Елена «Ловец» Залесская

Зеленые мили

© Залесская Е., 2025

© Абеленцева А., (худ.) 2025

© ООО «Яуза-каталог», 2025

* * *

Драгоценным моим человекам по обе стороны ленты посвящается.

…

В.Г., моему soulmate.

Нам никто не обещал легких путей, но дали интересные. Методом проб, ошибок и любви мы вместе превратили их в зеленые бесконечные мили. От первой до последней строчки эта книга — мое признание тебе в чем-то большем, чем способно вместить одно человеческое сердце. Война показала, кто есть кто и с кем можно шагнуть за любой край. Главное условие — крепко держаться за руки. Не отпускай мою.

…

С одной стороны дороги Сиваш, с другой — Азов.

Две тысячи километров и лет несутся без тормозов.

Те из нас, которые кожей чувствуют вечный зов.

Ты говоришь, я дурко, а знаешь, что я про любовь,

Нас не понять. Не хмурь лоб. Не вскидывай бровь —

Если Бог создал того, кто носит внутри войну,

То Он создает и ту, что хранит внутри тишину,

Рядом с ней умолкает эхо любых самых грозных атак

И рождается любовь. В этом мире все только так:

Ты создаешь ей барьеры, препятствия, насыпи лжи,

А она за тебя готова порой отдать даже жизнь.

Ты можешь молчать, а она не смеется уже, смотри,

Пропускает сердце удар и ломается что-то внутри.

И Бог, создавший любовь и войну,

Ей приходит на помощь, сотворив тишину,

В которой однажды умолкнет твоя война

И останутся только любовь. И она.

Москва — Стрелковое

28.12.2022

* Все имена, фамилии, позывные изменены, все совпадения случайны.

Пролог

Я стою на крыльце в Кременной под козырьком подъезда обычной советской хрущевки. Этот непрочный навес на покосившихся от времени бетонных столбах дарит ложную иллюзию защиты от летающего где-то рядом FPV-дрона. День ясный, и дроны распоясались. Берг смотрит на экран «Булата». Прибор истерически пищит.

— Где-то тут он, показывает метров 500.

— Над нами?

— Пока нет, но рядом.

Машина подъехала, надо собрать в горсть все крохи храбрости и сделать шаг на открытое пространство. Пробежать 5 метров и запрыгнуть в джип. Который тут же резко стартанет по ухабам, вывозя нас из города, в километре от центра которого первая позиция наших. Но я не могу сделать ни шагу: взгляд намертво прикован к воронке от снаряда на том месте, где два месяца назад еще были детские качели. Тот январский день, дождливый и пасмурный, запомнился как-то особо. Так же привычно бухали снаряды в считаных километрах от дома. Мы собрались сделать вылазку в Луганск. Я так же, как сегодня, вышла на крыльцо, приготовившись в три прыжка преодолеть расстояние до машины. Но замерла на месте, услышав громкий детский смех. Мальчик лет пяти, радостно хохоча и раскачиваясь все сильнее, взлетал на обычных старых, судя по всему, советских еще качелях в дождливое небо. А его отец стоял рядом, улыбался и был готов подхватить своего сынишку в любой момент. И не было у них двоих в эти минуты занятия важнее, и не было у них войны, раскатов артиллерии, звуков реактивных снарядов и «грачей», пролетающих над городом на те и другие позиции. Не было ничего, кроме детства, радости, и где-то словно звучало: «Взлетая выше елей, не ведая преград, крылатые качели летят-летят, летят…»

Но не качели, а «грады» прилетели в мирный двор. Целый пакет был выпущен по домам, в которых проживали обычные люди и лишь немного военных было раскидано по брошенным квартирам. Люди, у которых в этой жизни не осталось больше ничего, кроме нескольких десятков квадратных метров, заклеенных картоном или темной пленкой окон и войны, пришедшей как стихия: неотвратимо и на неопределенный срок. Я смотрю на эту воронку, слышу детский смех, вспоминаю разрушенный двумя «химарями» магазин, где тем же январем мы покупали хлеб и овощи, и какие-то необратимые процессы запускаются внутри. Кажется, именно в этот момент я осознала, что нет никакого прошлого. А, значит, и возвращаться больше некуда.

Только вперед. И я сделала шаг к машине. Спокойно дошла до нее, села и наконец-то, впервые за год, как следует рассмотрела и сам город, и дорогу, по которой была намотана не одна сотня километров. Война сузилась до воронки на месте детских качелей и расширилась до масштабов целой Вселенной одновременно.

На выезде из Рубежного замечаю в руинах домов, не переживших авиаудары, совершенно целый храм.

— Останови машину.

— Куда ты собралась?

— Смотри, храм целый. Все погибло, все разрушено. А храм — целый. И даже кресты не сорвало.

Выхожу, делаю шаг в направлении храма, как вдруг где-то рядом со свистом вонзается в землю артиллерийский снаряд. Отдачей закладывает уши.

— ЛЕНА! В машину! — орет мой водитель.

Мы уезжаем. Но я знаю, что вернусь сюда и сделаю еще не одну попытку разгадать секретный элемент жизни, побеждающей смерть. Раньше мы думали, что смерть — это единственное, что нам гарантировано от рождения, и поэтому она победила уже в тот самый момент, как мы сделали первый вздох на руках акушера. Теперь, глядя, как жизнь берет верх там, где все, казалось бы, безнадежно мертво, мне кажется, что где-то в этой моей стройной формуле ошибка. И весь прошлый, и весь следующий год я только и делаю, что пытаюсь понять, где именно. Пока понятно только одно: побеждает жизнь. Но как она это делает?

Начало

2022

Москва — Стрелковое

Раннее утро, нет даже шести часов. Трасса М–4 «Дон». В машине играет любимый чиллаут. Слева от меня на чернильном небе завис огромный тонкий месяц. Скоро новолуние. Машин мало, и ощущение того, что в этом декабре я, как и в предыдущие полтора десятка мирных зим, еду в Европу кататься на лыжах, меня не покидает. Машина, музыка, пейзажи, ровная дорога под колесами — все на своих местах. Но вместо лыж в багажнике рождественское печенье, шоколад и пироги для моих любимых парней, в сумке не кашемировые свитера, а добротные темные спортивные костюмы и обувь, в которой можно долго куда-то идти. Все это мне не понадобится, но я пока об этом не знаю.

