимым псом, который медленно сходит с ума и загрызает сам себя до смерти.

Позади кашлянул Алан Клинн. И вслед за ним Миркус Шоут, вечно вторящий другим. Доусон обернулся к соратникам. К людям, которые действуют на благо страны, но считаются предателями. Эстин Керсиллиан погиб от удара клинком на улице. Оддерд Мастеллин теперь малодушен, безволен и изможден. Из живых здесь отсутствовал лорд Банниен, который на рассвете уехал с десятком людей к своему особняку – спасти хоть что-нибудь после ночного поджога.

– Так не может долго продолжаться, – сказал Клинн.

– Я знаю.

Улица внизу должна полниться мужчинами и женщинами, собаками, детьми. Слугами, несущими господскую одежду от прачек. Лошадьми, тянущими на рынок телеги с репой и морковью. Вместо этого здесь ходят отряды вооруженных людей, настороженно поглядывающих по сторонам. Людей Доусона, и Клинна, и Банниена. Над домом колыхалось и знамя Астера – зримый символ верности, присутствие которого значило все меньше с каждым днем.

– Если захватить короля Леккана, – предложил Мастеллин, – то можно объявить себя законными стражами престола. Раз мы удерживаем врага короны как нашего врага.

– А мы уверены, что его еще не убили? – спросил Миркус Шоут.

Клинн издал низкий злобный смешок:

– Мы даже не уверены, что его еще кормят. Может, он уже без всяких кинжалов отправился к ангелам.

– Тогда нам надо сдаваться, – ответил Шоут.

– Только не регенту, – бросил Доусон. – Уж если сложить оружие, то перед принцем. Иначе все, что о нас говорят, станет правдой.

– Вы, кажется, недооцениваете то, что о нас говорят, – заметил Клинн. – Да это и не важно. Пока мы не найдем кого-нибудь из этих двоих, можно слагать оружие хоть перед Даскеллином, или Броотом, или первым встречным. Любой, кому мы сдадимся, обеспечит нам безопасность лишь на то время, за которое мы дошагаем до виселицы.

– Ну почему? – запротестовал Шоут. – Те могут сдаться нам самим.

– Не сдадутся, – протянул Клинн голосом, полным отчаяния. – Они побеждают.

– А что с жрецами? – спросил Доусон. – Мы кого-нибудь выследили?

– Не всех, – ответил Клинн. – О верховном жреце и вовсе никто не слыхал. Мы взяли шестерых или семерых.

– Где они сейчас? – спросил Мастеллин.

– На дне Разлома, – сообщил Клинн. – Сброшены с моста. Я поговорил с одним напоследок, рассказы у них занятные.

– Мне неинтересно, о чем хрюкают свиньи, – поморщился Доусон, однако Клинн пустился излагать подробности, будто не услышал:

– Говорят, что Паллиако всем руководит, сидя в тайной башне Кингшпиля. У него волшебная защита. Когда в тело попадают клинком, тот проходит невредимо, как сквозь туман.

– Чушь, – отмахнулся Доусон. – Мой клинок прошел только сквозь жреца.

Клинн помотал головой и продолжил еще тверже:

– Говорят, что Паллиако все происходящее спланировал загодя. Это часть очищения, которое началось с Фелдина Мааса, и только Паллиако знал, насколько далеко все зашло. Говорят, что нынешние битвы – это как для раны горячая повязка, которая вытягивает гной на поверхность. – Клинн окинул взглядом всех на крыше. – Мы и есть гной, если кто не понял аналогию.

На улице раздался крик, и полдесятка воинов, обнажив мечи, ринулись на звук. Доусон пожалел, что невозможно заглянуть за угол и проследить за бойцами. Вместо этого приходится торчать там, откуда виден почти весь город, и все же видно недостаточно.

– Вы и сами в это не верите, – заметил Доусон.

– Не знаю, – ответил Клинн. – Раньше не верил, но даже в глупых россказнях бывает частица правды. Паллиако ведь знал, что мы нападем.

– Он не ожидал, – покачал головой Доусон.

– Может, не ожидал, что это окажетесь вы, – предположил Клинн. – Зато теперь-то знает. Вдруг все было задумано для того, чтобы выявить несогласных? На деле ведь так и вышло.

Пот ручейками стекал по спине Доусона, рукава липли к рукам. Крики внизу усиливались, к ним присоединился звон мечей. Клинн по-прежнему не обращал внимания:

– Я не считаю всерьез, будто он стал великим ведуном, который способен превращаться в туман и читать мысли подданных. Однако многие верят, Каллиам. Многие принимают это за правду.

– Глупцов всегда хватает, – проговорил Доусон, следя за клубком сражающихся, который показался из-за угла и теперь приближался к двору Клинна. – И вы тоже из них, раз решили поговорить с жрецами. Проклятье, враги вернулись! Велите барабанщикам сзывать всех на защиту.

– Зачем? – безнадежным тоном спросил Клинн.

– Чтобы нас не убили, – раздельно выговаривая слова, ответил Доусон.

Клинн только улыбнулся.

– Любой человек когда-то умирает, – сказал он. – Здесь, по крайней мере, не болота.

Наконец барабаны дали сигнал к защите. Все, кто отдыхал в стенах особняка, высыпали наружу и принялись оттеснять нападающих за баррикаду, выстроенную бойцами Доусона. Придется все же отступить еще дальше. Без Банниена не хватит людей, чтобы охранять все улицы вокруг дома. А когда он вернется, неизвестно.

И вернется ли.

* * *

Внутреннее убранство особняка было откровенно уродливым. Иссандриан, Маас и прочие из когорты молодых бунтарей не понимали старых канонов прекрасного. Никаких четких линий. Ни строгости, ни достоинства, ни торжественности. Ничего созвучного красоте классической архитектуры. Вместо этого резьба на дверных рамах являла собой нагромождение форм: обезьяны поддерживают руками лягушек, лягушки держат на спине львов, львы тянутся лапами к цаплям с раскинутыми крыльями, образующим притолоку. Бахрома вышитых ковров, слишком ярких и пестрых, стекала со стен, как слюна с губ беззубого старика. На полу не оставили живого места – везде вставки разноцветного камня и крашеного стекла.

Клара, сидящая в дальней гостиной, походила на драгоценность среди горы булыжников. Выданная Клинном кровать занимала больше половины комнаты, однако Клара расположилась на ней так, будто это элегантный шелковый диван. В доме царила изнуряющая жара, ни малейшего тока воздуха, пусть даже и пропахшего дымом пожаров. Клара сидела у приоткрытых ставен, чтобы мягкий дневной свет падал на вышивку. Паутина розовых, желтых и зеленых нитей мало-помалу сплеталась в узор, пока неразличимый для Доусона. Ему всегда казалось, что Клара специально усложняет работу и прокладывает нити как головоломку, которую ей предстоит разрешить. К концу рисунок станет цельным, будто каждый стежок был закономерным и естественным. Элегантным.

– Тебе сюда нельзя, – сказала она, не поднимая глаз от вышивки. – Я буду мучиться из-за того, что ты на меня отвлекаешься.

– А если я сказал бы, что ищу Джорея?

Она улыбнулась. У Клары всегда был талант выглядеть довольной даже в крайней усталости – и даже открыто в ней признаваясь.

– Тогда я спросила бы, почему ты не заглянешь в казарму, где он живет.

– Я так и планировал, – ответил Доусон. – Но отвлекся.

Клара отложила рукоделие и приглашающе похлопала по перине – слишком мягкой, разумеется. Клинн в глубине души всегда был слабым.

– Расскажи еще раз, – попросил Доусон. – Что случилось, когда умерла Фелия Маас?

– Ну, ты ведь помнишь, мы тогда все были в гостиной – ты, Джорей, Гедер и этот огромный жрец, знакомый Гедера. Несчастная Фелия страшно нервничала. Когда Паллиако начал раскрывать деяния Фелдина Мааса, бедняжка потеряла голову…

Клара рассказывала все сначала, уже не в первый раз. Как придумали повод нагрянуть в особняк Мааса и как жрец убедил стражника в том, что они приглашены хозяином. Как нашли письма, свидетельствующие о заговоре. Как были обнаружены Маасом. Как погибла Фелия.

А потом – как Винсен Коу сражался в коридоре с Маасом и его стражниками и как жрец-козопас Басрахип угрозами заставил Мааса уйти. Доусон попытался вообразить эту картину и не сумел. Он дрался с Маасом много раз, и на мечах неоднократно тоже. Чтобы Маас послушно ушел?.. Бросил клинок и зашагал прочь?..

– Жрецы владеют какой-то порочной магией, – произнес он. – Она лишает людей воли. Она погубила Мааса и защитников Серефского моста. Она губит Клинна, я вижу в нем тот же след. Он говорил с жрецами, и эти разговоры погасили в нем огонь точно так же, как в остальных.

– Может, это последствие лихорадки или боев? – спросила Клара. – Чтобы сломить волю, не обязательно нужна магия. Может хватить и обыденности.

Доусону не очень-то хотелось признавать справедливость ее слов, однако в них крылась правда, настойчивая и непреклонная. Груз усталости на его плечах рос не только от затянувшейся битвы. Не только от разочарования и страха. Доусона отравляла горечь. Он сделал для державы лучшее, что мог. Исполнил свой долг, как он его понимал, восстал против ничтожных слепцов, пытавшихся изменить порядок. Если бы Симеон прожил еще несколько лет и передал Астеру трон без всякого регентства…

Клара взяла Доусона за руку, и он попытался прибегнуть к надежде.

– Скестинин уже, наверное, близко, – сказал он. – Он приведет войско с севера и откроет ворота. Силы пока равны, а с ним стрелка весов может сдвинуться.

– К лучшему?

– Если учитывать только Барриата, служащего под его началом, то нет. Однако есть Сабига. Скестинин теперь член семьи. Его подкрепление может стать решающей силой. Тогда вам с Сабигой можно будет уехать. И Джорею, если захочет.

– А ты?

Загремели барабаны, от резкого стука Клара вздрогнула. Очередное наступление, призванное потрепать силы осажденных. Быстро победить враг не может, зато не дает защитникам отдохнуть. Осада внутри осады.

– Мне нужно идти, – вздохнул Доусон. – Таков уж мир, любовь моя. Ему бы следовало вести себя получше, раз в нем есть ты.

– Красиво сказано, – откликнулась Клара лишь наполовину иронично. – Ты льстец, я знаю.

– Ты заслуживаешь того, чтобы тебе льстили, – проговорил он, вставая с кровати.

К тому мигу, когда он вышел наружу, нападение уже отбили. Из-за солнца, раскаляющего камни мостовых, на улицах стоял зной, и даже после заката земля испускала жар до глубокой ночи. В прежние годы Доусон к этому часу уже собирался бы в «Медвежье братство», предвкушая целый вечер с охлажденным вином, дебатами, поэтическими турнирами и ораторскими состязаниями. Да и не бывало в прежние годы такого знойного лета.

Во внутренних дворах бойцы разбили палатки и поставили укрепления по правилам военной кампании. Цветы Клинна растоптаны в пыль сапогами, розовые кусты срезаны под корень, чтобы освободить место, а от большой беседки, щедро увитой виноградной лозой с широкими зелеными листьями, остались лишь мелкие обрубки: остальное пошло на строительство баррикады. Бойцы, вялые от зноя, спали на походных постелях или переходили от палаток к лохани с водой и обратно. Ничего не выражающие грязные лица, унылые позы. Даже в том, как солдаты пили воду из жестяных кружек или кивали друг другу, чувствовался настрой никак не победный.

Разумеется, надежда оставалась. В других особняках и на других площадях толпились другие бойцы с другим настроем, такие же усталые от зноя и битв, видящие нанесенный городу урон и чувствующие потерю так же остро. Людям Доусона нет причин вешать голову. Битва не проиграна, пока они готовы драться.

С дежурным капитаном Доусон обошел внешнюю границу укреплений. Баррикады, поставленные за три-четыре улицы от особняка Клинна и призванные обозначить перекрестки и площади как территорию Доусона, под постоянными атаками таяли, как замки из песка во время прилива. Стены баррикад постепенно разрушались, превращаясь в завалы или, еще хуже, в простые кучи мусора, вряд ли способные замедлить наступающий отряд.

– Нам не удержать всех позиций, милорд, – признал капитан. – Солдаты молчат, но знать-то они знают. А раз знают, то желание строить и перестраивать неоткуда взять. Нужно встать теснее, убрать две-три точки, которые мы сейчас защищаем.

– А нападение? – спросил Доусон.

– Простите, милорд?

– Нападение. Атаковать тогда как?

Капитан, обдумывая ответ, надул щеки:

– У нас есть поисковые патрули, числом четыре. Постоянно сменяющиеся. Они ищут принца и лорда-регента. И жрецов, как вы приказали.

– Этого недостаточно. Сидим здесь, точно преступники в ожидании приговора магистратов. Людям нужно чувство победы. Придвиньте баррикады, по крышам на новые места поставьте лучников. Бойцам нынче ночью велите отдыхать. Утром наступаем на врага.

– Слушаюсь, милорд, – ответил капитан без всякой радости и, поколебавшись, добавил: – Лорд Каллиам, о каком враге идет речь?

– О Паллиако и его сектантах из Кешета.

– Да, но ведь сейчас, милорд, мы бьемся не с ними. Если вам нужно, чтобы мы обнажили мечи против людей Тернигана, Даскеллина и прочих таких же, это дело другое. Могут быть трудности.

Доусон отчетливо слышал, с каким трудом капитан подбирал слова.

– Враг нас изводит нападениями, – объяснил барон. – А мы поджимаем хвост и не сопротивляемся. Победы так не добиться.

– Да, милорд. То есть нет, не добиться. Да только они не враги. Мы тех людей знаем – вместе служили, вместе сражались, и под вашим началом тоже. Здесь не война против Астерилхолда или Саракала, мы воюем против антейцев. Это все меняет.

– Сейчас они пособники жрецов, – ответил Доусон. – Их сознание подчинено злу.

– Да, милорд. Однако не так просто это видеть в человеке, спасшем тебе жизнь где-нибудь в Астерилхолде. Солдаты на той стороне выступают не лично против каждого из нас. Они лишь выполняют волю господ, которые велят им воевать.

«Как и мы», – повисла в воздухе непроизнесенная фраза. Доусон вполне понял предостережение. В людях иссякает не только надежда, но и верность. Одержать славную победу – значит одолеть ненавистного врага, да только никакого врага, кроме Паллиако и жрецов, Доусон сейчас выставить не мог. Он задумался, как с этим у других – у Тернигана, Даскеллина, Броота. И понадеялся, что проблема у всех общая.

– Благодарю за откровенность, – твердо произнес Доусон. – Давайте перестроим баррикады. Если защищать позиции меньшим числом бойцов, то можно отправлять больше поисковых партий. Вы согласны?

– Да, милорд. Думаю, нам это вполне под силу.

– Тогда так и сделаем.

По огромной арке неба, простертой над городом, медленно двигалось солнце. Доусона оно раздражало, так же как и звезды, прячущиеся в его свете. Кингшпиль, на который упал солнечный луч, вспыхнул долгим отблеском, словно задержавшаяся в небе молния. Доусону представился Паллиако где-то в тайных покоях Кингшпиля, глядящий оттуда вниз, на Доусона и на весь город. Туда-то и надо стремиться. Если и затевать одно-единственное, окончательное наступление, то лишь ради того, чтобы сорвать Паллиако с его насеста в Кингшпиле. Сбросить с Рассеченного Престола и посадить туда Астера. Мальчик уже сейчас был бы лучшим правителем, чем Паллиако…

Откуда-то прогремел голос. Эхо, отразившее его от домов, как от стен ущелья, исказило слова, но тембр показался Доусону знакомым. Когда барон дошагал – а потом добежал – до заново возводимых баррикад, внутри у него все сжалось. Бойцы разделились: одни продолжали громоздить поперек улицы бревна, столы и перевернутые телеги, другие молча застыли с мечами и луками в руках, готовые отразить новое нападение.

Нападения не случилось. Ни схватки, ни звона клинков, ничего.

Посреди площади, с которой бойцы только что отошли, высилась осадная башня на массивных деревянных колесах, толкаемая сзади рабами. У подножия стояли не менее полусотни мечников, почему-то не спеша атаковать. На вершине башни, почти на уровне крыш, торчала башенка для лучников, защищенная толстыми деревянными щитами. Из верхней бойницы вместо луков, готовых осыпать врага стрелами, торчал серый раструб рупора, а из него несся низкий раскатистый голос Басрахипа – верховного жреца паучьей богини, помыкающего Гедером, как марионеткой.

– Послушайте мой голос, – взывал он. – Вы уже проиграли. Все, за что вы сражаетесь, бессмысленно. Вы не сможете победить. Послушайте мой голос…

Китрин

– Ты давно не мылась, – заявил Сандр, тыча в Чарлит Соон пальцем ноги. И через миг добавил: – И я давно не мылся.

– Нам всем нужна баня, – согласилась Кэри. – И свежая еда. И ливень тоже не помешал бы.

Китрин сидела на корточках в задней части фургона с миской ячменной каши в руках. Из подземелья она выбралась за полдень, и даже сейчас, после пешей прогулки до «Желтой стены», солнце казалось слепящим. Двенадцать дней в темноте. И это еще не конец.

– Ну что ж, – начала Кэри. – Из хорошего у нас то, что мы нашли твоего жреца. Из плохого – что он торчит посреди войска и никого к себе не подпускает. Я подумывала передать ему письмо, но не знала, захочешь ли ты.

Китрин нахмурилась. По правде говоря, она не знала и другого: верный ли сделала выбор. В любой день предыдущей недели не задумываясь променяла бы что угодно на теплую постель, вкусную еду и возможность провести в бане часов пять. Когда Гедер с Астером выйдут из подземелья, ей не нужно будет торчать с ними в опротивевшем месте. Однако в тот миг Гедер вновь сделается лордом-регентом Паллиако, Астер – принцем и королем. И все изменится.

В Кемниполь ее прислали собрать сведения об Антее в свете войны с Астерилхолдом. Теперь Китрин делила тайное убежище с двумя главнейшими лицами королевства, нынешним и будущим властителями. За это время она узнала, что Гедер Паллиако – забавный и немного неловкий молодой человек, любящий книги о неправдоподобных древностях. Что Астер не умел плевать вдаль, а теперь – благодаря ей – умеет. Она видела их взаимную привязанность и восторженно разделяемые радости. И общую на двоих, почти физически ощущаемую печаль, в которой оба не признавались не то что другим, но даже и себе. После выхода из подземелья они расстанутся с Китрин, и для нее исчезнет всякая возможность узнать о них больше.

– Я спрошу Гедера, – ответила она, собирая пальцами последние хлопья ячменной каши. – Что-нибудь еще?

– Обычная человеческая ложь и глупость, – пожала плечами Кэри. – Знаешь ли ты, что Гедер повелевает духами мертвых и что по ночам призраки бродят по улицам, истребляя его старых врагов?

– Он о таком не упоминал. Буду знать. Ну что ж, если у вас больше ничего…

Микель ухмыльнулся:

– Ну, на самом-то деле…

Китрин вскинула брови.

– Опять ты за свое, – вмешалась Чарлит Соон. – Об этом-то я и говорила, когда обсуждали «Тарскую трагедию». Вечно ты тянешь паузу ради эффекта.

– Зато какой эффект! – возразил Смитт.

– Да-да, – подтвердила Чарлит Соон. – Замедляющий и раздражающий.

Она запустила в Микеля камешком.

– На самом-то деле?.. – повторила Китрин, ожидая продолжения.

– На самом-то деле, – подхватил Микель, слегка пристыженный, – я отыскал твоего Паэрина Кларка. Прячется в гостевом доме у Канла Даскеллина. Правильно делает, гостиница-то ваша сгорела.

– Сгорела? – переспросила Китрин.

– На четвертую ночь, – подтвердила Кэри.

– Там была вся моя одежда.

– Там было двенадцать человек, – ввернул Сандр. – Из них двое детей.

Сандр. Когда-то давно она чуть не взяла его в любовники. Теперь, при взгляде из нынешнего дня, былое решение отказаться от такой судьбы сияло мудростью, как огонь в ночи.

– Да, я низменная и мелочная особа, – отрезала она. – Я горюю о погибших и сожалею о страданиях, но я все-таки надеялась, что одежду удастся забрать. Микель, можешь ли ты поговорить с Паэрином, или он тоже окружен стражей, как жрец?

– Он не принимает тех, с кем незнаком, – ответил Микель.

– Хорошо. Мне нужен клочок бумаги.

Шифр Медеанского банка она по-прежнему отлично помнила, записка вышла короткой: «Могу говорить с лордом-регентом и принцем Астером. Что спросить? Ответьте с этим же гонцом». Китрин подумала было, не назвать ли ему место, где она прячется с Гедером и принцем, и решила: не стоит. Если Паэрину нужен Гедер или Астер, пусть действует через нее.

Таково одно из главных и самых действенных наставлений финансового дела. Ключевой принцип, открывающий дорогу к богатству и власти, прост в формулировке и сложен в применении: «будь посредине». Наринландия – холодный остров с количеством пахотной земли, едва достаточным для пропитания, и без особенных природных богатств, однако водные течения Океанического моря поставили его между Дальней Сирамидой и главным континентом. Это и сделало его богатым. А сейчас в роли Наринландии оказалась Китрин, пусть и ненадолго, и чем дольше она останется в этом положении, тем больше выгоды.

– Ну вот, – произнесла она, вручая записку Микелю. – За ответом приду сразу, как только смогу.

– Как там дела в подземелье? – спросила Кэри.

– Боязно, скучно, хочется поскорее на волю. Мы, правда, позволяем Астеру подкрасться к выходу и посмотреть на дневной свет. Вроде бы помогает.

– Ладно. Когда все кончится, лорд-регент, надеюсь, не забудет наших стараний. У меня почти закончились каменья с одежды принца.

– Как так?

– Сейчас за один спелый апельсин можно выручить больше, чем за жемчуг, – объяснила Кэри. – Кое-где в Кемниполе уже голодают. Если беспорядки в ближайшее время не прекратятся, люди начнут гибнуть. Не лорды, не аристократы и не в славных битвах.

Когда обо всем переговорили, Китрин взвалила на спину мешок с четырьмя свежими бурдюками, небольшим – с ладонь – кружком твердого сыра, бутылью воды, черствым хлебом и двойной горстью сушеных вишен какого-то давнего урожая, твердых как камень. Перед уходом она взглянула через Разлом на примыкающую к Кингшпилю часть города.

В мутном воздухе городской пейзаж за расселиной виделся более серым, чем все находящееся по эту сторону. Сейчас ничего не горело, но продлится ли такое состояние хотя бы до следующего утра – неизвестно.

Китрин не провела здесь и пары недель, а Кемниполь уже превратился из сердца империи в город ран и шрамов – опаленные пожаром здания, озабоченные люди на улицах, пустые рыночные площади, рыщущие по-волчьи группы мечников. Идти приходилось быстро, с опущенной пониже головой: любому издалека видно, что Китрин не из первокровных, ее никто не примет за даму из влиятельного дома, можно сойти за служанку. Людей, выведенных драконами рас, среди низших сословий предостаточно, и если делать вид, что ты одна из них, то никому не будет дела до того, куда ты идешь и почему.

На пути к складу и подземелью за ней почти на пол-лиги увязались трое мужланов, которые выкрикивали вслед грубости с непристойными предложениями. Китрин не поднимала глаз и не замедляла шага. Такое поведение преследователей ее даже успокоило: именно так мужчины обращаются со служанкой, которая ходит по улицам в одиночку. И все же она только порадовалась, когда они отстали.

Возле склада она медленно огляделась. Никого. Дальше последовал привычный ритуал с привязыванием бечевы к щиколотке. Актеры в этот раз ее не сопровождали, и она обошлась без подноса: все нужное было упаковано в мешок.

В день, когда она впервые ползла через лаз, тот представлялся бесконечным. Теперь же путь был знаком и короток. Достигнув края, за которым открывался подземный сад, она увидела Гедера и Астера – они сидели рядом, рисуя на земле при свече.

– Свечу без меня не гасили? – спросила Китрин.

Гедер и Астер виновато переглянулись, как сообщники. Китрин вздохнула и принялась вытягивать груз.

– Свеча ведь погаснет. А другую мы добудем только завтра в лучшем случае.

– Темнота сейчас или темнота после, – подал голос Астер, – не такая уж большая разница.

– Разница в том, что сейчас темнота была бы по желанию, – ответила Китрин. – А после темнота будет по необходимости. Во что играете?

– Гедер мне показывает «клетку Морада».

– Это головоломка из книги, – пояснил Гедер. – На тему последней войны.

– У нас уже была последняя война? – спросила Китрин, отводя назад локон загрязнившихся волос. – Кажется, прекращать войны люди не очень-то научились.

– Я имел в виду ту, которая с драконами, – уточнил Гедер. – Вот, взгляните.

Китрин присела рядом, и Гедер нарисовал головоломку заново. Морад – точка в центре, его собратья по кладке располагаются каждый со своей стороны. Три камня – места, где может скрываться Дракки Грозовран: Огнетвердь, Ком и Плескогрот. Для каждого дракона есть правила, как ходить и в каком порядке, и в итоге нужно выяснить, как Мораду присматривать за всеми тремя убежищами и одновременно удерживать собратьев.

– Что, если Грозовран в первом убежище? – предположила Китрин.

– Нет, его невозможно найти, – объяснил Гедер. – Можно только заглядывать во все три места.

– А если…

Астер потянулся к импровизированной доске и попробовал несколько ходов – как оказалось, ошибочных.

Китрин отошла к выходу и выложила из мешка припасы так, чтобы потом найти на ощупь. Свеча до ночи не протянет. Впрочем, день и ночь во мраке не очень-то отличаются.

Поужинали в темноте, и Астер напоследок выбрался через лаз посмотреть на догорающий закат. Китрин, держа в руке бурдюк, прислонилась спиной к стене из камней и грунта, Гедер сидел где-то напротив, чуть правее.

– Неужели все вымерли? – спросила Китрин.

– Кто? Драконы? Конечно.

– Я однажды побывала в некрополе драконов. Незадолго до поездки сюда. Мой спутник рассказывал, что Грозоврану случалось погружать драконов в сон и помещать в тайник, чтобы они потом пробуждались позади вражеских войск и атаковали их с тыла.

– Я об этом читал, – подтвердил Гедер. – Там еще были корабли, поднимавшие людей в небо. Хребет из стали, клинки длиной с улицу. Такие корабли применялись для битв с драконами.

– Люди когда-нибудь побеждали?

– Кажется, нет. По крайней мере, в книгах мне упоминания о победах не попадались.

– В детстве я мечтала полетать на драконе. Подружиться с ним. Пусть бы он поднял меня в небо и унес прочь из Ванайев. От всех, кого я знала. И от всего. Я выдумывала в подробностях, как он будет мне повиноваться и как я смогу делать все, что захочу. А потом… – Китрин, засмеявшись, покачала головой, хотя никто этого сейчас не видел.

– Что? – спросил Гедер.

– А потом оказалось, что дракон – это деньги. Монеты, контракты, ссуды – вот что позволило мне летать. Кто бы подумал, что именно это я и подразумевала, мечтая о драконах…

– Вполне возможно, – согласился Гедер. – То есть я хочу сказать, что дело и не в золоте. Драконы, золото, военные походы с войском за спиной и с венцом на голове – это одно и то же. Власть. Вам хотелось власти.

Китрин на мгновение задумалась.

– А вам хотелось власти? – спросила она.

– Да, – ответил Гедер, и Китрин услышала, как он чуть шевельнулся, сидя на земле. – Я хотел, чтобы все, кто надо мной смеялся, за это помучились. Ответили за все унижения.

– А теперь, обладая властью, вы живете в развалинах, провонявших кошачьей мочой, и едите то, что наскребет для вас актерская труппа, – перечислила Китрин. – Кажется, план не очень-то удался.

– Это не унижение.

– Разве нет?

– Нет, ведь вы здесь. Да и конец еще не наступил. Мы выживем. И те, кто все затеял, за это поплатятся, – произнес Гедер спокойно и уверенно. Он не хвастал, просто говорил что думал. – А что у вас был за спутник? В некрополе?

– Сын Комме Медеана, – ответила Китрин, хлебнув вина. – Мне кажется, Комме приходится непросто. Создать банк из мелкой лавки, основанной его дедом, и расширить его до огромной сети, покрывающей весь мир. Ну, немалую часть мира. А потом понять, что сын ничего не смыслит в делах.

Гедер засмеялся – тепло, сочно и до странности жестоко, будто радуясь мимолетному оскорблению в адрес Лауро.

– Впрочем, дочь у него умная, – продолжала Китрин. – Жена Паэрина Кларка. Если Комме захочет, чтобы банк продержался больше одного поколения, он оставит его дочери.

Послышался легкий шорох – возвращался принц. По полу застучала россыпь камешков.

– Как там снаружи? – спросил Гедер.

– Светло, – сообщил Астер. – Я слышал мужские голоса на дороге. Сердитые.

– Тебя видели? – на миг раньше, чем Китрин, спросил Гедер.

– Нет, конечно, – смеющимся голосом ответил Астер. – Я повелитель призраков! Меня никто не видит!

Ночь выдалась прохладнее обычного, впрочем на Астере это никак не сказалось: во сне он дышал по-всегдашнему глубоко и ровно. Вино слегка притупило тревогу Китрин, однако выпитого оказалось недостаточно. Она помнила, что на полу не так далеко лежит последний бурдюк, и раздумывала, не отыскать ли его. Однако само наличие желания говорило о том, что поддаваться нельзя.

Китрин знала, что сочетание страха с вынужденной неподвижностью кончается тягой к хмельному. Если взглянуть правде в глаза, в эти темные ночи с Астером и Гедером разок-другой вино слишком уж притупило чувства во вред делу. Впрочем, бессонница – тоже не лучший способ оставаться бдительной и сосредоточенной. Где-то между этими крайностями лежит приемлемая середина – возможность успокоить нервы, не расслабляясь чрезмерно. Китрин совсем не хотелось в старости походить на тощих мутноглазых пьянчуг, ютящихся в харчевнях. Она понимала, что способна на большее, и поэтому лежала рядом с Гедером в темноте, не пытаясь тянуться за бурдюком.

Гедер перевернулся на бок, его рука упала поперек ее живота, голова ткнулась куда-то между ее плечом и полом. От него хотя бы исходило тепло, а что дыхание несвежее, так у нее не лучше. По вздохам она поняла, что он только притворяется спящим, и улыбнулась. Долго же он набирался храбрости… Она совсем не удивилась, когда его ладонь легла ей на грудь.

Китрин закрыла глаза, пытаясь понять, что делать. Вернее, понять, чего она хочет. Астера, судя по опыту, не способны разбудить ни многочасовые разговоры при свече, ни даже смех. А вот существует ли этикет постельных отношений с королем? Или с лордом-регентом, не важно. Реши она отказать – скорее всего, отказ будет воспринят милостиво и последуют извинения. По крайней мере, такого можно ожидать от Гедера. Если же он предпочтет действовать как лорд-регент Паллиако, то неизвестно, чем кончится. Разумеется, было интересно узнать, какую роль он предпочтет, однако цена такого любопытства может оказаться не самой приятной.

