А. С. Норов

Война и мир. 1805–1812 с исторической точки зрения и по воспоминаниям современника. По поводу сочинения графа Л. Н. Толстого «Война и мир»

© Составление А. В. Елинский, 2010

© Издательство «Сатисъ», оригинал-макет, оформление, 2010

А. С. Норов

Война и Мир 1805–1812 с исторической точки зрения и по воспоминаниям современника

По поводу сочинения графа Л. Н. Толстого «Война и мир»

Под заглавием «Война и мир» вышло сочинение графа Толстого, в котором он, в виде романа, представляет нам не один какой-либо эпизод из нашего общественного и военного быта, но довольно длинную эпоху войны и мира. Роман начинается с аустерлицкой кампании, которая еще так больно отзывается в сердце каждого русского; рассказ доведен теперь до Бородинского сражения включительно, и говорят, будет продолжен за эту эпоху. Читатели, которых большая часть, как и сам автор, еще не родились в описываемое время, но ознакомленные с ним с малолетствия, по читанным и слышанным ими рассказам, поражены при первых частях романа сначала грустным впечатлением представленного им в столице пустого и почти безнравственного высшего круга общества, но вместе с тем имеющего влияние на правительство; а потом отсутствием всякого смысла в военных действиях и едва не отсутствием военных доблестей, которыми всегда так справедливо гордилась наша армия. Читая эти грустные страницы, под обаянием прекрасного, картинного слога, вы надеетесь, что ожидаемая вами блестящая эпоха 1812 года изгладит эти грустные впечатления; но как велико разочарование, когда вы увидите, что громкий славою 1812 год, как в военном, так и в гражданском быту, представлен нам мыльным пузырем; что целая фаланга наших генералов, которых боевая слава прикована к нашим военным летописям, и которых имена переходят доселе из уст в уста нового военного поколения, составлена была из бездарных, слепых орудий случая, действовавших иногда удачно, и об этих даже их удачах говорится только мельком, и часто с ирониею. Неужели таково было наше общество, неужели такова была наша армия, спрашивали меня многие? Если бы книга графа Толстого была писана иностранцем, то всякий сказал бы, что он не имел под рукой ничего кроме частных рассказов; но книга писана русским и не названа романом (хотя мы принимаем ее за роман), и поэтому не так могут взглянуть на нее читатели, не имеющие ни времени, ни случая поверить ее с документами или поговорить с небольшим числом оставшихся очевидцев великих отечественных событий. Будучи в числе сих последних (quorum pars minima fui (лат.) – коих частью самого маленького я был), я не мог без оскорбленного патриотического чувства дочитать этот роман, имеющий претензию быть историческим, и, не смотря на преклонность лет моих, счел как бы своим долгом написать несколько строк в память моих бывших начальников и боевых сослуживцев.

Нетрудно доказать историческими трудами наших почтенных военных писателей, что в романе собраны только все скандальные анекдоты военного времени той эпохи, взятые безусловно из некоторых рассказов. Эти бы анекдоты остались бы совершенно в тени, если б автор, с таким же талантом, какой он употребил на их разработку, собрал и изобразил те геройские эпизоды наших войн, даже несчастных, которыми всегда будет гордиться наше потомство, оставя даже многие правдивые анекдоты, бичующие зло. Если б кто-нибудь сказал, что наши писатели или наши современники более или менее пристрастны, я укажу, например, относительно эпохи 1812 года только на одну книгу наших противников: Chambray, «Histoire de l'expedition de Russie», где слава русского оружия гораздо более почтена, чем в книге графа Толстого. Я не стану требовать от романа, писанного для эффекта, того, что требуется от истории; но так как этот роман выводит на сцену деятелей исторических, то я не могу не поставить его лицом к лицу с историею, добавив это сличение собственными воспоминаниями.

Никто из нас, современников столичного петербургского общества (1805–1812 г.), не узнает салона известной г-жи Шерер, фрейлины и приближенной императрицы Марии Федоровны, в том отношении, чтобы в нем собирался цвет столичного и дипломатического общества; и хотя можно угадывать обозначенное лицо, но мы не имеем право его называть. С юношеских лет моих, со вступления юнкером в гвардейскую артиллерию, до производства моего в офицеры в 1811 году и до выступления в поход в марте 1812 года, я жил у княгини В. В. Голицыной, супруги генерала-от-инфантерии князя С. Ф. Голицына, командовавшего тогда нашею обсервационною армиею в Галиции, с которыми родители мои были в близких сношениях. С нею же вместе жил сын ее князь Ф. С. Голицын, недавно женившийся на дочери князя Прозоровского. Этот дом был в постоянном общении со всею столичною аристократиею; почему я могу назвать все те дома, в которых сосредотачивалось высшее петербургское общество, и где в некоторых из них я сам был принят. Вот имена лиц: граф и графиня Строгоновы, графы Румянцевы – эти два дома преимущественно были посещаемы учеными и литераторами (графиня Строгонова перевела всю поэму Данте) – княгиня Екатерина Федоровна Долгорукая, княгиня Елена Никитична Вяземская, которой внучка очаровывала всех своею красотою, и куда очень часто ездил французский посланник граф Коленкур, вскоре отозванный и замененный графом Лористоном, князь и княгиня Кочубей, Наталья Кирилловна Загряжская, граф и графиня Литта, князь и княгиня Юсуповы, граф и графиня Гурьевы, граф и графиня Лаваль, князь и княгиня Ливен, граф Н. А. Толстой, Александр и Дмитрий Львовичи Нарышкины, Софья Петровна Тутолмина, Софья Петровна Свечина и другие, которых влияние можно было бы называть и перед которыми салон фрейлины Шерер делается темным уголком. Все эти дома отличались или тонкостью образования, или роскошью гостеприимства, и не думаю, чтобы в каком-нибудь из них называли Наполеона антихристом и тому подобное. Москву, в которой я был мельком перед походом, я не мог знать хорошо, и потому назову только моих родственников: семейство графа Бутурлина, имевшего огромную библиотеку, сгоревшую в Москве, семейство графа Мусина-Пушкина, Маргариты Александровны Волковой, С. С. Валуева, князя С. И. Гагарина, и прибавлю к ним дома С. С. Апраксина и графа Ростопчина. Салоны всех этих домов решительно не подходят к тем, которые описаны в романе графа Толстого.

Общество гвардейских офицеров (это был блестящий век гвардии) состояло, большей частью, из лиц старых дворянских фамилий, и отличалось как образованностью, так и утонченным воспитанием, и можно было правильно сказать, что у них только и слышно было: «Жомини да Жомини, а об водке ни пол слова». Этот стих партизана Давыдова, с которым я был довольно хорошо знаком, относился к гусарам, и таковыми они и были тогда: я говорю от 1809 до 1812 года и не думаю, чтобы четыре года тому назад, т. е. в 1805 году, когда я еще не был на службе, общество это было не то же самое. Конечно, были средь нас шалости, в некоторых и я участвовал, но подобная той, которая описана в романе графа Толстого (ч.1, стр. 43–48), есть совершенно исключительная и не могла произойти в хорошем обществе тогдашних гвардейских офицеров.

Относительно аустерлицкой кампании, – многие из моих товарищей участвовали как в этой, так и в прусской кампании, и от них я слышал много подробностей, тогда еще совсем свежих. Грустно для русского вспоминать об этой эпохе, но еще грустнее читать тот рассказ, который сделан искусным пером русского офицера-литератора. Лет тридцать тому назад, я плыл на одном пароходе с маршалом Мармоном из Линца в Вену; я с ним познакомился в 1835 году в Египте на кавалерийских маневрах, которые делал для него Мегмет-Али в виду пирамид, на самом поле битвы Бонапарта с мамелюками, где и сам маршал Мармон был действующим лицом. В этот раз мы проходили вдоль берегов Дуная мимо полей наших славных битв: Эмс, Амштеттен, Мельк, Креме, которых героями были Багратион, Милорадович и Дохтуров. Французский маршал указывал мне на некоторые пункты отчаянных битв, и называл ретираду Кутузова от Браунау и Кремса классически-геройскою. Таковою она считалась и у нас до романа графа Толстого. Говоря о самом аустерлицком сражении, которым с такою подробностью занялся граф Толстой, – маршал Мармон с увлечением восхвалял неимоверную стойкость наших войск до катастрофы, когда отступающий левый фланг погряз в полузамерзшем болоте, громимый французскою артиллериею.

Какое место можно дать фатализму или случаю, на котором граф Толстой основал военное искусство, если мы рассмотрим последовательно гениальное отступление Кутузова от Браунау до Брюна, когда он должен был постоянно бороться не только против несравненно сильнейшей армии знаменитого полководца, но и против бессмысленных повелений австрийского кригерата (не выполняя ни одного из них) и даже против измены? Ибо очевидно, что австрийцы после постыдной капитуляции Мака, хотели и нас уподобить себе, вовлекая в неминуемое поражение: они уже ясно видели свою погибель и всю тщетность своих усилий. Повелением Кутузову императора австрийского удерживать, во что бы то ни стало, переход через Инн и через Дунай у Кремса, они явно приносили русскую армию в жертву. Конечно, автора романа нельзя упрекнуть в том, чтобы он щадил австрийцев, но он мог бы в настоящем свете выставить искусство и геройство наших генералов. Не отступая от строгой исторической истины, всякий беспристрастный писатель отнесет всю неудачу кампании 1805 года к австрийцам. Если бы Мак с 70000 армией не положил оружия, если бы Мерфельдт и Ностиц не сделали почти того же самого, то даже без соединения с войсками эрцгерцогов успех кампании мог быть довольно верен под начальством такого вождя, каким был Кутузов. Герой романа Толстого, князь Болконский, присутствует почти во все время славной ретирады Кутузова от Браунау, и автор имел случай выказать подвиги нашей армии. Во всем романе графа Толстого князь Болконский гораздо умнее и Кутузова, и Багратиона, и всех наших генералов. Найдете ли вы там славную битву Багратиона и Милорадовича под Амштетеном, где эти два Суворовские генерала воодушевляли друг друга памятью Требии и Нови, и где Милорадович прозвал своих апшеронцев: «се sont des cranes (это краны)» (щеголяя французским языком, который он плохо знал)? Битва под Амштетеном останется в военной истории как одна из самых яростных, где русский штык истинно ознаменовал себя. Посмотрите же как граф Толстой отозвался о том: «Были дела при Ламбахе, Амштетене и Мельке; но, несмотря на храбрость и стойкость, признаваемые самим неприятелем, с которым дрались русские, последствием этих дел было только еще быстрейшее отступление» (1.221) – только что не сказано бегство! Но какое же это было отступление? Никакие силы французов не могли не только сломить, но даже и расстроить наш арьергард. Это отступление, по глубоко обдуманному плану, спасло всю армию и было доведено до конца с полным успехом через соединение с армией, шедшею из России до катастрофы аустерлицкой, где уже не Кутузов, а гофкригсрат и «гадкие проектеры», как говаривал Суворов, сделались главнокомандующими. Посмотрите же, с какою зато подробностью и как живописно описывает автор неурядицу при переходе через Энс, которая едва ли была такова. Отрядом командовал полковник граф Орурк, в то время отличный авангардный офицер. Неужели это он в лице бестолкового немца, который не знал и не понимал, что горючие вещества, положенные под мост, были для того приготовлены, чтобы зажечь этот мост? Не желая проникать в тайны сведений, которыми пользовался романист, я не считаю нужным останавливаться на этом эпизоде храбрых павлоградских гусар, который не совсем для них лестен; но вспомним о том критическом положении, в котором находился Кутузов, подходя к реке Энс, от которой неприятель хотел его отрезать. В самое то время, когда напирал на него всеми силами Наполеон, и когда Кутузов обеспечивал свой левый фланг австрийским корпусом Мерфельдта, этот корпус, только что спасенный от конечной гибели отрядом князя Багратиона и затем оставленный в Штейере, был атакован и оставил Штейер, открыв левый фланг Кутузова… Ав довершение всего, этот же корпус получил повеление отделиться от Кутузова и идти в Вену, оставив только отряд графа Ностица! Между тем Кутузов имел повеление австрийского императора держаться на Энсе. Разумеется, Кутузов не послушал и продолжал идти на соединение со второй нашей армией. Таким образом, после молодецкой битвы под Амштетеном, Кутузов дошел до переправы через Дунай у Кремса, которую ему также было велено защищать, тогда как корпус маршала Мортье перешел на левый берег Дуная, направляясь по той стороне на Креме в тыл Кутузову, а Наполеон со всей армией следовал по пятам Кутузова и припирал его с противной стороны к Дунаю. Кутузов быстрым переходом через Дунай у Кремса разрушил все замыслы Наполеона, и сверх того разбил маршала Мортье, посланного ему в тыл, заставя его поспешно, с остатками своего корпуса, едва спасшегося, перейти обратно за Дунай. Жаль, что князь Андрей Болконский находился во время этого кровопролитного боя при убитом в этом сражении австрийском генерале Шмите, а не возле Дохтурова или Милорадовича: иначе он мог бы рассказать подробнее, а не на полстраничке славный бой, которого не могла даже прекратить мрачная октябрьская ночь, когда не луна, а огни пушечных и ружейных выстрелов освещали ратующих в горных лесных дефилеях. Хотя автор называет наше сражение под Кремсом победою, но сарказмы дипломата Билибина в разговоре с князем Болконским приводит героя романа к тому, что он на слова дипломата: «при всем моем уважении к православному российскому воинству, я признаюсь, что наша победа не весьма победоносна», отделывается только шуточным ответом: «однако, все-таки мы можем сказать без хвастовства, что это немного получше Ульма! А на то, что отчего не захватили маршала в плен, и вместо того, чтоб придти к 7 часам утра, пришли к 7 часам вечера, не дает никакого ответа, тогда как этот ответ мог быть весьма короток и ясен: оттого, что австрийский генерал-квартирмейстер Шмит заверил Кутузова, что ему горные пути Кремса известны как своя комната, и что обход Газановой дивизии с тыла не представит никаких топографических затруднений. Нельзя было не поверить показаниям Шмита, облеченного неограниченною доверенностью австрийцев, тем более, что он сам взялся быть колонновожатым, а потом заплатил за это своей жизнью, меж тем как проводники Дохтурова завели его в непроходимые горы, покрытые лесами, где два человека с трудом могли идти рядом, и то встречая на каждом шагу препятствия»[1]. И мог бы также Болконский сказать Билибину на его слова: «Как же вы со всею массою своею обрушились на несчастного Мортье при одной дивизии», что только в том пункте, где был сам Мортье была одна дивизия, но что у него их было всего три: Газана, Дюпона и Дюмоисо, которые составляли целый корпус, и что не вся масса Кутузовской армии обрушилась на Мортье и что эта масса была не весьма велика.

После Кремского сражения, Кутузов, разрушая постоянно замыслы Наполеона, только что успокоенный несколько судьбою кампании и торжественно заверенный австрийским императором, что единственный переход через Дунай под Веной закрыт от неприятеля всеми силами не только его армии, но и всею силою народа, начинал обдумывать новое положение дел, как вдруг к нему пришло известие, что Венский мост отдан французам без боя и что Наполеон идет форсированными маршами перерезать ему соединение с армией Буксгевдена.

Не пора ли уже было, после такого гнусного события, разорвать все связи с австрийцами и решительно отозвать наши доблестные войска из среды срамного сборища таких полчищ, которые недостойны были носить шпаги на бедрах и ружья на раменах своих. «Эрцгерцог Карл ничего не делает, эрцгерцог Фердинанд покрывается позором!» сказал Билибин, и только ему за это спасибо Не свежа ли еще у нас была тогда поносная измена этих самых австрийцев великому Суворову? Не тут ли были еще тому свидетелями Багратион и Милорадович? Уроки истории ни к чему не послужили!.. Обман, по которому, говорят нам, князь Ауэрсберг отдал венский мост французам, слишком был глуп, чтобы можно было думать, что он ему поверил, но ему говорил Мюрат: «не имея более враждебных намерений против австрийцев, мы идем искать русских». Этот факт занесен в скрижали истории, и после того австрийский император не устыдился писать Кутузову: «Настают самые решительные минуты; намерение неприятеля очевидно: помешать соединению русских армий… он разделил армию на несколько частей, из коих одна, переправясь чрез Дунай в Вене, идет на вас. Самое лучшее было бы разбить его корпуса поодиночке, подобно тому, как вашим искусством и храбростью войск разбит Мортье!!!»