Звонить еще рано: мы договаривались, что я буду стартовать попозже. Переночую в Краснодаре или в Ростове-на-Дону, день погуляю и ночью без пробок пройду посты на мосту и рвану по пустому полуострову. Все было переиграно на ходу: мне не спалось, в 4 утра я поняла, что бессмысленно даже пытаться, быстро собралась, присела традиционно на дорожку и сообщила коту, что он за главного.

У нас был план, но мы еще не знали чей.

— Заправлены в планшеты космические карты… — мурлыкаю под нос, вбивая в навигаторе «Джанкой, МАПП Чонгар…».

— Маршрут построен, — сообщает милым женским голосом Яндекс-навигатор.

— Погнали, — включаю на стареньком айподе любимый сборник. Впереди — сутки пути.

И я стартую в утренней декабрьской темноте, не очень понимая, куда именно. Но это неважно. Там встретят те, кому доверяешь больше, чем себе самой.

Поездка сложилась удивительно и спонтанно. Все началось незадолго до вывода наших войск из Херсона. Я везла сына близких друзей, моего названного крестника Федора, на хоккей, когда на экране телефона вдруг выскочил международный звонок.

— Лена, привет! Это я, — сказала трубка знакомым голосом.

— Кто?

— Я, Вал. Ты что, не узнала?

От радости у меня задрожали руки. Я так давно и безуспешно писала им всем после 24 февраля, что уже миллион раз успела оплакать и в конце концов прочно уверовать, что иногда отсутствие новостей — новость на самом деле неплохая. Тем более что с Грином мы за этот год так или иначе были на связи. Я куда-то уезжала, просила подстраховать, встретить, просто кофе. И это было так важно — чтобы Грин был на связи.

Они появились в моей жизни в мирное спокойное время. Хотя в их собственной такое, пожалуй, не наступало и вряд ли когда-то наступит. По лезвию бритвы — как по хайвею. С Грином нас познакомила моя подруга, бывшая супруга шейха одного из султанатов залива. Девушка очень красивая и на Ближнем Востоке достаточно известная. Моя принцесса. Все произошло случайно, запланировано не было, но с того далекого лета перед разводом Грин и Вал стали неотъемлемой частью моей жизни. Меня будто бы вручили им со словами: «Пусть с ней все всегда будет хорошо». А мне моя принцесса сказала тогда: «Ты ему очень нравишься. Очень. Я не могу ошибаться, я знаю».

Мы все ошибаемся. Вопрос — насколько поправимо.

Бывшая шейха вышла замуж за французского бизнесмена турецкого происхождения и улетела в Швейцарию.

Я осталась разводиться с первым мужем, с которым мы прожили 10 лет. Знакомы были 15.

А парни остались — всегда где-то рядом.

— Братишка, милый! — высаживаю Федьку, сообщаю, что буду ждать тут, и возвращаюсь к телефону, — богатым будешь!

— Скорей бы. Ты как?

— Я хорошо, как вы там? Князь всея Руси с тобой?

— Со мной, отъехал. Велел позвонить и успокоить, сказал — ты писала. — Так у Грина появляется резервный позывной. Только для своих. To whom it may concern.

— Я так рада… ты не представляешь! — Минут 10 мы болтаем ни о чем. Спрашивать — нельзя. Называть точки и адреса — нельзя. Можно только тихо радоваться и благодарить все высшие силы за этот голос в телефонной трубке.

— Ты как там, Ленусик? В гости приедешь? Тут красиво. И еще тепло.

— Спрашиваешь! Конечно, приеду. Но у вас там небось стреляют?

— У нас нет. Хорошо у нас. На источники тебя свозим. На море. Тут такое море, ты на таком не была никогда точно. На речку тоже.

— Приглашайте скорее.

— Пригласим чуть попозже. Сейчас тут порешаем с делами. Звони и пиши на этот номер.

— Обнимаю вас, до хруста костей.

— И мы тебя. Будь аккуратна.

Звонок «оттуда» как лучи теплого солнца, как объятия, как теплый плед у горящего зимой в бревенчатом доме камина. Столько любви к ним всем вмещает мое маленькое человеческое сердце. Высказанная вслух идея — поехать в гости к моим самым близким на свете пацанам на войну — меня не отпускает. Я примеряю ее к себе. Волнительно. Боязно. Завораживает. Тянет как магнит. Где война — а где я… Теперь мы будем разговаривать чаще, Грин присоединится к нашим вечерним беседам. Будем много смеяться. Это всегда было традицией. Я смеялась с ними в самые черные дни. И темнота отступала, словно не выдерживая напора юмора. А заканчивать каждый разговор я буду вопросом: когда? Зерно пустило корни и дало всходы. Каждый раз они будут говорить: не сейчас, чуть позже. Надо кое-что закончить. А потом из Херсона выведут войска и разговоры на какое-то время умолкнут.

Светает. Обгоняю колонны машин с буквами Z и V. Осенью я уже ехала здесь в Сочи и обратно, те же машины, те же пейзажи, но тогда в моей жизни еще не было войны. Поэтому сейчас я понимаю на ней абсолютно всех. Кто за, кто против. Кто против, но в окопе. Кто за, но в Дубае. «Не судите, да не судимы будете», — Матфей знал, о чем Он ему говорил.

На заправке под Ростовом молодые парни видят на торпеде подаренную другом кепку с буквой Z.

— Девушка, а вы поддерживаете спецоперацию?

— Я поддерживаю людей.

— Выходите за меня замуж!

Смеюсь. Уезжаю. Снова «Уралы», парни из кузова машут руками, я мигаю фарами. Встречным — дальним, на обгоне — аварийкой. Такой вот странный способ поддержать своих мы изобрели той зимой. Тех, кто едет «за ленту». Среди которых те, кто вернутся оттуда уже грузом–200. Не удается разглядеть даже лиц, но все они для меня — свои. В Ростовской области отряд ребят в военной форме сопровождает гуманитарный конвой, на шевронах что-то про Донецк. Знакомимся в очереди, обнимаемся на прощание, я еду дальше и почему-то плачу. Вдруг приходит какое-то осознание. Я фантазер, мечтатель. Выдумщик миров и судеб разных людей. Этим мужчинам в холодных, продуваемых декабрьскими ветрами кузовах «Уралов» мне хочется придумать особую судьбу. С хеппи-эндом обязательным. Но не получается. Перед глазами кадры из фильмов про войну. Там все горит, взрывается, убивает. А это не кино. Все всерьез и по-взрослому.