Она вдруг заметила – будто чужим взглядом со стороны, – что ее дыхание участилось, стало неглубоким. Странно. И прикидываться спящей теперь, увы, не получится. Неужели ее влечет к Гедеру? Невозможно. Или возможно? Любовник у нее был лишь один, и она помнила, что тело откликалось на его прикосновения так же. Ну, почти так же. Она заставила разум отстраниться и сознательным усилием прислушалась к себе. По телу, к ее удивлению, разливались тяжесть и тепло. Рука Гедера сдвинулась, пальцы осторожно прижались к животу и медленно скользнули ниже. Вместо неловкости и замешательства ее вдруг взяло нетерпение – к чему такая нерешительность? Уж либо да, либо нет, колебаться на краю – недостойно. Он что, собирается делать вид, будто рука попала туда сама собой? «Ах, как она здесь очутилась?»

У нее вдруг вырвался смешок – низкий и хрипловатый. Гедер мгновенно застыл, как те кошки, что крадутся мимо в темноте и вдруг замирают от страха.

Зря все затеялось. Как ни посмотри, то был ненужный, опасный, страшно неловкий порыв, и по-хорошему стоило бы повернуться лицом к лицу, сказать все напрямую и попытаться спасти хотя бы остатки того, что общими усилиями довели почти до катастрофы. Китрин пошевелилась, тело предательски льнуло к руке Гедера. Она разомкнула губы, пытаясь заговорить, но ее что-то отвлекло – и она его поцеловала.

«Ну и ну, – пронеслось у нее в голове, пока Гедер отходил от изумления и прижимался к ней раскрывшимися губами. – Вот это исправили дело».

Руки Гедера рванулись к ней, дыхание его стало неровным, по телу прошла дрожь.

– Я никогда… – прошептал он. – Я не знаю…

– Ничего, – ответила она. – Я знаю.

* * *

– Китрин!

Шепот походил на звук разрываемой бумаги. Китрин с трудом вынырнула из сна – такого глубокого, что не сразу вспомнилось, где она лежит и почему темно, если глаза открыты.

– Гедер? – спросила она.

– Китрин, это я!

Не Гедер. И не Астер.

– Шершень?

– У вас свеча тут есть? – спросил актер. – На дворе почти полдень, я и не подумал с собой взять.

– Нет, – ответила она, садясь.

О ужас, где платье?! Китрин осторожно похлопала по пыльной земле вокруг себя. Гедер нашел ее руку, в ладони зашуршала знакомая ткань.

– Нет, – повторила она, – мы вчера сожгли последнюю, пока охотились за Дракки Грозовраном. Почему шепчемся?

Повисла пауза, Китрин успела накинуть платье через голову.

– Не знаю. Пока ты не спросила, не задумывался, – ответил Шершень. – Место такое. Шептательное.

– В голос мы здесь тоже разговариваем, – сказала Китрин.

– Именно, – подтвердил Гедер.

Астер хихикнул где-то слева. Китрин вдела руки в рукава. Отлично. Теперь можно и на свет.

– Я пришел звать вас обратно, – объявил Шершень. – Все кончилось.

– Что кончилось? – спросил Гедер.

– Битва за Кемниполь, – ответил Шершень, выговаривая слова с актерским щегольством. – Доусон Каллиам в тюрьме, его союзники с ног сбились – ищут, кого бы обвинить и перед кем покаяться.

– Неужели Каллиам сдался?

– Его выдал Оддерд Мастеллин. Впрочем, ладно. Я просто подумал, что надо вам сказать. Выбирайтесь отсюда, пора возвращаться в мир.

– Да, конечно, – откликнулся Гедер. Китрин услышала в его голосе сразу много всего. Удовольствие, сожаление. Конец чего-то. – Пора возвращаться в мир.

Маркус

Каждую минуту долгой ночной поездки Маркус искал возможности сбежать. Ослабить веревки, стягивающие запястья и щиколотки. Перегрызть кожаный шнур, на котором держится кляп. Откатиться подальше, насколько позволят цепи и кольцо. Когда повозка остановилась под первое чириканье птиц на рассвете, единственным достижением оказалось то, что кость у запястья болезненно торчала не на своем месте, а кровь из разбитого носа равномерно измазала всю повозку.

Голос, остановивший возницу, показался знакомым. Маркус вспомнил владельца не сразу, а лишь когда тот ухмыльнулся во весь рот, переполненный зубами.

– Да, он самый, – сокрушенно покачал головой Капсен Гостермак. – С добрым утром, капитан Вестер. Печально, что приходится встречаться при таких неприятных обстоятельствах.

Даже при всех зубах улыбка оставалась мудро-усталой и любезной. По крайней мере, тюремщик из просвещенных.

– За него еще плату должны были передать, – напомнил Капсен.

– А, да, – отозвался возница. – Забыл. Держи.

Маркус услышал звяканье кошеля, переходящего из рук в руки, затем двоица вытянула его из повозки и, как свиную тушу, поволокла сквозь тьму. Плечи жгуче заломило, в запястье что-то щелкнуло и встало обратно с той же болью, с какой прежде вывихнулось. Голубятня была сложена из грубых неотесанных камней, и Маркус, которого прислонили к стене на то время, пока Капсен возился с широким железным ключом, успел потереться щекой о камень и сдвинуть кляп. Он выплюнул влажный окровавленный ком на землю.

– Я удвою, – выговорил он. – Удвою то, что вам заплачено.

Капсен горестно хмыкнул:

– Вы и без того приносите мне изрядно денег, капитан. Я не жаден.

Внутреннее помещение имело с полдесятка шагов в поперечнике. Перепархивали с места на место голуби, воркуя, будто что-то спрашивали без слов. Капсен и возница дотащили Маркуса до дальнего угла, где наискось торчал толстый железный прут, обоими концами уходящий глубоко в стены. К пруту прикрепили цепью кожаную полосу, опоясывающую Маркуса, и оставили коленопреклоненного капитана на полу, выложенном плитняком. Возница поспешил уйти.

Оставшись наедине с Маркусом, Капсен вытащил тонкий, зловещего вида нож. Голуби, словно испугавшись за гостя, забили крыльями.

– Я недурно умею с этим обращаться, – сообщил Капсен, кивнув на нож, а затем перерезал им веревки на ногах Маркуса. – Повернитесь. Благодарю. Дело можно кончить двумя способами, и мне одинаково заплатят в обоих случаях. Вам дозволено пользоваться свободой – не могу не признать, что ограниченной, – которую дает эта цепь.

– Два шага свободы! – прорычал Маркус.

– Термин относительный, не спорю, – согласился Капсен, рассекая веревки на запястьях Маркуса. – В противном случае могу предложить старые кандалы. Они растирают кожу – делались для цинн, так что вам будут туговаты. Однако, если решите настаивать, надену.

– Убью, – выдохнул Маркус.

– Боец из меня никакой, – признался Капсен. – Поэтому, если попытаетесь, я буду вынужден прибегнуть к крайним мерам. Мне не очень-то известны простые методы сдерживания таких опытных бойцов, как вы. Утром завтрак, в полдень легкая закуска, полноценная трапеза перед закатом. Ночной горшок буду выносить раз в день. Дверь всегда закрыта снаружи, а в голубиное окошко вы не пролезете. Если станете доставлять мне неприятности, я доставлю неприятности вам.

– Неприятности более крупные, чем сидение на цепи в голубятне?

– «Неприятности» – тоже относительный термин, – ответил Капсен с улыбкой, на вид вполне искренней.

– Зачем вы это делаете?

– Я развожу голубей и пишу стихи. Нужно же откуда-то брать деньги на уплату налогов.

Капсен отступил, и Маркус, пошатываясь, поднялся. Ноги ниже колен были как мертвые.

– А теперь я вас оставлю, – заключил Капсен. – Попытайтесь сбежать, если хотите. Завтрак будет примерно через час.

* * *

За следующую неделю Маркус перепробовал все, до чего только смог додуматься. Вывернуться из кожаных пут. Понять способ крепления цепи, пытаясь завести руки за спину, – пока не заболят невыносимо плечи и локти. Ринуться прочь от стены в полную силу, надеясь ослабить узы. Повторять все это снова и снова. Однажды он рискнул позвать на помощь. На шестой день вспомнил давний разговор о том, что можно сломать цепь кручением, и докрутился до того, что она сплелась в жгут вчетверо толще прежнего. Наконец, он изо всех сил тянул ее в надежде, что какое-нибудь звено не выдержит.

– Ого! – удивился Капсен, принеся ему ужин в тот вечер. – Такого я не видал. Вы очень изобретательны.

– Спасибо на добром слове, – прохрипел Маркус.

Раскрутить цепь обратно стоило больших усилий, и к тому времени, когда Маркус смог сдвинуться с места, ужин уже остыл.

На второй неделе заточения Маркус обнаружил, что гнев и обида теряют остроту. Мир сузился до мелкой неразрешимой задачи, которая поглощала все силы. Даже убедив себя, что конструкция не поддается воздействию и высвободиться из нее невозможно, он не прекратил попытки, в который раз перепробовал те же способы в надежде на случай. Сейчас главное – сбежать, а дальше как выйдет.

Для голубей, похоже, он служил чем-то вроде развлечения: толкаясь на насестах, они косились на него то одним, то другим глазом. К окошкам, расположенным высоко в стене, время от времени приникали дети Капсена, глазели на Маркуса, а затем с хохотом убегали. По ночам Маркус в отместку кидал в птиц камешки и комки грязи. Пернатые нахохливались и обиженно отворачивались.

Ночью снились кошмары. Как всегда.

Однажды утренней ранью, когда забрезжил за окошками бледный голубоватый рассвет и голуби начали обмениваться вопросительным воркованием, в замке загремел ключ – почему-то раньше обычного. В отворившуюся дверь скользнул совсем не Капсен.

– Кит?

– Маркус! – радостно приветствовал его актер. – Я вас искал. Кажется, теперь понимаю, почему вас так трудно найти.

– Вытащите меня отсюда.

– Непременно. Но прежде хотел бы с вами поговорить.

Актер сел, опершись спиной о стену. Мастер Кит выглядел старше, чем помнил Маркус; в волосах прибавилось седины, худоба усугубилась, хотя куда уж больше – в том долгом путешествии их каравана из Ванайев в Порте-Оливу он выглядел ходячим скелетом.

Маркус потянул за цепи, железо громыхнуло.

– Поговорить я могу и без оков, – заявил он. – Можно с этого и начать. Я не против.

– Известно ли вам, почему принято резать палец при подписании контрактов? – спросил Кит, вытаскивая из-за пояса кинжал – обычный охотничий, хорошо заточенный.

– Потому что так подписывают контракты.

– Но откуда взялся этот способ? Почему кровь, а не… Я не знаю… Почему не слезы, не слюна? Считается, что так делали еще во времена драконов, но не всегда. Говорят, это началось в последнюю войну, когда Морад сотворил своего Праведного Слугу, а его собрат по кладке породил тимзинов. Последнюю расу человечества.

– Ладно, – кивнул Маркус. – О праведных слугах мне твердили, навязывая оруженосцев, но у вас-то что за дело?

– Полагаю, процедура долженствовала показать, что обе стороны чисты. Если кто-то из подписывающих был способен сжульничать и заставить другого вступить в соглашение, то кровь это выявила бы.

– И наверняка вы правы. Ну же, Кит! Снимите с меня цепи!

– Погодите. Взгляните сюда.

Кит прижал лезвие к большому пальцу, появилась крошечная капля крови. Порез был совсем небольшим, почти как булавочный укол, зато кровь из-за густоты казалась почти черной. Нет! В середине капли виднелся темный узелок, похожий на частичку струпа, норовящий выйти на свет через кожу.

Узелок перевернулся на бок, оставляя за собой ярко-алый след, и расправил тонкие ножки.

– Ого! Что-то новенькое, – буркнул Маркус.

– Не трогайте. Они кусаются. Как я понимаю, они ядовиты не только в прямом смысле.

– Не примите меня за грубияна, Кит, но пауки? Живые? В крови?

– Да. У меня они уже много лет, с тех пор как я стал жрецом богини. По-видимому, мы все этим отмечены, хоть я и не проверял. – Кит поймал паучка и раздавил ногтями. – Некогда возникли разногласия с братьями. Боюсь, я тогда перестал веровать, а инакомыслие там не поощрялось. Может, вы помните, что перед моим отбытием из Порте-Оливы появился слух о новой вере, принесенной из горной местности к востоку от Кешета? Та вера когда-то была моей. Те люди были отмечены той же примесью в крови, что и у меня. Подозреваю, война с Астерилхолдом и беспорядки в Антее – всего лишь первые робкие шаги к чему-то более крупному. Более страшному. – Кит вновь продемонстрировал окровавленный большой палец и подытожил: – Вот почему для подписания контрактов вы режете палец. Из-за таких, как я.

Маркус запустил пальцы в бороду, отросшую в затворничестве. По коже пробежал озноб, однако он старался говорить потверже:

– Так вот о чем вы говорили тогда. Зло, которое выпустили в мир. Это вы?

– Такие, как я. Примесь в моей крови – знак богини, но не власть богини. Ее жрецы получают дары. Нам подвластны ложь и правда. Я как-то говорил вам, что могу быть весьма убедителен и что обмануть меня крайне трудно. Со всеми жрецами так. Скажите мне что-нибудь, чего я не знаю. Правду или ложь, все равно.

– Кит, салонные фокусы вряд ли…

– Не думаю, что вы найдете здесь сходство с мелкими уловками ведунов.

– Ну хорошо. Ага. Я в детстве украл медовик у приятеля.

– Верно. Попробуйте еще.

– В своей первой битве я потерял меч.

– Нет, это ложь. Еще.

Маркус нахмурился. Внутри что-то дернулось, он не сразу узнал страх.

– Около месяца назад я нашел серебряную монету на улице у банка.

– Нет.

– Медную.

– Вот! Да. Так и было.

Маркус выдохнул:

– Отличное умение. Мало кто сумел бы устоять и не попользоваться.

– Полагаю, это не худшее из того, что я могу. Я обнаружил, что паукам под силу делать мои слова убедительными настолько, что люди не способны не поверить. Время, повторение – и я заставлю любого уверовать во что угодно, даже если оно смехотворное, абсурдное или опасное. Будь мне нужно, я убедил бы вас, что вы бог. Или что ваша семья по-прежнему жива, но скрывается. Даже знай вы правду, даже говори ваш разум другое, сердце поведет вас туда, куда я укажу. Я на это способен, и остальные жрецы тоже.

– И они сейчас в Антее?

– Причем очень близко к трону.

Маркус на миг умолк, соображая. Продажность королей и принцев – не новость. Коварный ведун – шаблонный персонаж из песен. И все же зрелище паучка, выбирающегося через кожу на свет, в Маркусе до сих пор отзывалось дрожью.

– Что им нужно?

Кит взглянул на порезанный палец. Из ранки, края которой успели сомкнуться, уже не появлялись ни пауки, ни кровь. Речь звучала на удивление неспешно, будто старый актер просто размышлял про себя.

– В горном храме меня учили, что богиня вернет в мир справедливость. Мы должны оставаться верными и ждать того дня, когда она пошлет нам знак – вождя, для которого мы станем Праведным Слугой. Через него богиня избавит мир от лжи.

– Это плохо?

– Вероятно, да, но я заодно решил, что это может оказаться неправдой, – улыбнулся Кит. – В горном храме я успел побыть лишь начинающим жрецом, и мне перепадали совсем мелкие обязанности. Кроме прочего, я должен был следить за уборкой храмовых помещений. Я не подметал полы сам, для этого держали старика. Даже не помню теперь, как его звали. Однажды я спросил, подмел ли он пол, и он ответил – да, подмел. И он говорил правду. Понимаете? Я чувствовал это по крови, как с вами. Но у него случилось помутнение. Он перепутал. Он считал, что подмел. Был убежден, что подмел. А на самом деле нет. Так я и отпал от веры.

– Из-за неподметенного пола?

– Из-за свидетельства того, что человек может быть в чем-то убежден и при этом не прав. Мысленно я стал осторожнее относиться даже к откровениям богини. И прибегать к слову «вероятно». Храм подмели? Да, вероятно. А может быть, не подмели. Богиня вечна, справедлива и свободна от всякой лжи – вероятно. Мы избраны и возлюблены ею – вероятно. А может, и нет. Я стал очень чуток к разнице между правдой и убежденностью. И начал сомневаться. А сомнений там не скроешь.

Мастер Кит помолчал.

– Однажды меня навестил верховный жрец. Сказал, что нашел выход из прискорбного положения, в котором я оказался. Решено отвести меня к богине. Вглубь храма, по тайным ходам, в священную пещеру. Напрямую общаться с ней дозволялось лишь верховному жрецу. Но теперь и мне оказали такую честь.

Голуби вздрогнули, словно голос мастера Кита их спугнул.

– Вам не понравилось там?

– Я сбежал, – ответил Кит. – Верховный жрец сказал, что мне не грозит никакая опасность, и я поверил. Знал, что он лжет, и все же верил. Я говорил себе, что мне ничего не грозит, что богиня не станет вредить своим избранным. Я верил, что все делается из любви ко мне. Пока я верю в богиню, она мне не причинит зла. Вероятно, не причинит. Но ведь может и причинить. И стоило лишь появиться сомнению – мне стало ясно, как велика вероятность того, что меня попросту приносят в жертву. Я обнаружил, что вовсе не стремлюсь ко всей полноте божественного опыта. И сбежал.

– Мне почему-то кажется, что все было не так просто.

– Верно. Многие годы – десятилетия – я провел в мире, о котором мы ничего не знали. Он куда сложнее, чем учили жрецы. Я увидел, что правда и ложь, сомнение и убежденность – совсем не то, чем я их считал прежде. Я не люблю убежденность: она отлична от правды, но ощущается как правда. И я примерно представляю себе, как целый народ может стать убежденным.

– И каково это?

– Это когда делаешь вид, а потом забываешь, что ты всего лишь делаешь вид. Впадаешь в наваждение. Если справедливость основывается на убежденности, а убежденность не равна правде, то открывается дорога к жестокости и злодеяниям. Мы видим лишь первые их проявления. Будет больше.

– Вероятно, – сказал Маркус, и от смеха Кита вспорхнули с мест голуби.

– Да, – сказал Кит, глядя на десяток мелких перышек, кружащих в воздухе. – Вероятно. Однако такой вероятности достаточно, чтобы я счел своим долгом положить этому конец. Если сумею.

– Положить конец каким образом?

– В мире есть мечи. Созданные драконами, с неиссякаемым ядом. Несколько мечей хранились в горном храме, но я выяснил местоположение еще одного. Полагаю, что он способен убить богиню и уничтожить ее власть. Поэтому я намерен его отыскать и вернуться в родные места. И войти наконец в ту священную пещеру в глубине храма.

– План не самый разумный, – заметил Маркус. – Скорее погибнете, чем чего-нибудь добьетесь. А мне вы предлагаете что?

– Быть моим оруженосцем. Пауки, живущие в моей крови, не выносят тех клинков. Не думаю, что сумею сам донести меч. Мне кажется, вам это под силу. Из всех, кого я встречал после побега из храма, вы, насколько я вижу, для этого подходите лучше других.

Маркус покачал головой:

– Как-то слишком уж громко и театрально, Кит. Двое искателей приключений в поисках заколдованного меча – это смахивает на подзаголовок к какой-нибудь пьесе о царице демонов и ее бесславной погибели.

Кит усмехнулся.

– Я провел на сцене немало времени, и мой взгляд на мир, возможно, испытал влияние подмостков. Однако я все же считаю, что поступаю верно. – Он помолчал и добавил мягче: – Пойдемте со мной. Вы мне нужны.

– Я не тот, кто вам нужен, Кит. Я не какой-то там избранный.

– Ну как же, вы и есть избранный. Вы избраны мною.

Порыв радости – почти восторга – подхватил Маркуса, как волна. Этого-то он и желал, по такой возможности и тосковал безмолвно на протяжении стольких гнетущих, мучительных недель в Порте-Оливе. А теперь Бог преподносит ему все на золотом блюде.

Он упрямо мотнул головой:

– Не могу. Китрин в Кемниполе. Я обязан ее защитить.

– Вы уверены, что сумеете?

– Да, – кивнул Маркус.

Кит предостерегающе повел пальцем. В мягкой улыбке проступили одновременно и веселье и горечь.

– Не забывайте, с кем беседуете. Я знаю салонные фокусы, – напомнил он. – Вы уверены, что сумеете защитить Китрин?

Маркус взглянул на грязные руки с треснувшими, а то и вовсе сломанными ногтями – напоминанием о том, как пытался содрать оковы. У него нет ни клинка, ни даже мелкой монеты на еду. К горлу подступил комок.

– Нет.

– И я нет, – в тон ему отозвался Кит. – И Ярдем знает, что не сумеете, и эта неприятнейшая дама-нотариус, присланная банком. Я даже готов побиться об заклад, что Китрин от вас ничего и не ждет. Если у нее возникнет нужда в защите, не думаю, что она будет покорно сидеть и дожидаться, когда приемный отец придет на выручку.

– Она мне не дочь. У меня и в мыслях нет считать ее дочерью.

– Как скажете, – кротко ответил Кит.

– Ладно, – буркнул Маркус. – Еще немного, и это начнет меня раздражать.

– Маркус, мне представляется, что ваше время в Порте-Оливе истекло. Если для вас и существует способ вернуться в здешнюю жизнь и соорудить из нее нечто вроде доспеха, который не будет жать при надевании, то я такого способа не вижу.

– Пусть сначала Китрин возвратится. Пусть она окажется в безопасности.

– Безопасности не бывает, Маркус. Ни для кого. Никогда. Мы оба это знаем. Насколько я вижу, вы ищете благородное дело, ради которого стоило бы умереть. Так вышло, что такое дело у меня есть. Если мы преуспеем, Китрин будет спасена, а с ней и бессчетное число других невинных людей. Хотите – скажите мне, что предпочитаете вернуться и по-прежнему выбивать из должников деньги банка, тогда я уйду.

Внутри у Маркуса потяжелело; правда давила на него так, будто его зарыли в мокрый песок. Все же он сумел изобразить улыбку:

– Снимете с меня оковы перед уходом?

Кит поднялся, положил руку Маркусу на плечо и повернул его спиной к себе. Через несколько мгновений путы, опоясывавшие его целую вечность – по крайней мере, так теперь казалось, – рухнули на пол. Маркус потер запястья, наслаждаясь свободой вновь распоряжаться собственным телом.

Голубь впорхнул в окошко и устроился на насесте.

Кит отступил на шаг. Молчание между ними было соткано из солнечных лучей и ожидания, пронизанного страхом. Маркус не раз отдавал в руки этого человека собственную жизнь. Он знал, что сейчас может развернуться, уйти, обрушить месть на Ярдема и вновь попытаться отыскать Китрин. Эта мысль по-прежнему казалась невыразимо приятной и, как все приятное, не вызывала доверия. Кит ждал.

Дурацкая затея. Обреченная с самого начала. Лезть в древние тайны и разрешать конфликты мироздания величественным жестом, преобразующим разлад в безупречную гармонию, – детские мечты для тех, кто не знает жизни.

– Эти ваши жрецы. С их богиней. Они вправду так страшны, как вы описываете?

– Полагаю, что да.

– А волшебный меч – где его искать?

– В реликварии на северном берегу Лионеи.

Маркус кивнул.

– Нам нужна лодка, – сказал он.

Доусон

Под ударами Доусон стоял, сцепив зубы. Истязатели по большей части были молоды – он помнил их имена, знавал их отцов. Как минимум двое играли в детстве с Викарианом. У входа торчала лохань с водой: мокрая кожа плетей резала сильнее, чем сухая. Кто-то орудовал палкой или толстым древком от боевой секиры. За короткий срок юношей империи, в жилах которых текла благороднейшая кровь, успели превратить в головорезов, готовых на что угодно. Доусон держался на ногах до последнего; когда подогнулись колени, вокруг грянул хохот. Ни защититься, ни ответить, ни прикрикнуть. Оставалось лишь сцепить зубы и не позволять себе ни звука – чтобы не радовать истязателей. Скорее всего, молчание только подхлестывало их жестокость. Что ж, пусть. Легкие пути – не его удел.

Очнулся он на полу, под потоком воды из бадьи. Отфыркиваясь, попытался глотнуть воздуха из малого пространства между каменными плитами и струей. Незнакомый голос велел прекратить; кто-то пнул Доусона в бок так же бездумно, как пнул бы ленивого пса.

Его подхватили за руки и подняли. В голове шумело, сознание туманилось, происходящее воспринималось словно издали. Его тащили в место, где ему не хотелось быть; он помнил лишь, что роптать – недостойно. Открылась дверь, его бросили на тонкий слой вонючей соломы, которая показалась удобной, как домашняя постель. Мозг на время отключился. Первое, что Доусон почувствовал, очнувшись, – мягкая ткань, очищающая жгучие раны на ребрах, где рассекло кожу. Все болело. Лоскут, прикасающийся к ранам, держал в руках старик с цепями на запястьях и шее, в грязной рубахе. Доусон бесконечно долго вспоминал, где видел его прежде.

– Благодарю, ваше величество, – наконец сумел выдавить он.

Горло оказалось сведено судорогой – голос звучал задушенно, будто кто-то сдавливает шею.

Король Леккан кивнул.

– Не спешите разговаривать, – ответил он. – Отдохните.

На короле Астерилхолда – никаких отметин. Ни кровоподтеков на лице, ни застарелых пятен крови на тюремной одежде. И это человек, который замышлял убить принца Астера. Зато Доусона жестоко избивали всем на потеху. Не то чтобы он считал это нечестным – барон вполне понимал разницу между обращением с врагом и обращением с предателем. Однако его палачи попросту не видят, что они-то и предают сейчас традиции Антеи и ее величие. Именно они вверяют престол кровожадному клоуну и его чужеземным повелителям.

Впрочем, в этом есть и вина Доусона. Нельзя было соглашаться на то, чтобы Паллиако стал опекуном принца. Решение казалось в тот миг таким удобным и безобидным. Откуда было знать, что это искра в сухом лесу…

Он перевернулся на бок под возражения короля-врага, с усилием приподнялся и сел. Его чуть не стошнило; спасало лишь то, что желудок пуст. Камера оказалась меньше, чем он думал. Десять локтей в ширину, двенадцать в длину. Даже в его псарнях помещения просторнее.

Открылась дверь, вошел верховный жрец. Былую приятную улыбку смыло, будто ее никогда не было. Взамен – ни сердитого взгляда, ни нахмуренных бровей: лицо Басрахипа походило на каменную маску себя самого. Никакой мимики. Доусон с удовлетворением разглядел толстую повязку под одеждой, где пришелся удар его клинка. Следовавшие за жрецом четверо стражников в кожаных доспехах, вооруженные мечами и кинжалами, остановились в дверях, будто личная охрана короля. Доусон, повернув голову, выплюнул ярко-алый сгусток крови.

– Где принц Гедер? – спросил Басрахип.

Голос рокотал, как дальний гром.

– Принца Гедера не существует, – ответил барон.

– Ты его убил.

– Нет. Он не принц. Он лорд-регент. Это не то же, что принц. Принц и король у нас Астер, а Паллиако не более чем местоблюститель, пока Астер не займет престол своего отца.

Жрец сощурил глаза:

– Где Гедер Паллиако?

– Не знаю.

Кто-то из стражников вытащил кинжал. Опять пытки. Доусон устыдился собственного порыва отшатнуться от угрозы.

– А юный принц? Астер?

– Я искал его с самого начала.

– Чтобы убить.

– Чтобы принести к его ногам мою верность и мой меч. Против вас с Паллиако.

Лицо Басрахипа наконец хоть что-то выразило. Широкие брови дрогнули и сдвинулись. Он сел на землю напротив Доусона, подобрав под себя ноги. Барон видел, как переглянулись в замешательстве стражники.

– Ты говоришь правду, – сказал жрец.

– Вы не стоите того, чтобы вам лгать, – холодно процедил Доусон.

Лицо Басрахипа сделалось удивленным почти до смешного.

– Ты считаешь правду оскорблением, лорд? Да ты испорчен до глубины души!

– Я не намерен давать вам отчет о своих убеждениях, – ледяным тоном отчеканил барон. – Вы не более чем ком грязи, всплывший с речного дна в Кешете и пытающийся встать в позу. Вы недостойны чистить мне башмаки. Вам не пристало ходить по городу, где царствовал Симеон. Вы не заслуживаете воздуха, которым он дышал.

– А! – сказал жрец, будто что-то понял. – Ты привязан к этому миру. Тебя пугает пришествие справедливости.

– Я не боюсь ни вас, ни вашей блудливой богини.

– Не боишься, – подтвердил Басрахип. – Это тоже ошибка. Но ты не можешь сказать, где принц Гедер, поэтому ты ничего не значишь. Ты проиграл, лорд Каллиам. Все, что ты любил, уже сгинуло.

Доусон закрыл глаза. Хотелось зажать уши ладонями, отвернуться к стене – как школьнику, не желающему слушать назидания. Однако он знал, что жрец прав. Доусон делал ставку на то, что Паллиако можно остановить. И проиграл. Не важно теперь, что Доусона Каллиама запомнят как предателя. Жить ради посмертной славы – всего лишь способ заискивать перед еще не рожденными. Значимым оставалось лишь то, что его страна отнята у законных правителей. И даже не отнята. Ее добровольно отдали.

Все кончено.

Нападение на особняк Клинна было безжалостным. Ни звона мечей, ни шквала стрел. Два дня жрецы кричали в рупор. Голоса сделались навязчивее, чем мухи. Те же слова, вновь и вновь: вы уже проиграли, вам не победить. Сперва Доусон показывал пример непокорности и презрения. Они что, собираются нас убить словами? Пусть кричат, пока не вернется Банниен. Если не Банниен, то Скестинин. Час, потраченный жрецами на крики, – это час, приближающий их гибель.

Однако смех и бравада медленно и неотвратимо стихали. Доусон все больше подозревал, что угасает и надежда. Вдруг время работает на врага и очередной день не принесет ни радости, ни облегчения? Вслух он этого не говорил, да и другие тоже. Однако в глазах все читалось вполне ясно.

За ним пришли, когда он спал. Распахнулась в темноте дверь, стражники с мечами наголо ворвались в комнату. Доусон вскочил с постели. Даже сейчас в ушах звенел голос Клары, которая выкрикивала вслед его имя, пока Доусона волокли по коридорам и дальше через двор на ночные улицы. Впереди вышагивал Оддерд Мастеллин, чей воинственно выставленный подбородок никак не уменьшал его сходства с овцой. Осадная башня на площади пустовала, жрецы теснились рядом. За спиной Доусона, освещенный светом факелов, молча стоял простой люд Кемниполя, как коллекция статуэток, выставленных по слову Басрахипа. Над головой чернело небо без единой звезды – все затмевали факелы.

– Я привел Каллиама! – крикнул Мастеллин. – Я его захватил! Я! В доказательство моей верности! Я поймал врага державы!

– Поздравляю, – бросил Доусон громко, чтобы слова долетели до ушей Мастеллина. – Вы теперь станете самой верной курицей в волчьем логове.

По правде говоря, Доусон понимал, что не сломайся Мастеллин, сломался бы кто-нибудь другой. Такова была инфернальная власть жреческих голосов, внушающих ложь, пока она не станет неотличима от правды. Даже Доусону стоило усилий не поддаваться. Чего же ждать от слабохарактерных вроде Мастеллина? Или Клинна. Да и прочих.