Каждый час промедления для Кутузова был уже пагубен, Наполеон, перейдя венский мост, со всею армиею следовал прямым путем на Цнайм, чтобы отрезать Кутузова от соединения с шедшею из России армиею. Дорога из Кремса соединялась с Цнаймскою у Гунтерсдорфа; с половины пути Кутузов отрядил уже князя Багратиона, дабы он усиленными маршами пройдя Гунтерсдорф, заградил бы путь неприятелю, пока вся армия не выйдет позади его на Цнаймскую дорогу. Авангард князя Багратиона, утомленный трудностями пути, состоял только из 4000 человек при одной батарее. (Леонид, также с 4000 союзных Греков и своих спартанцев, шел заградить дорогу Персам). Он был обречен почти на верную погибель; он должен был устоять против напора всей наполеоновской армии, пока Кутузов не выведет армию на путь соединения с Буксгевденом. Какая величественная картина, когда Кутузов, расставаясь с Багратионом, осенил его знамением креста. Подлинно крестный подвиг предстоял ему! От генерала до солдата – все это знали, и Багратион перед боем, в предварительном совещании со своими офицерами, подобно царю Спартанскому, прямо глядел в глаза смерти. Надобно вспомнить, что прикомандированный к Багратиону австрийский генерал граф Ностиц был поставлен им в авангарде с гессен-гомбургскими гусарами и с двумя казачьими полками в Голлабруне, а сам он занял в двух верстах оттуда позицию в Шенграбене; как вдруг, за несколько часов до боя, ему донесли, что Ностиц, переговоря с Мюратом, уверившим его, как и князя Ауэрсберга, что с австрийцами заключен отдельный мир, отступил со своими гусарами и открыл французам свободный путь к нападению на русских. Напрасно князь Багратион старался доказать Ностицу всю нелепость Мюратовых слов, ставя в пример поступок князя Ауэрсберга; Ностиц предпочел поверить Мюрату, и говорят, будто Багратион, плюнув, отворотился от него, взял своих казаков и, – велел готовиться к бою. Вслед за тем Мюрат повел свою атаку на Шенграбен, а вскоре Сульт, Ланн, Сюше, Вандам и Удино нахлынули на 4000 героев Багратиона. У них бы надобно было спросить дипломату Билибину, «рассматривая свои ногти», отчего они не раздавили Багратиона и не привели его пленником к Наполеону? Уступая с ожесточенным упорством против целой армии шаг за шагом каждую пядь земли обагренной кровью, давая беспрестанные отпоры многочисленной вражеской кавалерии, громимые несколькими батареями, имея против них только одну, которая зажгла Шенграбен и тем долго удерживала натиск неприятеля, редевшие беспрестанно ряды русских бойцов, сохраняя стройный порядок, медленно несли на плечах всю французскую армию, защищаясь как львы, до полуночи, к селению Гунтерсдорфу. Мрак ноябрьской ночи прикрывал происходившие в некоторых пунктах расстройства от сильной убыли, и прибывший на поле битвы сам Наполеон, видя бесполезность дальнейших усилий, велел прекратить ночную резню. Этой битвой князь Багратион воздвиг себе монумент, который сбережет навсегда военная история. В пылу боя, при неизменном хладнокровии, он своею распорядительностью умел всегда удержать своим присутствием стройное отступление, приготовляя заблаговременно прикрытие отступающим, и дать им время устроиться от понесенных потерь. Таким образом, проходя через Гунтерсдорф, где теснота улицы заграждала отступление, два батальона пехоты и казаки удерживали чрезмерный натиск на отступающих, которых осталось уже менее половины. Разверните теперь романический рассказ графа Толстого: он живописен, и так сказать пахнет порохом; но не прискорбно ли видеть, что такой отличный талант автора принял ложное направление? Узнаете ли в вы в этом рассказе славную личность Багратиона, как полководца? Вы тут видите в нем ничем не развлекаемого храбреца, объезжающего ряды войск под градом пуль, кивающего головой и говорящего: «Хорошо» на все делаемые ему донесения, хотя бы это было и нехорошо… И князь Болконский «к удивлению замечал, прислушиваясь к разговорам князя Багратиона с начальниками, что приказаний никаких отдаваемо не было, а что князь Багратион только старался делать вид, что все, что делалось по необходимости, случайности и воле частных начальников, что все это делалось хоть не по его приказанию, но согласно с его намерениями». Весь успех дня, по его мнению, выраженному им самому полководцу, принадлежал батарее капитана Тушина (которой действие, между прочим, мастерски описано), и князь Болконский вынужден был обратить внимание князя Багратиона на этого храброго батарейного командира, который даже не замечен князем Багратионом, не удостоившим его никаким «спасибо». Перед началом сражения, князь Болконский с батареи Тушина начертывал искусный план предстоящего сражения, и этим как бы намекается, что таким-то образом следовало бы действовать, если бы он был тут главнокомандующим, а не князь Багратион… И это очевидно, потому что впоследствии, ход сражения был не согласен с стратегическими соображениями Болконского, тем более, что князь Багратион, во время сражения, давал важнейшие поручения преимущественно своему личному адъютанту Жаркову, который оказывается трусом и не доезжает ни до одного из угрожаемых пунктов, не передавая таким образом приказания Багратиона.

Сколько вдохновительных строк могло бы излиться из под искуснейшего пера графа Толстого, если б он описал присоединение оставшихся из четырех тысяч двух тысяч героев Багратиона, прозванных даже австрийцами: «neldenschaar» (геройскими – нем.), когда Кутузов, принимая в свои объятия Багратиона, воскликнул: «О потере не спрашиваю: ты жив, для меня довольно!» Вот как выразился об этом граф Толстой: «На другой день французы не возобновляли нападения, и остаток Багратионова отряда присоединился к армии Кутузова».

Можно ли не возмутиться, читая историю этой кампании, что австрийский император послал вслед за сим Кутузову повеление, с его утомленною боями и форсированными маршами армиею остановиться, и до соединения с Буксгевденом дать сражение Наполеону! Понятно, с каким негодованием Кутузов отправил ему свой отрицательный, но, к сожалению, слишком учтивый ответ. «Австрийцы жаждали заключить мир и вели тайные переговоры, но, не могши склонить доблестного и пылкого императора Александра, они уже старались вовлечь в погибель русскую армию. И я верю тому, что доносил князь Долгорукий государю 6-го декабря 1805 года»[2].

Настает Аустерлиц… но я не хочу тут следовать за графом Толстым. Мое перо не будет растравлять раны русского сердца. Кутузов мог бы непритворно спать на военном совете перед Аустерлицом; он желал, может быть, тогда заснуть вечным сном. Но спал ли он от Браунау до Брюна? Мы можем смело сравнить это отступление с Ксенофонтовым от Тигра до Хрисополиса.

Граф Толстой только слегка коснулся кампании 1807 года; он привел скандалезное письмо Каменского к государю, ни слова не сказал о наших подвигах в блестящей для нас битве под Прейсиш-Эйлау, которой память у нас ознаменована особым орденом (орден этот остался едва ли не на одном генерал-адъютанте Граббе). Кому же вспомнить об Эйлау? Но зато подробно описал, как наша армия голодала в Пруссии, набег Денисова на провиант чужого полка, и проч., и проч.

Читая рассказ Толстого о Тильзитском свидании двух императоров, я припомнил то, что рассказал мне однажды князь Александр Николаевич Голицын о дерзости Наполеона. Оба императора представляли друг другу своих приближенных; когда дошла очередь до князя Голицына, Наполеон, в ту минуту, когда наш государь отклонился с какой-то речью в сторону, сказал князю Голицыну вполголоса: «N’est се pas, mon Prince, que vous etes en partie directeur de la conscience de Sa Majesté?» (He так ли, мой принц, что вы отчасти управляете совестью Его Величества? – Перевод с франц.) Голицын нашелся: «Sire, – отвечал он ему, – Vous oubliez sans doute que nous ne sommes pas des Catholiques Romains» (Сир, Вы, наверное, забыли, что мы не римские католики. – Перевод с франц.).

Вот и 1812 год. Ермолов начинает свои записки так: «Настал 1812, памятный каждому русскому тяжкими потерями, знаменитый блистательною славою в роды родов!» Посмотрим, какие эпизоды этой чудной народной эпопеи представил нам граф Толстой и как он их нам представил.

Начинаем с Вильны. Автор романа говорит: «Русский император более месяца жил уже в Вильне, делая смотры и маневры. Ничто не было готово для войны, которой все ожидали, и для приготовления к которой император приехал из Петербурга. Общего плана действий не было. Колебания о том, какой план из всех тех, которые предлагались, должен быть принят, еще более усилились…» Еще до выступления гвардии из Петербурга, мы, в начале марта все знали, что в виду необычайных приготовлений Наполеона, войска наши стянуты к границам, что мы готовимся предупредить его планы даже войною наступательною, и что огромные магазины устроены в Белостоке и в губерниях Гродненской и Виленской. Планы для предстоящей, почти неминуемой войны, давно уже обдумывались в Петербурге. Ложные слухи, которые искусно распустил Наполеон, будто бы главные силы его сосредотачиваются в Варшаве и что австрийская армия направится на нас из Галиции, были причиною того, что разобщили наши силы на три отдельные части: на первую Западную армию, вторую Западную и третью Обсервационную. Переход Наполеона с главными силами через Неман у Ковно (Каунаса – прим. ред.), меж тем как корпус Даву направлен был на Минск, против князя Багратиона, ясно обнаружил его намерение воспрепятствовать соединению наших армий. Первая Западная армия, на которую шел Наполеон с 220000 человек, состояла приблизительно от 110000 до 127000 человек, а вторая Западная, на которую шел Даву с 60000, считала не более 37000. Отступление обеих наших армий для соединения сделалось уже необходимостью, хотя Барклай решался принять сражение один и даже извещал о том Багратиона.

Граф Толстой говорит о девяти партиях, существовавших тогда, из которых четвертую можно назвать неслыханною, и во главе которой он ставит великого князя Константина, наследника-цесаревича и канцлера, графа Румянцова. Эта партия, как говорит романист, сильно распространившаяся в высших сферах армии, боялась Наполеона, видела в нем силу, в себе слабость и прямо высказывала это. Они говорили: «Ничего кроме горя, срама и погибели из всего этого не выйдет… одно, что нам остается умного сделать, это заключить мир и как можно скорее, пока не выгнали нас из Петербурга». Можно было безответственно называть и заставлять говорить по своему князя Андрея Болконского, Безухова или Ростова, но без положительных фактов ставить на сцену, как мы видели в первых томах, Кутузова, Багратиона, а теперь великого князя Константина Павловича, Румянцова и других, как мы увидим далее, едва ли позволительно какому бы то ни было талантливому автору. Можем заверить, что такой партии вовсе не существовало; то, что сказал император Александр в рескрипте, посланном из Петербурга к фельдмаршалу графу Салтыкову: «Я не положу оружия доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем» – было лозунгом России и армии от прапорщика до генерала. Эти самые слова поручено было Балашеву, отправленному государем с письмом к Наполеону, заявить ему.

Разговор Наполеона с Балашевым смешон: Наполеон является тут вполне как le bourgeois gentilhomme (мещанин во дворянстве) Мольера. То, что можно простить солдату Даву, то самое не извинительно в лице французского императора. В этом смысле и рассказывает Балашев свою поездку; но граф Толстой постарался, как кажется, выказать унижение, которому подверг себя Балашев. Автор даже усугубил грубость Даву, не упомянув, что французский маршал предоставил в его распоряжение свою квартиру, багаж и адъютанта. В разговоре с Наполеоном Балашев был менее находчив, чем князь Голицын в Тильзите, однако сказал гордому властелину Франции, что он может придти в Москву через Полтаву. Надобно заметить, что Наполеон с намерением замедлил принять Балашева, и поручил Даву найти предлог задержать его, чтобы не останавливать движений своих для разобщения наших армий. Великий князь Константин Павлович, о котором граф Толстой говорит, что он не мог забыть своего аустерлицкого разочарования, где он, как на смотр, выехал перед гвардиею в каске и колете, рассчитывая молодецки раздавить французов, попав неожиданно в первую линию, насилу ушел в общем смятении (что не совсем так: правда, он попал, но не неожиданно в первую линию, а по милости австрийцев, ибо великий князь должен был там найти уже князя Лихтенштейна, который пришел уже, как говорится, к шапочному разбору) – этот самый великий князь показал много стойкости: по его распоряжениям произведены были несколько блестящих атак, как пехотою, так и кавалериею. Под Аустерлицем он был совсем другим человеком, чем каким мы его видели при польском восстании в Варшаве… Но обращусь к своему предмету. Я сам был свидетелем, как, стоя с генералом Ермоловым на нашей батарее, в виду пылающего Смоленска, при постепенно умолкающих пушечных выстрелах, он громко, но несправедливо порицал Барклая, удаляющего его во второй раз из армии и не разрешающего удерживать неприятеля: «Он не хочет, чтоб я с вами служил, – говорил великий князь, – и разделял вашу славу и опасности». Кто знал канцлера Румянцева, тот также не вложит в его уста или в его мысли то, что высказал граф Толстой. Присутствие великого князя оказывалось вредным в главной квартире армии; он не только не был в главе той партии, о которой говорит граф Толстой, но находился в главе порицателей Барклая, который не мог устранить его от военных совещаний; а между тем великий князь, по своей неприязни к Барклаю, громко критиковал все его распоряжения и тем нарушал тайну военных советов. Надобно отдать справедливость Барклаю, что он нимало не придерживался немецкой партии, которая и тогда, как в 1805 году, едва не взяла верх в военных советах, куда Пфуль хотел ввести элементы гофкригерата. Нелегко было Барклаю от него избавиться, но бессмысленный Дрисский лагерь оказал ему эту услугу и похоронил Пфуля.

Описывая первые действия в эту кампанию павлоградских гусаров под Островной (хотя этот полк находился в это время в армии графа Тормасова, что можно видеть из сохранившихся расписаний и из реляции Тормасова), автор романа представляет нам разговор офицеров по случаю плученного известия из армии князя Багратиона, и, между прочим, об упорном бое у Салтановской плотины, где Раевский явил теплый подвиг патриотизма, который переходил тогда у нас в армии из уст в уста; когда Раевский, имея по сторонам своих двух, едва входивших в юношество, сыновей, вместе с генералом Васильчиковым, впереди Смоленского полка, под сильным картечным огнем воодушевлял свои геройские ряды собственным примером. Один из сыновей Раевского просил находившегося возле него прапорщика со знаменем передать ему знамя, и получил в ответ: «я сам умею умирать!» Многие офицеры и нижние чины, получив по две раны и перевязав их, опять шли на бой, как на пир. Посмотрите, как этот подвиг осмеян в романе графа Толстого. Нельзя не выписать цинических слов романиста: «во-первых, на плотине, которую атаковали, должна была быть такая путаница и теснота, что ежели Раевский и вывел сыновей, то это ни на кого не могло подействовать, кроме как человек на десять, которые были около его самого», – думал Ростов; остальные и не могли видеть, как и с кем Раевский шел по плотине. Но и те, которые видели это, не могли очень одушевиться, потому что, «что им было за дело до нежных чувств Раевского, когда тут было дело о собственной шкуре?» Заметьте: два генерала, Раевский и Васильчиков, со всеми офицерами своего штаба, спешившись с своих коней, идут в голове Смоленского полка, и никто этого не видит, и никого это не одушевляет, потому что «все думают о своей шкуре!»…

Распространяясь об ничтожной атаке павлоградцев (эту атаку надобно перевесть из сражения при Островне в сражение Тормасова при Городечне (за которую эскадронный командир Ростов, конечно по опечатке, награжден орденом св. Георгия 3-й степени), и коснувшись уже военных действий под Островною, не было ли естественнее русскому перу обрисовать молодецкие кавалерийские дела арьергарда графа Палена? Он закрывал опасное отступление 1-й армии среди белого дня в виду Наполеона, который принял это за перемену фронта, ибо, по дошедшим до него известиям, он был уверен, что мы готовимся принять генеральное сражение. И в самом деле, Барклай решился на то: все диспозиции были уже сделаны вдоль речки Лучесы. Слушая пушечные выстрелы сражающегося авангарда и глядя на застилаемый дымом горизонт, мы уже рассуждали с нашей батареи, поставленной на небольшом возвышении, как мы будем обстреливать наступающие на нас колонны и рассчитывали с нашими фейерверкерами по глазомеру, какой пункт удобен для дальней и какой для ближней картечи, как вдруг получили повеление сниматься с позиции. Помню наш ропот… мы не знали обстоятельств. Барклай, которого мы прозвали Фабием-Медлителем, своею решимостью принять перед Витебском генеральное сражение, имея 80000 против 150000, предводимых Наполеоном, не походил тогда на Фабия. Привезенные адъютантом князя Багратиона (князем Меншиковым) известия о неудаче его пройти через Могилев и о трудностях, которые ему предстоят для соединения с 1-ю армиею в Смоленске, решили главнокомандующего на отступление после собранного им военного совета. На этом совете Тучков 1-й предложил оставаться на позиции до вечера. «Кто же поручится в том, что мы еще до вечера не будем разбиты?» – возразил Ермолов. – «Разве Наполеон обязался оставить нас в покое до ночи?» Помню также, что отступление наше в виду французов было совершено в таком строгом порядке, как бы это было под Красным Селом. Через полчаса времени лесистое местоположение скрыло наше отступление от глаз неприятеля. Чтобы не выводить Наполеона из заблуждения, приказано было оставить наши бивуаки в том же виде, как они были, и поручено было казакам разложить на ночь костры, как бы вся армия тут находилась.