Все они сейчас свои. Нет чужих. Чтобы это понять, надо было оказаться в этой точке.

Ближе к вечеру надо принять решение: Ростов-на-Дону или Краснодар? До Ростова долетаю за 10 часов. Дорога пустая, но кофе на заправках я пью долго и со вкусом, привыкая к путешествию. В Ростове тормозить на ночевку, кажется, еще рано. Хочется оказаться поближе к конечной точке маршрута, решаю ехать в Краснодар. Бронирую отель. Главное — практически на выезде из города, по маршруту. Чтобы не терять даже несколько драгоценных минут.

Парни стабильно звонят раз в несколько часов.

— Где ты едешь?

— Воронеж проехала.

— Не гони!

— Не буду…

— ЛЕНА!!!

— Не шуми. Я еду нормально.

— 190?

— Нет. 170.

Молчание матом удается Грину, как никому другому. Дня за четыре до отъезда телефон позвонил и заговорил его голосом.

— Ленусик, шалом!

— Если ты собрался меня отговаривать, то я уже в Чонгаре! — Шутка, конечно. Внутри между тем все сжимается: вдруг скажет, отмена? Как я тогда?..

— Да подожди ты. Значит, что нужно взять… — Список недлинный, запоминаю на слух.

Еду в «Азбуку». Там еще раз сверяюсь по памяти. Вроде все. Самое лучшее и вкусное. Единственное, чем я могу порадовать их. Решаю напечь бискотти, добавляю к яблочному соку муку, сахар, изюм. Орехи есть.

— И это… тебя там ребята встретят, нам некогда, мы работаем плотно. Оденут, обуют. Все покажут. Меня не тереби.

— Бога ради, как скажешь. Сами пригласили и сами пугают.

— Так, все. Слышать тебя больше не могу. Завтра наберу.

Звоню позже Валу.

— Чего он мне звонит так часто? Хочет отговорить?

— Нет, конечно. Боится, что ты передумаешь.

— Не дождется.

…Приглашение отправиться в поездку поступило неожиданно. В середине декабря я сидела дома и грустила. Собирались с Двиной, владельцем одного из ТГ-каналов по тематике СВО, приятелем нашего знакомого и его компанией в Рубежное, где тогда базировались наши. Еще в 54-м мотострелковом. Среди них — Аид. Мой бойфренд (кажется, это так принято называть? Когда никто никому ничего не должен). Снайпер. Талант. Умница. Holy child. Такие личности никогда не оставляют тебя равнодушными.

В 2022-м мы внезапно помирились после года тяжелого молчания и не менее тяжелого разрыва, а ровно через полтора месяца он уехал в Новочеркасск. Я в слезах позвонила Валу:

— Заберите его к себе? Я не выдержу… если вдруг. Как бы то ни было, он не должен погибнуть…

— Леночка, не плачь. Пусть наберет.

Ничего тогда не вышло. Как оказалось после, шло как надо. Ну а пока я сидела и грустила. Поездка, на которую я так рассчитывала, сорвалась. Коробки с мелочами, нужностями, вкусностями томились в прихожей, денег на какие-то сложные армейские штуки я перечислила нашему общему знакомому в качестве «платы за проезд». Но все пошло не так.

Позвонил Вал.

— Ты чего в печалях, Ленусик?

— Поездка отменилась.

— А ты настроилась? Собралась?

— Да.

— Приезжай. Числа 19-го, неделю тут потусуемся, покажем тебе все и поедем все вместе Новый год в Москву встречать.

Мир немедленно расцвел и заиграл всеми цветами радуги. Следующие несколько дней до отъезда я изучала карты и составляла список необходимого. У нас уже был канал в Телеграм, и такой контент упустить было грех. Но контент контентом. А главной целью путешествия оставалась та самая важная встреча. Мы еще не знали, что «после» уже никогда не будет так, как было «до». Война имеет свойство все расставлять по своим местам.

Время около девяти часов вечера, Краснодар, отель бывшей американской сетки. Чай в номер со вкусом лета и цветов. Две рюмки текилы, чтобы уснуть. Одну немедленно разлила. Звоню своим.

— Я в Краснодаре. Но у меня не хватит терпения до ночи сидеть. Я поеду, постою в пробке. Зато шанс засветло ненулевой приехать.

— Хорошо, давай. Позвони утром, как будешь выезжать. — Никто уже не уговаривает ехать в ночь. День, целый день терять не хочется никому. — Будь аккуратна. И правила не сильно нарушай, а то потом штрафы твои платить…

— Сама заплачу.

— Сиди уже…

Казалось, что белье на огромной кровати имеет аромат роскоши и парфюма. От усталости в глазах ощущение мелкой стеклянной крошки. Засыпаю почти моментально, успев подумать только, что даже не представляю, где буду ночевать завтра. Но сегодня всему этому я предпочла бы второе дыхание, чтобы скорее долететь до Чонгара. Однако стоит задача долететь туда живой.

Утром на дороге военных машин становится больше. На подъезде к Крымскому мосту они начинают явно преобладать над гражданскими автомобилями. Могла ли я представить, что именно так увижу Крым впервые?

На мосту чудесным образом нет никакой очереди. На досмотр попадаю ровно через пять минут после пересечения демаркационной линии. Собака, удивив всех, запрыгивает в багажник, чемоданы просят достать и открыть. Ребята-пограничники помогают, видят, что тяжелее сумки я отродясь ничего в руках не держала. Это война тоже поправит. Весь проход моста занимает минут 20. Сегодня все за меня, поэтому ни пробок, ни накладок. «Та» сторона действует как сильнейший магнит, складывая все в пространстве как надо.

Звоню маме.

— Я проехала Туапсе и скоро буду в Красной Поляне. — По легенде, я традиционно уехала отдыхать с подругой Наташей. Какое-то время придется сохранять спокойствие мамы с помощью лжи, но потом все вскроется, а еще позже — станет привычным.

— Как там погода?

— Отличная. Буду ехать вдоль моря — пришлю картинок.

Наташка действительно в Красной Поляне. Прошу ее прислать побольше пейзажных фоток, чтобы хватило на неделю.

Въезжаю на мост. От красоты захватывает дух. Только развернутое ПВО на фоне воды и далеких еще гор напоминает, что где-то совсем рядом люди убивают людей с помощью самых современных военных технологий — чтобы что? Цель? Я еду найти свои ответы на эти вопросы. Почему так случилось, что человечество в целом и человек — венец творения, созданный по образу, так и не смогли уподобиться и продолжают убивать не ради собственного выживания. Но ради чего?..