Доусона, переданного вражеской страже, увели в тюрьму. День побоев и унижений закончился здесь, в застенке. Оставалась надежда, что Кларе и Джорею удалось скрыться. Если Доусон погибнет, то за собственные убеждения. Но Клара… Как он желал бы избавить ее от такой судьбы…

– Не вините себя, – произнес король Леккан. – Он сильнее. Он не ровня никому из нас.

– Что?

– Паллиако. Гедер Паллиако. Он не человек. Его посещают мертвые и открывают ему свои тайны.

Доусон засмеялся было, но ребра слишком уж отзывались болью.

– Вы его видели? – спросил он. – Паллиако попросту марионетка. Имей он побольше усердия, из него вышел бы ученый муж, и не более того.

– Я слышал разговоры стражников. Помните того, что приносит еду? Его брат видел, как Паллиако, сидя у фонтана, беседовал с прежним королем и покойный Симеон ему поклонился. Наверное, этот Паллиако чародей. Или дракон в человеческом обличье.

– Ничего подобного. Он просто фанатик. Казнить ваши знатные семьи он повелел не из-за кровожадности, а от страха. Ему кажется, что отрубить побольше голов – значит обезопасить себя. Случись ему орудовать палаческим топором собственноручно, он бы мгновенно побледнел и всех помиловал. Он мелкий глупец и трус. Он даже не злодей – масштаба не хватает.

Король Леккан покачал головой:

– Он нас победил.

– Нет, – возразил Доусон. – Это я вас победил. А меня одолел тот мерзостный жрец. Паллиако, может, и добился своего, да только он никогда ни в чем не побеждал. И не победит.

* * *

– Лорд-регент найден, – сообщил лорд Скестинин.

Для него стражники принесли низкий трехногий табурет. Доусону, как заключенному, полагалось сидеть на полу, но такое неравенство его не трогало. Он уже давно миновал эту стадию.

– Говорят, встал из-под земли бок о бок с принцем Астером. Дошагал до Кемниполя в бедняцкой одежде, как простой горожанин. Все это время он провел на улицах, только никто не знает где.

– Странно, что нет россказней о том, как его убили при нападении на празднестве и он восстал из мертвых, чтобы охранить королевство, – сухо отозвался Доусон.

Скестинин хохотнул, вышло слегка нервно.

– Да, вечно вокруг него странные истории.

– Вы его видели?

– Видел, – кивнул Скестинин. – Я бы привел войско раньше, но сразу после вести о столичных волнениях начались мятежи по всему северу. Пришлось решать, есть ли смысл рисковать потерей всего, что мы выиграли в Астерилхолде. И я…

«Ты под благовидным предлогом сидел в безопасности, пока не увидел, чья взяла», – подумал Доусон, но вслух сказал лишь:

– Спасибо, что сопровождаете меня сегодня.

– Это самое малое, что я могу сделать, – ответил Скестинин.

Он избегал смотреть Доусону в глаза. Судя по всему, от стыда.

– Как Барриат и Джорей?

– Сносно, учитывая обстоятельства. По крайней мере, они на свободе, хотя стражники Паллиако следят за ними, как коты за голубями. Город сильно изменился с тех пор, как я отбыл – тогда, после свадьбы.

– Виноват, – не удержался Доусон. – Затеянная мной попытка освежить столичный воздух приняла не тот оборот.

– Не шутите так, – оборвал его Скестинин. – Вас услышат, а я ведь и без того рискую, находясь здесь. Если прознают, что я посмеивался насчет покушения на принца Астера и лорда-регента, мне не поздоровится.

– Прошу прощения, – ответил Доусон. – Юмор висельника.

Дверь приоткрылась, в проеме показалась голова молодого человека – одного из тех, кто избивал Доусона в самом начале.

– Пора, – сказал он. – Ведите.

Зала для приемов полнилась людьми. В летнем зное, по-прежнему царящем в городе, воздух среди такой толчеи казался плотным и удушливым. Доусон наблюдал за происходящим, сидя за перегородкой из сплетенных железных прутьев, невидимый для публики. Паллиако в венце лорда-регента уже красовался на троне, поставленном на возвышении, рядом сидел принц Астер. Леккан, король Астерилхолда, стоял коленопреклоненный на голом каменном полу, ему даже не позаботились выдать подушку под колени. При взгляде из-за перегородки все казалось подернутым тенью, и Доусон поймал себя на том, что раскачивается из стороны в сторону, пытаясь увидеть подробности.

Он нашел взглядом Клару, стоящую на второй галерее с Барриатом и Джореем. Молодцы мальчики. Сабиги с ними нет – Доусон обнаружил ее ниже, рядом с матерью. Басрахип, конечно же, расположился так, чтобы Гедер обращался к нему за указаниями. Доусон не знал, скольких паучьих жрецов он в итоге убил, но отчаянно жалел, что не удалось прикончить хотя бы еще одного.

– Следите за жрецом, – негромко сказал он.

– Что? – переспросил Скестинин.

– Когда придет время, Паллиако взглянет на жреца и будет ждать его знака. Если следить, то увидите.

– Хватит, Доусон. Нам вообще не пристало разговаривать.

– Вот и не будем обсуждать. Просто смотрите. Увидите то же, что видел я.

Гедер встал, и в зале притихли. Король Леккан встретил хмурый взгляд Гедера с безупречным хладнокровием.

– Я Гедер Паллиако, лорд-регент Антеи. Леккан из Астерилхолда, вы ныне стоите передо мной как пленник и враг.

– Верно, – ответил король.

Он умел говорить в манере, известной актерам: когда при негромком голосе речь слышна в самых дальних углах залы.

– Прежде чем я объявлю решение, у меня к вам один вопрос, – продолжал Паллиако. – Знали ли вы о заговоре среди ваших придворных, имевшем целью умертвить принца Астера в надежде возвести на Рассеченный Престол лицо, преданное Астерилхолду?

– Да, знал, – спокойно ответил Леккан. – Я заявляю, что этот умысел возник исключительно по моей воле и я несу за него единоличную ответственность. Мои придворные, участвовавшие в заговоре, делали это единственно из любви ко мне и из необходимости повиноваться моим приказам. Большинство из них не ведали о моих конечных целях.

Паллиако будто кто-то ударил по затылку. Он взглянул на Басрахипа – Доусон коснулся колена Скестинина. Огромный жрец покачал головой: «Нет». Гедер облизнул губы, явно сбитый с толку. Доусон, разумеется, все понял. Долг Леккана – защищать своих людей, так же как их долг – защищать своего короля. Заговор не удался, война проиграна, и теперь Леккан делает все возможное, чтобы обелить подчиненных и унести всю вину с собой в могилу. Доусон не мог не проникнуться уважением к этому человеку, своему врагу. Будь характер Симеона хотя бы наполовину таким стойким, как у Леккана, – какой прекрасный мир они с Доусоном могли бы создать!..

Лицо Гедера помрачнело, как туча. Когда он заговорил, слова выходили резкими, скупыми, злыми.

– Ладно, – бросил он. – Как хотите, так и сделаем. Леккан из Астерилхолда, за преступления против Антеи вы заплатите Рассеченному Престолу своей жизнью и королевством.

Леккан не дрогнул, лицо осталось спокойным. Гедер поднял руку, позвали палача. Тот вошел в белой маске без лица, поклонился Гедеру и затем Астеру, вынул меч и шагнул к пленнику.

Удар. Толпа ахнула, затем разразилась ликующими криками. Хор голосов, звенящих от радости и жажды крови, оглушал, как шум водопада. Доусон молча смотрел, как один враг его страны истекает последней кровью у ног другого врага. Принять всю ответственность на себя – жест благородный, но бесполезный, гнев Паллиако от этого не иссякнет. Если регент вознамерился истребить знать Астерилхолда до последней капли аристократической крови, он это сделает. Его теперь некому остановить.

Стражник тронул Доусона за плечо, и тот осознал, что ему уже не первый раз велят встать. Он поднялся и зашагал обратно к камере, Скестинин с опущенными глазами шел рядом. Залы Кингшпиля теперь казались меньше и темнее. Не то чтобы они изменились – здания стояли такими же, какими их построили. Просто Кингшпиль перестал быть Кингшпилем.

Выйдя на открытый воздух, Доусон посмотрел налево, изо всех сил стараясь разглядеть дуэльные площадки, за ними Разлом, а дальше здания и особняки – один из них его собственный. Задул ветер, прижимая к лицу барона теплую ладонь. Пахло дождем. Пытаясь разглядеть на горизонте облака, Доусон замедлил шаг, и стражник толкнул его в спину.

Камера, доставшаяся теперь ему одному, казалась просторнее.

– Ну что ж… – напоследок произнес Скестинин.

– Спасибо вам, – отозвался Доусон. – И передайте привет моей семье.

– Непременно.

Скестинин помедлил, словно что-то мешало ему уйти. Доусон вопросительно повел бровью.

– Насчет Барриата, – решился наконец Скестинин. – Он прекрасный человек, его присутствие делало мне честь. Но сейчас… Я попросил его отказаться от службы и хочу, чтобы вы услышали об этом от меня. Сейчас будут коситься на любого Каллиама, командующего хоть пехотой, хоть кораблями. Плохо и для него, и для властей.

Доусона взяла злость.

– А дочь вы тоже заставите отказаться от замужества?

Покаянный настрой Скестинина как ветром сдуло.

– Попытался бы, будь у меня такая возможность, – ответил он. – Я не одобряю вашего поступка, Доусон, но вы хотя бы предстанете перед судом и понесете наказание. А у моей Сабиги нет выбора. Раньше ее числили в шлюхах, теперь будут числить еще и в предателях.

– Она-то никого не предавала. Истина не имеет отношения к тому, что болтают люди. Сабига не предательница и не шлюха. Если она не знает этого сама и полагается на людское мнение, то это ваш недосмотр как отца.

Скестинин ответил не сразу. На лице проступило неверие, медленно сменившееся неприязнью. Или, еще хуже, жалостью.

– Вы не меняетесь, Каллиам.

– Да, – подтвердил Доусон. – Не меняюсь.

Гедер

Гедер шагал по коридорам Кингшпиля. Раньше он ожидал, что смерть короля Леккана его порадует. Возможно, снимет тяжесть с плеч. И уж конечно, наполнит его чувством победы. Вместо этого Гедера все раздражало. Кто бы мог подумать, что возвращение в собственные покои и в собственную постель вовсе не будет ощущаться как возвращение домой после изгнания. Кингшпиль теперь почему-то казался даже более чужим, чем раньше.

В прежние времена, когда Гедер принадлежал себе – еще при жизни короля Симеона, – он мог целыми днями просиживать в библиотеке, погруженный в переводы. Забывал о еде. Забывал об отдыхе. Разум сосредотачивался на предмете с изумительной остротой и четкостью. А затем – как всегда – происходило нечто стороннее, что выводило Гедера из транса, и разом наваливались голод, жажда, усталость и сильнейшая потребность справить нужду. И даже после утоления всех телесных надобностей он чувствовал себя не на месте и все пытался нащупать следующее слово или фразу для перевода, найти оттенок, который, по его мнению, лучше всего выражал мысль автора. В такие времена все окружающее – стены, стулья, люди – воспринималось как нереальное.

Кингшпиль – да и весь Кемниполь – казался теперь странным и размытым. Неправильным. Разум и память стремились назад, к пыльным зловонным развалинам. К дням, проведенным в подземелье при свече, за разгадыванием непритязательных головоломок и за беседами с магистрой циннийских кровей. Китрин бель-Саркур. Часть его словно осталась вместе с ней там, в темноте. Все остальное – лишь иллюзия.

Гедер понимал, что он самый могущественный человек в Кемниполе и во всей Антее, а возможно, и во всем мире. Он распоряжается жизнью и смертью королей. Те, кто раньше над ним смеялся, теперь живут в страхе. Все как он мечтал. Однако сейчас, как выяснилось, он хочет большего. Хочет просыпаться по утрам и одеваться самостоятельно. Хочет сидеть у себя в библиотеке, пока не уснет над книгой. Хочет болтать о чем угодно с Астером. Или с Китрин. Хочет вновь чувствовать ее тело.

Разве так нельзя? Почему он не может себе это позволить? И более того – почему не должен?

Главный камердинер, старик с бледной, как пудра, кожей и каемкой стриженых волос вокруг усеянной веснушками лысины, немедленно откликнулся на зов Гедера и засеменил, кланяясь на ходу:

– Вы меня звали, милорд регент?

Гедер, у которого желудок свело от волнения, попытался отбросить робость:

– Я не хочу… Я решил, что более не желаю, чтобы меня одевали. Мне не нужно, чтобы слуги купали меня и стригли мне ногти. Я годами делал это сам и вполне справлялся.

– Достоинство регента, милорд, как и достоинство короля, не есть…

– Я позвал вас не для того, чтобы мне указывали. Вы здесь для того, чтобы меня слушать. По утрам приносите одежду, наполняйте ванну и ступайте прочь. Понятно вам? Я желаю уединения, и я его получу.

– Слушаюсь, милорд регент, – ответил старик, поджимая губы с досадой и осуждением. – Как прикажете.

– Вы чем-то недовольны?

Старик почти зримо задрожал – взгляд светлых водянистых глаз выдавал внутреннюю борьбу.

– Традиция, лорд Паллиако, и достоинство престола не позволяют человеку вашего положения самому себя обслуживать. Этим умаляется…

– Раздевайтесь, – велел Гедер.

– Милорд?..

– Снимайте одежду. Всю.

– Я не понимаю…

Гедер указал рукой на стражников, стоящих вокруг с бесстрастным видом:

– У меня в подчинении вооруженная охрана. Я регент Антеи. Я восседаю на Рассеченном Престоле. Когда я отдаю приказ – я ожидаю покорности, а не рассуждений. Раздевайтесь.

Старик, трепеща и заливаясь краской, принялся стаскивать с себя одежду. Нижняя рубашка оказалась сшитой из бледно-желтого шелка. На подштанниках виднелось пятно в том месте, где на боку кровоточила круглая ранка – незаживающий рубец. Волосы ниже дряблого живота имели желтоватый оттенок, как у светлого сыра. Гедер встал. Лицо старика теперь не выражало ни осуждения, ни досады.

– Ну что же, милейший, – обратился к нему Гедер. – Что это с вами? Вы почему-то не радуетесь.

Камердинер молчал.

– Или радуетесь?

– Милорд?

– Вам нравится так стоять?

– Нет, милорд.

Гедер шагнул вперед и склонился к лицу старика. С каждым произносимым словом тот вздрагивал.

– Мне – тоже – не – нравится.

Гедер резко повернулся и вышел. За спиной раздавались шаги стражников и смутный шорох подбираемой с пола одежды.

Все оказалось очень просто. С унизительным утренним ритуалом покончено так, что никто не посмеет хихикать. На Гедера накатило облегчение, какого не дала казнь короля Леккана. Надо же, сколь важными оказываются совершенно незаметные вещи в жизни. Он уже подумывал, не проредить ли список дел – может, назначенные на сегодня аудиенции попросту отменить? Тогда можно будет засесть в удобном месте с книгами, распорядиться, чтобы туда принесли еды и питья… Теперь, когда он сделал нечто – пусть и мелкое – для себя самого, все казалось возможным.

Впрочем, нет. Сегодня не стоит. Лучше отложить на другой день.

Банкир в зале для аудиенций чувствовал себя как дома. Рядом с ним сидел Канл Даскеллин, оба переглядывались и обменивались шутками, как будто и не наблюдали утром казнь астерилхолдского короля. Скромная, непритязательного покроя одежда Паэрина Кларка создавала впечатление скорее подчеркнутой неброскости, чем заурядности. У дальнего конца стола сидел Басрахип с всегдашней благожелательной улыбкой на лице. Гедер поискал глазами Китрин – и не нашел. Он попытался скрыть разочарование.

– Милорд регент, – приветствовал его Даскеллин, вставая вместе с банкиром. Басрахип остался сидеть. – Спасибо, что нашли время.

– Не мог отказаться от удовольствия, – ответил Гедер. – Мне хотелось с вами встретиться. Китрин очень вас хвалит, даже за глаза.

– Рад это слышать, – откликнулся Паэрин Кларк. – Магистра Китрин просила передать извинения, милорд. Недавняя смута не прошла для нас без потерь; некоторые из них потребовали особого внимания магистры. При других обстоятельствах, я уверен, она не преминула бы к нам присоединиться.

Гедер взглянул на Басрахипа, тот кивнул, и Гедер вдруг обнаружил, что снедавшее его беспокойство – о котором он до этой минуты не подозревал – схлынуло: он был рад, что Китрин его не избегает. После возвращения в Кингшпиль он из-за обилия дел пока не пробовал ее найти. Возможность еще будет. От одной мысли о новой встрече перехватывало дыхание.

– Передайте ей, что я сожалею о ее отсутствии, – сказал с улыбкой Гедер. – И очень жаль, что смута случилась во время вашего визита в Кемниполь. Поверьте, вооруженные мятежи здесь не всегда были так обыденны, как в последние год-другой.

Паэрин Кларк рассмеялся, Даскеллин тоже.

– Это дает мне повод вспомнить о цели нашего приезда, – продолжил банкир. – У Антеи сейчас трудный переходный период. Смерть короля Симеона, потом война и нынешняя смута. Любого из этих поводов было бы достаточно для встряски, а когда они действуют все вместе, сложностей не миновать.

– Да, мне говорили, что нынешний урожай будет не слишком богатым, – вставил Гедер. – Однако все обойдется.

– Вы говорите уверенно, это хорошо. Антее твердая рука пойдет на пользу. Кстати, одна из целей моего приезда…

– Неужели? – хохотнул Даскеллин. – Кларк хочет сказать, что его банк не прочь попробовать себя в Кемниполе. Правила банка, наверняка обоснованные, запрещают давать ссуды аристократам. Однако банк может ввезти сюда золото для займов купцам и ремесленникам. Когда я уезжал в Нордкост, думал, что к моему возвращению война еще не кончится.

– Банкам выгоднее отсутствие войн, – пояснил Паэрин Кларк. – В мирное время торговля более надежна и равномерна. Она способствует устойчивости.

– Не планировали ли вы открыть здесь филиал? – спросил Гедер.

Паэрин Кларк впервые за все время растерялся.

– Вообще-то, да, – ответил он. – Однако в придворных кругах эта идея не встретила поддержки.

– Мне кажется, вам стоит об этом подумать. Кемниполь – центр всего мира. Антея – величайшая из империй. Глупо избегать такой возможности.

– Не забывайте, что банк не ссужает деньгами аристократов, – напомнил Даскеллин, но Гедер только отмахнулся:

– Пусть ссужают остальных. Процветание торговли и все такое. Тогда у людей на руках будет больше денег, можно вводить налоги.

– Что ж, если нам предлагают рассмотреть эту идею, – продолжал банкир, – то, возможно, стоит поговорить о сложностях, предстоящих Антее в ближайшие годы, и о том, как мы можем помочь.

Встреча тянулась дольше запланированного. Беседа о разделе Астерилхолда и передаче новых поместий и баронских званий в руки антейских вельмож перетекла к возможным закупкам зерна у Саракала из-за ожидающихся проблем с урожаем, а затем к обсуждению новой границы Антеи с Нордкостом и к перемене дипломатической ситуации с королем Тракианом. По правде говоря, Гедера все это мало заботило, однако Паэрин Кларк знал Китрин, и Гедеру хотелось оставить у банкира доброе мнение о себе.

Когда Гедер наконец распрощался с визитерами, он в сопровождении Басрахипа направился к своим покоям.

– Ну как? – спросил он. – Что ты о нем думаешь?

– Его речи правдивы, но слова он выбирает очень тщательно. Он умен, но не безгрешен. С ним нельзя терять бдительности.

– Отлично, – ответил Гедер. – Согласен.

– Теперь о другом.

– О Каллиаме?

– Нет. О нем говорить незачем. Его путь окончен. Однако в страхе перед справедливым судом богини он действовал против жрецов. Его ненависть нанесла нам урон. Мы многих потеряли. Для новых храмов, которые ты обещал соорудить в покоряющихся тебе городах, понадобятся новые жрецы. Я прошу разрешения пополнить ряды моих братьев.

– Сколько ты хочешь?

– Десять групп по десять.

– Сотню? – удивился Гедер. – Так мало? Конечно разрешаю. Если им нужны пропитание и кров, я хоть сейчас выгоню сотню слуг без всякой жалости. А вообще-то, почему бы не занять особняк Каллиама? Здание, конечно, маловато, но символический жест был бы неплох.

Они замедлили шаги у небольшого фонтана, где вода падала на плечи древнего короля и стекала на знатных мужчин и женщин, изваянных в полразмера у его ног, а затем на толпу миниатюрных крестьян, вырезанных из камня. Политическая доктрина в роли дворцового украшения.

– Я тебе благодарен, принц Гедер.

– Не стоит. Я ведь не смог бы ничего сделать без тебя.

* * *

С наступлением ночи появился страх. Гедер не знал почему. Совсем недавно темнота была лучшей частью всего происходящего, однако теперь с уходом солнца перед Гедером представало лицо Доусона Каллиама. Взмах кинжала. Кровь на руке Басрахипа.

Сидя в библиотеке, где в отдалении неприметно маячил стражник, Гедер понимал, что никакой опасности нет. Однако он не видел опасности и на празднестве в честь Каллиама. По опыту выходило, что угроза может появиться откуда угодно, в любое время. Темноту он пытался одолеть светом – лампы, светильники, свечи горели посреди документов и стопок книг, отгоняя ночную тьму.

Его домашняя библиотека, на собирание которой ушла целая жизнь, составляла едва ли четверть от того, что вмещал королевский архив. Вкусы и мнения огромного множества ученых, образцы любых жанров – поэзия, нравоучительные рассуждения, исторические труды. Умозрительных трактатов, любимых Гедером, было не так много. Впрочем, утешение приносила и возможность перечитывать уже знакомое, а ведь именно за утешением он сюда и приходил.

Трактат, который он перечитывал на ночь, восходил к временам королевы Эстейи Второй и описывал что угодно от дворцовой политики и козней придворных, чьи имена за пределами трактата нигде не упоминались, до рассуждений о телесной чувственности разных рас. Диалект, довольно простой, не вызывал трудностей с пониманием, тем более что Гедер уже привык переводить с разных языков. В прежние времена он прибегал к этому трактату как к запретному удовольствию – стыдному, но приятно возбуждающему. Все, что он знал о женском характере и женском теле, по большей части было почерпнуто из этой книги и ей подобных.

* * *

«Любые женщины, кроме первокровных, по природе своей влекутся к мужчинам, наружность коих наиболее сходна с обликом изначальной расы людей. Ясурутки находят привлекательными мужчин с более тонкими чешуйками, цветом ближе к телесному. У южнецов женщины – помимо тех, что предназначены служить единственно умножению рода и не стоят нашего внимания, – выбирают мужчин, чьи глаза меньше и светлее. Йеммутки при наличии выбора предпочитают партнеров менее массивных и с более прямой осанкой. Воистину расы тяготели бы к тому, чтобы со временем вновь обрести единое физическое обличье, если бы не стремление мужчин к экзотическому телесному опыту.

Характерным примером могут служить скандальные похождения Роббе Састиллина. Муж благородной внешности и аристократических кровей, с богатыми возможностями и с многообещающей придворной будущностью, он прибегал для плотских утех к девушкам циннийской расы. В итоге такая склонность послужила к его бесчестью и погубила девушек, хотя изначально все они действовали, исходя из естественного для них природного побуждения».

* * *

Гедер заложил пальцем страницу и откинулся в кресле. Мысль автора казалась ему сомнительной. Уже не впервые он жалел, что Басрахип с его богиней не в силах оценить правдивость написанных слов, в отличие от произнесенных.

Верно ли рассуждение в книге? Вправду ли женщина из другой расы тяготеет к первокровному лишь в силу расовых особенностей? Почему Китрин бель-Саркур его выбрала? Потому что он исключительная личность? Или потому, что он лорд-регент? Или потому, что он первокровный? Есть ли способ вычленить импульсы, приведшие к тому неповторимому мигу во тьме подземелья? Интересно, что сказал бы Басрахип, случись Гедеру об этом заговорить. Не то чтобы он осмелился бы, но отчего бы не поразмышлять…

Интересно, думает ли Китрин о нем?

Голос Астера заставил его вздрогнуть.

– Вот ты где!

Гедер вмиг захлопнул книгу и повернулся к принцу.

Астер теперь казался взрослее, словно за дни, проведенные в подземелье, черты лица успели заостриться. Гедер не знал, бывает ли так. Он считал, что дети растут незаметно для взрослых, – перемены, происходящие за день, слишком неуловимы, как и перемены за неделю, за месяц. Наверное, различия станут ощутимы, если не видеться год, а потом еще год. А может, это и неверно. Бывает ли, что человек долго живет в одном состоянии, а потом вдруг преображается, становится совсем другим? Или не другим, а просто более взрослым. Более зрелым. Более похожим на себя самого.

– Да, – ответил Гедер. – Сижу читаю. День выдался утомительным, и я решил…

Астер кивнул. Может, черты лица и остались прежними, просто добавилось серьезности? Впрочем, отчего ей появляться после дней, проведенных с Китрин, а не после смерти короля Симеона? Или, может, сказывается то, что слишком уж много событий идут чередой?..

По крайней мере, для Гедера все ощущалось именно так.

– Ты пока ничего не сделал с Каллиамом.

– Да. То есть нет, сделал. Я отдал его особняк Басрахипу. Для жрецов. Это уже кое-что.

Астер уселся на стол, свесив ноги. Его молчаливое осуждение было красноречивее слов.

– Это все из-за Джорея, – объяснил Гедер. – Доусон – его отец. Не могу же я казнить отца своего друга.

– Ты точно знаешь, что он тебе друг?

Гедер попытался взглянуть через окно в сад, однако свет превращал стекло в темное зеркало, где отражался лишь сам Гедер да книги. Целые ряды книг, которые ни правда, ни ложь.

– Нет, – ответил он. – И я понимаю, можно просто задать вопрос Джорею – и Басрахип мне скажет. Но я не хочу. Ведь если Джорей не друг, то что тогда? Если все зашло слишком далеко и у меня никого не осталось, как жить дальше? Нет, молчи. Я и сам понимаю, что лучше задать вопрос. Понимаю, что лучше узнать правду. Да только хочется сначала почитать книгу. Или поговорить с кем-нибудь из банка Китрин. Да что угодно. В любой час найдется то, что мне приятнее делать, чем узнавать правду.

– А почему ты на него не сердишься?

– На Джорея?

– На Доусона. Отца. Он ведь пытался тебя убить.

– Да, я понимаю. И наверное, должен сердиться. Может, я и сержусь, но… То есть я хочу сказать – он же не пытался меня высмеивать. Он принимает меня всерьез настолько, что считает достойным умертвления. Я хорошо к нему относился. Правда. И мне хотелось бы, чтобы он тоже ко мне хорошо относился.

– Ну, это вряд ли.

Гедер засмеялся:

– Наверное, ты прав. Я сделаю что положено. И я не собираюсь умирать. Обещаю тебе.

Интересно, иметь сына – это примерно так же? Вряд ли. Общение с Астером слишком походило на общение с другом, а отцы с сыновьями – при всем разнообразии ролей – все-таки не то же, что друзья. Может быть, просто Гедер с Астером оба хорошо знали, что значит потерять близкого человека. А может, они единственные в Антее наделены властью и исключительностью такого уровня, который отгораживает их от других.

– Что ты собираешься делать? – спросил Астер.

– Покараю Каллиама. И положу конец всему делу. Кто бы за этим ни стоял. И добьюсь, чтобы такое больше не повторилось. Идет?

Астер миг помолчал, раздумывая, затем кивнул. Гедер положил книгу на стол, поднялся и задул первую свечу. Астер присоединился, и вскоре вокруг остались лишь темнота и запах дыма.

Они вышли из библиотеки и направились к покоям – молодой человек и мальчик. Вместе, рядом, но не касаясь друг друга.

– Я понимаю, – заговорил Гедер, шагая по коридору, – что, пока я лорд-регент, даже думать об этом нельзя. Но когда регентство закончится и ты займешь трон – как думаешь, крупный ли выйдет скандал, если я женюсь на магистре?

Китрин

Китрин ступала по обожженным руинам гостиницы, будто во сне. Так странно! Не прошло и месяца с тех пор, как она, стоя во дворе, услыхала с улицы голос Смитта. Тогда каменные стены казались крепкими и вечными, как горы. Но камни потемнели от сажи, деревянные опоры сгорели, крыша рухнула. С трудом верилось, что это прежнее здание или даже прежний город. Может, и вправду это совсем другое место.

– Я все перерыла, магистра, – заверила ее хозяйка гостиницы – первокровная, плотнее Китрин, более смуглая и румяная, с темными тенями под глазами от усталости и утрат. – Нашла что было, но это сущие крохи. Те, кто пустил огонь, сначала утащили что смогли, а уж пламя слизало остальное.

– Покажите, – попросила Китрин.

Небольшой двор теперь был разделен на квадраты – чуть больше двух десятков. Видимо, по числу постояльцев, которые заплатили за ночлег и не вернулись. Женщина остановилась у квадрата с почерневшей тканью.

– Это лежало примерно там, где надо, магистра, – пояснила она. – В углу, подальше от самого жара. Кое-что сохранилось.

Китрин присела на корточки. Да, вот зеленое платье, привезенное из Карса. И тонкое серебряное ожерелье, у которого звенья сплавились вместе. Если это дальний от самого пекла угол, то все равно не позавидуешь. Записная книжка обгорела со всех сторон, только в самой середине страницы пожелтели и скрутились. Китрин пролистнула сколько могла, от страниц невыносимо пахло гарью. Китрин отбросила книжку в сторону. Синий шелковый плащ безнадежно испорчен. И шерстяной тоже. Чужой перстень из золота с каменьями Китрин отложила в сторону, чтобы отдать хозяйке: может, найдет владельца или оставит себе.

Роясь в складках негодной одежды, Китрин вдруг наткнулась на что-то твердое и прочное, как камень. Драконий зуб! Безупречно-белый, корневые выступы похожи на застывшие водяные струи. Посреди человеческой разрухи драконий зуб остался невредимым. Китрин не понимала, добрым знаком это считать или зловещим предзнаменованием, но как бы то ни было, зуб – ее собственность. Она сунула его в карман.

Во дворе появился какой-то мужчина, хозяйка гостиницы отошла с ним поговорить. Явно не постоялец – налоговый оценщик в поисках выручки. Маленькие люди пусть страдают как угодно, а сборщик податей купил себе право собирать налоги, и, если он не восполнит сумму контракта, его собственные дети впадут в нужду. Вечный круговорот – нескончаемый, жесткий, безжалостный.

Китрин вышла на улицу. Ожерелье можно продать по весу серебра. Зуб сияет той же бесполезной красотой, что и прежде. Все прочее сгинуло.

Лавка портного стояла через двор от здания бани, где Китрин провела целый день после выхода из подземелья. Купалась в широких медных ваннах, вымывала волосы так, что они стояли вокруг головы дыбом, как пух одуванчика. Терла себя деревянными скребками, пока кожа не стала розовой, как у новорожденного мышонка. И все равно, выйдя на улицу, Китрин не могла избавиться от чувства, что в волосах сплошь песок и пыль, а кожа пропахла кошачьей мочой. В конце концов она вынуждена была признать это обманом чувств, происходящим от долгого затворничества в подземелье, и решила попросту облиться розовой водой и ждать, пока иллюзия развеется. Выйдя из бани, она наткнулась на вывеску портного и взяла ее на заметку.