Опасение, чтобы Даву не занял Смоленск прежде Багратиона, ставила Барклая в необходимость поспешать к Смоленску форсированными маршами; он отрядил впереди себя корпус Дохтурова с гвардией, которому было предписано идти усиленными форсированными маршами, и, во что бы то ни стало, удерживать Смоленск до прихода Барклая. Наша легкая батарея была в авангарде Депрерадовича, и можно сказать, что мы, как было приказано, шли по суворовски. На привалах предпочитали часа два заснуть, а ели на марше. Мы пришли под Смоленск в глубокую темную ночь, и увидели по ту сторону Днепра огни бивуачных костров. Не зная, чьи это бивуаки, наших ли или неприятеля, нам не велено было раскладывать огней, хотя мы нуждались сварить кашу; немедленно были посланы казаки разведать истину. Часа через два возвратились наши разъезды с криками «ура!» Это был авангард князя Багратиона, и вмиг запылали костры, и началась ночная солдатская пирушка. Вскоре пришел весь корпус Дохтурова. На другой день к вечеру пришла и вся 1-я западная армия.

Можно ли читать без глубокого чувства оскорбления не только нам, знавшим Багратиона, да и тем, которые знают его геройский характер по истории, то, что позволил себе написать о нем граф Толстой? Всем известно, что Багратион считал себя вполне русским, и мог ли этот доблестный воин из нелюбви к Барклаю заслужить себе название изменника, избегая с умыслом, как то говорит граф Толстой, присоединиться с своей армией к Барклаю!.. Мог ли думать Багратион, что за все принесенные им жертвы отечеству своею кровью, геройский прах его будет потревожен таким неслыханным нареканием? Будем надеяться, что только в одном романе графа Толстого можем мы встретиться с подобными оценками мужей нашей отечественной славы и что наши молодые воины, руководясь светочем военных летописей, к которым мы их обращаем, будут с благоговением произносить такие имена, как Багратион.

Соединясь под Смоленском с армией Барклая, Багратион с ним искренно примирился, когда оба главнокомандующие выяснили друг другу причины своих действий и разномыслий… Характер князя Багратиона был слишком откровенный, а потому, объезжая вместе с Барклаем ряды его армии, которую тот ему представил, он бы не стал несколько раз протягивать ему руку в виду всего войска, чему я был самовидцем. Но вскоре после того они опять разладили. Багратион был (как я думаю) совершенно прав: это произошло за отмену наступательного движения к Рудне, когда Наполеон, находясь в Витебске, разобщил свои силы. И действительно, тогда все обещало нам успех. Мы подходили уже к Рудне, как вдруг движение было приостановлено, и, наконец, совсем отменено, несмотря на то, что даже действия уже были начаты. Платов разбил под Инковом кавалерийскую дивизию Себастиани, и если б Барклай не сделал бесполезной дневки и быстро направился на Витебск, то он напал бы на неприятеля совершенно врасплох. Самый добросовестный писатель о войне 1812 г. Шамбрэ говорит, что движение на Рудню было отлично обдумано, и обещало успех; но он же говорит, что корпуса, против которых предстояло Барклаю сражаться, были сильнее его, что успех не избавил бы его от своего противника, а неудача могла бы навлечь большие бедствия на Россию. Как бы то ни было, после этого Багратион, только под Бородиным, смертельно раненый, будучи свидетелем геройских подвигов Барклая во время битвы, в то время, как доктор Виллие перевязывал ему рану, увидев раненого Барклаева адъютанта Левенштерна, подозвал его к себе и поручил ему уверить Барклая в своем искреннем уважении[3].

А как же это, по словам романиста, «французы наткнулись на дивизию Неверовского», тогда как князь Багратион, немедленно отрядил дивизию Неверовского для наблюдения пути от Орши в Смоленск?… Французы не могли не наткнуться на Неверовского. И кто же на него наткнулся? Мюрат с кавалерийскими корпусами Груши, Нансути и Монбрена и наступающие вслед за ними пехотные колонны корпуса маршала Нея.

Конечно, романист не историк, и может приводить только те обстоятельства, которые касаются его героев; вероятно оттого он ни слова не сказал о славных для русского оружия битвах графа Витгенштейна, о его победе под Клястицами, о победах под Кобриным и Городечною Тормасова, и даже о поражении генерала Себастиани казацкими полками атамана Платова при Молевом Болоте у Никова. А это сражение входит уже в круг военных действий около Смоленска и автор очерчивает общий ход дел кампании, даже говорит о сражении на Салтановской плотине… Как же, назвав Неверовского, он не нашел ничего сказать другого, как то, что мы привели? Подвиг Неверовского всеми военными писателями, как нашими, так и иностранными, ставится как блистательный и достопамятный пример превосходства хорошо обученной пехоты, предводимой искусным начальником; это говорит и Шамбрэ, прибавляя, что все усиленные атаки французской кавалерии (которых было сорок) остались тщетными. Я помню с каким энтузиазмом мы смотрели на Неверовского и на остаток его молодецкой дивизии, присоединившейся к армии.

Коснувшись Смоленска, мы остановились покуда на этом предмете. Из всех обстоятельств видно, что план действий Барклая был им уже обдуман и решен, и что те же причины, по которым он отменил наступление к Рудне; заставили его не отстаивать Смоленска. Барклай, не считая еще армию Наполеона достаточно ослабленной, руководствовался правилом: не делать того, что желает противник, т. е. до поры до времени не вступать в генеральное сражение, которого так добивался Наполеон. Один только граф Толстой говорит, будто Наполеон очень лениво искал сражения – зато его статья об этом предмете походит на шутку. Он говорит, между прочим, что «в исторических сочинениях о 1812 годе, авторы-французы очень любят говорить о том, как Наполеон чувствовал опасность растяжения своей линии, как он искал сражения, как маршалы его советовали ему остановиться в Смоленске» и проч. Итак мы должны верить, что граф Толстой гораздо лучше, чем французские исторические писатели и маршалы, знает, чего хотел и что думал Наполеон. Граф Сегюр оставил нам весьма любопытный рассказ совещания Наполеона в Смоленске с маршалом Бертье, с генералами Мутоном, Коленкуром, Дюроком и министром статс-секретарем Дарю. Когда они отклоняли его идти далее Смоленска, он воскликнул: «Я сам не раз говорил, что война с Испанией и с Россией как две язвы точат Францию, я сам желаю мира, но чтобы подписать мир надобно быть двум, а я один!..» Это был уже крик отчаяния! Граф Толстой говорит нам, будто «Наполеон начал войну с Россией потому, что не мог не приехать в Дрезден, не мог не отуманиться почестями, не мог не надеть польского мундира, не поддаться предприимчивому впечатлению июньского утра, не мог воздержаться от гнева на Куракина и Балашева. Александр отказался от всех переговоров, потому что лично чувствовал себя оскорбленным. Барклай старался наилучшим образом управлять армией для того, чтобы исполнить свой долг и заслужить славу великого полководца. Ростов поскакал в атаку на французов потому, что не мог удержаться от желания проскакаться по вольному полю…» Но мы удержимся оценивать подобные рассуждения, которыми преисполнен роман графа Толстого по которым и Юлий Цезарь, и Наполеон, и Суворов, и все полководцы обязаны своими победами впечатлениям хорошей или дурной погоды, или, как Ростов, желанием поратовать по избранному им полю!..

Какие вдохновительные картины для пера писателя и для кисти художника представляют нам даже официальные реляции о геройских битвах под стенами Смоленска: Раевского, Дохтурова, Паскевича, Неверовского, этих Аяксов, Ахиллесов, Диомедов, Гекторов нашей армии, на которые мы с завистью глядели с противоположного берега Днепра, и куда мы иногда урывались, чтобы познакомиться со свистом пуль и ядер, и с молодечеством наших воинов… А эта процессия, накануне праздника Преображения Господня с иконой Смоленской Божией Матери, несомая с фонарями, под громом борющейся артиллерии, при свете пылающего Смоленска, иконы, нашедшей себе убежище в зарядном ящике батарейной роты полковника Глухова, и которая с того времени сопутствовала нашей армии во всю кампанию до возврата ее опять в свою святыню, но уже по трупам разгромленных ею врагов… Наполеон в своем 13 бюллетене написал следующие зверские строки, достойные Аттилы; «Au milieu d’une bellenuit d’aout, Smolensk offrait aux yeux des Francais le spectacle qu’offre aux habitants de Naples une eruption du Vesuve». (В середине августа Смоленск предстал перед глазами французов зрелищем, которое предлагает жителям Неаполя извержение Везувия. – франц.)

Какие животрепещущие эпизоды представляются нам в боковом движении Барклаевой армии вдоль правого берега Днепра, для выхода на большую московскую дорогу, для соединения с геройской армией, подвизавшеюся под стенами Смоленска. Кто мог забыть из нас, очевидцев, которых осталось уже так мало, этот опасный марш армии в мрачную ночь по проселочной дороге, с артиллерией, от Смоленска к Соловьевой переправе, куда шел Багратион левым берегом Днепра?… Барклай выбрал ночь и проселочные дороги (тогда как большая дорога шла частью вдоль Днепра), для того, чтобы скрыть свое движение, а гениальный Наполеон, очарованный вступлением в разрушенный Смоленск, который не был взят, но оставлен нами, выпустил из виду и Багратиона, и Барклая, которого мог бы отрезать от 2-й армии, выйдя прежде его на московскую дорогу, опрокинув слабый арьергард Багратиона, охранявший этот путь со смоленской дороги. И даже арьергард, по недоразумению, снялся с позиции прежде, чем пришел к нему на смену отряд 1 – й армии. В этот знаменитый день Тучков 3-й оказал обеим армиям незабвенную услугу. Выйдя на большую дорогу и узнав, что арьергард князя Багратиона, под командою князя Горчакова, сошел со смоленской дороги, соединяющейся с московской, и что ежеминутно может показаться на ней ничем не удерживаемый неприятель, идущий на перерез Барклаю, он своротил с московской дороги, и вместо того, чтобы по назначению идти вперед, обратился назад по смоленской дороге. Действительно, вскоре открыв передовую цепь корпуса маршала Жюно, он приготовился к бою на искусно выбранной позиции. Всем известно упорное сражение, начавшееся с отряда Тучкова 3-го у Валутиной горы и кончившееся при Лубине, когда со стороны неприятеля к корпусу Жюно присоединились Ней, Мюрат и дивизия корпуса Даву, а к Тучкову 3-му, геройски отстоявшему все первые напоры неприятеля с 5000 против 20000, – корпуса Тучкова 1-го, Уварова и графа Остермана. В то время Наполеон прохлаждался в Смоленске, и только на другой день приехал в карете полюбоваться покрытым трупами 6000 французов полем сражения, и излил гнев на Жюно, хотя другие маршалы присылали ему сказать с поля сражения, что оно принимает более и более важные размеры. Меж тем Барклай, прибывший в самом начале сражения, достиг своей цели, и обе армии опять пошли рука в руку по дороге к Дорогобужу. Идя всю ночь с 6-го на 7-е августа проселочной дорогой, исправляя мосты, вытаскивая из грязи завязавшую артиллерию, мы рано поутру начали уже слышать вправо от нас пушечные выстрелы, более и более учащавшиеся, то ближе, то дальше от нас, по мере сближения дорог. Мы чувствовали всю опасность нашего положения, если бы войска Тучкова и пришедшие к нему на помощь не восторжествовали над усилиями неприятеля.

Известно, что храбрый генерал Тучков, в конце Дубинского сражения, израненный попался в плен, был принят Наполеоном и имел с ним разговор. Прием, сделанный Тучкову, был уже совсем не тот, каков был сделан Балашеву и фанфаронство Наполеона значительно упало. Он почувствовал, что он в России, а не в Польше; от Вильны до Смоленска русский штык успел уже разгуляться в его рядах, тут уже были одни русские, без любезных союзников наших австрийцев. Тут он уже сам предлагает заключить мир… Замечательны его слова: «Скоро ли вы дадите сражение, или будете все отступать?»

Мы не ставили бы на вид автору романа главные военные эпизоды нашей славной войны 1812 года, если бы он не выходил из рамки романа, не вставлял в нее военные эпизоды, облекая их стратегическими рассуждениями, рисуя боевые диспозиции, и даже планы баталий, давая всему этому характер исторический, и тем вводя невольно в заблуждение, конечно не военных, а общество гражданское, гораздо более многочисленное и которому, не менее как и военным дорога слава нашей армии. Но какое сословие пощажено в романе графа Толстого? Мы видели, как он обрисовал наших полководцев и нашу армию; посмотрите теперь, что такое у него наши дворяне, купечество и наши крестьяне. Прочтите, как он описывает дворянское и купеческое собрание в Москве при встрече государя, прибывшего из Смоленска с воззванием к своему народу. Эти сословия в романе графа Толстого суть не иное что, как Панургово стадо, где по мановению Ростопчина, плешивые вельможи-старики и беззубые сенаторы, проводившие жизнь с шутами и за бостоном, поддакивали и подписывали все, что им укажут. Не одно симбирское дворянство, а дворянство всей России исполнило не на словах, а на деле то, что было им определено: «Внимая гласу Монаршего воззвания по случаю нашествия на отечество наше неприятелей, дворянство единогласно изъявило желание, оставя жен и детей своих, перепоясаться всем до единого и идти защищать веру, царя и домы, не щадя живота своего». Еще остались дети тех плешивых стариков-вельмож и беззубых сенаторов, которые так же теперь беззубые и плешивые, но которые помнят, как их отцы и матери посылали их еще юношами одного на смену другого, когда первый возвращался на костылях или совсем не возвращался, положив свои кости на поле битвы, и как их отцы, хотя плешивые, но помнившие Румянцева и Суворова, сами становились во главе ополчений. Их имена остались еще и останутся в наших летописях в укор их насмешникам[4]. Там можно также прочесть, что делали тогда толстые откутцики и узкобородые с желтым лицом головы, кричавшие: и жизнь, и имущество возьми Ваше Величество!

В романе графа Толстого, при описании осады Смоленска является очень симпатичное лицо Алпатыча; но жаль, что при этом случае не нашлось слов у автора, с тем же талантом, с каким описаны им патетические сцены в Лысых Горах, противопоставить бунту в селе Богучарове (который, если это не вымысел, едва ли не есть случай единственный), подвиг самоотвержения всех сословий Смолян, на которых преимущественно обрушились внезапно все тяготы войны. Высокий подвиг Энгельгардта и Шубина, которые были расстреляны французами у Малоховских ворот во рву за то, что не хотели принять у них административную должность и сделать воззвание своим крестьянам, чтобы те повиновались чуждой власти, мог бы украсить патриотический роман. Этот высокий подвиг смоленских дворян, в то время переходивший из уст в уста, пройден молчанием; однако он не забыт у Смолян, поставивших Энгельгардту и Шубину памятники на том самом месте, где они расстреляны.

Картины пожара и разрушения Смоленска, и геройских битв наших войск под стенами его, глубоко напечатались в нашем воображении и следовали за нами во время медленного отступления нашего к Дорогобужу. От всего этого у нас накипело на сердце какое-то ожесточение против делаемых распоряжений, и это ожесточение беспрестанно усугублялось, особенно при виде длинных обозов несчастных жителей Смоленска и окрестных сел с женами и грудными детьми. Хотя обозы часто загораживали путь войску, но оно, обыкновенно нетерпеливое в таких случаях, тут с особенным уважением раздвигалось перед ними, даже артиллерия принимала в стороны, и солдаты пособляли выпроваживать крестьянские телеги. Часто подходили солдаты к верстам, читая на них: от Москвы 310 или столько-то верст, и уже чего тут не говорили!.. Это было замечено, и версты были заранее свозимы с дороги.

Отступление нашей армии подобилось тогда отступлению льва перед неодолимою силою, но готовящегося и выискивающего только минуту, чтобы ринуться на врага. Сначала Платов, потом Багговут и Коновницын своими арьергардами держали в почтении наступающего неприятеля, меж тем как делались распоряжения к приисканию удобной позиции для общей битвы, которая сделалась уже необходимостью. Ропот утихал, потому что все видели и чувствовали, что настают торжественные дни кровавой развязки и отмщения. А граф Толстой спрашивает: для чего было дано Бородинское сражение? – и говорит, что оно ни для французов, ни для русских не имело смысла!

Все позиции: при Дорогобуже, при Вязьме, при Цареве-Займище, которые были попеременно избираемы, были отвергаемы, как бы недостойные готовящейся гигантской битвы! По оставлении нами Вязьмы, город был зажжен со всех концов самими жителями, которые присоединились к армии, как бы поощряя ее на мщение; но оно уже было готово в сердце каждого солдата: поощрение было не нужно.