Я не о тех ребятах с автоматами, которые спускают курок по приказу, — они как раз делают это, чтобы выжить. Но отдающие приказы начать — что угрожает их жизням? Кручу эти вопросы в голове и понимаю, что до конца (а конец — это точка невозврата, после которой уже ни назад, ни вперед — только по-другому) не удалось ответить великим умам во все времена. Куда мне. Мне бы найти ответ хотя бы на вопрос: почему я здесь и найду ли я тут то, что ищу сама для себя? Остальное пусть будет кешбэк и бонусы.

Операция «Увидеть Крым за 3 часа» выполнена успешно. Здесь, на дороге между морем и горами, так легко забыть об истинной цели путешествия. Воздух прозрачен и чист. Горы величественны и незыблемы. Море спокойное, и сквозь тонкие, как кружево, облака просвечивает нежное, такое только зимой в курортной зоне, солнце. Все это так резко контрастирует с колоннами военной техники, людьми в форме и системами ПВО, установленными на каждом возвышении вдоль берега, что кажется сюжетом какого-то фантастического блокбастера. Где люди жили себе и жили, а потом прилетели инопланетяне и решили все поменять. Но почему именно сейчас? Ходжа Насреддин считал дорогу лучшим способом медитации, я с ним целиком и полностью согласна. На высоких скоростях при ровном движении мысли текут плавно и бесцельно. Их можно созерцать, наблюдать и легко отпускать даже самые сложные вопросы, не пытаясь найти на них ответ немедленно. В дороге все выглядит по-другому — расстояние увеличивает большое и выводит из поля зрения незначительные мелочи. И я еду, и мысли текут, и количество километров до встречи с дорогими сердцу людьми стремительно сокращается. Отправляю СМС Валу: «До границы 2,5 часа». И получаю ответ, что за мной уже выехал тот, кого я буду рада видеть чуть сильнее, чуть больше остальных. Тот, ради кого сознательно или нет, я распатронила свои первые зеленые мили.

— Но он же сказал, что вы заняты и встретят меня какие-то другие ребята?

— Вообще так и планировалось. Но он вдруг подскочил и сам поехал.

— Странно.

— Посмотрим. — Я слышу, как Вал вдруг улыбается.

Даже если это случайное совпадение, то счастье от предвкушения будущей встречи с глазу на глаз меньше не становится. Нажимаю на газ чуть сильнее. Сила притяжения «той» стороны увеличивается за секунду в миллионы раз.

После поворота на Севастополь дорога из автобана переходит в сельскую двухколейку. Редкие машины почти все с буквами Z и V. И немного местных. В какой-то момент начинает казаться, что «шкода» позади как-то подозрительно давно и ровно за мной следует. Стараюсь не поддаваться паранойе, но на всякий случай пропускаю. Думаю — не захотят обгонять, явно дело нечисто. Тогда буду лететь до первого «Урала» с нашими и просить поддержки армии в борьбе с неизвестными преследователями. Пока в моей голове зреет план-капкан, «шкода» бодренько обгоняет меня на очередном вираже. За рулем двое в камуфляже. Наши.

Машут рукой, подмигивают аварийкой, и мы едем дальше уже в другом порядке. Через пару десятков километров они уходят налево, а мне, если верить навигатору, еще 20 никуда не сворачивая. Еду быстро, очень быстро. До Джанкоя должна доскакать раньше ожидаемого, а после еще 40 километров до границы — и вот уже та самая, ради которой это все, встреча.

По заветам парней объезжаю колонну фур, но не справа, а слева. От такой наглости у товарищей в очереди сводит скулы. Пограничники пытались переставить меня в хвост, но мои несуществующие родственники из Хайфы в этот день очень убедительны.

— Ребята, надо, очень надо! За мной выехали, ждут, но долго не смогут, сами понимаете…

— Идите договаривайтесь сами. Если вот эти пятеро первых в очереди не против, то и мы за.

Договориться удается со всеми, кроме барышень на микроавтобусе с украинскими номерами. Но я им улыбаюсь, киваю, чтобы видел пограничник, благодарю, возвращаюсь и проезжаю вперед. Не выгонят же меня, право слово. А в будущем больше не буду. Или буду. Как пойдет, не загадывая. Еврейское мое счастье не подкачало: в Чонгаре зависли компьютеры, систему переустанавливают почти 2 часа. Знакомлюсь с пограничниками. Миша — невысокий молодой мальчишка, ему бы в клубах тусить и писать рэп, а он с калашом проверяет машины, отбывающие «за ленточку». Я стою в неправильном, не своем ряду с фурами — растерялась на въезде, пока вела сепаратные переговоры. Но он не ставит мне это на вид, а, напротив, в неуставном порядке проверяет машину на месте вне очереди.

— Как у вас тут, спокойно?

— Нормально, но постоянно слухи ходят, что ВСУ хотят наш пункт атаковать.

— Зачем? — Я оглянулась: в очереди стояли практически сплошные гражданские, гуманитарщики, и фуры с полуострова едут домой через Мариуполь в Таганрог.

— А черт их знает. Они все бомбят без разбора. А вы куда, к кому?

— В гости к друзьям, в Херсонскую область.

— Не боитесь?

— Нет. Возьмите яблоко, вкусное!

Раздаю мамины яблоки ребятам. Отнекиваются поначалу, потом, услышав, что мамины, берут бережно, кто-то по карманам рассовывает, кто-то сразу грызть начинает. На улице +6 и яркое солнце. Периодически приходят сообщения от Грина с какого-то нового номера.

— Как оно там?

— Стоим, что-то сломалось у них.

— Стойте. Я на парковке справа от выезда. Но не на ближней, чуть дальше надо проехать.

Систему наконец-то починили, и нас потихоньку выпускают. Я вылетаю через шлагбаум с открытой, кажется, дверью. И как будто даже помогая турбированному движку ногой. Нетерпение достигло пиковой точки, и ждать больше нет решительно никаких сил. Где-то внутри тихий голос нашептывает, что вот именно сейчас, прямо сейчас что-то такое станет понятно. Что-то такое, что ускользало все эти пять лет.