Лавка среди прочего отличалась от других тем, что принадлежала дартину. Кемниполь – город первокровных, и, хотя временами здесь мелькали люди других рас, дартин в качестве самостоятельного предпринимателя ощутимо выделялся, поэтому Китрин сделала выбор в его пользу еще раньше, чем переступила порог.

– Слушаю вас, юная госпожа, – приветствовал ее хозяин, как только она появилась в дверях. – Могу ли я вам помочь?

– Надеюсь, – ответила Китрин. – Я приехала из Порте-Оливы, все мои вещи сгорели. Нужно несколько платьев, и желательно поскорее.

Она знала, что для владельца такая фраза послужит весомым намеком на то, что клиентка не прочь подороже заплатить, если хозяин не прочь уделить ей побольше внимания. Так и вышло. Дартин с помощью тонкого шнура и воска снял мерки, делая записи знаками, которых Китрин никогда не видела, а затем вынес образцы своей работы. Она заказала два платья, достаточно официальные для приема у короля – или в данном случае у лорда-регента. Мысль о том, что для встречи с Гедером нужно облачаться в торжественные одежды, казалась странной, но таковы уж были правила поведения. Жизнь в качестве изгоев и беглецов закончилась, не одеваться же по-прежнему в рубище.

Для обратного путешествия в Карс требовалось что-нибудь потеплее и поосновательнее; Китрин собиралась порыться в лавках с тканями и спросить у Кэри, где труппа берет театральные костюмы. Может, даже удастся уговорить Шершня за плату соорудить для нее что-нибудь простое – у него хороший глаз на сценическую одежду, да и деньги сейчас труппе не помешают, несмотря на все камешки с одеяний Астера.

– Может быть, еще плащ, госпожа? – предложил дартин, держа в руках нечто напоминающее немалый кусок прошитой стежками черной кожи.

Повинуясь минутной прихоти, Китрин примерила плащ. Ощущалось так, будто она окунулась в ночное море, а с виду казалось, будто ее пожирают тени. Она покачала головой и сняла плащ:

– Только платья, будьте добры.

– Неужели? – Глаза дартина вспыхнули чуть ярче. – Сейчас ведь такое очень модно.

Вернувшись в особняк лорда Даскеллина, Китрин застала там Паэрина Кларка, который поджидал ее со странным выражением лица. Канл Даскеллин предложил свой кров сотрудникам Медеанского банка главным образом из-за чрезвычайных обстоятельств и из-за того, что сам привез делегацию в Кемниполь. По всему чувствовалось, что это гостеприимство разовое и повторять такой опыт он не пожелает. В конце концов, Даскеллин – антейский барон. Разделить трапезу, сидя в рустикальной обеденной зале в Карсе, – не то же самое, что быть гостями его дома в Кемниполе. Здесь существовали сословные границы и внешние приличия. Например, Китрин полагалось входить в особняк через боковую дверь.

Она поднялась по широким каменным ступеням и вопросительно приподняла брови. На губах Паэрина Кларка играла спокойная обезоруживающая улыбка, настолько отрепетированная, что сам Паэрин вряд ли о ней подозревал.

– Я только что вернулся от лорда-регента, – сообщил он, открывая дверь перед Китрин.

– Да?

– Он находится в небывало приятном расположении духа и чрезвычайно любезен. Предложил Медеанскому банку рассмотреть возможность открытия филиала в Кемниполе.

– Неужели? – откликнулась Китрин, входя в коридор. Им отвели лучшие комнаты в помещении для слуг, путь туда пролегал через кухню. – Довольно неожиданно, да?

– Именно. И я никак не ожидал такого поворота. А кроме того, лорд-регент не очень-то хотел меня отпускать. Мы проговорили вдвое дольше, чем предполагала аудиенция. Я чуть было не заподозрил, что он преследует какую-то цель.

Китрин издала низкий горловой смешок.

– И что это может быть за цель? – спросила она.

– Об этом-то я и хочу вас спросить. Вы теперь советник банка по Гедеру Паллиако. Зачем ему филиал Медеанского банка в столице?

Китрин замедлила шаг у черной узкой двери для слуг, неприметной почти до самоуничижения. За дверью разливались голоса придворных дев – красивые, звучные и по большей части щебечущие бессмыслицу.

– Не могу сказать точно, – произнесла Китрин, – но, по моим подозрениям, он мог надеяться, что меня поставят руководить столичным филиалом.

– Вот оно как, – хмыкнул Паэрин Кларк. – И это совсем-совсем не из-за того, что вы подали ему такую идею? Спрашиваю только потому, что ваше стремление заполучить один из филиалов довольно широко известно.

– Мне нужен не просто филиал. Мне нужен мой собственный филиал. Если предложите Кемниполь… ну что ж, я могла бы и согласиться, но только за дополнительную плату.

– Стало быть, это идея регента.

– Именно.

– Это тоже чрезвычайно интересно. У вас есть что добавить к официальному отчету?

– Нет, – ответила Китрин. – Ничего.

– На чьей вы стороне? – спросил Паэрин.

Тон не отличался от прежнего, но Китрин почудился дополнительный смысл в словах, поэтому она не спешила с ответом.

– Не знаю. Кажется, нам с вами предстоит это выяснить. Как вы думаете?

– Именно так и думаю, – кивнул Паэрин. – Да, кстати. Тут пришло письмо из филиала, который я рискну назвать вашим. От некоего Ярдема Хейна – знаете такого? Ничего существенного, на мой взгляд. Лишь то, что капитан Маркус Вестер отказался от должности. Этот Хейн был его помощником, теперь заступит на его место.

– Что?!

Паэрин Кларк внимательно на нее посмотрел:

– Вас это беспокоит?

Китрин стояла потрясенная, внутри разливалась пустота. Когда она вернется, его не будет. Она вновь повторила мысленно эти слова и вновь не поверила. Конечно же, Маркус окажется на месте. Он всегда на месте. Наверное, что-нибудь случилось, и она не представляла себе, что это может быть. И как это можно исправить.

– Нет, не беспокоит, – ответила она. – Просто удивляет.

* * *

– Может, у меня получится добиться для вас какой-нибудь выгоды от Гедера, – сказала Китрин. – Покровительство лорда-регента может сделать вас модной труппой.

– Не шевелись, – проговорил Шершень, не размыкая губ с зажатыми в них булавками. – Прекрати вертеться.

– Я бы уцепилась за любое покровительство, – задумчиво проговорила Кэри, разглядывая бутафорский меч. – Да только захочет ли лорд-регент вспоминать время, проведенное с нами?

– Отчего бы не захотеть, – встрял Сандр. – Это ведь приключение! Не всякому придворному такое выпадало.

– Вряд ли вельможи соревнуются в том, кто сидел в более мерзкой дыре, – возразила Кэри. – Там ведь воняло жутко.

– Это точно, – подтвердила Китрин. – Ладно, если не становиться модной труппой для вельмож Кемниполя, тогда что? Возвращаться на юг?

– Куда угодно, лишь бы без раскаленных камней, которые потеют от зноя, – заявил Сандр.

– Если ради этого, то не спеши, – возразил Смитт. – Жара скоро кончится. Уже по запахам понятно, коли умеешь распознавать.

Сандр закатил глаза.

– Ты не умеешь предсказывать погоду, – хохотнул он.

– Умею, – возразил Смитт.

– Нет, не умеешь. Вечно твердишь одно и то же. Тебя послушать – всегда гроза близко. Неделями напролет.

Сандр вмиг преобразился лицом, оттопырив челюсть и что-то сделав с глазами – Китрин даже не поняла, что именно, – и стал похож на Смитта, как родной брат. Он заговорил голосом Смитта:

– Скоро гроза. Попомните мои слова, будет гроза.

– И я всегда прав, – подтвердил Смитт. – Просто гроза не всегда приходит сразу, иногда нужно подождать.

– Можно так и снег предсказывать каждый день, а потом зимой говорить, что все сбылось и ты прав.

– Я прав, – повторил Смитт. – А кроме того, скоро будет гроза.

Кэри повернулась к Китрин, они тайком обменялись улыбкой. Актеры труппы – семья Кэри, она всех их любит. Китрин тоже всех любит, хотя труппа не ее детище. Актеры для нее – друзья, некоторые близкие, но дом ее – не в фургоне, не на сцене, не на сеновале над очередной конюшней, где пришлось заночевать. Дом для нее – банковская контора и кофейня.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Шершень. – Еще шов-другой, и у тебя будет приличное дорожное платье, годное для любых случаев, включая грязь, мулов и приключения. А вот тут я сделал неприметный карман, где можно прятать нож на случай, если караванщик покусится на твою добродетель.

– Не устрашусь я никакого караванщика, – фальшивым голосом продекламировала Китрин, пародируя сценическую манеру, и отвесила пышный, почти неповторимый поклон. – Прими мою бесконечную благодарность.

Шершень идеально скопировал поклон, и оба рассмеялись.

Главное правило труппы Китрин узнала еще в ранние времена, когда актерами руководил мастер Кит. Правило гласило: греби против течения. Если в городе мор, ставь комедию. Если достаток и процветание – трагедию. Чем дальше пьеса от повседневного настроя горожан, тем больше она захватит публику. Сегодня давали «Похождения повесы» – самый скабрезный и непристойный фарс, какой только видела Китрин. Спектакль вышел отменный. Манера Сандра произносить реплики, как с сожалением признала Китрин, временами придавала им нужный блеск, однако смотрела Китрин не столько на сцену, сколько на зрителей.

Когда Смитт выскочил на сцену с огромным кожаным фаллосом, торчащим из-под одежды, толпа гоготала и показывала пальцами, слезы градом катились по щекам. Как поняла Китрин, люди изнывали без развлечений и стосковались по удовольствиям, радостям, хохоту. Еще бы им не стосковаться – заговор соседнего государства, смерть короля, война, а теперь зловещие сражения на улицах столицы. Было от чего изнывать.

Однако Кирин не могла отвести взгляда от толпы. Юный мальчик с едва пробивающимся пушком на лице, хохоча, катается по брусчатке. На сцене Чарлит Соон изображает ведуна, обратившегося в женщину и вынужденного принимать ухаживания другого мужчины, а внизу беззубая горожанка хлопает себя по коленям и заходится от смеха. Слишком уж бурный отклик, на грани гротеска. Китрин сидела в стороне от толпы, видя одновременно и сцену и публику.

Никакого чувства победы. Когда Китрин только приехала в Кемниполь, все дышало триумфом: улицы пестрели знаменами и яркими тканями, дети разбрасывали цветное конфетти. Антея подчинила себе Астерилхолд – и империя хмелела от восторга. Поражение же Доусона Каллиама не принесло людям никакой радости. Готовность хохотать до упаду не походила на маску, скорее она составляла одну сторону монеты, на обороте которой, как все больше подозревала Китрин, уныние, и сбросить его Кемниполю будет нелегко. Комедии на краю Разлома задержатся не на один сезон. Перспектива пугала и наполняла беспокойством, которое Китрин принимала ближе к сердцу, чем хотелось бы.

Кэри шагнула к краю сцены, держа в руке бутафорский меч, и тот посреди дуэльного выпада согнулся пополам и обвис – к восторгу публики, разразившейся хохотом. Китрин не смеялась. Поднявшись с места, она обогнула толпу и вошла в общую комнату «Желтой стены».

Люди здесь теснились не так плотно, как на улице, зато жара ощущалась сильнее. На пике лета в Кемниполе закат длился чуть ли не до предрассветных минут. Если темно, значит час совсем поздний. За столами сидели с десяток мужчин и женщин, потягивая сидр и пиво из глиняных кружек и заедая твердым сыром с подсушенным хлебом. Любители посмеяться давно высыпали на улицу смотреть представление, в духоте засиделись более хмурые – это и требовалось Китрин.

Пиво оказалось густым и пряным, даже пощипывало язык. От такого пива можно и опьянеть, однако при всей соблазнительности этой перспективы Китрин не хотелось впадать в забытье. В глубине сознания что-то беспокойно ворочалось и просилось наружу – то ли идея, то ли догадка. Китрин сидела за кружкой, глядя на грубые доски стола, и слушала.

– Да он с Астерилхолдом столковался с самого начала, – говорил мужчина за ее спиной. – Так быстро подойти к Калтфелю – это только с разрешения старика Леккана, чтоб ему в гробу перевернуться.

– А лорд-регент все знал, не иначе, – добавила женщина рядом. – Всех предателей вывел на чистую воду. Леккана казнил и с остальными расправится, вот увидите. Дайте только срок.

– А слыхали, чем он занимался, пока шли бои в столице?

– Отсиживался в Кингшпиле и отдавал команды, как мальчишка за игрой.

– Нет, – возразила женщина. – Это враги хотят, чтоб ты так думал. А на деле лорд-регент все время был на улицах. Одетый в рубище, как нищий. Подходил вплотную к вражеским станам и смотрел, что там готовится. Его даже не замечал никто.

– Правду говоришь, – встрял мужчина постарше, с седыми усами на покрасневшем лице. – Я его видел. Узнал. То есть, конечно, не понимал, что это он. Сам-то он назвался «старый Хем». Я-то видел, что со старым Хемом что-то не так, да правду не угадал.

– А еще он разговаривает с мертвыми, – сказала все та же женщина. – У меня родич охраняет могилы, и у него в отряде не слишком об этом болтают, но все знают, что лорд-регент туда ходит каждый день, а иногда и по два раза. Прямо внутрь могил входит. Родич говорит, если послушать, то слышно, как Паллиако разговаривает, будто на посиделках. Вот как мы. Шутит, вопросы задает, ведет половину спора. А иногда слышно, как другой голос отвечает.

– Он не ведун, – заявил первый мужчина. – Ведунов я знавал. Половина из них даже икоту не наколдуют. А Паллиако не таков, и нам страшно повезло, что он у нас на троне. Страшно повезло.

– И Каллиама никто не раскусил, – добавил седоусый. – Я-то уж точно. А знаете, о чем еще помалкивают? У Каллиама советчики – сплошь тимзины. Не может же такое быть простым совпадением, верно?

Китрин сидела, держа кружку в ладонях и совершенно забыв о пиве. Слушала, как множатся слухи, громоздясь друг на друга и превращая Гедера Паллиако в легенду.

Клара

Явившиеся в особняк солдаты предъявили эдикт лорда-регента. Не то чтобы Клара их ждала, просто не очень удивилась их приходу. В каком-то смысле даже испытала облегчение. После того как Доусона взяли под стражу, все последующие долгие дни казались странными в своей обыденности. Просыпаться у себя в комнате без Доусона, отдавать распоряжения слугам и рабам, обходить сады. Та же привычная жизнь, которую Клара вела совсем недавно, пока Доусон именем Гедера вел войну на поле боя. А теперь муж брошен в тюрьму. Ожидание последствий было таким мучительным, что первое же зримое их проявление вызвало чуть ли не облегченный вздох.

Клара стояла во дворе перед домом и смотрела, как выносят вещи. Кровать, на которой были зачаты и рождены ее дети. Платья и прочие наряды. Вывели на тонких поводках и охотничьих собак Доусона, сбитых с толку и скулящих. Кларе оставили кошель и мешок с вещами, которые капитан позволил ей наскоро собрать. Приказ на этот счет молчал: если бы капитан подхватил Клару на плечо и вышвырнул на улицу, распоряжение Гедера Паллиако не было бы нарушено. Однако капитан не прибег к этому, и Клара была ему благодарна.

– Они не вправе! – От гнева и напряжения голос Джорея вибрировал, как скрипичная струна.

– Вправе, милый, – ответила Клара. – Не думал же ты, что нам позволят жить по-прежнему? Мы теперь в опале.

– Ты не совершила ничего дурного.

«Совершила, – пронеслось в голове Клары. – Я любила твоего отца. И упорствую в этом преступлении». Она не произнесла этого вслух, лишь взяла младшего сына под руку и вывела прочь.

На улице уже собрались слуги и рабы с пожитками в руках, будто толпа уцелевших в стихийном бедствии. Клара подошла к ним, в последний раз исполняя роль хозяйки. Шею Андраша по-прежнему охватывала цепь, он смотрел на происходящее расширенными от ужаса глазами. Клара подняла ладони, обращаясь ко всем сразу:

– Полагаю, вы видите, что хозяйственные нужды в силу обстоятельств заметно сократились.

На глаза навернулись слезы, и Клара сжала зубы.

«Держи подбородок выше, – велела она сама себе. – Улыбнись. Вот так».

– Тех из вас, кто был рабом, я отпускаю на свободу. Надеюсь, что на воле вам будет как минимум не хуже, чем в моем доме. Слугам, работавшим за плату, я могу дать рекомендательные письма, хотя сейчас они, к сожалению, вряд ли принесут большую пользу.

В задних рядах кто-то всхлипнул. Кажется, дочь главного повара.

– Не давайте воли страху, – продолжала Клара. – Вы все найдете новое место в мире. Нынешнее положение дел, безусловно, неприятно и даже болезненно. Однако это не конец. Ни для кого из нас. Благодарю вас за работу, которую вы исполняли. Я рада, что мне служили такие чудесные люди, и сохраню обо всех добрую память.

Обойти всю толпу и попрощаться с каждым – на это ушла добрая половина часа. Под конец каждый пожелал обнять Клару, все обещали вечно хранить ей верность. Слышать это было приятно, и Клара надеялась, что хотя бы частично клятвы искренни. Союзники ей еще понадобятся, и сейчас не то время, когда можно отвергать доброе мнение младшего лакея.

Джорей закинул на плечо мешок с вещами, взял Клару под руку, и они вместе пошли по улице. На углу Клара остановилась купить засахаренных фиалок у старого одноногого тралгута. Лепестки размягчались на языке, таял во рту сахар… Клара повела Джорея на юг, к Серебряному мосту. Дом лорда Скестинина стоял на противоположном краю Разлома, и Сабига, милая девочка, уже отправилась присмотреть за тем, чтобы их встретили должным образом.

– По-видимому, случившееся означает, что твоего отца скоро призовут к ответу, – заметила Клара. – Нам придется нелегко.

– Не беспокойся, матушка, – ответил Джорей. – Я его не посрамлю. Ему не придется терпеть все в одиночку.

Клара остановилась. Джорей успел сделать несколько шагов, прежде чем это заметил.

– Ты его посрамишь, – с нажимом произнесла Клара. – Ты от него откажешься. Отречешься. Понятно? Ты от него отвернешься и сделаешь так, чтобы весь мир это увидел.

– Нет, матушка.

Клара подняла руку, веля ему замолчать:

– Здесь тебе не дебаты в клубе. Сыновняя почтительность – это прекрасно, но мы живем в другие времена. У тебя есть обязательства. Перед Сабигой и мной.

Ну вот, у Джорея тоже слезы на глазах, да еще посреди улицы. Что ж, если прилюдно позориться, то сегодня. Мимо проехала телега, и Клара тронула локоть сына:

– Твой отец знает, что ты его любишь и уважаешь. Этого ничто не изменит. И он знает, что у тебя тоже есть жена. Это та жизнь, которую он постарался тебе дать. И он не против того, чтобы ты ее защищал. У нас не так уж много осталось. Не разбрасывайся тем, что есть.

– Отец достоин того, чтобы кто-то был рядом.

Клара улыбнулась, сердце сжалось еще больше. Ее сын, верный как пес. Все-таки они с Доусоном правильно его воспитали.

– Он этого достоин, – подтвердила Клара. – Но он этого не хотел бы. Я всего лишь его жена, и он заслуживает того, чтобы его сыновья стояли с ним бок о бок. Однако тогда он будет отвлекаться на попытки нас защитить. Он знает, что ты его любишь. Знает, что чтишь. Не нужно, чтобы он видел, как ты страдаешь вместе с ним и по его вине. Иначе для него будет только хуже. Поэтому ты отречешься. Может, даже переменишь имя. Сделаешь что угодно, чтобы быть Сабиге таким же хорошим мужем, каким был для меня Доусон.

– Но…

– Ты так и сделаешь, – настойчиво повторила Клара. – Ты меня понял?

– Да, матушка.

– Вот и хорошо, – кивнула она.

Городской дом лорда Скестинина в лучшем случае годился называться скромным: он был не столько жильем, сколько данью условности. Когда ты флотоводец, летний сезон проводишь не при дворе, а в море, зиму же коротаешь в поместье или изредка участвуешь в королевской охоте. Немногие свои вещи Клара разложила в комнатке не больше ее собственной гардеробной, привела в порядок лицо, оправила одежду и немедленно вернулась на улицу. Времени оставалось не так много, встряска от потери дома гнала ее заниматься делами.

Особняк Куртина Иссандриана выглядел не вполне роскошным – частью из-за общего двора с домом, принадлежащим барону Эббингбау, то есть Гедеру Паллиако. Когда Астер взойдет на престол, Паллиако сюда вернется, а пока дом служил не более чем поводом для гордости: рядом с особняком лорда-регента любой другой смотрелся бледно. А для Куртина Иссандриана времена настали не лучшие.

Раб-привратник доложил о приходе Клары, Куртин Иссандриан откликнулся мгновенно и провел ее в гостиную. Клара хотела было вытащить трубку, но вспомнила, что весь табак остался в особняке. С собой не было ни крошки, а просить было неловко – ведь именно ради просьб она и пришла.

– Я слыхал, у вас отобрали дом, – начал он. – Примите мои сожаления.

– Ну, вряд ли мне позволили бы в нем остаться. Поместье в Остерлингских Урочищах тоже отняли, разумеется. А что до баронства Калтфель – Доусон не так долго им владел, вряд ли я буду страдать от такой потери. Поместья мне, конечно, жалко. Зимой там красиво.

– Я помню, – улыбнулся Иссандриан. – Вы всегда проявляли изысканное гостеприимство. Даже к противникам вашего мужа.

– О, к противникам особенно. Что за добродетель быть приветливой с друзьями?

Иссандриан на это рассмеялся. Отлично. Может, он все-таки ее выслушает.

Еще несколько минут болтали о пустяках. Дневной жар пока не залил гостиную до невыносимости, зной придет чуть позже.

– Признаюсь, я пришла не только за добрыми словами и утешениями, – сказала наконец Клара. – Хотя то и другое вам отлично удается.

– Чем могу помочь?

– Вы с моим мужем признанные враги.

– Ну, не до такой степени. Скорее противники.

– Нет. Враги. Быть чьим-то врагом – честная позиция. И из-за этого вы способны мне помочь. Я, к сожалению, не смогу ничем отплатить, но если можно – пожалуйста, замолвите слово за моих сыновей и дочерей. Без официальности, в «Медвежьем братстве» и частным порядком. Я была бы очень благодарна.

– Дочерей? Я полагал, что у вас только одна дочь.

– Элисия и Сабига, – пояснила Клара.

– А, вот как, – кивнул Иссандриан.

Короткая прическа его не портила. Волосы он остриг некоторое время назад, облик стал привычным, пусть и отличался от прежнего. Кого сейчас интересует разница…

– Вы всегда были ко мне добры, леди Каллиам, – добавил Иссандриан. – Даже когда ваш муж надеялся на мою гибель. У меня сейчас не так много влияния, но можете рассчитывать на все, что в моих силах.

– Спасибо.

После первого визита остальные обещали быть легче – а если не легче, то хотя бы неизбежнее. Коль скоро Клара осмелилась пойти с поклоном к Куртину Иссандриану, то уж обратиться к кузине, Эррин Меер, будет проще простого. И к дамам, которых она некогда приглашала на вышивальные встречи, и к поэтическому кружку леди Эмминг, и дальше, дальше – перед ней лежал весь город, весь придворный круг, весь долгий день.

Такие разговоры, мелкие и неофициальные, были для нее не в новинку, разве что прежде она всегда оказывалась по другую сторону. Выражала сочувствие, предлагала печенье, сулила поддержку и не давала конкретных обещаний. Процедура знакома. Сейчас отличается лишь роль, которую играет Клара, и ставки в этой игре.

Элисия, к счастью, уже не носит имя Каллиамов. Теперь она Элисия Аннерин под защитой другой семьи. Может появляться при дворе, ей ничего не грозит. Викариан более уязвим, но все же дело не так плохо. Во время смуты его не было в Кемниполе, он не участвовал в войне. Он служит Богу и принадлежит к священству страны. Ему тоже придется отречься от Доусона, но после этого он будет в безопасности.

Барриату и Джорею опасность грозила куда большая, на них-то Клара и сосредоточила усилия, не пропуская ни одного из тех, кого она знала, кто не боялся впустить ее в дом, кто помнил ее по прошлым встречам. Теперь все некогда излившиеся на других милости и проявления необязательной доброты стали для нее средством достижения цели. Как любое средство, они порой срабатывали нужным образом, а порой нет. И никогда не знаешь заранее, какое из них окажется действенным. Впрочем, сейчас это ее не волновало, главное – обезопасить детей.

Ближе к ужину, когда стало неприличным вторгаться без приглашения, визиты пришлось прекратить. Клара нашла по пути небольшую хлебную лавку, где продавали вчерашние булочки, колбаски с черной горчицей и пиво. Она вновь достала трубку и тут же спрятала, бормоча под нос ругательства. Нужно как-то добыть денег на табак. Да и на еду. И на кров после того, как гостеприимство лорда Скестинина неминуемо иссякнет: никто не захочет вечно держать у себя в доме жену государственного преступника. Если бы Барриат приял командование флотом или Джорей выиграл войну на суше, Клара вновь обрела бы приличное положение в обществе как мать уважаемого человека. Однако в представимом будущем ей оставалась лишь роль жены своего мужа.

На несколько минут, сидя в заведении с рассыхающимися столами и шаткими стульями, Клара убрала с лица улыбку. Ею овладели растерянность и чувство пустоты, немыслимые прежде. Замужество, семья, мирные и невинные придворные интриги, Доусон с его старомодным представлением о долге, не замечающий противоречивости своих попыток этот долг исполнять, – все это составляло жизнь Клары с тех пор, как она покинула материнский дом. Не сказать чтобы она эту жизнь создала, скорее выросла вместе с ней.

А теперь Клара чувствовала себя как цветок, который осторожно выкопали и омыли в воде. Никаких видимых ран, просто оголились бледные корни. Если не найти почву, можно погибнуть. Клара знала это так же уверенно, как и то, что завтра взойдет солнце, а после лета наступит осень.

А причина этому – ощущаемое отсутствие Доусона Каллиама. Человека, который любил ее больше, чем понимал. Главной основы ее жизни. Клара по-прежнему помнила, каким Доусон был в ту первую ночь, когда она его поцеловала. Как он прятал свой страх за рыцарским великодушием, а она свой – за скромностью, пока не начала подозревать, что они, не рискнув друг на друга покуситься, так и просидят в саду, сгорая от желания, до конца времен. Доусон тогда был молодым красавцем, лучшим другом принца Симеона. А она? Она была девочкой, которую выбрал для Доусона его отец. О браке родители сговорились прежде, чем Клара с Доусоном успели бы отказаться.

Клара задумалась о том, существовал ли хоть какой-нибудь способ, которым она могла бы в прошлом повлиять на Доусона, заставить его свернуть с выбранного им пути. Теперь хотелось, чтобы такой способ нашелся, – тогда у нее была бы иллюзия, что все могло пойти по-другому. Однако она понимала, что это лишь мечты. Чтобы званый ужин или отвлекающая беседа примирила Доусона с необходимостью подчиняться Гедеровым жрецам? Нет, прежде камни научатся летать, как птицы.

Такой конец был неизбежен. А если даже и существовали способы что-то изменить, то сейчас уже поздно. Клара вздохнула и откусила от колбаски. Многовато хрящей и майорана, но в общем приемлемо, черная горчица скрадывает недостатки. Заканчивая скудный ужин, Клара не сдерживала слез, но затем собралась с силами, вновь изобразила улыбку и вернулась к своим заботам. Сердце, конечно, разбито и останется таким надолго, однако это не повод бездействовать.

В дом лорда Скестинина она вернулась после заката. Ноги болели, спина тоже. Подол платья загрязнился от хождения по улицам, где полно лошадей и собак. Запах навоза – часть городской жизни, к которой теперь надо привыкнуть. Впрочем, это не самое худшее. Можно пережить.

Переступив порог дома, она услышала гневный голос Барриата и отклики Джорея в тех же тонах. Сжав губы, устремилась на звуки ссоры и, пройдя через сумрачный коридор, оказалась в столовой, освещенной дешевыми сальными свечами и обставленной в расчете на какую-то незнакомую семью.

– Он отец моей жены! – воскликнул младший.

– А я твой брат! – прорычал старший, чье лицо из красного сделалось почти багровым. – Это уже не считается, да? Может, ты еще поползешь в Кингшпиль подлизываться к этому сукиному сыну и выпрашивать у него кров и кусок мяса на обед?

Сабига стояла у дальней двери, зажав в руках кружевной платок так, что побелели костяшки пальцев. По ее лицу Клара ясно поняла, сколько вреда успел наделать Барриат.

– Боже милостивый! – произнесла Клара, уверенно вступая в комнату, как укротитель медведей на арену. – Мне показалось, что вы вернулись в детство и кто-то отобрал у вас любимые игрушки. О чем спор?

– Ты живешь у Скестинина! – повернулся к ней Барриат, обращая на нее весь гнев. – Я этого не потерплю! Он отобрал у меня флотскую должность. Я служил ему годами, а он при малейшей угрозе выбросил меня за борт, как тухлую рыбу!

– Есть обстоятельства…

– Я старший мужчина в семье! Стало быть, я отвечаю за наше доброе имя! – выпалил Барриат. – И я не потерплю, чтобы моя репутация понесла урон.

Клара не знала, что за выражение появилось на ее лице, но она ясно увидела, как расширяются глаза Джорея и как на багровом лице Барриата проступает страх. Губы Сабиги тронула слабая улыбка. Клара встретила взгляд старшего сына. Всю жизнь он знал, что когда-нибудь станет бароном Остерлингских Урочищ. И вот будущее у него отняли без предупреждений и объяснений. Горе делает людей безумцами, и они начинают творить то, на что никогда бы не осмелились.

Клара заговорила было, умолкла и заговорила снова.

– Мой муж, – произнесла она тихо и ужасающе отчетливо, – не умер. Ты мой сын. Джорей мой сын. Сабига моя дочь. Лорд Скестинин член твоей семьи, и для всех нас будет лучше, если эта ноша не окажется для него слишком обременительной.

Барриат нахмурился, но отвел взгляд. Медведь укрощен. Пока.

– Джорей собирается отречься от отца, – сказал Барриат ябедническим тоном.

– Я знаю, милый, – ответила Клара со вздохом, садясь за стол. – И ты тоже отречешься.

Под бдительным присмотром Клары в доме лорда Скестинина на целый вечер воцарился хрупкий мир. Барриат дулся так же, как всю жизнь, с самого первого вздоха. Джорей хмурился не столь заметно, стараясь не огорчать близких. Клара сидела у незнакомого окна, выходящего в чужой сад, и плела кружево, потому что вышивка досталась лорду-регенту. Перед самым сном появилась Сабига с кожаным кисетом в руке. Клара поцеловала девочку в щеку, не произнеся ни звука. Некоторые вечера, решила она, слишком хрупки для слов.

Утром пришла весть, что лорд-регент Паллиако готов объявить приговор изменнику Доусону Каллиаму.