В Царево-Займище прибыл Кутузов и принял главное начальство над армиями. И это уже в 147 верстах от Москвы!.. Мы опять имеем перед глазами нашего знаменитого Ксенофонта, и с ним опять Багратион, Дохтуров, тут же и наш истинный Фабий, Барклай, понесший столько язвительных укоров от армии, тот, с которым эта армия должна была через несколько дней торжественно примириться на славных полях Бородина. Сохранилась легенда – мы, гвардейцы, этого не видели, а нам тогда рассказывали – будто бы в то время, когда Кутузов объезжал армию, орел пролетел над его головою, и что когда ему это заметили, он снял свою фуражку при заявленном ему победном предзнаменовании.

Граф Толстой рассказывает нам, как князь Кутузов, принимая в Цареве-Займище армию, был более занят чтением романа г-жи Жанлис «Le Chevaliers du Cygne», чем докладом дежурного генерала. Всякий, кто помнит Кутузова, знает, что он, вышедши из школы Суворова, любил принимать его замашки и странности, не только перед солдатами, но и перед своими окружающими. Конечно, тот, кто сообщил графу Толстому этот пикантный анекдот, буде он достоверен, либо не знал, либо не понимал Кутузова. И есть ли малое вероятие, чтобы Кутузов, ехавший прямо из Петербурга, напутствуемый своим монархом, всем населением столицы, а в продолжение пути всем народом, когда уже неприятель проник в сердце России, а он, с прибытием в Царево-Займище, видя перед собою все армии Наполеона и находясь накануне решительной, ужасной битвы, имел бы место и время не только читать, но и думать о романе г-жи Жанлис, с которым он попал в роман графа Толстого?!! Тут же мы видим нашего знаменитого партизана Дениса Давыдова, которого мы долго не хотели узнавать в старом, усатом, пьяном лице буяна Денисова. Могу заверить графа Толстого, что Денис Давыдов, которого я хорошо знал, хотя и был усат, но был тогда в цвете возмужалых лет, и что лицо его было не старое, не пьяное, и что он всегда принадлежал к кругу высшего общества.

Кутузов осматривал вместе с Барклаем позицию при Цареве– Займище, но по общем обсуждении с другими генералами, снялся с этой позиции, и, пройдя Колоцкий монастырь, 22-го августа стал на полях Бородина… Мы почувствовали, что мы, наконец, стоим…

Войска, по мере того, как подходили, выстраивались на предварительно назначенных им местах, и когда мы подошли, уже почти на всех гребнях возвышенной площади этой местности сверкала сталь штыков и медь орудий и разносились слитые голоса полчищ и ржание коней. Мы не имели времени оглядеться в первый день, усталые от похода и занятые размещением орудий, коновязи, обоза и, наконец, своим бивуаком[5]; нам казалось, что мы пришли как бы на стоянку. И подлинно: для скольких тысяч из нас это место сделалось вечною стоянкою.

На другой день мы имели возможность ознакомиться с местностью; она была живописна. Я выезжал сначала на ближнее возвышение, где стояла срытая деревня Горки; там было уже сделано полевое укрепление, в которое становилась часть батарейной роты знакомого нам полковника Дитрихса, а влево от нее рисовался курган, образовавший центр позиции. С возвышения Горок развертывался вид на всю позицию, вдоль которой у подошвы холмов просвечивала речка Колоча; виден был и мост через нее, ведущий к селу Бородину, за которым в конце горизонта высился Колоцкий монастырь. Следуя вдоль высот вправо от Горок, тянулся наш правый фланг к невидной отсюда Москве-реке, которой название неожиданно и грустно меня поразило: все как-то не верилось, что мы так близки к Москве.

Влево от Горок начиналась центральная наша позиция до оврага деревни Семеновской, откуда начинался наш левый фланг, упиравшийся в редут, сооруженный до нашего прихода на срытой деревне Шевардино, за которой виднелся лес. Этот редут отделялся сзади глубокою лощиною от возвышенной местности, на которой стояла деревня Семеновская; это был передовой пост нашего левого фланга, которого позиция была видимо слабее не только правого фланга, самого сильного по крутизне доступов к нему, но и центра, и он мог быть обойден через прилегающий к Шевардинскому редуту лес, сквозь который пролегала старая смоленская дорога, охраняемая у деревни Утицы корпусом Тучкова 1-го. Такова была первоначальная наша диспозиция. Впоследствии Ермолов разъяснил генералу Ратчу, что наша боевая линия должна составлять прямую линию, почти параллельную течению речки Колочи[6]; но Ермолов пишет в своих записках, что Кутузов, обозревая позицию, приказал отслонить от редута правое крыло так, чтобы глубокая лощина пролегала перед его фронтом. Должно заметить, что эта глубокая лощина представляла большие неудобства для сообщений на левом фланге и что сделанною переменою конечность линии избегала внезапных атак скрывающегося в лесу неприятеля, устраняла возможность быть обойденной, и, что особенно важно, – сближала сообщения князя Багратиона с Тучковым, которые могли помогать один другому, что и действительно произошло, как увидим; но эта же самая перемена, перегнув нашу линию, конечно, дала неприятелю выгоду продольных выстрелов, и мы на себе это испытали Я был и на центральном кургане, который считался ключом позиции; но на нем еще не были тогда поставлены орудия, ибо земляные укрепления не были еще кончены, и там кипела работа с помощью ополченцев. Необыкновенное оживление проявлялось как бы перед большим праздником во всех рядах войск. В пехоте чистили ружья, обновляли кремни; в кавалерии холили лошадей, осматривали подпруги, точили сабли; в артиллерии тоже холение лошадей, обновление постромок, смазка колес, осмотр орудий, протравка запалов, приемка снарядов – все предвещало конец давним ожиданиям армии!

Настало 24-е число. Уже часу в четвертом пополудни слышны были как бы дальние громовые раскаты – это были пушечные разговоры за Колоцким монастырем нашего арьергарда, под командою Коновницына, с французскою армиею, наваливавшеюся на него. Все позиции наши на правом фланге и в центре были уже заняты; но полевые укрепления не были еще везде докончены, особенно на левом фланге, всего более угрожаемом, и который по этому самому, как всегда делалось, был поручен князю Багратиону. Там и дислокация войск еще не была кончена. Затихший сначала гул пушечных выстрелов к вечеру возобновился в отдельных пунктах, и вслед за тем можно было уже различать дробные перекаты ружейной пальбы и дымные клубы. Вскоре неприятель был почти перед нами, направляясь к Шевардинскому редуту, которого оборона была поручена князю Горчакову: у него были дивизии Неверовского и Паскевича. Бой под Шевардиным, происходивший уже в виду нашей позиции, был вызван тем, что неприятель, заметив наши передвижения, хотел им воспрепятствовать. Этот бой принял значительные размеры; у нас не ожидали столь скорого напора французской армии. Надобно было отстаивать редут, пока диспозиция нашего левого фланга, у деревни Семеновской будет приведена к окончанию. Редут, несколько раз штурмованный французами и отбиваемый, был отдан французам только с наступившей темной ночью. Урон с обеих сторон был значительный.; мы обменялись с неприятелем несколькими пушками. Нельзя не пожалеть, что редут был защищаем долее, чем это требовалось, ибо он сделался уже, как сказал Ермолов, совершенно для нас бесполезным после изменения нашей позиции и после того, как дислокация войск на левом фланге была приведена к окончанию, и также потому, что он находился от нас далее пушечного выстрела. Редут не был взят и остался за нами, но главнокомандующий велел его покинуть. После этого кровавого вечера, огни бивуаков показали нам на противоположной стороне длинный ряд прибывших французских полчищ.

Я пробрался в этот вечер в орудийную роту графа Аракчеева, которою командовал полковник Роман Максимович Таубе. Он был ко мне особенно добр, и я, думая, что мы находимся накануне битвы, нес ему подарок: он заметил у меня отличную булатную саблю, которую мне подарил мой отец вместе с ятаганом, полученные им от генерал-от-инфантерии князя Сергея Федоровича Голицына из отбитых у турок под Мачином. Таубе давно упрашивал меня уступить ему саблю, говоря: «Ты, мой друг, командуешь двумя орудиями, а у меня их двенадцать; я верхом, а ты пеший; ты можешь и со шпаженкой управиться, да к тому же у тебя ятаган». Таубе, израненный ветеран, украшенный георгиевским крестом уже за прусскую кампанию, очень был тронут моим подарком. Тут собрались за чаем все офицеры батареи. Тут нельзя не вспомнить одного обстоятельства: кажется, Глудов, обратясь к Павлову, который был его земляк, сказал: «А что, любезный друг, если нас завтра ранят, а не убьют, то мы отдохнем в деревне твоей матушки?» «Так, мой любезный, – отвечал Павлов, – ты, может быть, отдохнешь там, а я здесь!» Так и случилось. Когда я прощался с ними, при неумолкаемых выстрелах у Шевардина – с последним на веки – Таубе вынул свои часы и сказал мне: «Не знаю чьи часы лучше, твои или мои; но я хочу с тобою обменяться, чтобы ты имел у себя память обо мне – только я не могу расстаться с цепочкой». Надобно сказать, что у него на этой цепочке висела обделанная в золотую печать, вынутая из его тела фридландская пуля; отцепляя цепочку он прибавил: «Я никогда не выходил цел из дела»… Обменявшись часами и нежно обнявшись с ним и с другими моими товарищами, я возвратился на свои бивуаки во 2-ю легкую роту. Я нашел у нас в гостях капитана Вельяминова и штабс-капитана Ладыгина, которые только что возвратились со Столыпиным из-под Шевардина. Они были в стрелковой цепи и рассказывали про ловкость французских стрелков, которые перестреливаясь, находились в беспрерывном движении, не представляя собою цели неприятелю. Ладыгин, Столыпин и Таубе были моими пестунами.

Прочитав живые и увлекательные страницы генерала Ратча о действиях нашей гвардейской артиллерии, я беру у него приведенный им совет Фридриха Великого: «aimez les details (любите детали – фр.)», будучи уверен, что меня никто не упрекнет за то, что я, при разборе романа графа Толстого увлекся в лишние подробности, невольно пробудившиеся во мне при воспоминании о славных днях нашей армии.

Вопреки моим ожиданиям, следующий день 25-го августа прошел миролюбиво для обеих армий; но нас придвинули еще ближе к боевой линии. Хотя мы составляли третью линию, однако мы знали, что уже находимся под выстрелами.

Глубоко трогательное зрелище происходило в этот день, когда образ Смоленской Божией Матери, при церковном шествии и с молебным пением, был обнесен по рядам армии в сопровождении нескольких взводов пехоты, с киверами в руках и с ружьями «на молитву». Теплое религиозное чувство привело в движение все войско; толпы солдат и ратников повергались на землю и беспрестанно преграждали торжественное шествие: все желали, хотя коснуться иконы; они с жадностью прислушивались к молебному пению, которое для многих из них делалось панихидою, – они это знали, и на многих ратниках, у которых на шапках сияли кресты, были надеты белые рубашки. Вся наша армия походила тогда на армию крестоносцев, и, конечно, наши противники были не лучше мусульман: те призывали Аллаха, а у французов имя Божие едва ли было у кого на устах. Кутузов помолился перед иконою и объехал всю армию, громко приветствуемый ею.

Я был послан в этот день для ознакомления с местностью наших парков и ординарцем для принятия приказаний начальника всей артиллерии, графа Кутайсова. Вот что велел он мне уже вечером, передать моим товарищам: «Подтвердите от меня во всех ротах, чтобы они с позиций не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки; сказать командирам и всем гг. офицерам, что, только отважно дерясь на самом близком картечном выстреле, можно достигнуть того, чтобы неприятелю не уступить ни шагу нашей позиции; артиллерия должна жертвовать собою. Пусть возьмут вас с орудиями, но последний картечный выстрел выпустите в упор. Если б за всем этим батарея и была взята, хотя можно почти поручиться, что она уже вполне искупила потерю орудий». Эти знаменательные слова графа Кутайсова сделались его духовным завещанием артиллерии, и, конечно, его приказания были на следующий день буквально исполнены.

Мы поздно полегли спать, не раздеваясь, не помышляя, что несколько сот жерл неприятельских орудий смотрят уже на нас с противной стороны, ожидая рассвета. Ночь была свежая и ясная. Самый крепкий и приятный сон наш на заре был внезапно прерван ружейными перекатами: это была атака на гвардейских егерей в Бородине, и почти вслед за тем заревела артиллерия и слилась в один громовой гул. «Становись!» – раздалось по рядам… Быстро припряжены были лошади к орудиям и зарядным ящикам. Несколько ядер с визгом шмыгнули уже мимо нас; не смотря на то, чайник кипел, и нам, уже стоявшим в строю, поднесли несколько стаканов чаю с ржаными сухарями. Солдаты тоже что-то закусывали, а стоявший возле меня бомбардир наливал в крышку своей манерки обычную порцию водки; увидав, что я на него смотрю, он сказал: «Извините, ваше благородие, день долог, и, конечно, до ночи мы ничего не перекусим».

К нам примыкал Преображенский полк; несколько офицеров этого полка собрались вместе с нами впереди нашей батареи, рассуждая о начавшейся битве. Свист ядер учащался, и мы, т. е. новички, отвесили им несколько поклонов, чему подражали и некоторые солдаты; но видя, что учтивость наша ни к чему не ведет и, получив замечание старых бойцов «не кланяться», сделались уже горды. Разговоры наши заметно были серьезны; всякий чувствовал, что он стоит на рубеже вечности. Я заметил, что даже наши ретивые кони, которые сначала при свисте ядер ржали и рвались, вскоре сделались смирны, как ягнята. Завидя медленно катящееся к нам ядро, я рассеянно хотел его толкнуть ногой, как вдруг кто-то порывисто отдернул меня назад: это был капитан Преображенского полка граф Полиньяк, мой петербургский знакомец: «Что вы делаете, – воскликнул он, – как же вы, артиллерист, забываете, что даже такие ядра, по закону вращения около своей оси, не теряют своей силы; оно могло оторвать вам ногу!» Я нежно поблагодарил его за урок. Преображенцы вскоре нас оставили; у них уже начались некоторые кровавые сцены. Мы узнали, что полковник Баранцев, который часто утешал нас своею гитарою, наигрывая своего сочинения романс:

Девицы, если не хотите,

Подвергнуться любви бедам

бывший тогда в большом ходу, объезжая свой батальон был перерван ядром. Мы разместились по орудиям. Первою жертвою в моем взводе (я командовал 11-ми 12-м орудиями) была ящичная лошадь. Медленно текли часы, особенно при свисте ядер; я прилег на свое фланговое 12-е орудие, как вдруг хлопнуло ядро в стоявший передо мною зарядный ящик, который загорелся, и шарахнулись, было, лошади. «Граната», – сказал кто-то, и люди раздвинулись. Я был уже на ногах: «Эх, братцы, если бы это была граната…» Один из бомбардиров не дал мне договорить, и, опередив меня, смело подбежал к ящику: «Господи благослови, – сказал он и быстро вскрыл крышку ящика, – холодное ядро, ваше благородие!., повредило сверху гнёзда да и засело», – говорил он, перерываясь. Я потрепал его по плечу. Когда стоишь без дела, каждое пустое обстоятельство обращает на себя внимание. В самое это время бежала на батарею разнузданная отличных статей лошадь. «Позвольте перехватить, ваше благородие, для ящика», – сказал кто-то; но лошадь сама приближалась; находка была невелика: у бедной лошади сорвана была оконечность морды, и кровь капала из нее. Остановясь возле лошадей, она жалостно глядела на нас, как бы прося помощи.

Никто еще из людей моего взвода не был тронут; не знаю, что происходило у других: мы заняли широкие дистанции, чтобы давать менее добычи неприятельским ядрам, и каждый у себя хозяйничал.