Триста самых длинных метров в жизни позади, глаза сразу находят знакомую фигуру — почему-то в штатском, хотя вроде как мы же на войне, и я инстинктивно ищу камуфляж. Дверь нараспашку, и буквально с ногами я взлетаю на шею Грину — высоченному красивому мужику, чем-то очень похожему на гибрид Дольфа Лунгрена и Кевина Костнера. Он обнимает меня так, что все позвонки разом встают на место, поднимает над землей и подкидывает в воздух. Мы счастливы и смеемся. Словно нет никакой войны, не было этих пяти лет и того разговора 1 марта 2019-го на Усачевском рынке. Первые секунды действительно показывают все без шелухи: он так же рад, как я. Он тоже ждал. То самое ожидание, какой-то незримый глазу и непонятный мозгу компонент в нем, которые гнали меня с предельной для зимних шин скоростью и вытащили его из располаги задолго до моего приезда. В движении навстречу есть уже какое-то действие, примиряющее с невозможностью получить желаемое моментально. Мы пять лет это практикуем. Но программа наконец-то обошла системную ошибку.

— А почему ты сам приехал? Где обещанный мальчик?

— Поехали уже. Потому что. Ты за мной.

— Слушай, я боюсь, тут же война и дороги ужас, да?

— Ничего не бойся. Просто держись за мной.

«Ничего не бойся, я рядом» — лучшая мантра для женского уха.

Потом, дома, подруга Даша спросит, не думаю ли я, что все события, предшествовавшие этой поездке (появление в моей жизни человека, с которым я попрощалась, казалось бы, навсегда год назад без желания что-либо менять, нервы на пределе в течение месяца, когда было непонятно, отправят «туда» их сегодня или через неделю, сорванная поездка в Новочеркасск, знакомство с Вадимом и еще одна сорванная поездка, теперь уже в Рубежное, и вообще вся эта чехарда), были задуманы как раз ради этого момента? Чтобы распознать в себе то, что в мирной жизни скрыто за папье-маше социальных ролей и масок?

Там, на разбитой дороге Херсонщины, у меня нет ответа на этот вопрос. Нет еще даже самого вопроса. Только чистая радость от встречи и легкая усталость — в присутствии любого из них традиционно начинает отпускать любое напряжение. Впереди еще час пути, поэтому собираюсь с остатками сил и стараюсь не отставать от впереди идущей машины.

Дорога «за лентой» разительно отличается от дороги перед ней. В какой-то момент я просто перестаю думать и встраиваюсь в колею за моим спутником, ему эти ямы и канавы уже родные. Маневрирует на автомате. Выглядит дорога так, словно местами на ней можно потерять даже танк, не то что немецкий кроссовер. Правил тут нет, это я сразу понимаю. На встречке можно нарваться на танк или КамАЗ защитного цвета. Легковушки вообще создают иллюзию броуновского движения. О том, что тут и как происходит ночью, стараюсь не думать.

Поворачиваем на Стрелку. Солнце садится за кромку залива Сиваш. У меня перехватывает дыхание: настолько красив этот невероятный закат, а я видела их в самых разных точках планеты. Розовый, голубой, лавандовый, яркий багряный ближе к солнечному диску, сумасшедшее небо отражается в идеально спокойной воде, трава зеленая, воздух чистый, и совершенно невозможно представить, что эта красота служит декорациями к страшным боям. И где-то совсем рядом идет самая настоящая война.

Несколько постов, около часа пути — и мы «дома». Темно, фонари на улице не горят, и пахнет морем. Поднимаю голову в небо. Звезды такие, каких я не видела нигде. Ни в волшебных горах, ни на островах в океане. У блэкаута есть свои преимущества. Взгляд безошибочно выхватывает Большую Медведицу. И вдруг что-то происходит. Что-то, не поддающееся никаким объяснениям.

Папа оказывается рядом.

— Привет, Леночка.

— Папа, — давлюсь подступившими вдруг внезапными слезами, — папочка, это ты?

— Да. А ты ничего не бойся. Ты в надежных руках. Я рад. И спокоен наконец-то.

Грин выгружает из машины мои вещи. Я оглядываюсь, а когда поворачиваюсь, папы рядом уже нет. Поднимаю голову. Большая Медведица заговорщицки подмигивает.

Меня устраивают с комфортом, соседи приходят знакомиться. Мигель — настоящий русский испанец из Марселя, а ныне доброволец — остается на чай. Мой визит как будто бы грандиозное событие для этого места.

Полчаса на то, чтобы отойти с дороги, выпить чаю с глотком коньяка. И мы с Грином едем встречать наших, у которых где-то по дороге заглохла машина. Снова в три движения — дверь, разбег, повиснуть на еще одной сильной шее любимого друга. Вал, незыблемый, как скала, упакованный в бронник, с автоматом наперевес. Он словно так и родился — в экипе штурмовика. Даже странно, что все годы до этого я видела его исключительно в штатском. На эмоции скуп, но радость выражается в крепости объятий — ровно так, чтобы не раздавить. Как-то в Москве я даже не придавала значения тому, насколько «мои» парни красивые. Принимаешь как данность — ну да, ну красивые мужики. А тут как будто раньше зрение было минус 6, а теперь вдруг резко стало единица. Невероятные они просто. Совершенная степень творения. Или это все камуфляж? Но он же не на всех…

Объятия, слезы — эти эмоции не похожи ни на одни другие. Абсолютная любовь, которой ничего не нужно взамен, это как-то вот так. Хочется отдавать и совершенно ничего не хочется забирать.

Следующие несколько дней сливаются в один большой роскошный кадр ни на что не похожей жизни. Прогулки по абсолютно пустому пляжу, полигоны, учения, новые лица, новые друзья. Здесь все начинают тебя обнимать на следующий день после знакомства при встрече и на прощание.

Море потом часто мне снилось. Ласковый, холодный декабрьский Азов.

Солнце, запутавшееся в тихой ряби воды. Хруст галечного пляжа. Соль на губах. Шезлонг, сколоченный морпехами из оружейных ящиков.

Однажды я разозлилась на них. Так, что от предательских спазмов стало тяжело дышать. Знала — еще секунда, и я начну рыдать огромными глупыми слезами от бессилия, и эту безобразную истерику будет уже ничем не остановить. Бить было некого, и я выбрала бежать. В секунду вылетела из нашей «виллы», схватит по пути куртку и сунув ноги в резиновые сапоги. Прямо в глухую густую темноту зимнего блэкаута. За эти дни дорогу было уже не обязательно видеть. На пляже с помощью фонарика в айфоне нашла шезлонг и села. Слезы душили, но еще больше мук причиняла тонкая, неуловимая и еще до конца не оформившаяся мысль: а вдруг? Вдруг… Дальше я себе просто запрещала думать.