Китрин

Если бы в лавке у портного Китрин знала, что ей потребуется платье для дворцового зрелища казни, то выбор нарядов, скорее всего, был бы другим.

В Ванайях городская тюрьма была открытой – те, кто ожидал решения своей судьбы, торчали у всех на виду и служили посмешищем. Зато правосудие герцога свершалось при закрытых дверях, а тела казненных или хоронили, если семья способна была заплатить, или оставляли в холмах за городом.

В Порте-Оливе делалось наоборот. Магистрат выносил решение частным порядком, однако после приговора – или после уплаты пошлины – преступник получал наказание открыто, при всем честном народе.

Проводить судебную церемонию в присутствии высшей аристократии ради казни, которую все заранее считали неотвратимой, казалось по меньшей мере странным. И уж точно скудный гардероб Китрин для этого не подходил.

В итоге из двух платьев она выбрала более темное. Светлое имело более простой силуэт и строгий вид, но Китрин даже после обсуждений с Паэрином Кларком слабо представляла себе, сколько времени будет продолжаться процесс. Она решила чуть подвести глаза для выразительности, но не злоупотреблять краской для лица: если в зале окажется жарко, будешь выглядеть растаявшей. Ожерелье и браслет, купленные после пожара, составляли весь запас драгоценностей, и в итоге, перепробовав разные сочетания, она остановилась на тонком серебряном ожерелье, решив обойтись без браслета. Незачем создавать впечатление, будто она соревнуется с аристократами. Чем проще, строже, формальнее – тем лучше.

Раздумывая о платьях, Китрин чуть было не решила переменить выбор, как вдруг поняла, что мнение двора не очень-то ее заботит. Для антейских вельмож она чужестранка и полукровка из купеческого сословия. Даже надень она самый прекрасный наряд с лучшими драгоценностями, обращаться любезно станут лишь те, кому есть надобность в ней как в банкире, остальные попросту будут делать вид, что не замечают ее присутствия.

Нет, заботило ее то, что она увидится с Гедером. А это совсем уж ни к чему. Она не ребенок и не восторженная девочка из поклонниц Сандра. Если Китрин с Гедером предпочтут считать, что между ними что-то произошло, значит так и есть. Если решат, что ничего не было, значит ничего не было. Идти ко двору так, будто у Гедера есть время, интерес и желание с ней общаться, было бы глупостью.

Однако Гедер вел разговоры об открытии банковского филиала, стало быть стремление хорошо выглядеть в его присутствии не такое уж неразумное.

В конце концов она надела браслет перед самым выходом. Не для Гедера, Паэрина Кларка или кого бы то ни было. А просто потому, что вещица ей нравилась.

Летний зной мало-помалу терял власть над городом. Небо по-прежнему синело, но уже не так ярко, и Китрин не удивилась бы, случись завтра тот самый дождь, которого так давно ждет Смитт. Она вошла на кухню, где незнатным приглашенным полагалось дожидаться выхода. Где-то в комнатах особняка готовились к выходу барон Ватермарк, его жена и дочери, и никому не полагалось покидать двор, пока хозяева не дадут знак. К счастью, повар оставил гостям тарелку с печеньем и сыром, чтобы перекусили перед отбытием.

При виде Паэрина Кларка, в простой тунике и узких штанах, подпоясанного тонким кожаным ремнем, Китрин перестала сомневаться в своем выборе платья. Паэрин улыбнулся и отвесил полупоклон, она ответила тем же и потянулась за печеньем.

– Что ж, по крайней мере, дело складывается нескучно, – заметил Паэрин. – Не каждый визит в страну начинаешь с чествования героя-полководца, а потом попадаешь на его казнь.

– Мы о нем что-нибудь знаем? – спросила Китрин с набитым ртом, полным сливочного масла и соли, едва скрепленных мукой.

При всех недостатках гостеприимства повар Даскеллина хотя бы не жалел продуктов, и вкус был всегда отменный.

– Я с ним встречался несколько раз. Он был ключевой фигурой при возведении Паллиако на трон, по горло в дворцовых интригах с самой первой нашей встречи. Твердый склад ума, для нашего брата никакой пользы.

– Что ж, не буду о нем долго горевать. На что обращать внимание во время суда?

– Не знаю, – ответил Паэрин. – Прислушивайтесь к тому, что будут говорить о мятеже. Если у Каллиама были сторонники, именно сейчас их планы терпят крах.

– Хорошо, – кивнула Китрин. – Я думала, что наказанных будет больше. В дело ведь замешан не только дом Каллиамов.

– Верно, но Каллиам всех возглавил. А из других кое-кто предпочел примириться с властями. Каллиама схватили, потому-то он и выделяется из прочих.

Дверь приоткрылась, на кухню заглянул один из младших лакеев.

– Лорд и леди выходят, – сообщил он. – Идите скорее, иначе нас оставят здесь.

– А я-то думала, это мы их ждем, – сказала Китрин.

– У благородных свои правила. Остается только кивать, кланяться и терпеть.

– И справлять нужду перед уходом, – ворчливо заметила Китрин.

– Да-да, – улыбнулся Паэрин. – И это тоже.

Канл Даскеллин с семьей расположился в паланкине, сразу подхваченном десятком рабов, Китрин с Паэрином в конной повозке следовали за ним на почтительном расстоянии. С приближением к Кингшпилю Китрин начала понимать, насколько огромная собирается толпа. Все улицы и проулки полнились вельможами, их слуги отчаянно переругивались, стараясь пробиться вперед и крича о привилегиях и этикете, – так рыбаки после ловли переругиваются из-за сетей. Повозка, везущая Китрин и Паэрина, свернула в сторону за четверть лиги до башни и остановилась.

– Благодарю! – крикнул вознице Паэрин Кларк, бросая ему медную монету.

Китрин сошла с повозки и спросила:

– Дальше пешком?

– Как нам и подобает по званию, – ответил он, предлагая ей руку.

Архитектура залы оказалась великолепной. Не важно, где ты стоишь и высок ли человек перед тобой, главное возвышение в конце залы было видно отовсюду. Гедер сидел в бархатном кресле, рядом расположился Астер. Китрин едва сдержала порыв помахать им рукой. Зрелище этой парочки делало все похожим на театральное представление, хотя Китрин и понимала, что это не так. Гедер не играет роль лорда-регента, он и есть лорд-регент. Если исполнять роль лорда-регента и быть лордом-регентом – не одно и то же.

Жрец Басрахип стоял поодаль со склоненной головой, словно к чему-то прислушивался. Китрин почему-то представилось, что он улавливает все сказанное в зале, даже шепот.

– Видите в дальнем левом углу женщину в сером? – спросил Паэрин Кларк так тихо, что слова почти потерялись в слабом гуле сотни обменов репликами.

Китрин вытянула шею, всматриваясь. Она разглядела Канла Даскеллина с семьей, но никаких серых одежд не заметила. Одна из дочерей выглядела разукрашенной, будто нарядилась на праздник. Китрин сдвинулась чуть дальше и наконец увидела то, на что указывал Паэрин. Дама на пороге средних лет, лицо кажется изваянным без единого острого угла. Серый плащ, словно сотканный из пепла. По обе стороны от нее стоят молодые люди – один высокий и крепкий, с окладистой бородой, как носят на флоте, другой пониже, с бородкой недавней.

– Жена и сыновья Каллиама, – кивнула Китрин.

– А, вы их уже где-то встречали.

– Нет.

Китрин взглянула на публику. Опальная семья стояла, глядя прямо перед собой, на лицах читались безучастность, отчаяние, непроницаемый ужас. Окружающие усиленно делали вид, что их не замечают. Каллиамы были все равно что призраки. Их никто не видел.

Нет, неправда. Их видел Гедер! Китрин подалась вперед. Гедер смотрел на семью Каллиама, и в его лице не было ни злобы, ни мстительности. Интересно. В подземелье он говорил, что враги должны ответить за все унижения, и Китрин ему поверила. А теперь он отчего-то тревожится.

Барабанный бой возвестил прибытие осужденного, поблизости от Гедера с Астером открылась небольшая дверь. Вошел седой мужчина с откинутыми назад волосами, с пятнами грязи на холщовых рубахе и штанах. Босой, с почерневшими подошвами. Он держался царственнее, чем регент, – настолько царственнее, что Китрин на миг устыдилась за Гедера.

Доусона Каллиама, героя и изменника, заставили опуститься на колени посреди залы; стражники, вставшие по обе стороны позади него, обнажили мечи. Астер взглядывал на Каллиама с беспокойством.

Китрин закусила губу. Что здесь происходит? Нежелание начинать процедуру читалось в каждой черте Гедера, в каждом его движении. Он кашлянул, и в зале воцарилась тишина.

– Я получил ходатайство от… сыновей дома Каллиамов, которые просят позволения говорить. Я ныне дарую такое позволение Джорею Каллиаму из рода Каллиамов.

Младший сын шагнул вперед, в толпе зашептались. Стало быть, никто не ожидал. Гедер снисходит к просьбе от семьи человека, пытавшегося его убить. Китрин не представляла себе, что он надеется получить взамен. Леди Каллиам стояла, закрыв глаза, лицо посерело почти в тон плащу. Старший из сыновей держал ее за руку.

– Милорд регент Паллиако, – начал Джорей Каллиам. У него оказался приятный голос – звучный, но не резкий. – Мой принц, я обращаюсь к вам. Знайте, что я люблю своего отца и уважаю его за былое честное служение короне.

Прокатившийся по толпе ропот показал, что это чувство разделяют далеко не все, но молодой человек вскинул голову и повысил голос, с нажимом продолжая:

– Однако последнее его деяние было… – Слово не давалось, голос младшего Каллиама сбился. – Последнее его деяние было преступным. И я от лица дома Каллиамов отрекаюсь от своего отца, Доусона Каллиама. Я отвергаю его имя и подтверждаю свою верность короне.

Джорей Каллиам опустился на одно колено и склонил голову. Китрин обвела глазами публику – все взгляды устремились к отцу, чей сын только что отринул его имя, однако Китрин больше интересовал Гедер. Он не смотрел на младшего Каллиама. Его взгляд уперся в жреца, и взгляд этот был полон тревоги. Басрахип подал какой-то знак, который Китрин не разглядела, зато легкость, разлившаяся по телу Гедера, была несомненной. Паэрин прищелкнул языком – он тоже все видел.

– Что это? Сын дал лорду-регенту позволение убить отца? – пробормотала Китрин.

– Не знаю, – ответил Паэрин, умеющий говорить, не шевеля губами. – Однако позволение Гедер получил. Взгляните, каким он сделался уверенным.

И вправду – осанка и движения Гедера совершенно изменились. От беспокойства и нерешительности не осталось и следа: еще миг – и он, чего доброго, расплывется в улыбке.

– Я желаю говорить, – поднял голос Доусон Каллиам.

– Я не позволю, – заявил Гедер.

– Мне плевать на твое позволение, рыхлый ты трус. Я для тебя войны выигрывал, – бросил Доусон, пытаясь подняться с колен.

Стражники, рванувшись вперед, пригнули его к полу. В публике не сводили глаз кто с Доусона, кто с Гедера; Китрин повернулась к семье преступника. Леди Каллиам, бледная как полотно, крепко сжала веки. У старшего сына расширились глаза, ноздри яростно вздрагивали. На людей, стремящихся увидеть гибель главы семьи, они ни капли не походили.

– Я тебя поставил у власти. Я! – ревел Доусон, брошенный на колени. – А ты предал все, ради чего моя держава и мой друг Симеон…

– Я не позволял вам говорить! – выкрикнул Гедер.

Китрин теперь не сводила с него глаз. Лицо его потемнело, вся легкость позы исчезла.

– Замолчите!

– А иначе что? Убьешь? Да ты просто-напросто мелкий фигляр! Я знаю, как ты запродал трон. Я выступил против тебя, и знай, Паллиако: когда мы начнем подниматься, тебе не хватит рук нас убивать. Верные мужи Антеи всегда будут…

Все случилось мгновенно. На палачей, которые стояли наготове с ржавыми затупленными мечами в руках, Гедер даже не глянул. Искаженное яростью лицо походило на маску. Он вышел туда, где стоял на коленях Каллиам с закованными в цепи запястьями. Шагнув мимо, Гедер выхватил у ближайшего стражника меч и взмахнул им широко и неумело, как ребенок при рубке дров. Удар пришелся Каллиаму в лицо, откромсав огромный кусок щеки. Каллиам отшатнулся назад, потерял равновесие и упал. Гедер, склонясь над поверженным врагом, снова и снова взмахивал мечом вверх-вниз, забрызгивая себя и стражников кровью умирающего.

– Говорить можно, когда я прикажу! – взвизгнул он наконец.

Китрин чуть было не засмеялась от неожиданного, мрачного комизма происходящего. Приказ говорить уже никто и никогда не отдаст Доусону Каллиаму так, чтобы тот его исполнил.

Гедер выпрямился и обвел взглядом толпу с таким видом, будто все здесь ему незнакомы и безразличны. У его ног Доусон Каллиам дернулся раз, потом другой, босые пятки ударили в пол – и он затих.

– Все, – сказал Гедер. – Уходите.

Он быстро двинулся к выходу, забыв про сжатый в руке окровавленный меч.

– Кажется, его сейчас стошнит, – заметил Паэрин Кларк.

– Нам надо идти, – выговорила Китрин.

Начали расходиться и придворные. Мужчины с расширенными глазами, женщины со сжатым ртом. Сюда они пришли увидеть смерть – что ж, она свершилась, да только не так, как ожидали, и потрясение пройдет еще не скоро. Если бы палачи пронзили Доусона Каллиама тринадцатью тупыми ржавыми мечами, публика приняла бы такую казнь как должное. Вместо этого Гедер рассвирепел и взялся за дело сам – и никто не знает, чем все кончится. Китрин готова была поспорить на месячное жалованье, что уже к закату молва разнесет по харчевням и закоулкам нечто достойное высокой драмы. «Праведный король принимает в руки меч правосудия…»

Природа и не думала откликаться на свершившееся кровавое действо. Все так же пели птицы, ветер разносил запахи цветов, дыма и близящегося дождя. Идя с Паэрином по мощеной аллее мимо россыпей летних бутонов, Китрин заметила даму в сером. Леди Каллиам. Подчиняясь внезапному импульсу, Китрин ухватила Паэрина за руку и устремилась с ним вперед, огибая людей в толпе.

– Леди Каллиам! – поравнявшись с женщиной, окликнула ее Китрин.

– Да?

– Меня зовут Китрин бель-Саркур, я доверенное лицо Медеанского банка в Порте-Оливе. Позвольте выразить вам соболезнования от имени банка и от меня лично. Для вас это явно нелегкий день.

Леди Каллиам вскинула голову и улыбнулась. Выглядела она моложе, чем Китрин думала. В другой день она была бы красивой.

– Вы очень добры, – ответила дама. – Очень немногие разделяют такие чувства.

Китрин прикоснулась ладонью к ее локтю, пальцы леди Каллиам прикрыли ее руку. Миг-другой, и толпа вновь их разделила.

– К чему это? – спросил Паэрин.

– Ее сын важен для Паллиако настолько, что ему даровали исключительное позволение говорить перед казнью, – ответила Китрин. – Может, в будущем пригодится. Или нет. В любом случае нам это ничего не стоит.

– Ну, я бы назвал это…

– Китрин!

Она обернулась. Толпа между нею и Кингшпилем раздвигалась – вельможи, простолюдины, аристократы, слуги освобождали мощеную дорогу, отступая на клумбы, в траву и в грязь. К ним с Паэрином бежал раскрасневшийся Гедер Паллиако, на рукавах и лице виднелась кровь. Китрин замерла в ожидании. Глаза придворных устремились на нее, словно глаза ястребов, заметивших кролика. Брови Паэрина Кларка полезли на лоб. Задача предстояла не из легких, и решения у Китрин не было.

– Только этого не хватало, – процедила она. Затем, ступив вперед, произнесла светски: – Милорд регент! Вы слишком добры.

Теперь он стоял перед ней, тяжело дыша, грудь вздымалась, как кузнечные мехи.

– Прошу прощения, – выпалил он. – Китрин… вы… вы не должны были это видеть. Мне не стоило… Я хотел вас пригласить. И Паэрина. Вас обоих. Я хотел после всего пригласить вас к трапезе. Посидеть, побеседовать. У меня есть книга стихов, я привез из Ванайев. И я хотел… для вас…

Паэрин Кларк стоял рядом и молчал. Китрин знала, что вправе попросить помощи. И так же хорошо знала, что помогать он не станет.

– Весьма и весьма любезное приглашение, милорд, – ответила она. – Однако не могу не заметить, что сейчас на вас кровь мертвого человека, милорд.

– Ох! – выдохнул Гедер, оглядывая себя. – Да. Прошу прощения за это тоже. Но если вы подождете… всего несколько минут…

– Для этого будут более подходящие дни, милорд.

На один мучительный миг Китрин показалось, что он собирается ее поцеловать. Однако Гедер лишь поклонился – гораздо ниже, чем должен склоняться правитель империи перед магистрой. Изумленные и возмущенные взгляды, наталкиваясь на него, разбегались, как рябь по пруду, однако Китрин оставалось лишь усиленно держать на лице улыбку, пока он шагал обратно к Кингшпилю. Уже повернувшись уходить, она заметила дочь Канла Даскеллина, которая смотрела на нее так, будто готова была убить на месте. Китрин поклонилась и ей тоже. И взяла под руку Паэрина Кларка.

Толпа стеклась обратно к дороге, благородные вельможи принялись счищать грязь с парадных кожаных башмаков, обмениваясь смешками и шуточками и возмущенно вздымая брови. Китрин почти неслышно бормотала под нос, повторяла все тот же набор проклятий почти до самой повозки. Ее снедал стыд. И ужас. А больше всего не давал покоя страх. Страх перед Гедером Паллиако.

Возница тронул коней, и повозка влилась в уличную давку. Густой поток карет еле двигался. Путь мог занять несколько часов. Китрин отчаянно желала найти какой-нибудь способ расчистить дорогу – и не только на этой улице.

– Итак, – заговорил наконец Паэрин Кларк, – эта беседа что-нибудь означает?

– Она означает, что нам пора убираться из Кемниполя, – ответила Китрин.

Маркус

На побережье Элассы Маркус не бывал много лет и успел забыть, как здесь красиво. Сразу после Ньюпорта земля стала очень неровной, обрывистый берег пошел зубцами. Поднялись горы – потухшие вулканы с озерами в кратерах, строем марширующие к морю, как солдаты. Цепочка островов, тянущаяся к югу вглубь Внутреннего моря, походила на солдатские головы, все ниже опускающиеся под волны. Вода здесь, в отличие от более холодных местностей, не отдавала зеленью и радовала прозрачностью, вести лодку по ней – все равно что лететь на крыльях.

Прибрежной драконьей дороги здесь не было – поговаривали, что ее залило расплавленным камнем в прежние времена, когда вулканы еще не угасли. Где-то под черными пологими холмами осталась лежать тонкая нить вечного нефрита, такого же бесполезного теперь, как рыболовный крючок в пустыне. Маркуса это не заботило. Найти путь здесь было легче легкого: на севере – горы, на юге – вода, держись посредине. Вскоре им с мастером Китом откроются внутренние равнины, затем Суддапал, оттуда предстоит путь через Внутреннее море до Лионеи. А что будет после – пока неизвестно.

Трава на холмах, по которым они ехали, отливала такой густой и яркой зеленью, что резало глаза; Маркус временами даже спрашивал себя, сон это или галлюцинация. Солнце и высокое синее небо сияли так, что казалось: раскинь руки – и вберешь в себя все пространство.

Берег усеивали рыбацкие селения тимзинских рыбаков, чей черный хитин, покрывающий тела, как у насекомых, за годы жизни у моря посерел и потрескался от соленой воды. Мастер Кит на все расспросы местных отвечал одно: он натуралист, служит королеве Биранкура, ищет редкий вид поющих креветок. Рассказ был настолько хорош, что Маркус временами задумывался, не обнаружатся ли нужные креветки в следующей бухте. А может, такую убедительность придавала словам странная кровь мастера Кита.

Впрочем, расспрашивали не так уж много. Чаще просто вручали миску похлебки, которую на рыбацких пристанях варят круглый год: каждый рыбак добавляет в нее что-нибудь из дневного улова как плату за еду, непрерывно варящуюся годами – порой дольше, чем сам такой рыбак живет на свете. Мужчины на здешнем побережье были суровы, грубоваты, дружелюбны. Женщины, пусть и тимзинки, – красивы. Маркусу, правда, вполне хватало вида чешуек, чтобы не повторять ошибку, совершенную в Порте-Оливе, да и мастер Кит, хоть и заигрывал с женщинами напропалую, не очень-то стремился доводить отношения до более тесных.

Из пяти прибрежных городов, объединенных под именем Суддапал, самый крупный выглядел как черное пятно посреди неправдоподобно зеленых просторов. Там, где в других землях тянулись пашни и пастбища, здесь лежали совершенно нетронутые поля травы, используемые лишь во время религиозных праздников. На взгляд Маркуса, такое обращение с землей серьезно усиливало риск голода, однако он не мог не признать, что зелень необычайно украшала ландшафт. От главной городской площади уходила на восток драконья дорога, однако дальше на восток им было не нужно.

Это значило, что предстояло добыть лодку.

– А вы, стало быть, моряки? – спросил йеммут.

– Мне приходилось раз-другой тянуть канаты, – ответил Маркус.

– Мне приходилось раз-другой петь молитвы, – съязвил йеммут, на удивление четко выговаривая слова, несмотря на внушительные бивни. – Это не значит, что я священник.

Перед глазами лежал порт Суддапала. Причалы далеко вторгались в широкую синь моря и походили на длинные мосты – Маркус воображал себе, что они тянутся до самой Лионеи. После тимзинов самой многочисленной расой в Суддапале были йеммуты, подобные нынешнему собеседнику, – плотные, сильные, устрашающего вида, но обычно более приветливые, чем Пыкк Устерхолл. Приятно было осознавать, что раздражающая манера Пыкк принадлежала ей одной, а не целой расе.

– По-видимому, путь нам предстоит довольно спокойный, – объяснил мастер Кит. – Насколько я понимаю, худшая часть сезона штормов уже позади, а если судить по виденным мной картам, течение вынесет нас примерно в то место, куда нам нужно.

– Виденные вами карты, – повторил йеммут. – Стало быть, вы на месте не были?

– Нет.

Йеммут качнул массивной головой:

– Да вы просто пара олухов.

– Зато мы вполне дружелюбны, – ответил мастер Кит. – И у меня есть некоторая сумма золотом.

– Золото тонет, – заявил йеммут. – Деньги-то взять я могу, да только мне гадко всякий раз, когда олухи из-за меня гибнут. Давайте так. Я приму плату за посредничество – сумма небольшая, вас не разорит. Найду вам корабль и кого-нибудь, кто умеет с ним управляться.

Маркус посмотрел на мастера Кита. Актер хмурился.

– Мне бы не хотелось брать с собой посторонних, – признался он. – Дело у нас довольно щекотливое.

– Знаете, что еще бывает щекотливым? Мой…

– Боюсь, нам может грозить опасность, – добавил мастер Кит.

– Я о том и толкую.

– Кит, – вмешался Маркус, – заплатите ему. Если найдем что-нибудь получше, то ждать не обязаны. А если не найдем, то это годный выход.

Кит вздохнул, отсчитал семь серебряных монет и подвинул их через стол к йеммуту. Тот взял деньги, кивнул, с усилием поднялся из-за стола и, тяжело ступая, пошел к пристаням. Маркус проводил его взглядом.

– Вы думаете, он всерьез будет кого-нибудь искать? – спросил Маркус.

– Да, – ответил Кит. – Иначе я не дал бы ему денег.

– А, вы же умеете распознавать. Все время забываю.

Одной из особенностей Суддапала оказалось полное отсутствие гостиниц и постоялых дворов. Путешественники в городе были не в диковину, однако искать ночлег – значило ходить по дворам, пока не найдешь владельца свободной комнаты или места в сарае, который пожелает уступить их за плату. В хорошую погоду Маркус с Китом шли на большую городскую лужайку в центре и располагались там походным порядком – так же, как прежде на дорожных обочинах. По лужайке с вечерних сумерек до поздней ночи ходили тимзинские мальчишки, торгуя печеной рыбой и козлятиной, разложенной по мискам из черепаховых панцирей. Погода стояла безоблачная, чистый морской воздух не таил угрозы, поэтому Маркус с Китом даже не ставили навес над походными постелями. Лошадей держали в стойлах, хотя другие путники просто выпускали своих пастись на лужайке, где те щипали траву и спали одним большим табуном.

Маркус, заложив за голову руки с переплетенными пальцами, скользил взглядом по созвездиям. Он уже не помнил, когда в последний раз смотрел на звезды.

Рядом вздохнул мастер Кит.

– Может, зря мы не пошли морем, – пробормотал он. – Взяли бы лодку в Маччии. Или двинулись бы западнее, в Кабраль, а оттуда под парусом, вышло бы скорее.

– Вы ведь говорили, что на течения трудно полагаться.

– Все равно дело кончается тем, что мы прибегаем к чужой помощи.

– Нам неоткуда было знать. Оставалось только догадываться. У нас слишком уж мало сведений.

– Да, – подтвердил Кит. – Видимо, так и есть.

На дальнем краю лужайки кто-то тронул струны небольшой арфы, полилась мелодия.

– Вы по-прежнему за нее волнуетесь?

– За Китрин?

– Угу.

– Да, – ответил Маркус. – Однако мне кажется, что вы правы. Она не рассчитывала бы, что я приду и спасу. Так что я как минимум ее не разочарую.

– У вас горечь в голосе.

– Это потому, что я гнусный старик без всяких иллюзий в жизни. Видите вон те четыре звезды в ряд? У самого горизонта?

– Вижу.

– Там, где я родился, их не видно. Слишком далеко на севере. Оттуда многих звезд не разглядеть.

Кит вместо ответа только хмыкнул.

– Вы путешествовали по миру, – продолжал Маркус. – Что для вас самое странное из виденного?

– Мм… Дайте вспомнить. В Гереце есть озеро, называется Эсасмадде. А в середине водоворот, как бывает в водостоке, когда уходит последняя вода. Только озеро никогда не пустеет. А посреди водоворота стоит башня. Пять этажей, совершенно недосягаемая. Говорят, она осталась со времен драконов.

– Как думаете, что там?

– Может быть, тюрьма. Место, куда драконы бросали неугодных рабов. Или последний приют Дракки Грозоврана. Я и вправду не знаю, что там. А у вас? Что для вас самое странное из того, что вы повидали в мире?

– Наверное, вы.

– Ну что ж, по крайней мере, честно.

Мелодия арфы сменилась – тихая музыка полилась как бы сама собой, подхваченная ночным воздухом.

– Кажется, третья струна фальшивит, – заметил Кит.

– Самую малость, – подтвердил Маркус. – Впрочем, вы ведь не платите за музыку.

Сон мерцал где-то на краю сознания Маркуса, не торопясь приходить всерьез. Кит пошевелился на постели. По небу ярким бликом скатилась звезда: раз – и нет, Маркус даже не успел ничего сказать.

– Знаете, – совсем тихо произнес Кит, – кажется, я могу сделать так, чтобы кошмары прекратились. Если хотите, попробую.

– И как вы это собираетесь делать?

– Я бы сказал, что в случившемся нет вашей вины. Сказал бы, что вас простили. Со временем вы мне поверили бы. Прибавилось бы покоя. Сколько-то сна.

– Если бы вы попытались, мне пришлось бы вас убить.

– Все так плохо?

– Все так плохо, – подтвердил Маркус.

– От этого не исчезнут воспоминания.

– От этого исчезнет то, что означают воспоминания, – возразил Маркус. – Это куда хуже. А кроме того, кошмары мне сейчас не снятся.

– Я заметил, – сказал Кит. – Подумал, что это странно. Вы кажетесь почти довольным. Это настораживает.

– В Порте-Оливе у меня было все. Спокойная работа. Отряд, который меня уважал и слушался. Я не служил королям. У меня была Китрин и был Ярдем. Между прочим, после нынешнего похода я его найду и убью. Он меня предал, и он за это ответит. Если хотите, можете проверить своими фокусами, правду ли я говорю.

– Я верю. И вы все потеряли?

– Да, – подтвердил Маркус. – Четвертое десятилетие своей жизни я заканчиваю ночевками на траве рядом с человеком, у которого по жилам ползают пауки. Предстоит перебраться на ту сторону Внутреннего моря, и я понятия не имею, как это сделать. Если я туда и доберусь, то как возвращаться? А когда вернусь, то, скорее всего, погибну в попытке убить богиню. И мне сейчас легче, чем за все время после того, как Китрин взяла верх над ревизором. Когда у меня что-то есть, я не нахожу себе места оттого, что должен сохранить имеющееся. А здесь у меня нет ровно ничего. Или, по крайней мере, ничего хорошего. Стало быть, я свободен.

– Со стороны это выглядит как усложненный способ сказать, что ваша душа имеет форму круга, поставленного на ребро, – заметил Кит.

Маркус кивнул:

– Вы ведь знаете, что я уважаю вашу мудрость и ценю ваше общество?

– Да.

– Никто не любит, когда слишком уж умничают.

Маркус соскользнул в сон еще раньше, чем арфист перестал играть. Утром он проснулся с мокрыми от росы волосами; в глаза светил золотисто-голубоватый рассвет, протягивающий лучи через безупречно-синее небо.

* * *

Через два дня, когда Маркус с мастером Китом проходили мимо небольшой уличной кофейни, старый актер внезапно замер и, сощурив глаза, всмотрелся в кованую вывеску над дверью, изображающую дельфина.

– Что-нибудь нужное? – спросил Маркус.

– Возможно, – ответил Кит. – Столько лет… Не откажетесь зайти на минуту?

Внутри кофейня оказалась немытой и тесной, стены покрывала многолетняя копоть от дыма, даже сейчас проникающего с кухни, так что все помещение полнилось чадом, запахом перегретого жира и ароматами пряностей, от которых у Маркуса рот немедленно наполнился слюной.

Молодой неприветливый тимзин вылетел к ним из кухни, размахивая черными руками.

– Закрыто пока! – выпалил он. – Приходите через час.

– Простите, – остановил его мастер Кит, – ваше имя, случайно, не Эпетчи?

Глаза тимзина расширились, а затем, к оторопи Маркуса, движение повторилось – с ощутимым щелчком раскрылось прозрачное внутреннее веко.

– Китап! – заорал тимзин, подпрыгивая и обнимая мастера Кита. – Китап, старый сукин сын! Мы-то думали, вы уже померли. Идите в кухню, оба. Эла! Китап пришел! Не поверишь – старый и жирный.

Маркус обнаружил, что какие-то люди его куда-то восторженно тащат, сажают за кухонный стол и суют в руки миску с чем-то смахивающим на ошметки невесть чего, содранные со стенок старой жаровни, а на поверку оказалось – самой вкусной едой, какую Маркус пробовал за последние годы.

Вокруг сияли улыбками тимзины и тимзинки; совсем маленьких детей со светло-коричневыми, еще не потемневшими чешуйками предъявляли Киту одного за другим – дети откровенно скучали, но выдерживали процедуру ради гостя, а уж тот восхищался каждым по очереди. Когда Кит, представляя всем Маркуса, назвал его полное имя, первый из знакомцев – Эпетчи – отнесся к этому скептически, однако всем видом показывал, что коли старина Китап желает путешествовать с человеком, прикидывающимся убийцей королей из Нордкоста, то пусть уж.