Пока у нас происходили подобные безделки, бой кипел уже во всем разгаре против нас в центре, а еще более на левом фланге; но клубы и занавесы дыма, из-за которого сверкали пушечные огни, или чернели колонны, как пятна на солнце, закрыли от нас все. А что может видеть фронтовой офицер, кроме того, что у него делается на глазах? Первая из рот гвардейской артиллерии, которую двинули из нашей 3-й линии в дело, была батарейная рота графа Аракчеева, которою командовал мой друг барон Таубе. Вот что тогда делалось:

На пространстве не более двух верст от Горок до Семеновского, под покровительством 300 орудий, наваливала французская армия одновременно на всю нашу линию, но приметно стягиваясь на наш левый фланг, который был предметом всех усилий неприятеля. Самый сильный удар обрушился на князя Багратиона, на его дивизии графа Воронцова и Неверовского. Весь корпус маршала Даву, потом корпуса маршалов Нея и Жюно, подкрепленные артиллериею, сверх тех орудий, которые были на позиции, рвались отчаянно овладеть флешами. В это время 1-я легкая батарея гвардейской конной артиллерии капитана Захарова, завидя выходящий из-за Утицкого леса корпус маршала Жюно, быстро понеслась на него. Вся голова неприятельской колонны была в полном смысле положена на месте под его картечными выстрелами, тем он и дал случай нашим кирасирам произвести блестящую атаку и отбить несколько орудий. Храбрый Захаров был убит. Беспрестанно подкрепляемые французы ворвались, наконец, в одну из флешей, но не могли в ней удержаться и были выбиты штыками Воронцова и Неверовского. Ней и Жюно отчаянно возобновили атаку и завладели флешами. В тот критический момент, Барклай, который, везде присутствовал, где была наибольшая опасность, выслал к Багратиону три полка 1-й кирасирской дивизии и полки Измайловский, и Литовский, и две батарейные роты гвардейской артиллерии Его Высочества и графа Аракчеева, а князь Багратион прежде того успел призвать к себе из корпуса Тучкова дивизию Коновницына и сам двинулся атаковать. Флеши были отбиты, но тут легли, совершив геройские подвиги: Князь Кантакузен, полковники Манактин и Буксгевден, генерал-майор Тучков 4-й со знаменем в руке, впереди Ревельского полка, и ранены: граф Воронцов, которого почти вся дивизия погреблась во флешах, князь Горчаков и принц Карл Мекленбургский; у французов – три дивизионные начальника: Компан, Дезе и Рапп, выбыли из строя. В это время Ней послал к Наполеону сказать, что теперь уже не он, а Багратион его атакует, и что нельзя терять ни минуты. Жертвы, понесенные французами при первых атаках нашего левого фланга, были уже так огромны, и число убитых лучших из генералов так велико, что весь воинственный гений Наполеона в этот день ему совершенно изменил: он не знал на что решиться, советовался с Бертье, давал приказания и отменял, говорил, что шахматная доска его еще не ясна, тогда как судьба битвы была почти уже решена. Дивизия Фриана, подоспевшая, хотя уже поздно, на помощь Нею, значительно его подкрепила; он отчаянно пошел в третий раз на флеши Багратиона, который в это время был ранен, а вслед за ним и начальник его штаба, граф Сен-При, и после жестоких потерь с обеих сторон, овладел ими. Но как велико было удивление неприятеля, когда армия русских, окровавленная, но в наилучшем порядке перешла только овраг, отделявший семеновские флеши от холмистой площади за ними находящейся, под прикрытием грозно выстроившихся наших батарей, громивших взятую французами Семеновскую высоту, и дерзостно вызывая его на новый бой. Дохтуров принявший команду после Багратиона, заявив, что он не отойдет отсюда ни на шаг, сошел с лошади, под ужасным огнем сел спокойно на барабан и стал распоряжаться отражениями и атаками. Он сдержал свое слово. «C’est ainsi, que La partie la plus importante du plan de Napoleon echouait (Таким образом, самая важная часть плана Наполеона была не исполнена).», – пишет Сегюр. Здесь положен был конец успехам французов.

Во все это время наша 2-я легкая рота все еще стояла, сложа руки, под визгом ядер и с завистью смотрела, когда проходила мимо нас в бой батарейная рота графа Аракчеева; я подбежал к Таубе, он протянул мне руку с висящей на ней моей саблей. Через час времени проследовал возле моего флангового орудия гвардейский Финляндский полк, шедший также в бой и я встретил тут поручика Ухтомского, моего двоюродного брата; мы обнялись с ним и только что его взвод миновал меня, как упал к моим ногам один из его егерей. С ужасом увидел я, что у него сорвано все лицо и лобовая кость, и он в конвульсиях хватался за головной мозг. «Не прикажете ли приколоть?» – сказал мне стоявший возле меня бомбардир, – «Вынесите его в кустарник, ребята», – ответил я.

Вскоре более грустная картина представилась мне: приближалась к нам небольшая группа, поддерживая полунесомого, но касавшегося одною ногою земли генерала… И кто же был это? Тот, который доселе, почти сверхъестественно держал наш левый фланг – Багратион!.. А мы все еще с орудиями на передках стояли, сложа руки! Трудно выразить грусть, поразившую нас всех. Мы узнали кое-что о происходившем от прошедшего мимо нас на перевязочный пункт, с окровавленною головою, нашего товарища подпоручика Сумарокова, роты Его Высочества; он едва мог идти от потери крови.

Наконец дошла очередь и до нас.

Заметим, что когда мы вступали в дело (нас потребовали на левый фланг), это уже было гораздо за полдень, почти все главные фазисы битвы уже развернулись, но несмотря на то, положение нашей 3-й линии не изменилось: никакой суматохи, никакого беспорядка не было тогда заметно; параллельно нам вторая наша линия, хотя иногда и просвечивалась, но нигде не была прорвана. Мы стояли как бы на маневрах, за исключением того, что ядра вырывали тогда у нас несколько больше жертв, чем в начале.

В то самое время, как мы шли на левый фланг, жестокая борьба происходила на центральной батарее, которую мы, артиллеристы, называли по имени батарейного командира Шульмановою, а в реляциях она названа именем Раевского, корпус которого оборонял ее. С самого начала битвы, когда французы, пользуясь туманом, напали врасплох на наших гвардейских егерей, временно вытеснили их из Бородина и потом были опрокинуты в расстройстве ими же, подкрепленными егерями храбрых полковников Карпенки и Вуича – с самого этого времени центральная наша батарея была предметом усиленных атак неприятеля, направленных под командою вице-короля Евгения. Эта батарея, защищаемая дивизиями Паскевича и Васильчикова, с самого утра истребляла ряды неприятеля, который, наконец, с помощью усиленного огня своей артиллерии, тогда как на нашей батарее оказался уже недостаток в зарядах, успел ворваться в редут с бригадою генерала Бонами. В это время Ермолов, посланный Кутузовым на левый фланг, находившийся в самом трудном положении после отбытия пораженного князя Багратиона, встретил на своем пути две роты конной артиллерии Никитина и повел их на левый фланг; тут же встретился с ним его эйлаусский товарищ, начальник артиллерии, пламенный граф Кутайсов, который присоединился к нему. Поравнявшись с центральной батареей, они с ужасом увидели штурм и взятие батареи неприятелем, оба бросились в ряды отступающих в беспорядке полков, остановили их, развернули батареи конной артиллерии, направя картечный огонь на торжествующего неприятеля, и став в главе батальона Уфимского полка, повели их в атаку прямо на взятую французами батарею, меж тем, как Паскевич с одной стороны, а Васильчиков с другой, ударили в штыки. Неприятель был везде опрокинут и даже преследуем, центральная батарея опять перешла в наши руки, уже с штурмовавшим ее французским генералом Бонами, взятым в плен, и опять начала громить бегущего неприятеля, который понес при этом случае огромную потерю. Но с этим торжеством связана великая потеря для всей нашей армии. В это время был убит наш гениальный артиллерийский генерал граф Кутайсов. В кровавой схватке никто не видал, как он, вероятно, был сорван ядром с своей лошади, которая прибежала с окровавленным седлом в свои ряды, и даже труп его не был найден! И этот самый пламенный Кутайсов, лишь несколько часов тому назад, с необыкновенным оживлением передавал мне вышеприведенные его заповедные слова артиллерии, которая в этот день их выполнила при нем и продолжала выполнять, не зная, что его уже нет с нами… Замечательно, что та именно центральная батарея, возле которой Кутайсов был убит, не переставала действовать, доколе неприятель не сел верхом на ее пушки; но они тут же были опять выручены, выкупив вполне временную свою потерю устланными вокруг нее неприятельскими трупами. Весьма справедливо сказал Данилевский, что смерть Кутайсова имела важные последствия на весь ход сражения, лишив 1-ю армию начальника артиллерии в такой битве, где преимущественно действовали орудия, и неизвестность сделанных Кутайсовым распоряжений произвела то, что многие роты, расстреляв заряды, не знали откуда их пополнить. И надобно прибавить, что многие роты простояли без дела, а другие были довольно поздно употреблены. Последнее и мы испытали.

Граф Толстой в своем романе, где он в главах 33–35 прекрасно и верно изобразил общие фазисы Бородинской битвы, позволил себе прежде того, следующим образом выразиться о подвиге Ермолова: «Это была та атака, которую себе приписывал Ермолов, говоря, что только его храбрости и счастью возможно было сделать этот подвиг, и атака, в которой он будто бы кидал на курган георгиевские кресты, бывшие у него в кармане». Мы считаем даже неуместным возражать на таковое нарекание: подвигу Ермолова была свидетелем армия; приглашаем, однако автора прочесть, по этому предмету, подлинную реляцию Барклая. Мой бывший товарищ, поручик Глухов, быв ранен, возвращался с перевязочного пункта к своей батарее; в самое это время Ермолов завладел им, заставил приводить в порядок людей Перновского полка, и, соединив их с Уфимским батальоном пошел вместе с ним на штыки. Тут Глухов был вторично ранен, и вторично отправлен на перевязочный пункт[7]. Автор романа предпочел заняться г. Безухоым и рассказать нам как этот барин схватился за шиворот с французом… И подлинно, у него героем Бородина выставлен граф Безухов.

Не знаю, по чьим распоряжениям нас повели в дело, но я видел подскакавшего к командиру нашей 2-й роты капитану Гогелю офицера генерального штаба, за которым мы и последовали по направлению к левому флангу. Это было единственное приказание, которое мы получили, и впоследствии действовали уже как знали и умели. Это был тот момент, когда по взятии неприятелем Семеновских флешей, наша боевая линия, командуемая Дохтуровым и Коновницыным, под покровительством нашей артиллерии, выстраивалась вдоль оврага между Семеновскою и противолежащею платформою. И наша батарея была выдвинута для той же цели. Действие изнеможенной от непрестававшей борьбы пехоты, как нашей, так и французской, на время прекратилось, и начался жестокий артиллерийский поединок. Несколько правее от нас действовала небольшая батарея; мы узнали впоследствии, что это был остаток нашей гвардейской 1 – й легкой роты, которая уже давно боролась возле Измайловского полка; ею командовал штабс-капитан Ладыгин, заменивший раненого командира Вельяминова; она уже готовилась сняться с позиции от огромной потери в людях, лошадях, от растраты всех зарядов и по причине подбитых орудий. И действительно, она скоро снялась, но возвратилась в бой к вечеру с половинным числом орудий и людей. Из ее семи офицеров уцелел только один Ладыгин; у прапорщика Ковалевского оторвало обе ноги, а у Рюля одну. К левому флангу нашей батареи, неподалеку от меня, примыкал кирасирский полк Его Величества. Место, на которое мы попали, было незавидное; неприятель вероятно заметил подошедшую нашу свежую батарею и принялся нас угощать; но зато и мы его не щадили, и можем смело сказать, что действие нашей артиллерии было для него губительнее чем для нас[8]. Мы беспрестанно замечали взрывы его ящиков: «Это нашим единорогом», – говорил то один, то другой из моих артиллеристов. Мой сосед, подпоручик Рославлев, командовавший 9 и 10-м орудиями, у которого беспрерывно вырывало то человека, то лошадь, принужден был изменить позицию, подвинувшись вперед и прикрыв нижнюю часть орудий находившимся перед ним бугорком. Наши солдаты были гораздо веселее под этим сильным огнем, чем в резерве, где нас даром било. Я постоянно сам наводил 12-е орудие. В один момент, когда бомбардир Курочкин посылал снаряд, неприятельское ядро ударило его в самую кисть руки. «Эх, рученька моя, рученька», – вскрикнул он, замахавши ею, а стоявший с банником, поднимая упавший заряд и посылая его в дуло, обрызганное кровью, которое он обтер рукавом, ответил ему: «Жаль твою рученьку, а вон, посмотри-ка Усова-то и совсем повалило, да он и то ничего не говорит». Я обернулся и увидел бедного Усова, лежащего у хобота: он был убит, вероятно, тем же ядром, которое оторвало руку у Курочкина. Жаль мне, что я забыл имя бомбардира, вызвавшего, несмотря на трагический повод к тому, улыбку солдат. Командование нашей батареей скоро перешло к штабс-капитану Столыпину; неприятельская граната сильно контузила капитана Гогеля, убив под ним лошадь. Нас прикрывал кирасирский Его Величества полк; стоявши на фланге, я не мог не заметить опустошения, которое делали неприятельские ядра в рядах этого прекрасного полка. Ко мне подъехал оттуда один ротмистр; его лошадь упрямилась перешагнуть через тело недавно рухнувшего с коня дюжего малоросса, сбитого ядром прямо в грудь; он молодецки лежал с размахнутой рукой и отброшенным своим палашом. «Так ли же бьет у вас?» – спросил меня ротмистр. «Порядочно, – отвечал я, – да только мы делаем дело, а больно глядеть на вас, зачем вы не спуститесь несколько пониже назад, по этому склону, вы всегда успеете нам помочь, если б наскакала на нас кавалерия». «Правда ваша», – сказал он, сдерживая свою лошадь, которая мялась и пятилась от наших громовых выстрелов, и, кажется, он передал это своему полковому командиру, потому что вскоре полк отодвинулся от нас.

Линия дыма на левом фланге, несколько ослабленная лесом, огибала его, и показывала нам, что за этим лесом идет немаловажная борьба. Там пролегала старая смоленская дорога. Само собой разумеется, что Наполеон не выпустил из виду возможности обойти наш левый фланг, и мы туда часто поглядывали; но там стоял корпус Тучкова, и все усилия Понятовского разбились об эту преграду. Хотя Тучков долго оставался с одною только дивизиею, будучи принужден уступить другую на помощь князю Багратиону, и начал ослабевать перед напором Понятовского, но Кутузов подкрепил его дивизией Олсуфьева из корпуса Багговута. Тучков принудил Понятовского отступить[9], но сам был смертельно ранен, и Багговут заступил его место. Наполеон, узнав о неуспехе Понятовского, сильно опасался в продолжение всей битвы, чтобы Тучков, освободясь от Понятовского, не зашел в тыл Нею и Мюрату.

Мы были в одно время неприятно удивлены несколькими продольными выстрелами в правой стороне нашей батареи. Причина тому была перегнувшаяся линия нашего левого фланга, по взятии французами семеновских флешей, так что огонь французских батарей, направленный на нашу центральную батарею, названной Раевскою, бывшую предметом возобновлявшихся усилий неприятеля овладеть ею, начал достигать до нас; мы подвинулись потому вперед; но вскоре увидели перед собою ряды неприятельской кавалерии. Это была кавалерия Латур-Мобура. Наполеон, временно утешенный взятием Семеновских флешей, направил в то время Латур-Мобура порешить с нами и с Шевардинского редута, с оживлением восклицал: «Ils у vont, Ils у vont! (Идут, идут! – фр?)» Эта тяжелая туча, грозившая разгромом, разбилась о штыки кареев наших гвардейских полков Измайловского и Литовского, и была потом разгромлена нашими гвардейскими батареями Его Высочества и графа Аракчеева, и отчасти 1-ю легкою ротою.

Наполеон мечтал тогда конечно о Маренго, о Келлермане, но он имел дело не с австрийцами, и скоро последовало разочарование: большая часть его кавалерии полегла на этом месте и не могла уже потом поправиться. Кавалерийская атака была повторена и нашла ту же участь. Явившаяся теперь перед нами кавалерия предприняла третью попытку; отброшенная опять кареями наших гвардейских полков, она обернула на нас[10], и заслонив собой действие своей артиллерии, дала возможность нашей батарее несколько вздохнуть и оправиться. Тогда кирасирский Его Величества полк двинулся для удержания атаки. Наш батарейный командир, Столыпин, увидев движение кирасир, взял на передки, рысью выехал несколько вперед и, переменив фронт, ожидал приближения неприятеля без выстрела. Орудия были заряжены картечью; цель Столыпина состояла в том, чтобы подпустить неприятеля на близкое расстояние, сильным огнем расстроить противника и тем подготовить верный успех нашим кирасирам. Неприятель смело шел малою рысью прямо на ожидавшую его батарею; но в то время, как неприятельская кавалерия была не далее 150 саженей от батареи, на которой уже наносились пальники, кавалерия эта развернулась в стороны и показала скрытую за нею легкую конную батарею, снявшуюся уже с передков. Одновременно с обеих сторон раздались выстрелы. Неминуемая сумятица не могла не произойти временно на батарее при столь близкой посылке картечи: несколько людей и лошадей выбыло из строя; но, имея дело с кавалерией, у нас уже были приготовлены картузы для следующего выстрела, и я успел еще послать картечь из моего флангового орудия. Это был мой последний салют неприятелю,… я вдруг почувствовал электрическое сотрясение, упал возле орудия и увидел, что моя левая нога раздроблена вдребезги… Я еще видел как наши кирасиры, бывшие дотоле бездействующими зрителями, понеслись в атаку. Положение неприятельской батареи было конечно хуже нашей; выстрелом одного из наших единорогов, заряженного гранатой, взорван был там зарядный ящик; в густом облаке дыма нельзя было различить, что там происходило. Этим был прекращен артиллерийский поединок. Ответных выстрелов с неприятельской батареи уже не было. Наша кавалерия, как я впоследствии узнал, смяла неприятельскую батарею и отбила из ее шести орудий два. В это время мой товарищ, подпоручик Ваксмут, был ранен картечною пулею, которая засела у него под правою лопаткою. Рана Ваксмута была наскоро перевязана солдатами, и он до конца дела оставался на батарее; а под Столыпиным убита его лихая горская лошадь.