За полчаса до этого позвонил Двина.

— А ты давно общалась с нашим другом?

Речь могла идти только про Аида. Других общих друзей у нас с Двиной не было.

Был четверг. Я гнала от себя любые мысли, кроме спасительной — про полное отсутствие связи в Рубежном.

— В субботу.

— Ты сидишь? Ты сядь…

Остальное доносилось сквозь вату.

— Жив! Да жив, говорю, все нормально. Ранен просто…

Я поняла, что умоляюще смотрю на своих друзей, когда Вал крякнул и взялся за телефон.

— Але, брат? Здорово. У тебя были вроде завязки в госпиталях? Да? Такой-то… Посмотри. Среди тяжелых.

Вата, вата… обморок где-то рядом. Кто из них троих подсунул мне воду или это был коньяк?

Ожидание тянулось липко и душно. Телефон замигал.

— Нет? Отлично. Спасибо, дорогой, — и следом уже мне:

— Нет его в списках тяжелых и двухсотых. Значит, легкая-средняя, в полевом перевяжется и полежит. Но. Я тебе так скажу. Если после он снова вернется на войну, он с нее не уйдет уже никогда. Будь готова. И я бы тебе рекомендовал хорошо, очень хорошо подумать.

Слова доходят не сразу. Вернется — это как? Конечно же, он вернется на войну. Куда еще может вернуться воин? Поле пахать? Мы никогда, за все немалые годы дружбы, не обсуждали личную жизнь друг друга. Я знала, что у одного есть сын от первого брака и вроде бы даже девушка, а у другого — никого. В него влюблялись с первого взгляда продавщицы в ЦУМе и женщины в мехах за соседним столиком, но он выбрал войну и затворничество как стиль жизни. Поэтому, когда Грин вдруг заговорил, я обалдела:

— Он прав. Получайте страховку и бегите отсюда подальше.

Я все еще не могла понять, о чем мы все-таки говорим.

— Зачем? Вы же воюете всю жизнь… Это такая же работа, как любая другая.

— Мы — другое дело, — вставляет Вал.

— Да ладно? — начинаю закипать.

— Найди нормального, — Грин повышает голос, — у которого нет войны в башке, и валите подальше, пока все это не закончится.

И тут крышку с кастрюльки в моей голове сносит мощным паровым ударом.

— Нормального, говоришь?! Да какое ты имеешь право мне давать советы?!

— А такое, что я тебя все эти годы от этого дерьма ограждал! А ты в самую гущу вляпалась!

— ТЫ?! Ограждал — меня?!

— Я.

— Я ТЕБЯ ПРОСИЛА?! Кто вообще дал тебе право решать за всех?! Кто дал тебе право решить тогда все за меня?! Если бы не ты, этого всего вообще могло бы не быть!

Дерево импровизированного шезлонга уже отдало тепло и впитывает ночную сырость. На часах то ли 8, то ли 9 вечера, темно — глаз выколи. Сползаю по шершавой поверхности. Небо в серебре звезд. Нахожу Большую Медведицу.

— Пап, ты тут?

Медведица на секунду гаснет и вновь вспыхивает. Тут.

— Пап, как он мог? Он же все знает с самого начала. Знает, что я другая. Он же сам когда-т отказался от меня, от нас… Этого всего могло бы просто не быть.

Не помню, в какой момент я поняла, что «нормальные» просто не имели шансов мне даже понравиться. Возможно, дорогостоящие психоаналитики докопались бы до мечты стать военкором или до стажировок в «Криминальной хронике». А может, я сама рассказала бы им про одну странную встречу, мне потом сказали, что это был реальный экстрасенс. Не из битвы и телевизора. И он сообщил мне еще в 2019-м, что будет война и я найду на ней все. И поменяю чей-то план, встав «между ними и смертью».

А теперь я сижу на шезлонге и разговариваю с отцом. Медведица подмигивает. Все будет хорошо. Я знаю. План уже поменялся, я уже стою.

— Грин сказал, ты, скорее всего, тут.

— И?

— Обратно пойдем. Тут мины везде.

— Но вы же такие. Он сам такой. Почему?

— Не знаю, Ленк. Я его таким никогда не видел.

Кавказ, молодой мальчишка чуть за 30, которого я впервые увидела здесь, третий в компании моих «суперспешлов», явно чувствует себя не в своей тарелке. Вал как мудрый слон — все видел, все знает. А тут мы парнишку вовлекли практически в семейную драму. Есть от чего обалдеть.

Возвращаемся. Медведица вдруг вспыхивает. И я все понимаю.

И если Бог создал того,

кто носит внутри войну,

Он создает и ту, что хранит

для него тишину…

Мама, мы ничего не знаем о себе, как мы можем распоряжаться жизнями других?

Граната

Утром собрались на полигон. Я еще не привыкла к тактическим брюкам, поэтому оделась как наделось — куда-то закатала брючины, подумала, выпустила над резиновыми полуботинками. Все берцы в доме оказались безнадежно велики.

День пасмурный, промозглый. Я не успеваю привыкнуть к тому, что погода здесь как ветреная красавица: день как апрель, а другой — как ноябрь.

О том, что на дворе зима, напоминает только календарь. Парней жду на улице. Воздух такой, что его хочется резать ножом и намазывать на теплый хлеб.

Выходят.

Грин скептически смотрит на меня.

— Что ты там наворотила со штанами?

— Ничего. Надела и пошла.

— Чучундра. Они застегиваются вокруг ботинок.

— Это не ботинки.

— Затяни, говорю.

На этих словах, видимо разочаровавшись в моих умственных способностях, он садится и затягивает мои брюки вокруг голенищ. Становится теплее и как-то удобнее.

— Постарайся сегодня никого не пристрелить.

Надуваюсь, как жаба, и пакуюсь в машину.

На полигоне людно. Копают. Наш друг, командир, ходит от одного окопа к другому и терпеливо каждому объясняет, почему его уже убили.

— Ты что тут накопал? Кроту пентхаус?

— Командир, лопатка тупая.

— Лопатке можно. А тебе, если жить хочешь, нет.