Спать под звездами их больше не пустили. Вместо этого гостям выделили комнату в дальней части кофейни и постелили тонкий ватный матрац, видавший лучшие дни.

– Давние знакомые, как я понимаю?

– Когда я впервые вышел в этот мир, я больше полугода провел в Суддапале, – ответил мастер Кит, раскладывая походную постель сверху матраца. (Мудрое решение. По крайней мере, насекомые из походных постелей уже были знакомы.) – Я жил в этом доме, Эпетчи тогда был совсем юным. Тощий как щепка, и голова забита одними девчонками.

– Стало быть, вы думаете, что эти люди способны нам помочь?

– Я думаю, что если они способны, то помогут. Это не всегда одно и то же. Однако стремление помочь, выросшее из совместных трапез и рассказов о жизни, мне кажется более надежным, чем стремление помочь, купленное у незнакомцев за монеты.

– Вы ведь знаете, что я не заставлял вас платить тому йеммуту за посредничество.

– Мир – странное место, – с кряхтением садясь, заметил Кит. – Раньше, когда я здесь жил, все было другим. И я, и эти люди. Изменилось даже здание. Стены не было, – по крайней мере, я ее не помню. И все же соотношение осталось прежним. Это как если бы мир был камнем, твердым и неизменным, а мы покрывали бы его краской – слой поверх другого, потом еще один и еще. Мы изменяем мир смыслом историй, которые в него приносим, однако изменяем мы лишь поверхность. А не каменную основу мира.

– Философия, – заметил Маркус. – Правда, понятия не имею, о чем речь. Как думаете, есть ли у них знакомые с хорошей лодкой?

* * *

Капитаном парусника оказалась тимзинка с широким лицом и лукавой ухмылкой. Маркус и Кит по наставлению Эпетчи встретились с ней на дальней оконечности одного из длинных причалов – в такой дали от берега Маркусу даже представилось, что из города они уже отбыли. Тимзинка сидела на корме, завязывая длинные плетеные канаты в узлы, которые в других условиях Маркус счел бы произведением искусства. По словам Эпетчи, капитана звали Адаса Орсун.

Довольно небольшое суденышко не требовало многочисленной команды: для управления хватало и одного моряка. Вмещало оно до пяти человек, если не брать провизию на долгое путешествие по открытому морю. Сейчас судно легко покачивалось на волнах – белоснежная палуба, прямоугольные паруса цвета моря. Маркус не понимал, как судно с такими низкими бортами не захлестывается волнами при шторме, однако у причала стояли еще с десяток таких же, – видимо, устойчивость обеспечивалась то ли конструкцией, то ли искусством кораблевождения.

Или, может, эти суда не выходили в море при непогоде.

Мастер Кит обменялся приветствиями с капитаном.

– Нам дали понять, что вы можете оказаться не прочь доставить двух пассажиров на юг, в Лионею, – объяснил он.

– Может, и не прочь, – ответила тимзинка. – Коли в цене сойдемся. Вам когда отплывать?

– Чем раньше, тем лучше, – улыбнулся мастер Кит.

– В ближайший месяц не могу, – пожала плечами тимзинка. – Уже с другими сговорилась.

Маркус и без пауков в крови знал, что она лжет. Тимзинка ухмыльнулась. Ход был за ними.

– Я друг Эпетчи, – напомнил ей мастер Кит.

– Потому-то я с вами и разговариваю, – ответила она.

Канат, обернутый несколько раз вокруг руки, потоком сбежал вниз.

– Я могу заплатить.

Кит бросил ей небольшой кожаный кошель.

Тимзинка не стала его открывать, лишь взвесила на руке:

– Золото?

– Серебро. И немного меди.

– И красивый камешек от меня, – добавил Маркус. – Давайте уже прекратим пляски. Что вам нужно, чтобы вот это, – он ткнул в судно, – направилось вон туда? – Он указал на море, простирающееся к югу.

Женщина смерила его взглядом и вновь повернулась к Киту:

– Он кто?

– Меня зовут Маркус Вестер.

– Ну да, – ответила она, не глядя.

– Его действительно зовут Маркус Вестер, – подтвердил Кит. – И да, он тот самый Маркус Вестер.

– Да ладно!

– Послушайте меня, – вздохнул мастер Кит. – Послушайте мой голос. Этот человек – Маркус Вестер. Это он и есть.

– И всегда был, – добавил Маркус. – Даже прежде, чем про меня пошли легенды.

Адаса Орсун спрятала кошель под куртку.

– Ну хорошо, – согласилась она. – Ступайте за вещами. Отлив через шесть часов, с ним и отчалим.

– Это потому, что все мечтают со мной попутешествовать? – спросил Маркус.

– Будет о чем истории рассказывать, – пожала плечами тимзинка, вновь поворачиваясь к канатам. – Собирайтесь поскорее, да захватите годной еды заодно. Припасов у меня хватит, чтобы не умереть с голоду, только здесь парусник, а не кухня.

Шагая обратно по длинной пристани, сложенной из просмоленных бревен, Маркус покачал головой:

– Не нравится мне это. Она нас видит впервые. Что, если я страшный, жестокий и кровожадный? Меня ведь по большей части знают как убийцу человека, которому я прежде служил. Неужели это хороший повод взять меня на борт?

– Кажется, мы и есть те истории, которые о нас рассказывают.

– Нет, – покачал головой Маркус. – Не только. Мы гораздо больше чем истории. А владелица парусника, согласившись нас везти, идет на бессмысленный риск.

– Видимо, да, – ответил Кит. – Но я все же рад, что она согласилась.

Клара

Клара не знала, охватил ли мрак столицу, державу, весь мир или только ее одну. Утром при пробуждении небо ей показалось мутнее, чем раньше. За трапезой соль почти не чувствовалась, не придавала вкуса еде. Спала Клара мало, то и дело просыпаясь среди ночи и видя над собой чужой потолок. Порой она забывала, почему Доусона нет рядом, а потом вспоминала – и ее окатывало отчаянием. Словно все происходило вновь и вновь.

Однако она не позволяла себе расслабиться. Если угомонишься, то больше не вернешься к жизни. Даже не умрешь, а просто будешь ненужно существовать – безмолвная, серая, неподвижная. Каменная статуя самой себя.

– Доброе утро, матушка, – приветствовал ее Барриат, входя в маленькую столовую. – На завтрак яичница.

– Спасибо, милый, – отозвалась Клара. – Надеюсь, ты хорошо отдохнул?

– Терпимо.

В обычной жизни он бы уже распрощался и уехал – на север, к своим кораблям. Его место на флоте. Вместо этого он целый день не выйдет из задумчивости и просидит в тавернах. А сама Клара будет бегать по улицам, наведываться в особняки, где ее не очень-то привечают, и пытаться сделать так, чтобы ее семья сносно пережила ненастье. По крайней мере, та часть семьи, что осталась в живых.

Долгожданный дождь пришел не в виде ливня, а в виде мелкой ленивой мороси, из-за которой все стало сырым, нисколько не очистившись. Зато влага оживила краски: красный камень арок на Лиасских воротах полыхал цветом углей из догорающей печи, медведь с резного изображения на «Медвежьем братстве» превратился из пыльного доходяги на задних лапах в достойного хищника. Даже перегруженный украшениями особняк Иссандриана в дождевых каплях стал казаться благороднее. Об этом стоило бы рассказать Доусону, да только теперь не расскажешь.

Иссандриан принял Клару в гостиной; наготове ждали кофе с запеченным сыром и даже трубка, наполненная табаком. Клара принудила себя отказаться от части предложенного. Садясь на диван с белой обивкой, она по выражению лица Иссандриана уже видела, что вести будут недобрыми.

– Миледи, – начал Иссандриан, – я делаю все, что в моих силах, но я предупреждал, что не пользуюсь большим влиянием. И простите мне эти слова, но имя Каллиамов сейчас запятнано. Среди придворных оно ходит как замена слову «предатель».

– Но должны ведь остаться какие-то пути? – спросила Клара, отпивая кофе. – На стороне моего мужа сражались и другие аристократические семьи, они относились к нему сочувственно.

– Теперь об этом говорят по-иному. Их послушать – Каллиам восстал против трона в одиночку. Семьи, чьи знамена развевались рядом с вашим, заявляют, что хранили нейтралитет и никогда не брали в руки оружие. А кто отсиживался по домам – те, оказывается, сражались на стороне Паллиако. Расплаты избегут не все, но все будут пытаться.

– Понимаю.

Клара и вправду хорошо понимала, как это происходит. В придворной жизни главное, кем ты слывешь и что о тебе говорят. Нынешний случай не исключение.

– Я пока не оставил надежду, – продолжал Иссандриан. – Поговаривают о готовящейся экспедиции в Халлскар. Если пойдут морем, то может понадобиться капитан. Вряд ли я добьюсь того, чтобы Барриату доверили корабль, полный придворных. Но не исключено, что понадобятся и грузовые суда, и если мне удастся замолвить слово нужным людям, то на одно из таких судов можно устроить Барриата.

Клара подумала, что для одного высказывания многовато неопределенностей и оговорок, но все же благодарно улыбнулась – как и положено. Поболтали еще минуту-другую, Клара наслаждалась трубкой и кофе. А затем настало время уходить. Надо идти дальше. Нельзя останавливаться.

Аннерины уехали из столицы, даже не дождавшись завершения сезона. Дочь Клары они увезли с собой, внука тоже. Им явно хотелось избежать визитов Клары, однако она все же подошла с вопросами к рабу-привратнику. Нет, миледи, семья не вернулась и до зимы не ожидается. Да, от вас примут очередное письмо и проследят, чтобы оно было отправлено вашей дочери.

В особняке Канла Даскеллина высказали сожаление, что вся семья нездорова, визиты лучше оставить до другого дня.

Клара провела на ногах все утро, обошла с полдесятка домов в надежде – совершенно беспочвенной, – что одним своим присутствием заставит мир найти место для ее сыновей.

Ближе к полудню, едва не шатаясь от усталости, она вернулась в дом лорда Скестинина, где опять застала ссору.

– Я моряк! – кричал Барриат. – Я могу выпить втрое больше и буду трезвее, чем ты после ночного сна!

К ссорам сыновей ей было не привыкать, однако сейчас голос Джорея в ответ прозвучал совсем тихо, холодно и незнакомо:

– Ты выказал неуважение к моей жене и ее дому. Тебе здесь не место.

Клара прошла через коридор, держа спину идеально прямой. Только не здесь. Если нужно, она выстоит в борьбе против целого мира. Выдержит горькую необходимость просыпаться одной в незнакомой постели, когда в ушах еще стоит эхо от убийства мужа. Но только не здесь. Должно же быть место – хотя бы одно! – где можно отдохнуть и набраться сил. Если не в семье, то где?

– Я и не остался бы, – заявил Барриат, когда она ступила на порог комнаты. – Даже на спор. Однако пойми: это не я унижаю Сабигу. Она твоя жена и моя сестра. Ты адресуешься к ее переменчивым подружкам, а не ко мне.

Оба сына повернулись к Кларе.

– Что? – Усталость наполнила слово такой тяжестью, что на другие у матери не нашлось сил. – Что?

Джорей взглянул на брата, затем себе под ноги. Заговорил, выдвинув челюсть вперед, – так делал и Доусон. То ли мальчик подражает отцу, то ли есть нечто в крови, что заставляет мужчин из рода Каллиам повторять это движение, даже если они никогда не виделись.

– Сабига затеяла садовую вечеринку, – объяснил Джорей. – Пригласила полдесятка давних подруг. Тех, что не отвернулись даже после… скандала. Теперь все отказали.

– А винит он меня! – вмешался Барриат. – Ничего дурного я не делал. Не вылавливал же я этих девиц и не уговаривал их отвернуться от Сабиги!

– Тебе и не понадобилось бы, – ответил Джорей. – Все знают, что мы здесь.

– Не мы, – заявил Барриат. – Ты – здесь, а я где-нибудь в другом месте. Прошу прощения, матушка.

Клара хотела спросить, куда он идет. Как его найти. Задать тысячи вопросов, которые помогли бы ей создать видимость того, что семья пока вместе. Однако усталость тела и измученность разума взяли свое. Барриат шагнул мимо Клары к дверям, и ей показалось, что напор его движения способен сбить ее с ног. Джорей – бледный, полный горечи – не пошевелился. Сабига встала рядом с ним.

– Матушка, все зря, – сказал Джорей.

– Не зря, – возразила Клара. – Сейчас трудно, но потом все уляжется. Барриат горюет об отце. И все мы тоже горюем. Не требуй от него слишком многого.

– Я не о том. Ты говорила, что мне нужно делать для Сабиги то же, что делал для тебя отец.

– Да. Мне бы этого хотелось.

– Отец ставил тебя превыше всех. И превыше всего. Он исполнил бы любое твое желание. Ни перед чем не остановился бы.

– Видимо, так и есть, – ответила Клара, но Джорей усилено мотал головой.

Из глаз его катились слезы, которых он не знал с самого детства. Он не пролил ни слезинки даже в тот день, когда Гедер убил ее мужа.

– Я не могу, – выдохнул Джорей. И затем еще тише: – Не могу.

– Я попробую. – Сабига тронула Клару за плечо. – Умоляю, миледи. Давайте присядем на минуту.

Сабига усадила Клару на приоконный диван и села рядом, держа за руку. Девочка за время смуты сделалась совсем невесомой – не только из-за того, что тело похудело и лицо заострилось. После свадьбы, принесшей ей перемену репутации, она светилась радостью и надеждой. Теперь же все схлынуло, и Клара знала почему. Даже почти догадывалась, какие слова сейчас произнесет Сабига, набирающаяся решимости. Слова, заставившие Джорея отступить.

– Мы вас любим, – произнесла Сабига. – Мы всегда будем вашей семьей. Но вам нельзя оставаться в этом доме.

Странно. Клара физически почувствовала, как слова вонзились в горло и сердце.

– Вот как.

– Джорею и без того тяжело, – продолжала Сабига, сжимая пальцами руку Клары. – Все видели, как он отрекся от лорда Каллиама. Теперь ему хотят дать шанс. Кое-кто хочет, по крайней мере. Но вы не отрекались. И Барриат тоже. Впрочем, даже в случае вашего отречения, миледи, в глазах других вы остались бы неотделимы от мужа. Ведь вы немыслимы один без другого. Даже когда его нет, он словно бы присутствует рядом с вами. Вам ведь ясно, о чем я говорю? Вы понимаете?

– Да, – ответила Клара. – И я сама его чувствую рядом.

– Пока при дворе не забудут о происшедшем хотя бы отчасти, ваше присутствие здесь осложняет нашу жизнь и никак не облегчает вашу.

– Я уеду. Если в Остерлингских Урочищах есть место, то… можно будет считать это добровольной ссылкой.

– Мы решили, что сможем платить за гостиницу, – продолжала Сабига. – За кров, не связанный с именем моего отца. Чтобы при дворе это воспринималось как некоторое отдаление.

«Даже до такой степени?» – пронеслось в голове Клары. Ей отказывают даже в такой мелочи… Неужели придется прозябать в комнате, похожей на могилу, среди незнакомых людей?

– Я понимаю, почему так будет лучше, – ответила она. – Пойду соберу вещи.

– Не нужно, – остановила ее Сабига. – С вещами я кого-нибудь пришлю. Вам не стоит самой трудиться.

– Никому из нас не стоит трудиться, – ответила Клара, потрепав девушку по плечу. – Однако мы живем в мире, где все подчиняется необходимости. Не волнуйся. Я понимаю. Я сейчас уйду.

– Нет-нет, – возразила было Сабига. – С вами кто-нибудь отправится, чтобы найти нужное место. И мы заплатим.

Клара улыбнулась почти от души. Она высвободила руку, встала. Поцеловала в лоб Сабигу и Джорея. И вышла на улицу. Оставаться уже нельзя. Не сидеть же в кухне за обсуждениями того, какая гостиница лучше подойдет для вдовы знаменитого изменника и врага короны.

Раньше предполагалось, что отречение от Доусона чем-то поможет. Что семья защитит себя. Сохранится. Может, это и удалось. Может, не произнеси Джорей тех слов, Клара потеряла бы еще больше. Впрочем, вряд ли. Сейчас она чувствовала себя так, будто владеет целым королевством пустоты.

Она шла, не зная куда. Ноги болели, она пыталась не обращать внимания. Когда-то она передвигалась по городу в карете, перед которой расступался простой люд, и считала это обыденным. Теперь она сама отступала в сторону перед телегами с мясом и репой. И избегала встречаться глазами с людьми.

Когда на пути возник Осенний мост, Клара взялась было его перейти, но на середине замерла. Останавливаться она не думала, просто в этой точке пути ее решимость окончательно иссякла. Облокотившись на брус перил и глядя в бездну Разлома, она почувствовала не то чтобы умиротворение, но нечто на него похожее. Издалека все казалось почти красивым. Кингшпиль. Стены города. Облака, стремительно летящие над головой – будто подхваченные сильнейшим ветром, для нее нечувствительным.

Переступить через край – легче легкого. Не то чтобы она собиралась это делать. Самоубийство – как ни крути, слишком примитивный выход. Однако в нем была и своя притягательность. Религиозным пылом Клара не отличалась, но над ней имели власть рассказы священников о посмертной жизни и справедливом воздаянии. Может быть, по ту сторону ее ждет Доусон.

Однако теперь не время. Судьба Викариана неясна даже сейчас. А Барриат – бедный Барриат, выставленный из дома собственным братом! Она ему по-прежнему нужна. И Джорею. Может, даже Сабиге. Да и каково будет девочке узнать, что мать ее мужа, которую она попросила уйти из дома, бросилась с моста. Бедняжка никогда себе этого не простит.

Нет. Время еще настанет. Позже. Когда дети не будут нуждаться в заботе Клары и никто не станет винить себя за решение, за которое ответственна лишь она одна. Вот тогда она придет сюда – может быть, даже в подвенечном платье – ради последнего короткого танца с Доусоном.

Слезы катились по щекам. Она не знала, сколько прошло времени. Дни. Недели. Может быть, целая жизнь. Все годы беспечности были всего лишь иллюзией. Тонкой нитью, по которой она шла над бездной. Теперь без дома, без единого друга в целом свете остается лишь рыдать на мосту как помешанной – что ж, отличная роль…

– Миледи! – Мужской голос, как теплая мягкая ткань в стылой ночи. – Не надо.

Клара с удивлением обернулась. Некая ее часть, еще заботящаяся о приличиях, заставила пригладить волосы и оправить складки платья. Остальную же, огромнейшую ее часть радостно захлестнуло потоком облегчения, замешательства и приправленного весельем ужаса – куда более приятного, чем преследующий ее ужас недавних дней.

– Коу, – мешая смех и слезы, выговорила она. – Нет, только не это.

Егерь приобнял ее за плечи. Такое искреннее лицо. Открытое, заботливое, молодое.

– Это не выход, миледи. Пойдемте со мной.

– Да я не собиралась прыгать с моста. То есть не сегодня, у меня еще столько дел. Там же сыновья. И дочь. Новая, вы ее не видели. Славная девочка, только ранимая. Ранимая. И уйти сейчас, оставить все в таком состоянии… – Слова не выговаривались: всхлипывать приходилось столько, что для слов не оставалось места. – Не могу же я все бросить, когда везде только порча и пустота… Боже! Что мы делаем? Почему? Как так вышло?

Где-то между всхлипами он успел ее подхватить и теперь держал на руках, как ребенка.

– Зачем вам? – всхлипнула она. – Я вас не люблю. Я вас даже не знаю. То, чего вы хотите, невозможно. Я замужем. То есть…

– Можете ничего не говорить, миледи.

– Я отравлена, во мне яд. Все, кого я знаю, из-за меня запятнаны. Сыновья. Даже сыновья. На вас посмотрят и увидят меня. А увидев меня, увидят мужа и с вами сделают то же, что с ним. Остановить это я не могу. И даже замедлить.

– Я никто, миледи. Мне нечего терять.

– И я вам всю рубашку измочила. Глупость какая. Оставьте меня, уйдите.

– Я не уйду.

Клара надолго умолкла. Его руки даже не дрожали. Она знала, что если он захочет, то будет нести ее вечно, без устали. От него пахло собаками, деревьями и молодостью. Она положила голову ему на плечо и вздохнула. Когда заговорила, в голосе не оставалось ни капли истерики.

– Я вам не девочка неразумная, которую надо спасать.

– Разумеется, миледи, – ответил он, и Клара услышала легкую улыбку.

Она всхлипнула. Из носа текло. Вокруг тянулись темные улицы, слишком узкие даже для троих в ряд. Беднейшие кварталы Кемниполя укутывали Клару, как одеялом. Винсен Коу нес ее сквозь тени и свет.

– Проклятье, – выдохнула Клара и прижалась к нему теснее.

* * *

Постоялый двор оказался ужасен. Запах подгнившей капусты, на стенах черно-зеленые потеки, не смывавшиеся годами, в комнате пустой шкаф с оторванной дверцей. Крошечное грязное окно шириной не больше ладони пропускало ровно столько света, чтобы разглядеть убожество обстановки. Тут же стояла узкая грязная кровать – правда, с тюфяком. Винсен уложил на нее Клару, которая тотчас устало свернулась; изможденное тело льнуло к мягкой подстилке.

Винсен принес ей бурдюк воды и шерстяное одеяло, пахнущее больше Винсеном, чем гостиницей.

– Общей комнаты для постояльцев здесь нет, – предупредил он. – Но можно греться у очага на кухне. В комнате напротив малый временами ругается, но вообще он безвредный. Если позовете, я буду рядом, услышу.

Клара кивнула:

– Семья не знает, где я.

– Сообщить им, миледи?

– Нет, пока не надо.

– Как решите.

Он склонился ближе, мягко поцеловал ее в висок и на миг замер – так Клара, будь она мужчиной, замерла бы перед тем, как поцеловать женщину в губы. Она перевела глаза на Винсена, он поднялся.

– Я ведь вам в матери гожусь.

– Моя мать намного старше вас, миледи.

– Почему вы в это ввязались?

– Потому что вы мне позволили, миледи. Теперь спите. Поговорить можно позже.

Дверь за ним закрылась, Клара осталась одна в тусклом зловонном мраке.

– Что ж, – сказала, ни к кому не обращаясь.

И не закончила мысль.

Гедер

Лорд Паллиако! – начиналось письмо. – Весьма сожалею, что мне пришлось уехать столь спешно, однако известия из главной дирекции потребовали моего незамедлительного возвращения. Благодарю за предложенное гостеприимство и за возможность разделить ваше общество во время моего пребывания в Кемниполе. Я буду с теплотой вспоминать эти замечательные дни. Бремя управления державой, особенно такой крупной, как ваша, вряд ли позволит вам отвлекаться на маловажные дела вроде личной переписки, однако я буду внимательно следить за вестями из Антеи.

Личная печать Китрин бель-Саркур.

Гедер перечел письмо тысячу раз и был уверен, что перечтет еще тысячу раз. Голос Китрин до него доносился так, будто им пропитана бумага. Мягкие, глубокие ноты. Легкая грусть в слове «с теплотой». Ему уже случалось читать любовные послания, но обычно как стихи или песни. Видеть их в форме делового письма было странно, но именно такого и стоило ожидать от магистры банка.

После казни Доусона Гедер беспокоился, не обидел ли он Китрин: ей ведь мог не понравиться способ экзекуции или то, как Гедер вел себя потом. Он часто слышал, что убийство человека – штука неприятная, особенно в первый раз, но ведь его чуть не стошнило перед всеми! Не очень-то достойный исход. В следующий раз будет лучше. Да и в любом случае Китрин его уже простила – если и было что прощать.

Подходя к двери, он спрятал письмо в карман. Через дверь доносились мужские голоса, грубые и резкие по сравнению с женским голосом, еще звучащим в ушах Гедера. Он сделал знак стражнику личной охраны, чтобы пропустил вперед, и вошел в залу собраний. Басрахип следовал за ним по пятам, тоже впереди стражника. Не то чтобы так диктовал этикет – просто сложилась привычка.

На столе громоздились карты, местами в четыре или пять слоев. Над этим беспорядком возвышались Канл Даскеллин и Фаллон Броот, нахмуренные и раздраженные.

– Господа, – начал Гедер, – насколько я понимаю, мы не очень-то продвинулись.

– С Астерилхолдом связаны несколько сложностей, которых мы не предвидели, – ответил Даскеллин.

– Знатных семей не хватает! – выпалил Броот. – Начинали всего с сорока, и то считая восточных Банниенов отдельно, как однофамильцев. Сколько-то потеряли в мятеже Каллиама, осталось тридцать четыре или тридцать пять.

– Броот хочет перекроить карту Антеи, чтоб уж заодно.

– Не вижу смысла одному человеку держать два поместья на разных берегах реки. Как ими управлять? Жить в каждом по ползимы? Видеть поместье раз в два года? Лучше расширять уже существующие баронства.

– Броот, поместье – не просто точка на карте! Это земля. Мой род жил в своем поместье на протяжении десяти поколений. Там похоронены мои предки. Нельзя ведь обменять это на какую-нибудь равнину посреди Астерилхолда и назвать тем же именем!

Гедер вздернул брови. В этих материях он не силен, но как лорду-регенту придется во все вникать.

– А еще проблема городов, – продолжал Броот, обвинительно указывая пальцем на пятна Калтфеля и Асинпорта. – Делать их частью баронства и наведываться туда раз в год? Можно, конечно, попробовать, но к ближайшей весне они поднимут мятеж, и мы откатимся туда же, где все начиналось.

– Мятежа не будет, – заявил Басрахип.

– Вам-то легко говорить, – возразил Броот. – При всем уважении, мэтр Басрахип, городами вы не управляли. Они хуже бестолковых детей.

– В каждом из них есть храм богини, – сказал Басрахип. – Праведный Слуга не допустит измены.

Даскеллин и Броот обменялись взглядом. Даскеллин первым отвел глаза.

– У нас гремели битвы на улицах чуть ли не все лето, – заметил Даскеллин.

– Да, – широко улыбнулся Басрахип. – Город был испытан и очищен. Сами посмотрите: мы здесь, а враг убит.

– Кстати, об убийстве врагов, – вставил Броот. – Есть третий выход, но он означает, что от массового уничтожения знатных семей Астерилхолда придется отказаться.

– И еще он означает меньшую награду для тех, кто остался верен короне, – добавил Даскеллин.

– Когда наградой невозможно распоряжаться, Канл, это не награда. Если бы вы не мерили все кошелем, а попытались увидеть смысл, то вы это тоже знали бы.

– Довольно! – прикрикнул Гедер, и двое спорщиков пристыженно смолкли. – Вы сказали, есть третий выход. Какой?

Одна из карт соскользнула на пол, сворачиваясь складками. Броот теребил усы.

– Можно оставить в Астерилхолде местное управление. Выбрать там лучших людей, заставить присягнуть Рассеченному Престолу. Не очень многих. Человек пять или шесть… Ну, на замену тем, кого мы потеряли. Что-то вроде того. Даже если раньше они выступали против Антеи, то сейчас каждый глупец понимает, кто всем правит.

Гедер приблизился к столу и передвинул одну из карт в середину, чтобы видеть сразу все земли. Астерилхолд намного меньше Антеи, а если учесть, сколько там болот и гор на юге, то пахотной земли гораздо меньше, чем на такой же территории в Антее. Помимо двух крупных городов, мало что можно назвать достойным завоеванием.

– Мы уже начали убивать аристократов? – спросил Гедер.

– Нет, милорд, – ответил Даскеллин. – Мятеж Каллиама нарушил все планы.

– Тогда не спешите. У меня, кажется, есть идея.

* * *

Бальная зала, где Басрахип допрашивал стражников, уже годами не использовалась для танцев. Доски выгнулись и рассохлись, подвесной светильник, хоть и вычищенный, начал ржаветь на сгибах. Гедер прошелся вокруг, сощуренными глазами видя перед собой не нынешнее состояние залы, а некую будущую картину. Басрахип со сложенными руками стоял в дверях; если у него и было мнение, то он держал его при себе.

– Помнишь, что мы здесь устроили? – спросил Гедер, кивая на ярусы скамей, расходящиеся кверху. – Можно ведь сделать то же самое снова?

– Если пожелаешь, принц Гедер, то сделаем.

Гедер поднялся на второй, третий, четвертый ряд, затем взглянул с высоты на Басрахипа и всю залу. Отсюда даже жрец казался мелким. В груди Гедера начало разрастаться удовольствие, как от новой книги на приятную тему.

– Только испытывать будем не стражников, – пояснил Гедер, – а вельмож Астерилхолда. Приводить сюда и допрашивать. Виновных потом сбрасывать с моста, а невиновных награждать землями, титулами и властью над Астерилхолдом, только с подчинением Рассеченному Престолу. И тогда никаких проблем не будет. Да?

Басрахип шагнул вперед:

– Это вполне выполнимо, мой господин.

– Отлично, – кивнул Гедер.

– Можно предложение, мой принц?

– Да. Какое?

– Нам не обязательно ждать астерилхолдских аристократов. Помещение можно использовать и раньше.

* * *

За неделю залу привели в нужный вид. Стены Гедер сделал черными. Скамьи по сторонам залы он оставил на местах, но те, что стояли в передней части, плотники разобрали и соорудили из этого же дерева нечто вроде судейского стола, только выше. Сладкий запах древесной стружки теперь веял во всех помещениях и дворах Кингшпиля. Заржавленный подвесной светильник литого железа Гедер трогать не стал – частью из-за тяжести, а частью из-за того, что на изготовление нового кузнецам потребовалась бы еще неделя, а Гедеру не терпелось перейти к действию.

Когда ремонт был завершен, Гедер привел в залу Басрахипа – будто ребенка, которому вручают дорогой подарок.

– Надеюсь, тебе нравится, – сказал он. – У меня чувство, что мы здесь проведем немало времени в ближайший год или около того. Стражников поставим на скамьях по обе стороны – вон там, видишь? А потом я сяду вот здесь, а ты будешь рядом и внизу, но как-нибудь так, чтобы лучше слышать пленника.

– Пленника?

– Ну, кого угодно, – отмахнулся Гедер.

– Величественно, мой господин.

– Что-нибудь не так?

Жрец кивнул на заднюю стену.

– Нет знамен, – сказал он. – Я бы вывесил справа герб твоего рода, а слева символ богини. Для равновесия.

– Блестяще! – воскликнул Гедер. – Так и сделаем. Но для начала… не хочешь ли попробовать? На практике, имеется в виду. Просто поглядеть, все ли действует так, как я хотел.

– Как пожелаешь. Я здесь для того, чтобы тебе служить.

Гедер все распланировал так, будто готовился к балу. Кого взять из стражников, с каким оружием и в каких доспехах. Как зажигать свечи. Не упустил ни одной мелочи. А затем, когда все было готово, он послал стражников в город. Через четыре часа они вернулись с арестантом.

Гедер глядел вниз с возвышения. Барриат Каллиам казался отсюда маленьким и напуганным.

– Милорд, – приветствовал его Гедер.

– Милорд регент.

– Спасибо, что почтили нас своим присутствием. Приношу извинения за неудобный способ, которым вас сюда доставили.

– Ничего, пожалуйста, – ответил Барриат, озираясь и считая стражников. – Боюсь, я одет не так торжественно, как подобает случаю.