Я был уже под ножом почтенного штаб-доктора Измайловского полка Каменецкого, на перевязочном пункте, когда происходила опять ужасная резня на центральной батарее Раевского. Но я остановлюсь на время, чтобы сказать несколько слов о духе, который тогда оживлял наших солдат. Мой добрый друг и тогда начальник Афанасий Столыпин, которому я послал сказать, что фланговые орудия остаются без офицера, подъехал ко мне и, погоревав надо мною, послал отыскивать ратников; но их вблизи не нашлось. Меня понесли на шинели; мы встретили подбитое орудие, влекомое на раненых, хромых лошадях, и меня кое-как уложили на него. При мне остался поддерживавший меня бомбардир Козлов. Медленно подвигались мы, провожаемые ядрами; наконец достигли желаемого места возле какого-то сарая, перед которым вся лужайка была занята сидевшими и лежавшими ранеными, терпеливо ожидавшими, когда дойдет до них очередь. Доктора, с засученными рукавами, выпачканные кровью, подбегали то к одному, то к другому; кучи отрезанных членов лежали в разных местах; меня положили перед Каменецким, который тогда отнимал руку у гренадера, сидевшего на камне. Я обернулся к Козлову: «Останься, мой друг, при мне, пока прибудут из обоза мои люди».

«Я попрошу, ваше благородие, – отвечал он, – чтобы здесь вас, покамест, поберегли, а мне позвольте вернуться на батарею: людей много бьют, всякий человек теперь там нужен». – «Христос с тобою, мой друг, – сказал я ему, – если я останусь жив, ты не останешься без награды». И он получил георгиевский крест.

В это время мой товарищ, прапорщик Дивов, находившийся при графе Кутайсове, и посланный им с какими-то приказаниями, услышав от одних, что граф ранен, а от других, что он убит, отыскивал его везде, и наткнулся на меня в ту минуту, когда Каменецкий точил свой инструмент, чтобы приняться за меня. Дивов спросил меня: не может ли он мне чем помочь, и оказал мне большую услугу; я попросил его, не может ли он мне достать льду и положить в рот, иссохший от жару; к удивлению моему, он исполнил мое желание. Он же нашел и прислал мне двух моих людей. Даже и тут ядра тревожили иногда усиленные работы наших медиков.

Возвратимся на батарею Раевского. Мы видели первый штурм и как дорого французы поплатились за временное завладение этою батареею; тут полегли лучшие их генералы. Их дивизионные начальники сменялись один другим. Их тридцатый полк был тут весь погребен, и вся дивизия Морана почти истреблена. Вице-король Евгений отчаянно кидался от одной дивизии к другой, посылая адъютанта за адъютантом к Наполеону просить помощи. Блестящая кавалерийская атака Уварова привела вдруг в смятение всю неприятельскую армию, и отвлекла бешеные усилия французов от нашего левого фланга (где русские, как говорит Сегюр, образовали себе в третий раз левый фланг перед Неем и Мюратом), равно как и от батареи Раевского. Эта атака, проникшая до неприятельских парков и обозов, совершенно смутила Наполеона. Нельзя не жалеть, что при этой атаке кавалерия не имела при себе конной артиллерии, что Кутузов скоро удовольствовался произведенною во французской армии тревогою и отозвал Уварова. Тут погиб добрый друг гвардейских артиллеристов, кавалерийский ротмистр Корсаков, одаренный богатырской силою, и которого сабля долго пролагала себе широкую дорогу в рядах неприятеля, но картечь пробила его латы. Этот маневр мог бы совершенно порешить успех битвы в нашу пользу. Только что кавалерия наша, попавшая под сильный огонь артиллерии, возвратилась на свою линию, начались опять одна за другой яростные атаки на курганную батарею Раевского. Меж тем как вице-король Евгений вел свои колонны на приступ, Коленкур, приняв начальство над кирасирами уже убитого Монбрена, обогнув батарею, проник в нее с тылу. Он погиб, а батарея была взята; но, окупленная огромной потерей неприятеля. Здесь произошло то же самое, что и на левом фланге; тут были Барклай, Милорадович и Остерман под градом пуль. Первый в генеральском мундире, со всеми звездами и в шляпе с султаном – так и мы его видели на левом фланге – он являлся везде в важный момент. Перейдя через лощину на гребень перед Горками, они выстроили новые ряды, новые батареи, и «С этих вторых высот, – говорит Сегюр, – начали громить передовые высоты, которые нам уступили. Вице– король должен был прикрыть свои линии, едва переводившие дух (haletantes), изнеможенные и растерзанные, за обрушенными ретраншементами, поставя солдат на колени в согбенном положении, в котором они оставались несколько часов, удержанные неприятелем, которого они удерживали» Нельзя не заметить, при этом случае, смелое действие двух орудий гвардейской конной артиллерии, под командою подпоручика барона Корфа: эти два орудия удержали напор неприятельской колонны корпуса Груши, подскакав на самую ближнюю дистанцию, и не опасаясь, по завету Кутайсова, потерять свои орудия, несколькими картечными выстрелами отбросили колонну; так, что когда рассеялся дым, вместо грозно шедшей колонны, лежала груда трупов. «Аж черно да мокро!» – вырвалось у солдат. Так же поступил Корф против кавалерии и едва не попался в плен; его выручил дивизион кавалергардов и конной гвардии[11].

С этой второй позиции в центре (как и на левом фланге) мы не подались уже ни шагу назад.

Наполеон, перед захождением солнца, хотел взглянуть на первую позицию нашего левого фланга, занятую французами, но и там он нашел поле сражения еще не вполне в своей власти; русские ядра и даже пули не переставали его оспаривать, и он скоро удалился.

Последние выстрелы под Бородиным, уже в темноте, были сделаны по неприятелю нашим штабс-капитаном Ладыгиным, приведшим вторично 6 орудий первой легкой роты, и примкнувшим к Финляндскому полку, когда этот полк уже в девятом часу вечера отразил неприятельскую пехоту.

Наполеон, возвращаясь раздосадованный от Семеновских высот, позвал маршала Мортье и приказал подвинуть туда молодую гвардию, но отнюдь не переходить за овраг, который отделял нашу позицию. Он прибавил, что поручает ему удержать поле сражения (т. е. передовую часть); что он только этого желает, и чтобы он сделал все, что может, для выполнения этого и ничего более. Потом Наполеон скоро воротил Мортье, чтоб спросить, хорошо ли он его понял, предписывая ему отнюдь не завязывать дела, и главное, удержать поле сражения. Через час после того, он опять повторил ему то же приказание: ни в каком случае не подвигаться и не отступать. Это слова находившегося при Наполеоне Сегюра. Но даже и это робкое желание Наполеона не было выполнено. Ночная атака Платова опять смутила всю армию, отступившую к Колоцкому монастырю. Смятение достигло до ставки Наполеона, так что его старая гвардия стала «в ружье», «се qui, apres une victoire, parut un affront (что после победы показалось оскорблением), – прибавляет Сегюр. Конечно, слово „victoire“ после всего, им сказанного, есть ничто иное, как сарказм. Мы ночевали даже на наших первых позициях в Семеновском и на батарее Раевского. Поручик Карабьин батарейной роты графа Аракчеева, покрытый контузиями, один из офицеров этой роты, оставшийся на ногах с 4-мя орудиями из 12, был последний артиллерист, оставивший на рассвете 27-го августа, Бородинское поле, проведя безопасно ночь у Семеновской. На него наехал казачий разъезд (а не французы), который объявил ему об отступлении нашей армии к Можайску.

История уже занесла Бородинский день в число славных дней России, и недаром наш государь, путешествуя инкогнито в чужих краях, принимает титул графа Бородинского.

Громкий певец во стане русских воинов исчислил только приблизительно блестящую фалангу русских полководцев нашей знаменитой Отечественной войны; но он позабыл Барклая, и получил справедливый упрек от Пушкина, который воздвиг полководцу истинный памятник своими великолепными стихами[12]. Могут ли когда умереть в памяти Россиян, вместе с Румянцевыми и Суворовыми, имена Кутузова, Барклая, Милорадовича, Беннигсена, Витгенштейна, Дохтурова, Раевского, Остермана, Коновницына, Платова, Тормасова, Палена, Воронцова, Васильчикова, трех Тучковых, Ермолова, Кутайсова, Паскевича, Неверовского, Багговута. Исчисляем только главных деятелей войны 1812 года: это только такие имена, которые уже залегли в памяти каждого офицера. Сколько же таких генералов как: Кульнев, Дорохов, Иловайский, Уваров, Бороздин, Капцевич, Шевич, Шаховской, Олсуфьев, Сен– При, Яшвиль, Козен, Довре, Левенштерн, Лихачев, Кретов, Дука, барон Корф, Костенецкий, Орлов-Денисов, князь Голицын, граф Строгонов, Щербатов, Крейц, Миллер-Закомельский, Сабанеев; таких штаб-офицеров главного штаба, полковых и батарейных командиров как: Дибич, Манактин, Розен, Потемкин, Храповицкий, Удом, Бистром, Крыжановский, Базилевич, Таубе, Ладыгин, Столыпин, Захаров, Раль, Богуславский, Шульман, Дитрике, Нилус, Башмаков, Никитин, Воейков, Мелиссино, Мадатов; партизаны: Фигнер, Давыдов, Сеславин, Кудашев. Пишу, не развертывая расписания армии, и называю тех, которых я знал или видел. И можно ли не причесть к этой геройской фаланге знаменитое имя графа Ростопчина, которому, быть может, Москва воздвигнет памятник, как своему крестному отцу – крещенья огненного. из которого она вышла славнее, чем была. Не могу здесь не припомнить, как через девять лет после пожара Москвы, я встретил графа Ростопчина в Париже; он пригласил меня однажды после обеда ехать с ним в большую оперу. Мы скоро заметили, что многие лорнеты из партера были обращены на его ложу. В антракте после первого действия постучались к нам и подали ему листок бумаги, на котором было написано следующее четверостишие, не вполне точно мною запомненное:

Rostopschin… dans son ardent courage

Aima mieux bruler Moscou, que de nous recevoir,

Nous sommes plus polis, chacun de nous, je gage,

Brule du desir de le voir.

[13]

(Ростопчин… сын пылкой храбрости

Предпочел сжечь Москву, чем видеть в ней нас,

Мы более вежливы, у каждого из нас, я клянусь,

Сжигающее желание увидеть его.)

Нельзя не пожелать, чтобы столь же искусное и живописное перо, каким владеет граф Толстой, передало новому поколению Русских в истинном свете их славное былое, которое бы слилось с их настоящею славою. Мы уже сказали, что главы 33, 34 и 35 романа графа Толстого представляют, в общем объеме, верную картину Бородинской битвы, но эта картина без действующих лиц (ибо, конечно, гг. Безухов и Болконский не суть таковые); у него все делается невидимою силою, силою случая; что едва ли согласно с тем высоким назначением, которое дано Богом человеку в здешнем мире. Если нет деятелей, то нет и истории: все доблести тонут в пучине забвения, и всякое одушевление подражать этим доблестям исчезает.

Я перейду несколько за тот предел, на котором останавливается четвертый том романа графа Толстого, – по общей связи с предметом.

„Quelle joumee, quelle joumee! (Какой день, какой день!)“ – восклицал Наполеон, по свидетельству его камердинера, в тревожном бреду, ночью на 27-е число, беспрестанно переворачиваясь на постели в своей ставке. И подлинно: потеря обеих армий была огромная и трудно определить, какая из них была более расстроена. У Наполеона оставалось 20000 гвардии, но и у нас многие полки правого фланга не были введены в дело. У французов была вся артиллерия в деле, тогда как у нас несколько рот артиллерии было нетронутых. Французская армия, по свидетельству самих французов была frappe de stupeur (в ступоре), а наша, по свидетельству тех же самых французов, представляла еще армию грозную[14]. Не можем не повторить, что если бы ночная атака наших казаков была поддержана регулярною кавалериею и частью конной артиллерии, то последствия могли бы обратить законченную битву в победу; но физическое истощение – не одного Кутузова – превозмогло принятую им сначала решимость. То же самое затевали Мюрат и Ней с меньшим вероятием в успехе, по причине упадка духа их армии, и те же причины их остановили[15].

Данилевский, находившийся при Кутузове, сохранил нам приказ его Дохтурову (который заступил место князя Багратиона), диктованный в пятом часу пополудни при взрыве лопавшихся вокруг него гранат, в дополнение к посланному уже с Раевским словесному приказанию: „Я из всех движений неприятельских вижу, что он не менее нас ослабел в сие сражение, и потому, завязавши уже дело с ним, решился я сегодня все войска устроить в порядке, снабдив артиллерию новыми зарядами, завтра возобновить сражение“… и только после личного свидания с Дохтуровым, в одиннадцатом часу вечера, взвеся понесенные в этот день огромные потери, решил отступление. Увидев Дохтурова, который так достойно заместил Багратиона и отстоял наш левый фланг, Кутузов сказал ему: „Поди ко мне, мой герой, и обними меня. Чем государь может вознаградить тебя?“ Несмотря на преклонность своих лет, Кутузов с самого начала битвы до конца, как капитан корабля на палубе, с высот, прилежащих к Горкам, следил за всеми фазисами битвы, непоколебимо выслушивая все привозимые ему донесения, как хорошие, так и дурные, за которыми, когда требовала необходимость, делались им немедленно распоряжения. Таким образом, в одно время, оставив свою скамейку, он сел на лошадь и, находясь под выстрелами, велел Милорадовичу с пехотным корпусом графа Остермана и с кавалерийским Корфа идти на подкрепление центра, когда неприятель штурмовал батарею Раевского. Он же направил кавалерийскую атаку Уварова и Платова; он же прогнал Вольцогена, которого к нему послал Барклай отнюдь не с тем, чтобы сказать, что сражение проиграно, а что войска левого фланга находятся в большом изнеможении и расстройстве (in grosster Erschopfung und Zerruttung). Кутузов умел ценить геройскую храбрость Барклая, и конечно не оскорбил бы его; но он ненавидел Вольцогена, который принадлежал школе той армии, с которой Кутузов долго имел дело и которая не умеет сражаться, коль скоро не занимает „eine starke Position (сильную позицию“). Отсюда Кутузов, хотя он и жевал жареную курицу, послал своего адъютанта Граббе объехать ряды войск и сказать им, чтобы они готовились сражаться на другой день, тут же заставил Кайсарова написать таковой же приказ по армии, и не растерялся так, как его противник, гениальный Наполеон, который ни на что не решался. А граф Толстой, рисуя князя Кутузова под Бородиным, говорит о нем то же самое, что сказал о князе Багратионе под Шенграбеном; „Он не делал никаких распоряжений, и только соглашался или не соглашался на то, что предлагали ему“.

Оставляем нашим читателям заглянуть в сочинения о войне 1812 года, если они, как говорит сам граф Толстой, захотят убедиться и заглянуть в сущность дела, обсудить те три будто бы, которые он приводит о выборе позиции для нашей армии к принятию сражения, и что наша позиция под Бородином, „не есть почему-нибудь позиция более чем всякое другое место в Российской Империи, на которое, гадая, можно было бы указать булавкой на карте“.

Когда я был ранен, это было уже в третьем часу, повозки для раненых все еще были в изобилии: я видел целые ряды телег, устланных соломою. Некоторые из тяжелораненых тут же умирали и тут же предавались земле, и трогательно было видеть заботу, с которою раненые же солдаты и ратники ломали сучки кустов и, связывая их накрест, ставили на могилу. Один из французских повествователей той эпохи, заметив эти могилы, говорит, что наша армия отступала к Москве в таком порядке, что ни одного колеса не было оставлено на пути.