Кавказ уходит проверять стрелков. Грин достает гранаты, выкладывает на пустой оружейный ящик и не без шика закуривает кубинскую сигару. Эта картина еще долго будет в моей памяти: мили когда-то зеленого поля, уходящие за горизонт, два патрульных «аллигатора», летящие на предельно низкой высоте, и огромный безумно красивый мужик в камуфляже с сигарой в зубах и автоматом в руке. Картина настолько не вяжется с моей памятью, где вот мы все вместе огромной компанией летом пьем кофе в «Причале», вот осень, випка «Каро», «Фантастические твари и места их обитания», вот мы с Валом гогочем в «Объекте», рассматривая кривую моих «попаданий». Вот я прилетела из Тая, и Грин с моим пуховиком идет по ночному Шарику в кашемировом пальто и голубых «ливайсах». Память выдает какой-то причудливый набор кадров из прошлой жизни, к которой уже никогда не будет возврата. Неважно, победим мы завтра или через тысячу лет. Мы уже другие и еще сто тысяч раз изменимся, потеряв в себе немного юности и добавив зарубок на тонкую кожицу у самой сердечной мышцы. Просто парни начали лет 20 назад, а я — два месяца.

— Пошли. — Грин выпускает кольцо дыма, протягивает мне учебный АК. — Тут полно неразрывов, идешь след в след.

— Угу, — говорю я, что-то замечаю в траве и иду туда, как сорока на блеск латуни.

— Лена!!! — Где-то перестала жевать местная корова и замерли все бойцы на линии отстрела.

Выскакиваю из травы и пристраиваюсь по следам.

Следующие два часа разряжаем магазины. Плечо каменное, дофамин на верхней границе нормы. Холостые патроны ничем не отличаются от обычных.

— А теперь граната. Сейчас я тебе скажу, что будем делать. Значит, смотри…

И еще минут 15 я бросаю камни в окоп за насыпь. Будучи уверенным, что не попасть туда может только очень тупоголовый человек с руками из задницы, Грин наконец-то дает мне муляж. Но что это муляж, я тогда еще не знаю. Пока дергаю чеку, подступает паника.

«…а вдруг бракованная? Руки оторвет…» — думаю я, мурыжа неподдающиеся усики.

«…а если еще и глаза осколками вынесет?»

«…а ну как дерну посильнее, кольцо в одну сторону, граната в другую…»

«…а гранатой если — это быстро?»

Где-то на этой мысли чека вылетает.

— Ой! Мама! — кидаю куда-то по направлению к окопу и слышу дикий окрик:

— ЛОЖИСЬ!!!

Хруст гравия, глухой звук взрыва, неожиданный мат и фраза, которой суждено стать мемом:

— Лена, бл… мы чуть не сдохли!

Я в шоке. Меня бьет мелкая дрожь и катятся слезы. Грин смеется, обнимает меня за плечи.

— Ты чего ревешь? Хорошо, что я от тебя чего-то подобного ожидал.

— Я… я… н-н-нас ч-ч-чуть н-н-не уб-б-била. — Зубы отстукивают барабанную дробь.

— Успеешь еще. Не реви. Не убила бы. Пошли за пластмассовым ружьем. Гранаты — не твой конек… Ну ты чего, Пупусечка? Мы живы. Все хорошо.

Мы живы.

Это становится самым главным.

Шансы это исправить будут расти в геометрической прогрессии.

На полигоне смешной, похожий на симпатичного барсука молодой мужик в очках с очень сильными линзами и форме, получивший прозвище «Блаженный», видит нас и бежит навстречу. В руках у него термос с чаем.

— Попейте, попейте горяченького! Согреетесь хоть.

Грин молчит и смотрит, никак мне не помогая. Беру крышку с чаем. Тут же Блаженный, как фокусник из шляпы, достает пачку польского «ватного» печенья, страшный дефицит из детства, печенье в пачке последнее.

— Берите, берите, самое оно к чайку-то!

— Ой, не могу, она последняя же!

— Так для вас специально, ждали же.

У нас с собой иранский чай в термокружках, энергетики и «химический» кофе «3-в–1». Но есть люди, отказаться принять что-либо у которых — преступление против собственной внутренней этики. Печенье с глютеном, чай с сахаром. Съедаю и выпиваю. Грин абсолютно отчетливо выдыхает. Я пока не понимаю, какой именно, но какой-то экзамен я только что прошла. Благодарю.

— На здоровье, — говорит Блаженный, — во славу Божию!

Блаженный как есть блаженный… Куда ему на первую линию, как ему там воевать, как? Остальные парни в штурмовом отряде покрепче. Матерые, и видно, что этот вооруженный конфликт для них — просто еще одна веха в биографии. Окопы роют стремительно, как клад ищут. А Блаженный вырыл — нора для крота и та больше. Мне начинает казаться, что он, если попадет на передок, положат его первым. Дня не простоит. Сердце тихо распадается на части. Но кажется, не только мне так кажется.

— Слушай, ну как он пойдет воевать? — поворачиваюсь к Валу.

— Лена, не волнуйся. Никуда он не пойдет. Тут будет. Кухней заведовать.

С командиром ребятам повезло, как никому, пожалуй, по эту сторону. Блаженный действительно остается в тылу на своем участке работ. Война — она не только в окопах.

Все разъезжаются, забирая Кавказа, который должен взять наш пепелац, категорически отказывающийся ехать быстрее 20 километров в час, и вернуться за нами. Остаемся втроем. Парням явно надо о чем-то поговорить по итогам, и чтобы не заставлять их говорить загадками, я иду гулять по дороге в поле. Заодно и ноги согреются, может. Отхожу метров на 50, оглядываюсь. Вал и Грин стоят рядом и смотрят в мою сторону. Почему-то кажется, что только что разговор шел обо мне. И как будто кому-то из двоих он категорически не нравился.

Воздух между морем и заливом прозрачен и чист. Возвращаются военлеты, летят уже повыше.

— Ленусик! — орет Грин. — Хочешь на Ка–52 полетать?

— Хочу!

— Военлетов попросим — покатают. Но в другой раз.

Ноги упорно не хотят превращаться из ледышек обратно в живые и теплые. Перехожу на быструю ходьбу. Вдали слышен надсадный рев мотора: это Кавказ выжимает из бедного «икстрейла» последние силы.

— Пошли ему навстречу. — Грин машет мне рукой в направлении машины. До нее еще несколько сотен метров. Иду быстро, пытаясь согреться.

— Лена!!!

— Что?

— Стой, где стоишь.