– Я слышал, что вы покинули дом своего брата, – продолжал Гедер. – Это правда?

Барриат пожал плечами:

– Нам было невозможно вместе. Поэтому я там больше не живу.

Гедер перевел взгляд на Басрахипа, тот кивнул. Видно было плоховато, ракурс не тот. Надо будет что-нибудь придумать.

– Вы с Джореем поссорились?

– Я бы не стал заходить так далеко, – ответил Барриат.

Жрец помедлил, затем кивнул – Гедер не понял, что это значило. Может, правдой было то, что Барриат не стал бы заходить далеко, но Гедеру-то нужно совсем другое. Стоящий внизу Барриат, кажется, не столько трепетал, сколько забавлялся.

– Вы мне верны?

– Простите, милорд?

– Ваш брат отрекся от лорда Каллиама. Вы не последовали его примеру. Я спрашиваю теперь – вы мне верны?

– Я преданный слуга Рассеченного Престола и всегда им был.

Слова прозвучали как вызов. Басрахип кивнул: «да». Гедера почему-то накрыло разочарованием. Ну что ж, ради этого-то Барриата сюда и привели.

Да только нет. Не ради этого.

– Вы мне верны? – повторил Гедер.

– Вы лорд-регент.

«Да». И все же.

– Верны ли вы – мне?

Барриат пожал плечами и смерил Гедера взглядом, каким лесоруб оценивает дерево для валки.

– Да.

«Нет».

Гедер усмехнулся:

– Меня не так легко одурачить.

– Как скажете, милорд.

– Вы мне солгали. Последнему, кто на это осмелился, я отрубил руки. У меня к вам предложение. Исключительно в силу моей дружбы с вашим младшим братом. Я повторю вопрос. Если ответите, что вы мне верны, и это будет правдой, я дам вам титул владетеля Асинпорта и должность командующего бывшим астерилхолдским флотом. Если заявите о верности и это будет ложью, то умрете на месте. Или признайте, что вы мне неверны, и я попросту отправлю вас в ссылку. Даю слово.

– Не понимаю, – ответил Барриат. – Это какая-то шутка?

– Я огласил условия. Теперь решайте. В последний раз спрашиваю: вы мне верны?

Барриат молчал. Руки скрещены на груди, лицо нахмурено. Он двинул головой, расслабляя шею с одной стороны, затем с другой.

– Нет, – сказал он спокойно, будто в непринужденной беседе. – Вы малодушный пустоголовый придурок, и любой из тех, кто предан Антее, желал бы видеть вашу голову насаженной на пику.

– Так я и думал. С этого мига вы не имеете права находиться в Антее и любых ее владениях. До самой смерти. Всякий, кто обнаружит вас на антейской земле, вправе вас убить и принести мне вашу голову за вознаграждение.

– Отлично, – сказал Барриат. – Мне все равно здесь делать нечего. У вас все, лорд-регент?

– Капитан! Выведите арестованного, – велел Гедер. – И дайте ему повозку до любой границы по его выбору.

Глава стражников отсалютовал и пошел вперед, уводя Барриата Каллиама навсегда. Когда двери за ними затворились, Гедер расплылся в улыбке.

– О! – воскликнул он. – Мне это начинает нравиться.

* * *

Тем вечером Гедер сидел в королевских апартаментах, беседуя с Астером о разных сложностях вокруг Астерилхолда. Решения, разумеется, оставались за Гедером, но поскольку Астеру предстояло принять страну со всеми последствиями Гедеровых ошибок, то лорд-регент счел, что присутствие Астера при его размышлениях будет нелишним. Басрахип бродил вокруг с чашкой своего любимого чая, отвратительно пахнущего.

– Итак, если допустить, что мы сумеем найти пятерых верных вельмож в Астерилхолде, – рассуждал Гедер, – то, я думаю, нам удастся сохранить все по-прежнему, только в объединенном виде под властью Рассеченного Престола.

Астер кивнул.

– А что с Остерлингскими Урочищами? – не сразу спросил он.

– Ну, я об этом подумывал. Мне хочется оставить их для Джорея. Погоди-погоди. Выслушай. Да, мы не можем попросту передумать и отдать поместье обратно. Подданным незачем считать, будто в случае их мятежа семья не пострадает. Однако Джорей отрекся от Доусона, причем всерьез. Он говорил правду. Ведь так?

– Слова, произнесенные им, были правдивы, – сообщил Басрахип.

– Вот я и подумал: когда ты сделаешься совершеннолетним, то в первую очередь надо восстановить Джорея в правах. Поступить по справедливости. Будет символично.

– Это мысль, – сказал Астер.

Басрахип кашлянул:

– Прости, что перебиваю, лорд принц.

– Ты мне или ему? – переспросил Гедер. – Я лорд, он принц.

– Никто еще не обсуждал крупнейшую проблему этих славных завоеваний.

– Ты об урожае?

– О следующей войне, – ответил Басрахип. – Ты победил, но дорогой ценой. Все это знают. Великая империя выросла в размерах, но потеряла людей. И потеряла время. Она стала богаче и слабее. Ничто так не провоцирует войну, как богатство и кажущаяся слабость.

Гедер вновь взглянул на карту. Он раньше не задумывался о том, что между Астерилхолдом и Нордкостом граница не только длинная, но и легкопреодолимая. Ее трудно сторожить и обходить дозором. Он постучал по карте и провел пальцем линию между Калтфелем и Карсом.

– Нет, мой господин, – покачал головой Басрахип, которого, по-видимому, карты по-прежнему забавляли. – Твои битвы на другом конце бумаги.

– Что? Саракал?

– Саракал, Вольноградье, Эласса, – перечислил жрец. – Родные места тимзинов. Пока твои армии на севере, тимзины увидят богатые безлюдные поля на юге и обнаружат, что эти местности никто не охраняет. Ты должен создать себе опору в промежутке между землями. Это способ защитить твое королевство, пока оно восстанавливает силы.

– Ты так считаешь?

– Ты избран богиней, – провозгласил Басрахип. – Все, кто слышит твое имя, убоятся справедливого суда. Будь всегда бдителен. Всегда наготове. И на границах твоей страны, и с людьми на твоих улицах, и в коридорах твоего большого жилища.

– Наверное, это резонно, – согласился Гедер.

– Но ведь тогда у нас будет еще одна граница, которую нужно защищать? – спросил Астер. – Если ты завоюешь Саракал, то что делать с Борхией? А Эласса уязвима для Кешета, все историки в этом сходятся. Всегда есть риск следующей войны.

– Нет, юный принц, – возразил Басрахип. – Богиня возвращается, и ее справедливый суд означает конец всем войнам. Под присмотром богини все города заживут мирно. Нынешнее время для тебя самое трудное. Многие будут тебя ненавидеть, презирать и бояться. Но ты победишь. Твои слуги всегда с тобой.

После ужина Гедер не сразу решил, что делать – уйти в свои покои или посидеть в библиотеке. Книги, как всегда, звали его к себе, но день выдался непростым и насыщенным, и при всем сожалении чтению Гедер предпочел отдых. Удовольствия – удел тех, на ком не лежит бремя ответственности. Наступит день, когда он выполнит наконец свой долг и вернется к спокойной жизни, где его ждут науки, дрема, а может быть – отчего бы не понадеяться? – собственная семья. Когда рядом с тобой утром просыпается прекрасная женщина. К такому не грех и привыкнуть.

Становясь лордом-регентом, Гедер не понимал, сколь многого от него будут ждать. Он чувствовал, как растет в нем уважение к королю Симеону и прочим королям Антеи, правившим до него. Басрахип прав. Антея будет казаться слабой и беззащитной, и долг Гедера сейчас – обеспечить королевству безопасность, чего бы это ни стоило.

Лежа в постели при свете единственной свечи, он достал письмо Китрин. Как жаль, что она не могла остаться! Увидела бы, как он старается для Астера, готовит ему будущее. Китрин ведь привязана к Астеру. Он точно знает. И знает, что ей понравились бы все Гедеровы задумки.

Он прижал письмо к губам, втягивая носом воздух в надежде уловить хотя бы слабый запах, напоминающий о ней. Пахло, правда, только чернилами и бумагой, но Гедеру хватило и мысли о Китрин. Он бережно положил письмо рядом с постелью и лег на спину. Уснет не сразу – ну и пусть. Голова занята другим, есть о чем подумать.

«Я буду внимательно следить за вестями из Антеи», – написала Китрин. И какое изумительное будущее она увидит!

Он принесет всем землям мирную жизнь.

Китрин

Китрин с Паэрином Кларком покидали Кемниполь тайно, как преступники под покровом ночи. Из людей короля Тракиана большинство сумели уехать во время смуты, а немногие оставшиеся вполне обойдутся без попутчиков из Медеанского банка – Китрин вдруг поняла, что их судьба не очень ее заботит. Путь через Астерилхолд лежал открытым, поэтому не было нужды ехать к северу и добираться морем. На деньги Паэрина купили легкую повозку с запряжкой быстрых и крепких лошадей – и отбыли. Настойчиво вспоминалось бегство из Ванайев; Китрин казалось, что с тех пор прошла целая жизнь. Впрочем, в некотором смысле так оно и было.

Равнины Астерилхолда, по которым прошла армия Каллиама, превратились в ничто. Вместо лугов сплошная грязь, леса срублены под корень, земля оголена. И это последствия короткой успешной войны! Страшно представить, что сделала бы война более длительная…

Паэрин Кларк занимал время беседами о финансовых отношениях и монетных системах, Китрин отвечала тем же. Он рассказывал, как короли Борхии некогда ввели две разные денежные системы – одну для торговли, другую для налогов, и намеренно сделали их несмешиваемыми: купец, обогатившийся до предела, мог остаться неспособным платить налоги, если так пожелали бы регос и государственный совет. Китрин поведала Паэрину о своем приезде в Порте-Оливу без единой монеты, зато с огромным грузом сокровищ, который тайно везла из Ванайев, и о том, как при взгляде на груду одежды, испорченную морской водой, придумала моду на халлскарское солевое окрашивание. Словно по уговору, оба избегали бесед об Антее, Кемниполе и о долгих днях в подземелье.

Это не значит, что не обсуждали Гедера Паллиако.

– Стало быть, из подземелья он не выходил? – переспросил Паэрин Кларк. – Вы уверены?

– В общем да. Есть вероятность, что он мог выйти в мое отсутствие, но он никогда об этом не упоминал. И Астер тоже. И я не вижу, зачем они стали бы мне лгать.

– Может, и не лгали, – задумчиво проговорил Паэрин. – Просто город кишел слухами о том, как лорда-регента видели во время битв, и удивительно, если ни один эпизод не окажется правдой хотя бы частично.

– Наверное, просто люди видят то, что хотят увидеть. Мысль о правителе настолько ловком и целеустремленном, что он переодетым выходит на улицы и уничтожает врагов короны, мне показалась бы ободряющей. Или ужасающей. Одно из двух.

– Хм… – только и протянул Паэрин.

При въезде с востока Карс выглядел совсем другим. Крестьянские хозяйства и деревушки медленно сменялись более крупными домами на несколько семей, а потом вдруг башни, прежде маячившие на горизонте, обступали путника со всех сторон, устремляя шпили в туманное белое небо. И вот уже перед глазами скалы и Тонкое море. Китрин перед отъездом в Антею провела в Карсе совсем мало времени. Планы сместить Пыкк Устерхолл теперь казались чужими, будто их строил кто-то другой. Возвращение в огромную крепость главной дирекции походило на возвращение в дом близкого друга. Или даже любовника.

Только не в родной дом.

Лауро и Комме вышли навстречу повозке. Подагра Комме на время притихла; без морщин, прочерченных на лице болью, он выглядел на десяток лет моложе. Выяснилось, что Чана ушла на рынок, и Паэрин, оставив повозку на попечение слуги, отправился за ней. Появился магистр Нисон, дружелюбный и смешливый, пытающийся вызнать все подробности и сплетни, какие только можно.

Для Китрин тоже приготовили комнату. С благодарным чувством поднявшись по лестнице, Китрин обнаружила небольшую, но уютную спальню с узкой кроватью, письменным столом и оправленным в серебро светильником, одновременно нарядным и изысканным. Сплетенный из камыша коврик под ногами оказался на удивление мягким.

Рядом с кроватью лежала красная кожаная сумка, совершенно незнакомая. В ней обнаружились две пачки документов и небольшая лакированная шкатулка с инкрустацией на крышке, изображающей аиста. Основную часть бумаг составляли письма из Порте-Оливы, от Пыкк. Китрин пробежала их глазами. Ссуда для новой пивоварни пошла прахом, сырье и оборудование проданы по себестоимости другому пивовару, окончательные потери минимальны. Дарр Синлама – исследователь, который подарил Китрин драконий зуб, по-прежнему лежащий среди ее вещей, – ушел с сотенным отрядом в Сухие Пустоши и не вернулся. То ли нашел нечто интересное, то ли нечто нашло интересным его самого. Слова ясно выдавали презрение Пыкк.

Некое имущество, принадлежащее Маркусу Вестеру, изъято со склада и продано, ответственный – Ярдем Хейн. Непонятное письмо. Никаких объяснений, куда и зачем исчез Маркус и почему не смог взять с собой деньги. Уж точно это первое, чем нужно будет заняться после возвращения домой.

В другой пачке оказались не письма из Порте-Оливы, а копии банковских записей – недавних из Порте-Оливы и более ранних из Ванайев. Перед Китрин лежал полный отчет о средствах, помещенных в банк ее родителями перед смертью, и о том, как деньгами распоряжались в течение всего времени. Отчет банка перед вкладчиком, на имя Китрин бель-Саркур.

Среди имущества, помещенного в банк родителями, числилась и лакированная шкатулка.

– Вы ведь забыли, да? – спросил Комме Медеан, возникший на пороге комнаты. – Чана думала, что не забудете, но я-то знал. Знал!

– Знали что?

– Вы стали совершеннолетней. Пока прятались в Кемниполе не пойми от чего со страшно сказать кем, вы вошли в возраст. Чана считала, что о такой важной дате вам не забыть. А я говорил, что мысленно вы переступили эту границу так давно, что действительный срок для вас не очень важен.

Китрин открыла шкатулку – внутри лежало ожерелье из белого золота с бледными изумрудами в точности под цвет глаз. Сердце забилось сильнее.

– Кажется, цветом волос и глаз вы не очень отличаетесь от матушки, – произнес Комме Медеан. – Помочь вам застегнуть?

– Да, спасибо.

Немолодые пальцы действовали уверенно. Ожерелье лежало чуть поверх ключиц. Неподходящая длина для нынешнего платья, но с более светлой одеждой будет смотреться идеально. Китрин улыбнулась и склонила голову:

– Спасибо! О лучших родителях, чем банк, я и мечтать бы не могла.

Комме Медеан улыбнулся:

– Вы мошенница и вымогательница. Да и вино, по слухам, любите больше нужного. А Пыкк Устерхолл уверена, что ту часть вашего мозга, которая исчисляет риск, в детстве недокормили. Все это осталось прежним. Со времени вашего отъезда изменилось лишь одно.

– Да?

– Да, – кивнул Комме Медеан. – Теперь вы ответственны передо мной за свои контракты.

– Значит ли это, что я перестану быть игрушечной магистрой в руках Пыкк?

– Вам это не нравится?

– Еще как!

– Нет. Вы пока слишком молоды. Слишком неопытны. Четыре года, два из них в других филиалах под присмотром искушенного магистра. Лишь после этого мы сможем решить, оставить ли за вами Порте-Оливу.

– Два года, из них шесть месяцев в другом филиале, – предложила Китрин. – Я выросла в Ванайях у магистра Иманиэля. Я уже видела изнутри, как работает банк.

– Два года, один из них в другом филиале. Вы не сможете понять, как действует годовой цикл, пока не увидите с начала до конца.

– Идет.

– Ну что ж, – улыбнулся Комме Медеан, – кажется, я выиграл себе два года.

* * *

Хоть Паэрин Кларк и назвал Китрин советником по Гедеру Паллиако, она все же удивилась приглашению на официальную встречу. При этом предполагала, что дело попросту обсудят в присутствии Комме, Паэрина и Чаны – возможно, с участием магистра Нисона или Лауро, – а затем сведения очистят от ненужного, приведут в правильный вид и доложат королю.

Вышло же совсем по-иному. К главной дирекции подъехала огромная карета цвета летней листвы, с королевским гербом, разве что без золотых флагов – они полагались бы лишь в случае прибытия самого короля Тракиана. Китрин и Паэрин взобрались по ступеням внутрь роскошного затененного пространства, за ними следовал Комме Медеан. Возница тронул лошадей, и карета покачнулась, как корабль на штормовых волнах. Ко времени прибытия во дворец Китрин успела измучиться от духоты, вспотеть и чуть ли не заболеть. Дворцовый прислужник, ранга которого она не знала, повел их по беломраморной лестнице к королевскому дворцу, сравнимому со средней величины городом. От входа Китрин разглядела статую спящего дракона у некрополя и башню Вечернего совета. Все напомнило ей о том, что Карс по-своему красив. Впрочем, больше всего ей нравилось отсутствие чудовищной пропасти посреди города.

Зала для приемов сочетала в себе и пышность, и чрезмерную скромность. Стены завешены темной тканью, чей изысканный вид можно заметить, лишь присмотревшись. Стулья простой формы, из ценного палисандрового дерева, обтянуты таким мягким шелком, что даже боязно садиться – вдруг обивка лопнет. По всему чувствовалось, что король согласно своему рангу пытался продемонстрировать одновременно роскошь и вкус, но не вполне в этом преуспел.

Тракиан оказался моложе, чем ожидала Китрин, – впрочем, Маркус ведь воевал не с ним, а с леди Тракиан. И все же странно было видеть короля, который всего несколькими годами старше ее, и знать, что если бы не Маркус, то этого человека здесь не было бы. На троне сидел бы кто-нибудь из рода Спрингмер, а Китрин прожила бы всю жизнь без своего защитника Маркуса Вестера. А если бы Спрингмер не перепугался до той степени, чтобы убить семью Маркуса…

Непостижимо. Непостижимо, как перемешаны добро и зло. Впрочем, задумываться было некогда: король Тракиан уже дал знак всем садиться.

– Судя по виду, вы в добром здравии, Комме, – заметил король.

– День на день не приходится, – пожал плечами тот. – Надеюсь, ваши мелкие осложнения остаются мелкими?

– Сейчас намного лучше, – ответил король с кривой улыбкой, по которой Китрин поняла, что о предмете разговора ей лучше не знать.

Комме улыбался тепло и по виду искренне, но Китрин подозревала, что это всегдашняя привычка.

– Я уже немало слыхал о наших соседях и родичах в Антее. Этот их регент – как мы его просмотрели?

– Он возвысился совсем недавно, – пояснил Комме. – Захудалый род. Отец без всякого веса.

– Судьба переменчива, – заметил король. – Что нам удалось выяснить?

Почти неслышный вдох Паэрина означал, что он-то и будет говорить. Китрин затаилась.

– Ситуация в Антее неспокойна, – начал Паэрин. – Случились два мятежа, последний вылился в долгие бои и завершился падением нескольких аристократических домов. Страна одержала примечательную победу в войне против давнего врага. Король умер от того же наследственного недуга, что и его отец, и можно допустить, что эта болезнь со временем убьет и следующего короля.

Голос и поведение Паэрина во время речи поменялись, и Китрин завороженно за ним наблюдала. Он говорил твердо, но без нажима; с жестами сдержанными, но непринужденными. Китрин была уверена, что он одинаково произносил бы такие речи и перед королями, и перед последним слугой в собственном доме. Все присутствующие вдруг оказались за пределами сословий и иерархий и попали в царство, где владычествовал Паэрин Кларк.

– У Паллиако настораживающий талант создавать о себе легенды. Однако его личность в конечном счете не важна. Его сковывают обстоятельства, которых он не сможет избежать и к которым не сумеет быстро приспособиться.

– Какие? – спросил король.

– Он потерял существенную часть урожая в обоих королевствах, – пояснил Паэрин. – Если бы не стремился подчинить Астерилхолд территориально, к весне у него оказалось бы меньше голодающих. А сейчас они его подданные, целых две страны. Паллиако уже меньше поддерживает аристократия, а он и без того не был своим в высших кругах. Его собственный лорд-маршал возглавил мятеж против него в пользу принца – один этот факт говорит о том, что завоевать репутацию способного правителя будет нелегко. При этом в некоторых отношениях он удобен больше, чем прежний король Симеон. Он даже предложил открыть филиал банка в Кемниполе, – на мой взгляд, эта возможность заслуживает серьезного рассмотрения.

Паэрин сложил пальцы, и король неосознанно скопировал его жест.

– Антея вряд ли рухнет, но и устойчивости ей взять неоткуда, – продолжал Паэрин. – Насколько я вижу, в ближайшие пять-шесть лет Паллиако не станет ни помехой для торговли, ни угрозой для соседних государств. Впрочем, он злопамятен. Если перейти ему дорогу, пока он слаб, то придется ответить за это после, когда он обретет силу. Астер пока слишком молод для самостоятельных суждений, а ко времени его восшествия на престол положение вновь переменится.

– Проще говоря, Антея – это красочный спектакль с кровопролитием, громом и молнией, но без реальной угрозы, – подытожил король.

– Именно, – согласился Паэрин.

– Вы ошибаетесь! – вмешалась Китрин. – Мои извинения, но вы ошибаетесь!

Комме нахмурился:

– Если у вас другие выводы – прекрасно. Однако Паэрин по моему поручению не спускает глаз с Антеи уже десять лет. Он знает страну. Знает, как она устроена.

– Может, он даже переспал с лордом-регентом, как я? Я видела, каков он сам по себе, не на публике. Ни единое слово из сказанного к нему не относится.

Брови короля Тракиана поползли вверх. Паэрин Кларк кашлянул – явно не от першения в горле. Китрин стойко продолжала:

– Вы описываете Гедера так, будто он политик или религиозный деятель. Будто он привык управлять державами. На самом деле нет.

– Возможно, магистра нас просветит насчет его характера? – осведомился король.

– Он… он славный, он одинокий, и жестокий, и чудовищно обидчивый. – Китрин запнулась, подыскивая слова, которые точнее опишут ее представление о Гедере Паллиако. – Он как ненадежный заемщик.

Комме Медеан охнул, словно от внезапной боли. Паэрин помрачнел.

– Не понимаю, – сказал король. – Вы ссужали его деньгами?

– Нет, – ответила Китрин. – И не стала бы. Когда ошибаешься со ссудой, потом видишь у заемщика характерное поведение. Не всегда, но часто. И оно означает, что деньги пропали зря. Представьте себе человека, который берет кредит и начинает сорить деньгами, как богач. Он смотрит на деньги – и видит монеты, а не обязательство перед банком. Он их тратит так, будто деньги его собственные и нескончаемые. Это и есть Гедер. Он из тех мальчишек, которым для взросления нужен материнский присмотр, а Гедер вырос без матери. Теперь у него есть власть и нет ограничений. Он будет разбрасываться деньгами. И человеческими жизнями. Остановить его некому – у него под рукой самый объемистый сундук во всем мире, если не считать Дальней Сирамиды. А когда дело портится, такой заемщик начинает все отрицать. Виноват всегда кто-то другой. Я слышала разговоры в тавернах – уже сейчас Антея ищет, кого бы обвинить в близящемся голоде. И это будет не Гедер.

Китрин откинулась на спинку стула. Дыхания почему-то не хватало. Интересно.

– Комме? – произнес король.

– Это здравый взгляд, – ответил Комме Медеан. – Не знаю, правда, как его применить.

Беседу прервал тихий стук в дверь, слуга внес серебряные кубки с прохладной водой. При нем никто не говорил.

– Магистра, – возобновил беседу король после ухода слуги, – случись мне согласиться с вашей трактовкой вопроса, что бы вы рекомендовали?

Китрин поразмыслила. Война – штука незнакомая, Китрин ее никогда не изучала. Однако сейчас спрашивают ее мнения, и после слов о ночи с Гедером поздно строить из себя скромницу.

– Я бы рекомендовала немедленно объединить силы. Не выступайте против него, но попробуйте предугадать, куда он направится, и поделитесь сведениями с союзниками. Если предсказания окажутся верными, вас будут считать человеком, который умеет заключать правильные сделки до прибытия кораблей, и все захотят знать то же, что знаете вы.

– У меня друзья в Саракале, – сказал Комме. – Не по делам, просто друзья. Со связями. Я могу им написать и попробовать обсудить. Как минимум будем знать, что говорят у восточных границ Антеи.

– Можно установить с Антеей более тесные связи, – предложил король. – Ваша поездка была неофициальной. Но если собрать делегацию и мне поехать самому…

– Не делайте этого, – предупредила Китрин. – Если Гедер сочтет, что его предали, он набросится на вас злее, чем если бы вы были врагом изначально.

– Не в обиду будь сказано, – осторожно заметил король, – но тогда вы можете оказаться в нелегком положении.

– Я отдаю себе в этом отчет.

За столом все молчали. Уверенность и бодрость схлынули, как не было. Китрин отпила из кубка, наслаждаясь прохладной водой с легким привкусом лимона.

– Можно ли что-нибудь сделать? – спросил король.

– Наблюдать. Ждать. Уповать на то, что он оступится раньше времени и по-крупному, – ответила Китрин. – Лучшее, что можно сказать о Гедере, – что он хорошо умеет наживать врагов.

Клара

За следующие дни Клара понемногу уверилась, что в некотором отношении – во многих отношениях – она умерла вместе с Доусоном на полу той ужасной залы перед глазами всех друзей и родни. Она не могла смотреть на кровопролитие, но все слышала. Слухом, наверное, происходящее воспринималось куда страшнее, чем зрением. А может быть, и нет. Все, что случилось потом, лучше укладывалось в голове, если вообразить себя умершей. По пути из Кингшпиля с ней, ставшей вдовой считаные минуты назад, не пытался заговорить никто из знакомых. Ни одна дама из тех, кого Клара знала всю жизнь, не подошла сказать доброе слово. Единственным существом, прикоснувшимся к ней и обратившимся с утешением, была та тонкая и бледная девушка из банка, чье имя Клара забыла сразу же после того, как оно было произнесено.

С тех пор и началось оцепенение, жизнь без вмешательства разума. Клара делала то, что привычно телу. Навещала друзей и врагов. Этим ведь и занимаются призраки? Если так взглянуть, все становится на места.

Но тогда боль, захлестнувшая ее после появления Винсена Коу, не могла быть болью смерти. Та уже прошла. Теперь нахлынула боль нового рождения – мучительная, как в первый раз. Клара просыпалась посреди ночи в рыданиях, из-за которых начинала задыхаться. Если позвать Винсена – он приходил и садился в ногах, но она старалась не звать. Ему здесь нечего делать, она попросту лишает его сна. Приступы со временем проходили, и Клара засыпала.

Ее не оставляло чувство, что Доусон вот-вот появится. То и дело она заставала себя за поисками объяснений для него – отчего вдруг рядом с ней, лежащей в ночной сорочке, сидит в одних штанах егерь Каллиамов. А потом одергивала себя: оправдания Доусону уже не нужны, он ведь погиб. Тогда вновь приходили слезы. А потом наступала пора вернуться к дневным заботам. Не сказать чтобы Клара продолжала заниматься делами из-за какой-то особенной стойкости – просто ничего другого ей не оставалось.

– Снова уходите, госпожа? – спросила хозяйка гостиницы.

Как выяснилось, ее звали Абата Коу, – по-видимому, клан Коу, состоящий из нескольких десятков родственников, расселился по всей Антее. Клара до знакомства с Абатой даже не задумывалась, есть ли у Винсена семья. Он ведь из слуг, а Клара прежде считала, что слуги появляются из стен, когда нужны, и исчезают, когда беременеют. Теперь, оглядываясь назад, она надеялась, что была не очень-то заносчива.

– Да, ухожу.

– К обеду будете?

– Не думаю. Мне идти почти до самого Кингшпиля – я вряд ли выдержу такую даль, если не перекушу по дороге.

– Яблоки свежие привезли, – изрекла Абата. – Хороши с сыром.

Кларе понадобилось три дня, чтобы понять: это не что иное, как предложение, причем единственное, Абата повторять не станет. На этот раз Клара не стала отвечать ни «как мило», ни «что вы, не беспокойтесь»: разговор тем и кончится, останешься без яблок и сыра.

– Спасибо, – сказала она.

На такое не требовался ответ, что Клару совершенно устраивало. Да и ее двойнику-призраку по-прежнему казалось, что нужно быть вежливой.

На плечах серое траурное платье, поверх волос покрывало; твердый шаг женщины, знающей, куда идет. По узкому, провонявшему нечистотами проулку Клара дошла до более широкой, но тоже безымянной улицы, которая должна вывести ее к Арестантскому мосту. За годы жизни в столице Клара почти никогда по нему не ходила, да и сейчас не очень хотелось. Из клеток под мостом вечно неслись стоны и рыдания, навевая тоску, а начни сейчас тосковать – не остановишься. Однажды она уже стояла на одном из мостов, ослабшая и рыдающая. Этого достаточно.

И все же через мост пролегал кратчайший путь, а теперь, когда не было ни карет, ни паланкинов, количество шагов стало значимой величиной.

Винсен сегодня тоже куда-то отправился – сказал, что искать работу. Клара почему-то чувствовала себя виноватой. Ведь это она должна его обеспечивать, а не наоборот. Он ее слуга. Впрочем, конечно, сейчас уже нет. И не может же она просить у Джорея денег еще и на Винсена – это слишком походило бы на просьбу к сыну содержать ее любовника. Мысль смехотворная, конечно, ведь Коу поцеловал ее лишь единожды, совсем в другой жизни. И все же Клара не могла не признать, что его постоянное, мягкое, по-собачьи преданное присутствие, и ее болезненное воссоздание себя, и его неоспоримая красота – все это постепенно срасталось в нечто гораздо менее смехотворное.

Перейдя через Арестантский мост, она обернулась. На взгляд мост казался короче, чем при ходьбе. Клара вытащила одно яблоко – красное, спелое. Она знала, что сейчас не стоит его есть: на обратном пути проголодается, а яблока уже не будет. Первый кусочек оказался терпким и сладким. Второй тоже.

Вначале предстояло наведаться к хлебной лавке в десятке шагов от призрачного предела, за которым местность считалась предосудительно неизысканной для придворной публики. Лавка была в буквальном смысле последним местом, где давняя приятельница стала бы искать Клару. Огинна Фаскеллан если и могла считаться родней, то очень уж дальней; она толком не умела вязать, и, когда дамы сходились рукодельничать, Клара при ней всегда принималась за что-нибудь другое, чтобы не заставлять ее орудовать спицами, – та малая любезность, как оказалось, принесла ощутимые плоды.

– Клара, ты чудесно выглядишь, – приветствовала ее Огинна, вставая из-за столика. – Пожалуйста, позволь тебя угостить.

– Нет-нет, ты и так делаешь для меня слишком много. Не хочется чувствовать себя нищенкой еще больше.

– Маленький кусочек? – не отступалась Огинна, протягивая ей на тарелке мягкую белую булочку с красным кремом, пахнущим земляникой.

– Разве что маленький кусочек, – согласилась Клара. – Удалось ли тебе получить вести от Элисии?