Моя телега въехала в длинный ряд других телег, тянувшихся с ноги на ногу к Можайску. В ушах моих во все время пути, хотя мы были уже далеко от поля сражения, все еще раздавался пушечный гром и слышался свист ядер; мы прибыли в сумерки к Можайску; улицы были запружены подводами. По особенному счастью, мои люди увидали возле одного дома людей моих товарищей, раненых прежде меня, тут остановили мою телегу и меня внесли в комнату. „Кто это еще?“ – сказал слабый голос лежавшего на соломенной подстилке, и я узнал моего друга, полковника Таубе. Меня положили возле него. „Хотя бы нас, стариков“, – прошептал он, протягивая мне руку. У него была отнята нога выше колена. В приподнявшемся по другую сторону узнал я подпоручика Баранова, у которого раздроблена была рука осколком гранаты. Недолго мы могли беседовать; мы все были в жару, всем нам нужно было успокоение, которым мы недолго могли пользоваться; нас торопили отправить из Можайска, и на заре мы уже выехали. Благодаря Таубе, меня положили вместе с ним в лазаретную карету, иначе меня повезли бы опять по моему чину опять в телеге. „Не спасла меня твоя сабля, – говорил мне Таубе, – да и тебя твой ятаган“. Отраден был мне этот путь при таком товарище. При въезде в Москву, нас обступил народ, женщины бросали нам деньги в карету, и мы с трудом могли их убедить, что деньги нам не нужны, тем более, что тяжелые пятаки могли нас зашибить. Баранов, который не отставал от нас, предлагал нам остановиться в доме его отца, сенатора. У Таубе был в Москве какой-то родственник, а я согласился на предложение Баранова. Таубе завез меня к нему и тут мы расстались с ним навеки. Он отправился, как я узнал после, в Ярославль, где вскоре умер. Гостеприимный дом Баранова был совершенно пуст: мы пробыли здесь два дня; трудно было иметь медицинские пособия, и меня перевели в Голицынскую больницу. Тут прислала узнать обо мне, не выехавшая еще из Москвы моя добрая знакомая Дарья Николаевна Лопухина, племянница княгини В. В. Голицыной, у которой я жил в Петербурге. Не знаю, как она проведала обо мне; она предлагала взять меня с собою и писала, что будет ожидать меня за Ярославскою заставою; при ней были две дочери; но я не мог решиться обременить ее собою. На другой день явился ко мне в больницу какой-то крестьянин и подал мне адресованную на мое имя записку, писанную карандашом; эта записка была от моего друга, штабс-капитана Ладыгина. Следующего содержания: „Пишу тебе, мой друг, на пушке; мы оставляем Москву; неприятель вступает за нами; спасайся, если можешь и заяви товарищам“. Больно легли мне на сердце слова: „Мы оставляем Москву!..“ но истина явилась во всей наготе. При мне были мои два человека и одна больничная женщина: я немедленно послал обоих людей отыскивать какой-нибудь экипаж и лошадей; к вечеру нашли какую-то бричку, но лошадей еще не было.

Прошла ночь, страшное зарево освещало комнату, люди мои исчезли, а потом и женщина; я был весь день один. На другой день вошел ко мне в комнату кавалерист: это был уже французский мародер; он начал шарить по всей комнате, подошел ко мне, безжалостно раскрыл меня, шарил под подушками и под тюфяком и ушел, пробормотав: „II n’a done rien (Значит, у него нет ничего)!“ – в другие комнаты. Через несколько часов после вошел старый солдат и также приблизился ко мне: „Vous etes un ruse (Вы хитрый)? Oui, je le suis (Да я)“. – „Vous paraissez bien souffrir (Вы кажется сильно страдаете)?“ Я молчал. „N“ avez vous pas besoin de quelque chose (Вам не нужно ничего)?». – «Je meurs de suif (Я умираю от сала)». Он вышел, появилась и женщина; он принес какие-то белые бисквиты и воды. Обмочил их в воде, дал мне сам напиться подал бисквит и, пожав дружелюбно руку, сказал: «Cette dame vois aidera (Эта дама, видите, поможет)» Я узнал у этой женщины, что все, что было в доме, попряталось или разбежалось от мародеров; о людях моих не было ни слуху, ни духу.

Следующий день был уже не таков: французы обрадовались, найдя уцелевший от пожара госпиталь с нужнейшими принадлежностями. В мою комнату вошел со свитою некто почтенных уже лет, в генеральском мундире, остриженный спереди, как стриглись прежде наши кучера, прямо под гребенку, но со спущенными до плеч волосами. Это был барон Ларрей, знаменитый генерал-штаб-доктор Наполеона, находившийся при армии со времени итальянской и египетской кампаний. Он подошел прямо ко мне. Вот наш разговор: «Du quelle arme etes vous, monsieur?» – «Officier de I’artillerie de la garde». – «C’est a la grande bataille, que vous avez ete blesee?» «Oui general». – «Quand est ce qu’on vous a leve le premierappareil?» – «On ne m’a pas touchd depuis». – «Comment! Depuis la grande bataille?» – «Oui, general». («Из какого вы рода войск, месье?» – «Офицер гвардейской артиллерии». – «Это на великом сражении, что ли, блеснули?» «Да, генерал». – «Когда вас прооперировали?» – «С тех пор меня не трогали». – «Как! После великой битвы?» – «Да, генерал»). Он пожал плечами и, обернувшись сказал что-то стоящему возле него доктору, взял стул, сел подле моей кровати и начал расспрашивать окружающих о положении, в каком найден госпиталь. Минут через десять внесли ящик с инструментами, тазы, рукомойники, бинты, корпию и прочее. Ларрей встал, сбросил с себя свой мундир, засучил рукава, и, приблизясь ко мне, сказал: «Allons, jeiune home, je vais m’occuper de vous (Давайте, молодой человек я позабочусь о вас)». Я был тронут до глубины души и высказал все, что мог нежного этому великодушному человеку. Недаром Наполеон прозвал его: le vertueux Larrey (добродетельный Ларрей). Доктор Бофильс, которому я был поручен Ларреем, был уже человек лет под сорок, плешивый, самой доброй наружности и весьма живой во всех своих приемах. Еще через день приехал посетить госпиталь граф Лористон, бывший у нас послом в Петербурге, и которого я так недавно видел в кругу нашего столичного общества; он поместился после пожара, поглотившего Москву, в уцелевшем роскошном доме графини Орловой-Чесменской близ нашего Голицынского госпиталя. Он оказал мне самое теплое участие, заявил, чтоб я относился к нему во всем, что будет мне нужно и обещал присылать наведываться обо мне, что и исполнил; в тот же день прислал мне миску с бульоном. Вскоре кровати моей комнаты начали наполняться. Первый, которого принесли, был адъютант Барклая, Клингер, у которого была отнята нога выше колена: он был в бреду; за ним принесли Тимофеева, капитана одного из егерских полков армии князя Багратиона, простреленного насквозь; потом поручика Обольянинова, батальонного адъютанта Преображенского полка; затем майора Орденского кирасирского полка Вульфа; у обоих было отнято по ноге. Вульфу делал операцию барон Ларрей. До этой поры сюда помещали одних русских. В следующий день поступил к нам адъютант французского дивизионного кавалерийского генерала Пажоля, драгунский капитан д’Обантон, тяжело раненый осколком гранаты в бок и в руку. Мы с ним скоро обменялись с наших кроватей дружелюбными словами; это был человек серьезный, которого беседа была не пустословная. Таким образом, наша судьба казалась на это время несколько обеспеченною среди терзаемых со всех сторон грабителями остатков обгорелой Москвы. Наконец явились ко мне мои два человека, совершенно оборванные, но обрадованные, что нашли меня живым; они рассказали мне, что французы отняли у них все мое имущество, даже мое окровавленное под Бородиным платье, и что их заставляли все эти дни, как лошадей, таскать грабимые вещи, держа ночью под караулом. Из всего, что я имел, у меня остался только находившийся на моей груди маленький образок Божией Матери, которым меня благословила в поход благотворительная Д. Н. Лопухина, и который меня и доселе не оставляет. Я узнал впоследствии, что она едва ускакала от французских разъездов, ожидая меня у Ярославской заставы. Такие дела не изглаживаются из памяти сердца. Бедный Клингер, не выходивший из бреда, поминая часто о Георгиевском кресте, который он, конечно, заслужил, скоро простился с нами на век, и его вынесли от нас на простыне.

Граф Лористон не забыл меня: дня через два после его посещения, приехал ко мне от его имени и, вероятно навещавший своих раненых товарищей, молодой офицер, его однополчанин и родственник, один из ординарцев Наполеона. Несмотря на мою сердечную благодарность графу Лористону, я признаюсь, с какою-то злобною радостью услышал от него: «Moscou n’existe plus pour nous – tout est devore par les flames (Москва для нас больше не существует – все уничтожено пламенем)». «Pour vous (для вас), – хотелось мне сказать ему, – mais pas pour nous (но не для нас)», и что Наполеон должен был на некоторое время оставить Москву и переехать из Кремля за город. Он же рассказал мне (как офицеру гвардейской артиллерии), что, объезжая с Наполеоном поле сражения, они нашли одного из офицеров нашей гвардейской артиллерии без обеих ног, замертво оставленного: я признал тотчас в этом офицере несчастного Ковалевского, об участи которого я знал от Ладыгина, посетившего нас, когда мы были в доме Баранова. Теперь я узнал, что он был перевезен с французскими ранеными в Колоцкий монастырь, где конечно и умер. Осведомляясь о положении, в котором находились наши дела, мой собеседник, не опасаясь нескромности с моей стороны, по причине положения, в котором я находился, сообщил мне очень важное известие: «Je ne puis vous rien dire de votre armee, car nous ne savons pas ce qu’elle est devenue, et nous sommes a sa recherchd (Я ничего не могу сказать вам о вашей армии, потому что мы не знаем, куда она делась, и мы ее разыскиваем)». Он мне даже довольно подробно рассказал, как Мюрат, в продолжение трех дней, думая следить нашу армию, давно уже имел перед собою только несколько сотен казаков, которые на ночь разводили бивуачные огни на далекое пространство, якобы принадлежавшее большой армии, что в одно прекрасное утро, самые эти казаки перед ним исчезли, и он остался один перед пустым полем… «La piste de 1’ennemi est perque! (След врага утерян!)» – сказал Наполеон во всеуслышание.

Задуманное знаменитое фланговое движение Кутузова с Рязанской дороги на Калужскую, до приведения его в исполнение, хранилось только в голове Кутузова, и только со второго перехода по Рязанской дороге, когда французы уже убедились, что он идет на Коломну, он под строгою тайною открыл одним корпусным командирам (которые долго не понимали этого движения) весь свой план. Дойдя до Боровского перевоза, у Москвы-реки, Кутузов быстро повернул со всею армиею по проселочной дороге к Подольску, к ночи вышел форсированным маршем на большую Тульскую дорогу и расположился у Подольска. Темная ночь освещалась по всему небосклону заревом пылающей Москвы: это зрелище красноречивее всяких воззваний закаляло в сердцах солдат мщение. Тут армия имела дневку, и на другую ночь та же Москва продолжала ей светить своим пожаром. 7-го сентября армия довершила свое фланговое движение, ступив у Красной Пахры на старую Калужскую дорогу. Надобно заметить, что когда Кутузов сошел с Рязанской дороги, он велел арьергарду Милорадовича пробыть еще день на Рязанской дороге, а потом, оставя вместо себя на этой дороге два казачьих полка Ефремова, самому своротить по проселочной дороге, параллельно той, по которой следовала армия. При всех пересекаемых Милорадовичем дорогах, он оставлял отряды с приказанием, если б с ними встретился неприятель, не следовать за общим движением армии, дабы не обличить оного, а отступать по той дороге, на которой был поставлен отряд; между тем полковник Ефремов вел Мюрата по Рязанской дороге до самых Бронниц, где и последовало разочарование этого венценосного наездника.

Гениальный Пушкин прекрасно сказал, что один только Кутузов (при том доверии, которое имела к нему Россия) мог отдать Москву неприятелю и стать в бездействии на равнинах Тарутинских, усыпляя Наполеона на пожарище Москвы и выжидая роковой минуты. Эта роковая минута уже настала… Мы знали о посылке Лористона к Кутузову с мирными предложениями, но сердца наши знали и помнили слова манифеста, что наш меч не войдет в ножны, доколе хотя один неприятельский солдат будет оставаться на почве русской.

Нам даже говорили о возможности возвратить нас в нашу армию, если мы для проформы дадим расписку, что в продолжение кампании, не поступим опять в ее ряды; не знаю было ли это нам сказано по распоряжению высшего начальства или для нашего утешения, но никто из нас не согласился на эту «проформу». Мне сказали, что обо мне справлялись из нашей армии. Я узнал впоследствии, что я этим обязан Алексею Петровичу Ермолову, по просьбе моего брата, только что выпущенного из пажеского корпуса офицером в лейб-гвардии Егерский полк. Между тем я был неожиданно удивлен появлением в один день перед собою крестьянина Дмитрия Семенова, поместья моих родителей Рязанской губернии села Екимца, который вызвался проникнуть в Москву и доставить им известие обо мне. Неописанно утешенный, я написал с ним несколько строк, которые прошли через французскую цензуру и благополучно достигли до моих обрадованных родителей.

Слухи о выступлении французов начали распространяться. Уже более недели не посещал меня адъютант графа Лористона. Французский капитан д’Обантон, только что начавший поправляться, внезапно простился с нами и заявил, что кавалерийская дивизия его генерала выступает; наконец и добрый доктор Бофильс, после утренней перевязки, просил нас записать в его альбом наши имена, и вслед за тем прямо объявил нам, что вся армия на другой день оставляет Москву. При прощании он немало смутил нас словами: «Je regretted, qui tous mes soins pres de vous seront peut-etre perdus! (Я сожалею, что все мои заботы о вас могут быть напрасны!)» Мы хотели, чтоб он разъяснил нам эти слова, но он, взволнованный обнял нас, и, не сказав более ни слова, быстро удалился. Разгадка была та, что Наполеон, выступая из Москвы, велел маршалу Мортье остаться в ней еще несколько дней с двумя дивизиями молодой гвардии и оставить Москву не иначе, как взорвавши Кремль и предав пламени остатки города!.. Эта гнусная зверская злоба отбросила Наполеона в скрижалях истории далеко из разряда великих людей, и уже этим самым он признал победу за Россиею.

Тишина, окружавшая наш отдаленный квартал, Калужский, внезапно заменилась неумолкающим шумом обозов; наконец 7-го октября, рано поутру, началось движение войск. Из построившихся рядов итальянской гвардии, против самых ворот нашей Голицынской больницы, несколько офицеров, в ожидании прибытия Наполеона, зашли к нам в комнаты, проститься с некоторыми из своих товарищей раненых; с одним из этих офицеров, подошедшим к моей кровати, я имел случай обменяться несколькими словами. Он мне сказал: «Vous etes plus heureux ou restant ici, voyez… (Вы более счастливы, что остаетесь здесь…), – и с этими словами поднял одну ногу и показал мне протоптанную подошву своего сапога, – voice dans quell etet nous allons querroyer (скажите, в каком состоянии мы будем воевать)». Это не помешало однако несчастным итальянцам выдержать отчаянный бой под Малоярославцем, где они почти все полегли. Зрелище бедственно отступающей неприятельской армии радостно волновало наши сердца; я просил придвинуть мою кровать ближе к окну; вся улица была покрыта войсками, и не более как через полчаса командные возгласы возвестили приближение Наполеона. Окруженный свитою, он остановился против нашего госпиталя, и, как бы осмотревшись, стал в самых воротах и начал пропускать мимо себя взводы полков. Хотя мне указывали на него, но я бы и без того не мог бы не узнать его по оригинальному типу, коротко уже мне известному. Раненые французы дали мне бинокль, однако я, с необыкновенным злым равнодушием взглянул два раза, возвратил бинокль, видя и без того довольно хорошо. Наполеон раза два слезал с лошади и опять садился на нее. Нельзя было не заметить, что войска нехотя бормотали, а не кричали ему; «Viv ГЕшрегеиг!» Это зрелище продолжалось более часа, и я, не дождавшись конца, улегся в своей постели, как бы упрекая себя за излишнее внимание к этому лицу. Долго, однако не прекращался шум на нашей улице. Около полудня растворились двери соседней с нами палаты, и целая процессия французов в халатах и на костылях, кто только мог сойти с кровати, явились перед нами. Один из них вышел вперед и сказал нам: «Messieurs, jusqu’a present vous etiez nos prisonniers; nous allons bientot devenir les votres. Vous n’avez pas sans donte, messieurs, a vous plaindre du traitement, qui vousavez essye; permettez nous d’ esperer la meme xhose de votre part (Господа, до настоящего времени вы были нашими пленниками; теперь мы скоро станем вашими. Вы не были оставлены без ухода, господа, не жалуетесь на лечение, которое вам проводили; позвольте нам надеяться на то же самое с вашей стороны.)». Хотя мы не были еще совершенно уверены, что мы вышли из плена, но поспешили их успокоить, прося их сказать нам, когда действительно мы будем свободны, что они и обещали сделать. Прошло почти три дня: ни мы, ни французы не знали, в чьих руках мы находимся. Мародеры шмыгали повсюду, – и даже поджигатели, – как мы узнали после; но сами французы, которые только были в силах, охраняли госпиталь с помощью некоторых госпитальных людей.