В лавке пахло сахаром и корицей, и Клара потратила последнюю монету на чашку лимонного чая, острого и приятного. Почти целый час она слушала все новости о детях, какие только удалось собрать. Джорей и Сабига ссорятся – что ожидаемо, учитывая трудности последних месяцев. Есть надежда, что выстоят. Плохо, что Барриат вдруг куда-то исчез. Огинна слыхала, что его знакомая в Эстинпорте получила от него весточку, речь гонца выдавала уроженца Кабраля. Элисия по-прежнему в отъезде, живет в семье мужа и ждет, когда принадлежать к роду Каллиам станет не так стыдно. Добрая новость о Викариане, священническая судьба которого теперь надежно определилась: его посылают в Кавинполь, куда он не очень хотел, но зато ему, как сыну своего отца, не грозит худшее. Небольшая, но победа, и ею Клара наслаждалась куда больше, чем земляничным кремом.

Когда Огинне, к огорчению Клары, настало время уходить, Клара поцеловала ее в щеку и обняла – здесь же, в хлебной лавке: на улице могли увидеть. Репутацию Огинны тоже надо беречь. Такова сейчас жизнь.

После этого Клара отправилась в северную часть, к небольшому дому лорда Скестинина. По пути вновь пришлось уворачиваться и от телег с широкими деревянными колесами, месящими уличную грязь, и от собак, упорно бежавших за Кларой и обнюхивавших ее в надежде, что она поделится едой. Собакам она напомнила, что яблоки они не едят, затем протянула яблоко; пес в ответ взглянул огорченно и укоризненно, и Клара подумала, что нужно рассказать об этом Доусону, а потом заплакала. И продолжила путь.

Ее беспокоило, как Джорей переживет зиму. Ему придется ехать в Эстинпорт, ведь в Остерлингские Урочища нельзя. Бедный Джорей, которого теперь спасает та самая девушка, которую до этого спасал он сам. А началось все, конечно, с Ванайев и с вины в убийстве стольких людей по приказу Паллиако.

На подходе к богатой части города Клара замедлила шаг. Здесь она многих знает, и ей пришла в голову мысль зайти к кому-нибудь из давних знакомцев – просто посмотреть, как ее примут. То ли разыгралось воображение, то ли сказывалась нынешняя жизнь, но ей казалось, что богатые улицы Кемниполя теперь беспокойнее, чем во время войны: больше изможденных лиц, больше жестковолосых жрецов в бурых одеяниях среди множества черных кожаный плащей, которые благодаря Паллиако остались в моде насовсем. Скопище воробьев и ворон, как звал их Доусон, – временами ему удавались запоминающиеся фразы.

– Матушка, – приветствовал ее Джорей, когда она вошла в сад.

Он коротко и энергично обнял Клару, а та поцеловала его в щеку.

– Клара, – подходя, произнесла Сабига, чьи глаза покраснели от слез.

Наверное, как и у Клары.

Клара намеренным движением поцеловала ее в щеку, как и Джорея. Она так мало может для них сделать. А им нужно так много.

– Я пришла за очередной порцией денег, – улыбнулась Клара наполовину естественно. – Надеюсь, момент не очень неподходящий.

– Мы всегда тебе рады, матушка, – резко проговаривая слова, ответил Джорей.

Клара видела, что такие просьбы его угнетают.

– Ты добр, – сказала она. – Это твоя слабость. И моя тоже. Сабига, милая, я тут подумала: раз я теперь в опале, можно ли повидаться с моим внуком?

– С вашим… – начала было Сабига и вдруг вспыхнула.

– Когда-то я тебе велела о нем забыть. Это я зря. У нас не та семья, какую нам хотелось бы. Но какие есть – мы семья. Ты мне дорога, значит и он тоже. Если ты дашь позволение…

– Позволение?..

– Конечно, милая. Ты же его мать.

– Я даю позволение, – выговорила Сабига.

– Никаких слез, – ответила Клара. – Не надо.

Она пробыла у детей чуть дольше обычного и осталась бы еще, если бы не такая долгая дорога домой. Вышла она в тот час, когда еще можно проделать весь путь при дневном свете. Кларе мало нравились улицы вокруг постоялого двора, а в темноте они ей нравились еще меньше.

Почти у самого Арестантского моста дорогу ей преградили пятеро бойцов с обнаженными клинками.

* * *

Капюшон с головы сдернули в просторном темном помещении. Свет исходил от железного подвесного светильника над головой, но Клара не удивилась бы и факелам. С обеих сторон на неимоверной высоте стояли стеной лучники, готовые стрелять. А впереди высился огромный черный стол, за которым восседал лорд-регент Гедер Паллиако. Клара почувствовала, как от ужаса по телу пошла дрожь. Та ее часть, которую составлял двойник-призрак, с рыданием испуганно отвернулась, и Кларе захотелось ей последовать. Верховный жрец встал позади Клары – невидимый для нее, но видимый для Гедера.

– Клара Каллиам! – возгласил Гедер. – Простите за вмешательство, но я хотел бы задать вам несколько вопросов. Если вы мне солжете – я буду знать, и вы поплатитесь. Жестоко. Вам ясно?

Во рту пересохло. Как она сюда попала? Что могла натворить? Происходящее ощущалось так, будто она уснула и провалилась в кошмар, от которого не может пробудиться. Ее застали за преступлением, но Клара не знала за каким.

– Насколько я понимаю, вы больше не живете в доме вашего сына, – продолжал Гедер. – Это правда?

Стало трудно дышать – Клара даже опасалась, что не сможет произнести ни звука. Будет ли молчание считаться ложью? Не хотелось и думать, что с ней могут сделать. И что сделают.

– Да, – вымолвила она.

– Почему?

– В глазах придворных Джорей и Сабига из-за моего присутствия слишком связаны с именем Доусона.

– Вы встречались с Огинной Фаскеллан?

– Да. Несколько раз.

– Вы встречались с Аной Мекилли?

– Да. Кажется, дважды.

Справа кто-то из лучников слегка пошевелился, звук вышел сухим и резким. Сердце забилось сильнее.

– Вы мне верны? – спросил Гедер.

Клара покачала головой – не «нет», а «не могу ответить».

– Вы мне верны? – повторил Паллиако жестче.

– Я не могу этого ни утверждать, ни отрицать, милорд. Я об этом не задумывалась.

Сзади зашуршала ткань от движения.

– Неужели? – переспросил Гедер, явно сбитый с толку.

– Вы лорд-регент. Вы убийца моего мужа. Вы друг Джорея со времен ванайской кампании. Вы человек, который помог мне изобличить Фелдина Мааса. Однако ничто из этого не влияет на мои повседневные дела. Полагаю, что такое влияние должно быть, но я не уделяю время размышлениям над этим вопросом.

– Вы встречаетесь с перечисленными людьми. Вы составляете заговор против меня?

Клара засмеялась. Она не хотела, и если бы успела подумать, то не стала бы. Однако смех разнесся по помещению, и лучник ее не убил.

– Нет. Нет, конечно. У меня и мыслей таких не было. Я просто пытаюсь сохранить семью.

– Семью?

– Да. Барриат уехал, никому не сказав ни слова. Джорей и Сабига ссорятся, а ведь женаты так недавно. Викариан – единственный, кого этот ужас не затронул. Ну и еще Элисия. Вроде у нее все благополучно, но мне кажется, она не так уж счастлива.

– А! – только и сказал Гедер.

– И теперь, когда Доусона нет, некому заботиться о том, чтобы семья была вместе. Даже дома нет, а ведь если подумать, то это совсем не дело для семьи – не иметь дома. Раньше он был, а теперь его нет. Вот отчего все эти хождения.

«Замолчи, замолчи, замолчи уже», – твердила себе Клара, но слова выскакивали против ее воли.

– А тут еще траур. Сколько его носить – непонятно. При дворе, конечно, есть предписанные обычаи, но я-то уже не при дворе и не знаю, каких правил держаться. И творю их сама для себя. Это ужасно. Правда.

– Но вы не составляете заговор против меня или трона?

– Нет, – ответила Клара.

Повисла пауза.

– Ну что ж. Спасибо, что уделили нам время. Можете идти.

Клара вышла из здания. Оказалось, что она в Кингшпиле. Голова слегка кружилась, пришлось остановиться и перевести дух. Почему-то нахлынуло облегчение, будто на нее напали и она чудом спаслась. Может, так и вышло. Теперь она понимала, почему у людей изможденные лица – из-за страха и подавленности, которыми затянуто все вокруг, как черным крепом. Интересно, многих ли так брали под стражу и заставляли играть в Гедеровы судейские игры? Уж точно она не одна такая.

Дождавшись, когда голова перестанет кружиться, Клара пошла по улице. Впереди зиял Разлом, Арестантский мост маячил страшно далеко. Низкое и багровое закатное солнце освещало сзади все дома в западной стороне, превращая их в силуэты на фоне зарева – словно на картине, изображающей объятый пламенем город. Хуже всего было то, что в суматохе Клара потеряла яблоки и сыр.

До постоялого двора она добралась уже в темноте. Ноги гудели при каждом шаге, спину сжигало, словно огнем. Запах похлебки, долетавший от очага Абаты, при всей привлекательности напомнил лишь, как сильно Клара проголодалась. До кухни она добрела с единственной целью заплатить за постой и за миску жирной похлебки, но Винсен, сидящий у очага, вскочил, одним прыжком пересек кухню и подхватил Клару на руки.

– Мне сказали, что вас нет, – выдохнул он. – Сказали, что вас забрали люди лорда-регента.

– Все верно, – ответила она, позволяя себе расслабиться в его объятиях. Всего на миг. – Можете отпустить меня, если хотите.

– Никогда, миледи.

– Очень романтично. Отпустите.

Она села к печи. Абата вручила ей похлебку без всякой платы, поэтому Клара купила табаку для трубки. Она рассказала, как встретилась с Огинной, с Джореем и Сабигой, как затем по пути домой ее перехватили люди Гедера, накинули капюшон на лицо и утащили. Похлебку она доела под рассказ о темном помещении с лучниками, где возвышавшийся перед ней Гедер Паллиако требовал отвечать на вопросы. Пересказывая случившееся, она странным образом успокаивалась, будто перед ней впервые предстал смысл всего действа. На расстоянии все выглядело утешительнее.

Клара зажгла трубку от очага. Похлебка пересолена и невкусна – пусть, зато табак Абата ухитрялась доставать очень приличный. Сидя у печи и задумчиво попыхивая трубкой, Клара не сразу поняла, что Винсен с Абатой смотрят на нее выжидательно, надеясь на продолжение рассказа.

– Потом меня отпустили, – сказала она довольно храбро.

– А вопросы-то задавали про что? – спросила Абата, лицо которой оживилось едва ли не впервые за все время знакомства с Кларой.

– А, вопросы… Спросили, не составляю ли я заговор против Гедера Паллиако и короны.

– И что вы ответили?

– Что у меня и мыслей таких не было.

– И? – спросил Винсен.

Клара повела бровью:

– А теперь они есть.

Интерлюдия

Мастер Кит

Пятиградие Суддапала, застроенное высокими и крепкими зданиями, превратилось в темную безобразную ладонь с пальцами-причалами, протянутыми от берега к воде, а затем пропала и она. Парусник вышел в море. Адаса Орсун вполне управлялась с суденышком в одиночку, переходя от каната к канату, поднимая паруса и поворачивая руль, пока не добилась желаемого. Время от времени она просила Маркуса помочь там, где три руки были удобнее двух. Мастера Кита она оставила в покое, да он и не возражал.

Пускаться на мелком суденышке в открытое море – такого он не предпринимал уже давно. Почти забыл, как море, простирающееся во все стороны до самого горизонта, и открытый купол неба вовлекают в себя так, что пространство кажется одновременно и бескрайним и гнетущим. Широкий простор вокруг – и палуба два на три шага, а под ней трюм настолько тесный, что невозможно выпрямиться в полный рост.

Такой же стала и его жизнь. Когда он сбежал от всего – от храма, от богини, от единственного образа жизни, какой знал, – перед ним предстал мир, где одно открытие толкало к следующему. Он обнаружил, что многое из услышанного в храме верно: драконов больше нет, мир подчинили себе их рабы, люди любых рас почти постоянно лгут, и где бы ни собралась человеческая толпа, там насилие, смерть и воровство. Однако он понял также, что из преподанных ему постулатов многие лживы: будто правда гарантирует справедливость, будто тринадцать рас обречены друг друга ненавидеть, будто сородичи Адасы Орсун, тимзины, – отдельный, низший вид человечества. Находить путь среди хитросплетений мифов и лжи стало для него не только делом жизни, но и радостью.

Он колесил по всем землям с мужчинами и женщинами, чьим обществом наслаждался. Слушал бродячих философов, рассказывающих о природе мира. Заводил любовниц и утрачивал их. И в этом бескрайнем море возможностей его путь сосредоточился в маршруте парусника, плывущего к череде событий столь же опасных, сколь неизбежных. В огромном океане – малая лодка. При всей свободе выбора – одна лишь цель: спасти мир, который он открыл и полюбил, или погибнуть, не успев дойти до конца.

Героика и романтика, если кому рассказать. Правда часто бывает не такой возвышенной.

– Я однажды съел таракана, – сказал Маркус Вестер.

Он разлегся на палубе, без рубашки, прикрыв глаза локтем.

– Нет, – ответил Кит.

– Я однажды съел мышь.

– Нет.

Повисла пауза; мир вновь состоял лишь из легкого ветра и волн, бьющих в борт.

– Я однажды съел червяка.

– Почему вы это сделали? – спросил Кит.

Маркус ухмыльнулся:

– Проспорил.

Адаса Орсун выбралась из трюма, с наслаждением потянулась и зевнула.

– Хорошо идем, успеваем, – сказала она, веря собственным словам.

Видимо, и вправду есть шанс успеть.

– Как вы определяете? – спросил Маркус. – Это ведь не дорога со зримыми приметами, где видно расстояние.

– Вода меняется, – ответила тимзинка. – До островов дойдем через два-три дня. Провизии до тех пор хватит.

– Вероятно, да, – согласился Кит.

– А мы что, не знали точно? – спросил Маркус. – Я-то думал, мы намеренно взяли побольше припасов, чтобы хватило до того места, где их можно пополнить. Я что-нибудь не так понял?

Тимзинка презрительно фыркнула.

– Это море, – ответила она. – Тут никогда не знаешь точно.

* * *

– А вопросы? – спросил Маркус тремя днями позже, когда они шли по каменным улицам островного поселения.

Впереди Адаса Орсун шумно торговалась с южнецом.

– Что – вопросы?

– Могут ли быть лживые вопросы? Например, если я скажу что-нибудь вроде «не слишком ли Сандр важничает?» или «ты же можешь это сделать?» – у обоих вопросов есть смысл, но они ведь не правдивы?

– Правда тут ни при чем. О правде речь не идет. Важна только убежденность. А вопрос лишен убежденности в силу своей природы.

– А если я скажу «я не знаю»…

– Вы можете быть убеждены, что не обладаете знанием, – ответил Кит.

Южнец поднял два пальца, тимзинка три.

– А если «я думаю, ее зовут Адаса»?

– Вы в этом убеждены, да.

– Я думаю, ее зовут Мика.

– В этом вы не убеждены. Более того: подозреваю, вы убеждены, что это не так. Однако я этого не могу узнать только из ваших слов.

– Странное у вас занятие, – заметил Маркус.

Они приближались к кривому углу – прямых в поселении не было. Дороги изгибались и закручивались, следуя по форме скалы: это ощущалось как вмешательство некой нечеловеческой воли, знакомое Киту по храму, из которого он когда-то сбежал.

– Думаю, мы все этим занимаемся постоянно. Просто я, возможно, больше обращаю на это внимание. Кажется, нам сюда. Надо предупредить капитана.

Он подошел к Адасе. Пауки в крови возбужденно плясали, наполняя вены движением. Еще бы, столько народу вокруг – особенно после долгого срока, проведенного в компании всего лишь двух человек. И это притом, что остров совсем небольшой, с полсотни людей. Завершать плавание в полноценном порту было бы чрезвычайно неприятно. Впрочем, это не сегодня.

– Я не могу снизить дальше и не оголодать, – лгал южнец.

Кит тронул Адасу за плечо:

– Простите. Я хочу сводить Маркуса вон в ту лавку географа. Когда закончите здесь, заглянете туда?

– Загляну, – ответила она.

– Благодарю. Кстати, ваш собеседник может снизить дальше и не оголодать.

– Сумасшедший! – прокричал вслед южнец. – Сумасшедший!

Внутри лавки сидела на табурете старая южнянка. Огромные черные глаза вобрали в себя посетителей, не потрудившись их разглядеть, – такое осталось чувство. Может, она просто не пыталась составлять мнение о людях.

– Вы за картой? – спросила она.

– Надеюсь, что да, – ответил мастер Кит. – Я ищу реликварий Ассиана Бея.

– Все его ищут, – насмешливо фыркнула старуха.

– У вас есть копия карты Силаса?

Старуха сощурила глаза, насколько это возможно для южнеца.

– Такой карты не существует, – солгала она.

– Существует. И я тот, кто должен ее получить.

В крови, во всем теле начали разминаться, раскачиваться мелкие существа. Кит чувствовал, как они радуются.

– Послушайте меня. Послушайте мой голос. Вы должны показать мне карту.

– Я не уверена…

– Я уверен, – произнес Кит. – Все будет как нужно.

Старуха нахмурилась, но затем повела рукой.

– Подождите здесь, – изрекла она. – Мне надо кое на что взглянуть.

Опять ложь, но на этот раз, возможно, не очень далеко от правды. Если у старухи карты нет, то она хотя бы может знать, где ее хранят.

– Что за карта Силаса? – спросил Маркус.

– Ею пользовались последние, кто пытался найти реликварий, – ответил Кит. – Судя по всему, наилучшая отправная точка.

Маркус положил ладонь на плечо актера и мягко повернул его к себе лицом.

– Вы мне только что сказали, что не знаете место.

– Я знаю место. На севере Лионеи, – сказал Кит. – Вероятно.

Маркус закрыл глаза:

– Вы не знаете.

– Я могу сказать точнее, но это было бы неопределеннее, – пояснил Кит. – Полагаю, есть особое слово для хранилищ, легко находимых и всем известных.

– Это слово «пустые»?

– Все слова пустые, пока их не наполнит живая воля, – сказал Кит. – Однако да. Впрочем, я больше склоняюсь к «ограбленные».

– Могли бы сказать раньше.

– От этого что-нибудь изменилось бы?

– Да, – сказал Маркус.

Оба знали, что он лжет.

Действующие лица

Значимые персонажи в «Королевской крови»

В имперской Антее

Королевская семья

король Симеон, император Антеи

Астер, его сын и наследник

Дом Паллиако

Лерер Паллиако, виконт Ривенхальм

Гедер Паллиако, его сын, также барон Эббингбау и опекун принца

Дом Каллиамов

Доусон Каллиам, барон Остерлингских Урочищ

Клара Каллиам, его жена

Барриат, Викариан и Джорей – их сыновья

также многочисленные слуги и рабы, в том числе:

Андраш рол-Эсталан, раб-привратник Каллиамов

Винсен Коу, егерь на службе у Каллиамов

Абата Коу, его родственница

Дом Скестининов

лорд Скестинин, командующий имперским флотом

леди Скестинин, его жена

Сабига, их дочь с неблагополучной репутацией при дворе

ее внебрачный сын

Дом Аннеринов

Элисия Аннерин (урожденная Каллиам), дочь Клары и Доусона

Горман Аннерин, сын и наследник лорда Аннерина, муж Элисии

Корл, их сын

Дом Даскеллинов

Канл Даскеллин, борон Ватермарк и посол в Нордкосте

Санна, одна из его дочерей

Также многочисленные лорды и придворные, в том числе:

лорд Терниган, маршал короля Симеона

Содай Карвеналлен, его секретарь

сэр Куртин Иссандриан

сэр Алан Клинн

сэр Госпей Аллинтот

сэр Лаурен Эссиан

сэр Зоцлу Верен

сэр Сезиль Верен

Фаллон Броот, барон Зюдерлингских Взгорий

Давед Броот, его сын

лорд Банниен из Эстинфорда

граф Оддерд Мастеллин

Эстин Керсиллиан, граф Масонхальм

Миркус Шоут, граф Ривенкорт

а также дома: Флор, Эстинфорд, Фаскеллан, Эмминг, Тиллиакин, Мастеллин, Мекилли, Каот, Пиреллин и прочие

Актеры

Китап рол-Кешмет, называемый мастер Кит, отступник паучьей богини

Кэри

Шершень

Смитт

Чарлит Соон

Микель

Сандр

Басрахип, жрец паучьей богини и советник Гедера Паллиако

и несколько десятков жрецов

В Биранкуре

Медеанский банк в Порте-Оливе

Китрин бель-Саркур, доверенное лицо Медеанского банка в Порте-Оливе

Пыкк Устерхолл, ее нотариус

Маркус Вестер, начальник ее стражи, также герой Градиса и Водфорда

Ярдем Хейн, его помощник

стражники банка, в том числе:

Барт

Коризен Маут

Ахариэль Аккабриан

Жук

Хартт

Энен

Идерриго Беллинд Сиден, верховный наместник Порте-Оливы

Кахуар Эм, соперник Медеанского банка и бывший любовник Китрин

Аринна Косталлин, его клиентка из Гереца

маэстро Азанпур, владелец кофейни

Капсен Гостермак, поэт и любитель голубей

Масео Риналь, пират

Дарр Синлама, охотник за древними сокровищами и искатель затерянных мест

В Нордкосте

король Тракиан

Медеанский банк в Карсе

Комме Медеан, глава Медеанского банка

Лауро Медеан, сын Комме

Чана Медеан, дочь Комме

Паэрин Кларк, муж Чаны

магистр Нисон, доверенное лицо Медеанского банка в Карсе

В Астерилхолде

король Леккан

сэр Дарин Эшфорд, посол в Антее

В Суддапале

Эпетчи, повар

Адаса Орсун, морской капитан

Мертвые

Фелдин Маас, бывший барон Эббингбау, казнен за измену

Фелия Маас, его жена, погибла от руки мужа

магистр Иманиэль, доверенное лицо Медеанского банка в Ванайях, опекун Китрин; также Кэм, экономка, и Безель, помощник, – погибли при сожжении Ванайев

Алис, жена Маркуса Вестера, и Мериан, их дочь, – сожжены в результате интриг

лорд Спрингмер, Король-однодневка, убит из мести

Морад, последний дракон-император, – по слухам, смерть наступила от ран

Инис, собрат Морада по кладке, – причина смерти в письменных источниках не упоминается

Астерил, собрат Морада по кладке, создатель тимзинов, – смерть наступила от яда

Дракки Грозовран, человек, великий полководец последней войны драконов, – смерть наступила от старости

Введение в таксономию рас

(Из рукописи, приписываемой Маласину Кальве, таксономисту клерона Нуасти Кау Пятого)

Классификация тринадцати рас человечества по крови, старшинству, комбинациям скрещивания и целям существования – с неизбежностью труд всей жизни. Читателя не должно смущать то, что тонкие аспекты великого и сложного творения порой кажутся запутанными и туманными. Настоящий трактат призван открыть перед непосвященными прекрасный и облагораживающий путь к знанию – таксономию.

Я начну с краткого руководства, к которому может обращаться читатель.

Первокровные

Первокровные – дикая, почти звериная форма, из которой возникло человечество. Не будь драконов, которые вывели двенадцать рас из этой первобытной глины, человечество состояло бы исключительно из первокровных. Даже сейчас это самая многочисленная раса, не имеющая ни малейших препятствий к деторождению и распространяющаяся по всему миру, как сорняк по цветнику с розами. Я никого не желаю обидеть сравнением, но для правды не существует этикета.

Восточная триада

Старейшие из выведенных рас, восточная триада: ясуруты, йеммуты и тралгуты.

Ясурутов часто считают первой из высших рас. Размером и сложением они примерно соответствуют первокровным, но имеют металлические чешуйки малых драконов. Скорее всего, они созданы как грубая воинская каста, надсмотрщики над первокровными рабами.

Йеммуты, несомненно, являются более поздним исправленным вариантом. Огромный размер и массивные бивни предназначались для запугивания низших рас, однако, как и в случаях с другими выведенными расами, выигрыш в размере и силе имел свои недостатки. Из всех рас у йеммутов наименьшая продолжительность жизни.

Тралгуты почти наверняка являются самой поздней расой восточной триады. Они выше первокровных, у них выраженные зубы и хороший слух существ, по природе плотоядных. Здравый смысл подсказывает, что их вывели скорее для охоты, чем для военных битв. После падения драконов, вероятно, лишь трудности с размножением не позволили им насильственно подчинить себе другие расы.

Западная триада

В отличие от восточной триады, олицетворяющей собой эпоху войны и созданной как оружие для битв, западные расы знаменуют собой эпоху, когда драконы приступили к сотворению орудий более тонких. В циннах, дартинах и тимзинах заметны специфические признаки того, что они созданы ради определенных целей, для каждой расы своих.

Цинны по сравнению с другими расами тонки и бледны, как побеги, выросшие под ведром. Однако у них выраженный талант к умственной деятельности, хоть они и не способны к истинно глубоким прозрениям. Как и ясуруты, ставшие первой попыткой создания воинской касты, цинны могут рассматриваться как грубая проба для последующих рас.

Дартины, созданные в ту же эпоху, не наделены циннийским разумом, который лишь немногим лучше зачаточного. Эту расу с очевидностью создавали как рабочую силу для разработки копей. Светящиеся глаза отличаются строением от глаз любой другой расы и любых природных животных. Способность дартинов ориентироваться в совершенно лишенных света пещерах уникальна, а при гибких телах их нетрудно вообразить себе ловко пробирающимися сквозь тесные подземные пещеры. Именно отсюда, без сомнения, возникли стойкие слухи о тайной крепости дартинов глубоко под землей, хотя подобная постройка никогда не была обнаружена и не могла бы существовать в отсутствие устойчивой сельскохозяйственной деятельности.

Тимзины – по сути единственная раса, хронологическое место которой в череде рас не вызывает сомнений. Это самая молодая раса, созданная во время последней войны драконов. Темные чешуйки, подобные чешуйкам насекомых, защищают туловище не так надежно, как чешуя ясурутов, но способны полностью закрывать тело и даже отверстия, включая уши и глаза. Роль тимзинов как орудия остается невыясненной, хотя некоторые предполагают, что их создавали для пчеловодства.

Верховные расы

Верховные расы, или главенствующая триада, являют собой высший образец созидательных способностей драконов, каковые способности впоследствии неизбежно подверглись упадку. К этим расам относятся куртадамы, раушадамы и хаунадамы.

Куртадамы, включая автора этих строк, воплощают собой слияние всех лучших черт, явленных в предыдущих расах. Разум, зачаточный в циннах, и боевые инстинкты восточной триады – все объединено в куртадамах. Кроме того, куртадамам единственным из всех рас даровано полное волосяное покрытие для тепла, а искусство вплетания в мех бусин и прочих украшений со всей ясностью свидетельствует о высочайшей склонности к церемониальным практикам и следованию канонам красоты.

Хаунадамы во множестве населяют Дальнюю Сирамиду и прилегающие территории, в них улучшенным образом развиты воинские задатки, ранее явленные в йеммутах. Хаунадамы не так крупны, но неутомимы; они имеют под кожей толстый минеральный слой, способствующий защите тела от ударов, и ясный острый разум, давший им полную власть над западным континентом. Отвращение к морским путешествиям ограничивает их роль в морской торговле и, вероятно, является причиной того, что им не удалось завоевать другие страны, окруженные морями.

Раушадамы, подобно хаунадамам, преимущественно встречаются в Дальней Сирамиде; их образ жизни заставляет стойко подозревать, что обе расы были созданы для тесного сосуществования. Раушадамы с их легким скелетом являются единственной расой, которой драконы даровали способность летать.

Расы упадка

После того как искусство драконов достигло предельных высот, оно неминуемо начало скатываться в чрезмерную вычурность. Эти усилия драконов привели к появлению замысловатых и неестественных рас – хаавирков, южнецов и утопленцев.

Хаавирки все века после падения драконов провели вблизи морозных портов севера. Их бурный агрессивный нрав – не признак предназначенности к военным действиям, а лишнее свидетельство того, что животное, оставленное без хозяина, неминуемо вернется к своей звериной природе. Размером они сравнимы с йеммутами из-за толстого слоя подкожного жира, защищающего их от северных холодов. Их татуировки на лице сравнивают с куртадамскими ритуальными бусинами лишь те, кто не разбирается ни в том, ни в другом.

Южнецы, опознаваемые по крупным черным глазам, способным видеть в темноте, являются образчиком извращения. Они заселяют местность к югу от Лионеи, где создали культуру, объединяющую в равных долях черты устройства термитных гнезд и кочевых сообществ. Несмотря на развитую способность к размножению, эти широкоглазые полулюди предпочитают закреплять такую деятельность за главной самкой, в то время как ее подданные выступают в роли трутней. Вопрос о том, создавались ли южнецы для заселения южных пустынь или мигрировали туда после падения драконов из-за неспособности конкурировать с более развитыми расами, остается предметом ученых дискуссий.

Утопленцы – последнее свидетельство упадка драконов. Они весьма походят на первокровных размером и сложением, однако живут исключительно под водой во всех географических пространствах. Взаимодействие с ними затруднено или вовсе не возможно, а их тенденции собираться в мелких озерцах, остающихся после прилива, заставляет считать их не более чем водорослями в человеческой форме. Предположения, что они созданы драконами ради некой важной подводной деятельности, являются чистой выдумкой.

Имея эти сведения в качестве отправной точки, мы можем приступить к рассмотрению пяти философских методов, с помощью которых просвещенный ум будет способен классифицировать, систематизировать и оценивать расы человечества…

Благодарности

Моей благодарности достойны Тай Франк, оказавший мне помощь в плавании по исключительно сложным волнам этой книги, мои агенты Шона Маккарти и Дэнни Бэрор, чьи упорные труды и старания позволяют мне заниматься любимым делом, а также Дун Вон Сун, Энн Кларк, Алекс Ленцицки, Джек Уомак и все сотрудники издательства «Orbit» – замечательные и доброжелательные. И особенно благодарю мою семью, которой приходилось восполнять мое отсутствие, пока я занимался в уме войнами и интригами.

Как всегда, любые ошибки и промахи остаются исключительно на моей совести.

Content

Дэниел Абрахам
Кинжал и монета. Книга 2. Королевская кровь

Пролог Мастер Кит

Китрин бель-Саркур, доверенное лицо и представитель Медеанского банка в Порте-Оливе

Доусон Каллиам, барон Остерлингских Урочищ

Капитан Маркус Вестер

Гедер Паллиако, барон Эббингбау и опекун принца

Клара Каллиам, баронесса Остерлингских Урочищ

Доусон

Китрин

Гедер

Маркус

Клара

Китрин

Доусон

Маркус

Китрин

Доусон

Маркус

Китрин

Гедер

Доусон

Клара

Китрин

Гедер

Доусон

Маркус

Доусон

Китрин

Гедер

Китрин

Клара

Маркус

Гедер

Доусон

Китрин

Маркус

Доусон

Гедер

Китрин

Клара

Китрин

Маркус

Клара

Гедер

Китрин

Клара

Интерлюдия Мастер Кит

Действующие лица Значимые персонажи в «Королевской крови»

Введение в таксономию рас (Из рукописи, приписываемой Маласину Кальве, таксономисту клерона Нуасти Кау Пятого)

Благодарности