В ночь с 10-го на 11-е октября мы были пробуждены страшным громом; оконные стекла в соседней комнате посыпались… Это был взрыв Кремля… Взрывы повторялись еще несколько раз. Сон уже оставил нас на всю ночь… мы не знали, что нас самих ожидает. Слова доброго Бофильса невольно приходили нам на ум. Французы продолжали, как могли, стеречь нашу больницу от поджигателей. Наконец поутру французские раненые офицеры известили нас, что наши казаки показались в Москве и повторили нам свою просьбу; мы предложили им, будучи недвижимы на наших кроватях, принести нам свои ценные вещи и деньги и положить их к нам под тюфяки и под подушки, что они и сделали. Действительно, часа через три вошел к нам казацкий урядник с несколькими казаками; радость наша была неописанная. Мы несколько раз с ними жарко обнялись. Это были казаки Иловайского; они стерегли выход французской армии близь Калужской заставы и явились вслед за ними. Мы заявили, что в соседней палате лежат раненые французы, что мы более месяца у них в плену, что они нас лечили и сберегли, что за это уже нельзя их обижать, что лежачего не бьют и тому подобное… Урядник слушал меня, закинув руки за спину. «Это все правда, ваше благородие, да посмотрите-ка, что они душегубцы наделали! Истинно поганцы, ваше благородие!» – «Так, так, ребята, да все-таки храбрый русский солдат лежачего не бьет, и мы от вас требуем – не обижать!» – «Да слушаем, ваше благородие, слушаем!» и направились в растворенные к французам двери. Сколько мне можно было видеть, казаки проходили мимо кроватей, косясь, на притаивших двух французов. Несколько времени было тихо, но вдруг послышался шум и явился к нам взволнованный в распахнутом халате, офицер: «Messieurs, messieurs, on m’a ote mon sabre d’honneur! De grace, de grace!..» (Господа, господа, у меня отняли «саблю чести» Помогите, помогите!..) Мы насилу его вразумили, что будучи пленным, он не может сохранять при себе оружия, что если он дорожил своею саблею, то зачем же он нам не отдал ее под сохранение вместе с другими вещами; что с нашей стороны было бы весьма неловко требовать возврата того, чего не следует возвращать и притом от войска иррегулярного…

Вскоре прибыли сотник и один штаб-офицер, весьма обходительный. Мы ему объяснили все обстоятельства; он занялся составлением списка пленным французам, и при нем мы выдали им по рукам все принадлежавшие им вещи и деньги, также по записке. Он знал несколько по-французски и успокоил в их судьбе как их самих, так и нас.

На другой день я совещался с моим товарищем Обольяниновым (наши кровати были смежны) о том, что нам делать с собою. Я ему сказал, что у моих родителей есть подмосковное поместье в 75 верстах от Москвы, за Дмитровым, и предлагал ехать туда, а он мне заявил, что имение его дяди находится только в 50 верстах от Москвы, по Клинской дороге, и что там есть больница и аптека. Мы решились отправиться туда. Вульф и Тимофеев остались в Москве. Не знаю, кто и как снарядил нас; у нас не было ни у кого ни денег, ни платья; люди наши достали какую-то ветхую бричку и привели какого-то мужичка с тремя исхудалыми лошаденками; приискивали платья и ничего не находили; наконец добыли где-то женские, и притом ваточные, салопы, что было истинною находкою. В таких костюмах, обернувшись вместо плащей фланелевыми одеялами, мы, помолясь, двинулись в путь.

Нельзя вообразить себе те ужасные картины, которые развертывались перед нами по мере того, как мы подвигались от Калужских ворот к Москве-реке. Один только наш квартал от Калужской заставы до Калужских ворот уцелел от пожара (но не совсем от грабежа), и конечно, благодаря графу Лористону, занимавшему, как мы сказали дом графини Орловой. Таким образом, был пощажен Донской монастырь. Все, что видно было перед нами, сколько мог обнять глаз, было черно; высокие трубы домов торчали из груд развалин; полизанные пламенем дома, закопченные снизу доверху, высокие церкви были как бы подернуты крепом и лики святых, написанные на их стенах, проглядывали со своими золотыми венцами из-за черных полос дыма; несколько трупов людских и лошадиных были разбросаны по сторонам. Замоскворечье было нам мало знакомо; но тяжкое впечатление такого зрелища навело на всех нас глубокое молчание, и, проезжая мимо поруганных святых церквей, мы творили крестное знамение. На некоторых церквах, несколько уцелевших, двери были раскрыты настежь, и груды хлама и разных снадобий и мебели наполняли их. Но как выразить то чувство, которое обуяло нас при виде Кремля! Когда мы въехали на Каменный мост, картина разрушения представилась нам во всем ужасе… Мы всплеснули руками: Иван Великий без креста, как бы с размозженною золотою главою, стоял одиноким, не как храм, а как столб, потому что вся его великолепная боковая пристройка, с двумя куполами и с огромными колоколами была взорвана и лежала в груде. Когда мы проезжали ближе, то видели с набережной, у подошвы его, там, где он соединялся с пристройкою, глубокую продольную трещину. Башня с Бронницкими воротами была взорвана; средина кремлевской стены также, и мы едва могли пробраться среди груд развалин. Грановитая палата, пожранная пламенем, стояла без крыши, с закоптелыми стенами и с полосами дыма, выходящими из окон. На куполах соборов многие листы были оторваны. Огибая Кремль, по дороге к Василию Блаженному, мы увидели, что угловая башня со стеною были взорваны. Спасские ворота с башнею уцелели. Башня Никольских ворот, от верха вплоть до образного киота, наискось была обрушена, но самый киот с образом Николая Чудотворца и даже со стеклом – что мы ясно видели – остались невредимы. Угловая стена, примыкающая к этой башне и арсенал, обращенный к бульвару, что теперь Кремлевский сад, были взорваны…

С теми же чувствами, как Неемия после плена вавилонского объезжал вокруг обрушенных стен Иерусалима, мы обозревали обрушенные стены Кремля.

Наполеон хотел бы всю местность ненавистной ему Москвы, сделавшейся гробницею его славы, вспахать и посыпать солью, как сделал Адриан с Иерусалимом, и изгладить ее имя с лица земли; но Иерусалим остался святынею мира, а обновленная новым блеском Москва осталась святынею России.

Павловск.

8-го сентября 1868 года.

Об авторе

Авраам Сергеевич Норов родился в селе Ключи Балашовского уезда Саратовской губернии в дворянской семье Норовых. Отец – отставной майор, саратовский губернский предводитель дворянства Сергей Александрович Норов (1762–1849); мать – Татьяна Михайловна Кошелева (1769–1838), дочь М. Р. Кошелева, бригадира, воеводы Вологодской провинции Архангелогородской губернии, внучка обер-шталмейстера двора Екатерины I, впоследствии генерал-лейтенанта Р. М. Кошелева.

Получил домашнее образование, с 1807 года учился в Благородном пансионе при Московском университете, который не закончил. 10 марта 1810 года, сдав экзамены на звание юнкера, Норов был определён в лейб-гвардии артиллерийскую бригаду. 30 июня 1811 года он был произведён в портупей-юнкера, а 25 декабря 1811 года – в прапорщики.

С первых дней участвовал в Отечественной войне 1812 года в составе 1-й Западной армии. В Бородинском сражении прапорщик 2-й лёгкой роты гвардейской артиллерии Норов, командуя двумя орудиями, был тяжело ранен ядром в левую ногу. Ногу пришлось ампутировать по колено (впоследствии арабы прозвали его «отец деревяшки»). Несмотря на инвалидность, А. С. Норов оставил военную службу только в 1823 году, уже в чине полковника.

Перейдя на гражданскую службу, он занимал разнообразные должности по различным ведомствам. С 1827 года Норов служил в Министерстве внутренних дел. В 1830 году он занял место правителя дел и члена Комиссии принятия прошений на Высочайшее имя. В 1849 году был назначен сенатором и помощником главного попечителя Человеколюбивого общества; в 1850 году – товарищем министра народного просвещения.

С 7 (19) апреля 1853 по 23 марта (4 апреля) 1858 года Норов был министром народного просвещения. При нём увеличилось количество студентов в вузах, была расширена программа преподавания по древним языкам, восстановлена практика командирования молодых учёных за границу (по избранию университетов). Авраам Сергеевич предпринимал попытки смягчения цензуры. Так, например, он ходатайствовал о дозволении придать огласке в печати обсуждение проекта судебных реформ, чему весьма противился министр юстиции граф В. Н. Панин. С 11 апреля 1854 года – член Государственного совета. В 1856 году А. С. Норов возродил идею создания университета в Сибири, однако этот вопрос по ряду причин не был решён положительно. В 1856 году Норов получил чин действительного тайного советника.

В 1840 году А. С. Норов стал членом Российской академии, а в 1851 году за литературные и научные заслуги был избран действительным членом Императорской Санкт-Петербургской Академии Наук по отделению русского языка и словесности. В том же году Норова избрали председателем Археографической комиссии. Он также являлся членом Русского географического и многих других отечественных и зарубежных научных собраний и обществ.

По свидетельству Н. П. Семёнова, после своих путешествий Норов проживал в родовом имении, которое находилось в селе Нижний Якимец Раненбургского уезда Рязанской губернии (ныне Новодеревенского района Рязанской области).

В 1866 году на пожертвования А. С. Норова была перестроена и заново освящена во имя Воскресения Христова церковь в Свято-Троицкой Сергиевой Приморской пустыни (не сохранилась).

Все свободное время Норов отдавал литературе и истории, влечение к которым он испытывал с самого детства. Он много писал в стихах и в прозе. Ещё в 1816 году были опубликованы его первые переводы из Вергилия и Горация, а позднее переводы из классической итальянской поэзии: Ф. Петрарка, Л. Ариосто, Т. Тассо. К числу его высших достижений относят полный перевод Анакреона. А. С. Норов владел английским, французским, немецким, испанским, итальянским, который знал до тонкостей, включая, например, сицилийский диалект, некоторыми славянскими (чешским и лужицким), латынью, древнегреческим, арабским, и древнееврейским языками. Норов был первым русским учёным, умевшим читать иероглифическую письменность.

Авраам Норов был страстным библиофилом. Его книжное и рукописное собрание, состоявшее из 16 тысяч экземпляров, являлось одним из лучших в России. Оно включало в себя памятники XV–XIX веков, в том числе 155 инкунабул: редчайшее издание «Естественной истории» Плиния, первое иллюстрированное издание «Божественной комедии», подборку первых и прижизненных изданий Дж. Бруно и Т. Кампанеллы и множество других раритетов. В библиотеке Норова были книги по археологии, философии, русской, всеобщей и церковной истории, лингвистике, математике, астрономии, греческие и византийские рукописи, автографы выдающихся русских и иностранных учёных, и государственных деятелей [7].

А. С. Норов был вхож в литературные салоны Москвы и Санкт– Петербурга. Он не принадлежал ни к какой литературной партии и печатался в журналах и альманахах противоборствующих направлений, в частности, в «Полярной звезде», «Сыне Отечества», «Русском инвалиде» и других периодических изданиях. Был дружен с ведущими литераторами: В. А. Жуковским, О. М. Сомовым, И. И. Дмитриевым, П. А. Вяземским, О. И. Сенковским, близок с А. И. Кошелевым и другими.

В 1818 году Авраам Сергеевич был принят в Вольное общество любителей словесности, наук и художеств, а в 1819 году – в Общество любителей российской словесности. На заседаниях Вольного общества он познакомился с А. С. Пушкиным, общение с которым продолжалось в течение всей жизни последнего. Александр Сергеевич, во время работы над «Историей Пугачёва» пользовавшийся библиотекой Норова для исторических изысканий, был явно расположен к нему, обращаясь в письмах на «ты» и со словами «любезный полковник», «учёнейший собеседник», «честный человек, отличающийся благородством и душевной теплотой». На смерть Пушкина Авраам Сергеевич откликнулся стихотворением «Памяти Пушкина» («Погас луч неба, светлый гений», 1837).

В 1821–1822 годах Норов совершил первое заграничное путешествие, посетив Германию, Францию, Италию и Сицилию. О путевых впечатлениях он рассказал в ряде очерков и стихотворений («Поездка в Овернь», «Литературный вечер в Риме», «Остров Нордерней. Послание к Д. П. Глебову» и других), которые были напечатаны в различных русских периодических изданиях. Его первой книгой стало «Путешествие по Сицилии в 1822 году». В 1827 году А. С. Норов, будучи чиновником особых поручений при Министерстве внутренних дел, был прикомандировали к адмиралу Д. Н. Сенявину, с которым он совершил два заграничных плавания, в частности, участвовал в проведении русских судов до Портсмута и обратно. В результате в «Литературной газете» Дельвига-Пушкина в 1830 году появился очерк Авраама Сергеевича «Прогулка в окрестностях Лондона» с указанием: «Виндзор, августа 20, 1827».

8 августа 1834 года А. С. Норов увольняется в отпуск и отправляется как паломник-исследователь в путешествие на Святую землю «для поклонения Гробу Господню». Он побывал в Палестине, Малой Азии и Иерусалиме. При изучении и описании Палестины и окружающих её стран Авраам Сергеевич руководствовался, с одной стороны, текстом Библии, с другой, принимал во внимание открытия историков и филологов-ориенталистов. Он старался избегать описаний тех мест, о которых уже имелись сведения других путешественников. Авраам Сергеевич одним из первых россиян совершил путешествие по Египту и Нубии, на парусном судне он проплыл весь Нил и исследовал Северный Судан. Учёный собрал ценный материал по географии, экономике и культуре населяющих эти страны народов. Результатом этого путешествия, длившегося с 1834 по 1836 год, стали книги «Путешествие по Святой Земле в 1835 году» (1838) и «Путешествие по Египту и Нубии в 1834–1835 гг.» (1840). Таким образом, А. С. Норов по праву может считаться зачинателем русской библейской археологии.

Благодаря А. Норову коллекция Эрмитажа пополнилась бесценной статуей Мут-Сохмет (XV век до нашей эры). Порфировое изваяние, полузасыпанное песком, Авраам Сергеевич обнаружил в Карнаке среди развалин небольшого храма и выкупил его у местных властей.

Описания всех путешествий А. С. Норова были собраны в 5 томов и изданы в 1854 году в Санкт-Петербурге.

В 1861 году Норов предпринял второе путешествие на Святую землю, которое он описал в книге «Иерусалим и Синай. Записки второго путешествия на Восток», вышедшей в свет в 1879 году, уже после смерти автора, под редакцией В. Н. Хитрово. Норов иллюстрировал свои дневники рисунками. Так, например, во время второго путешествия на Святую землю, находясь в Александрии, он копировал в катакомбах фрески подземной христианской церкви.

Материалы, собранные Норовым, до сих пор сохраняют свою ценность, поскольку многие памятники из тех, что он видел, на сегодняшний день утрачены.

Последним печатным изданием Норова были замечания по поводу романа «Война и мир», который Норов, как участник Бородинской битвы, прочитал с «оскорблённым патриотическим чувством».

Авраам Сергеевич Норов умер 23 января 1869 года и был похоронен в Голицыне кой церкви во имя архистратига Михаила в Сергиевой Приморской пустыни в Санкт-Петербурге.

По материалам Википедии

Примечания

1

Данилевский, 104.

2

«On aniena I’armee de Votre Majeste piutot la Livrer a I’ennemi, queponr la combattre, et ce qui acheve cette infamie, c’est que njs dispositions etalient connues de l’ennemi, ce dont on a des preuves certaines». («Армию Вашего Величества хотят доставить врагу, чтобы совместно бороться с ней, и что завершает этот позор (австрийский – прим. ред.), так это то, что ее положение известно неприятелю, о чем есть некоторые доказательства» – фр.)

3

Данилевский, 11.240

4

Михайловский-Данилевский и Богданович в истории Отечественной войны посвятили особые главы этому предмету, но не исчерпали еще все источники.

5

Я был тогда прапорщиком гвардейской артиллерии во второй легкой роте.

6

«Артиллерийский журнал» 1861 год. ноябрь, стр. 840.

7

«Артиллерийский журнал» 1861 год. октябрь. Публичные лекции, читанные гвардейским артиллерийским генералом Ратчем, стр. 823. Этот прекрасный труд многое мне напомнил и разъяснил.

8

Chambray

9

Segur. 1.401. «On lui anonce (a Napoleon) que le corps polonaise sans avoir pu executer son movement».

10

Засим я почти выписываю почти верный рассказ генерала Ратча о действиях нашей батареи, писанный по донесениям, и частью со слов очевидцев. «Артиллерийский Журнал» 1864 год, октябрь.

11

Ратч. «Артиллерийский журнал» 1861 год. Октябрь.

12

«Полководец»

13

И это происходило после того, как он написал свою странную брошюру: «La verite sur 1’incendie de Moscou (Правда о пожаре в Москве)». Никто ему не поверил.

14

Г. Липранди, участник Бородинской битвы, в своем замечательном труде: «Кому и в какой степени принадлежит честь Бородинского дня» делает вывод выписками исключительно из иностранных писателей в нашу пользу.

15

Начальник французской артиллерии Ларибосьер доносил, что в этот день выпущено 60000 пушечных зарядов и 1400000 патронов, что составляет 100 пушечных и 2300 ружейных выстрелов в минуту.

Content

А. С. Норов
Война и мир. 1805–1812 с исторической точки зрения и по воспоминаниям современника. По поводу сочинения графа Л. Н. Толстого «Война и мир»

Война и Мир 1805–1812 с исторической точки зрения и по воспоминаниям современника По поводу сочинения графа Л. Н. Толстого «Война и мир»

Об авторе

Примечания