Догоняют. Идем втроем, я по центру.

— Куда ты одна пошлепала?

— А что такого? Я же в зоне видимости.

— Чучундра.

Рассаживаемся. Едем на базу. В планах — сменить транспорт и на рынок. Мне так нравится их кормить, что на следующий после приезда день я наварила борща. Сегодня к нему планируется оливье, завтра — жареная картошка. Все простое. На гражданке я больше привыкла идти по кулинарным книгам звёздных шефов и сложным блюдам с модных курсов. Но всему этому тут точно не место. Вдали от дома скучаешь по дому, а не по бездушной молекулярной кухне. Тем более скоро — Новый год. А жареная картошка, как я узнаю сильно позже, вообще является любимым блюдом Грина.

К сельскому магазину одновременно с нами подъезжает танк. Ребята приехали за кока-колой (она здесь иранская) и хлебом. В магазине мать с дочерью, девочка лет восьми, испуганно глядят на мой мультикам, и я вижу, как глаза становятся больше и в них ничего, кроме страха. Улыбаюсь ей. Но страх из детских глазенок не исчезает. Чуть раньше та же картина была в кофейне Геническа, только девочка другая, постарше. Мама живо по телефону обсуждала с кем-то то ли предстоящую поездку к родне, то ли сериал пересказывала. А она стояла с пряником в руке и смотрела сквозь нас огромными и до боли взрослыми глазами. В которых не осталось ничего детского.

— Сколько еще пройдет времени, пока эти дети, у которых отняли детство, научатся жить без страха, улыбаться?

— Не знаю, Ленк. — Кавказ по привычке давит на газ, но разогнаться особо негде.

— А этот момент вообще наступит?

Где-то на этих словах на дорогу выбегают пацаны лет 8–10 в дырявых грязных бронниках и с игрушечными автоматами. Им проще. Война у них начинается еще с детских игр. Мастерят самодельные каски, подбирают выкинутые сношенные броники и, как мы когда-то, играют в войнушку. Дети на войне играют в войну. Время словно сделало мертвую петлю, и человечество пришло к точке входа в пространство неусвоенных уроков.

— Забыл тебе сказать, у нас тут детский сад есть. Такой он… мы туда что-то отвезли, спросили, надо игрушки, одежду? Говорят, надо. Возьмешь шефство?

— Возьму. Соберем все. И себя соберу. К такому надо готовиться заранее, хотя, скорее всего, подготовиться невозможно.

Шефство я взять не успею. Все переформируют, перевезут. Детям будут возвращать детство всеми способами.

Приехали на рынок. Я в своем карнавальном камуфляжном костюме, Кавказ при полном параде — бронник, каска. Один Грин в гражданском. Оглядывается на нас, смеется.

— Ты как оживший манекен из Военторга. Отойдите вообще оба от меня подальше, не позорьте честного россиянина!

Я дуюсь. Кавказ невозмутимо закидывает автомат за плечо.

— Пошли уже, — говорит. — Сейчас доведешь сестру и вместо оливье пустого чаю попьем.

Оливье — это аргумент, против которого не попрешь. Идем за овощами. Торговля бойкая.

Военные и гражданские покупают одну и ту же картошку и камбалу, сдача то в рублях, то в гривнах. Цены после Москвы кажутся нереально низкими. Мелочи ни у кого нет, и за 15, 20, 30 рублей невостребованной сдачи благодарят на чистом русском языке. Местами звучит оживленная «державна мова». Говорящие не переходят на русский даже при виде калашей и танков. Но на это никто не обращает никакого внимания: Вавилонская башня должна быть разрушена, но мы не перестанем понимать друг друга. Мы — один народ, что бы там ни писали в официальной прессе. Мы одинаковые. Когда я писала этот абзац, он изначально выглядел совсем по-другому. Я показала его другу, но он посоветовал еще подумать и переосмыслить некоторые умозаключения. Нет никаких «других нас», нет плохих людей. Есть стремная история с пропагандой, многие годы пудрившей мозги тем, кому их было легче всего запудрить в текущем периоде. И мы имеем то, что имеем — старательно разжигаемую вражду внутри одного народа. Разжигаемую теми, кто к нему, то бишь к нам, не имеет никакого отношения.

Будущий салат перекочевывает в багажник старого седана.

— Фруктов тебе каких купить? Витамины растущему организму жизненно необходимы, — голосом Елены Малышевой возвещает Грин.

— Любых. Что там есть?

— Все есть.

Второй заход — за фруктами, а попутно покупаю у веселой семейной пары шмат белого, как сахар, сала и бородинский — в соседнем ларьке. Борщ еще остался. С рынком покончено. Двигаемся за обещанным кофе. Кофейня — крошечный ларек — притулилась у главной городской площади. Внутри стойка вдоль окна, чисто, красиво и пахнет свежесмолотым кофе. Берем американо с лимоном, латте и двойной капучино. Грин заходить не стал. Я читаю объявление о «подвiшенной каве» и радуюсь. Подвешенную тоже берем. На главной площади у администрации елка с рекламой известного банка. Чтобы спонсора благостей и радостей издалека было видать. В субботу тут устраивают праздник для детей. Вокруг все перекрыто, стоит техника. Сначала я ловлю себя на мысли, какие на фиг могут сейчас быть елки? Но за долю секунды приходит понимание: а кому, если не этим детям, как никогда, необходим кусочек НОРМАЛЬНОЙ жизни. Хоть что-нибудь, способное вызвать хоть тень улыбки. И нерушимая вера в Деда Мороза, который принесет им мир и спокойствие, чтобы засыпали они при свете ночников в виде зайца и под звуки «Спокойной ночи, малыши», а не патрульных «вертушек» и эха прилетов и отлетов.

Город живет обычной жизнью. Убери оттуда танки и «Уралы», восстанови движение по правилам — и как будто ничего и не было. Красиво, тепло. Рестораны работают, в магазинах есть все. Даже «Докторская» не по-московски вкусная. Овощи отличные. Большой капуччино, средний латте и два двойных американо в самой дорогой местной кофейне — что-то около 300 рублей. Наверное, потом это изменится, но пока так. Зарабатывают, кстати, здесь буквально на всем. Я разве что только магнитов и марок с «Геранями» не видела.

Дома выгружаемся.

— Пошли на море. — Грин распахивает дверь.

— А оливье?

— Подождет. Никуда не денется. Пошли, пока тепло.

Погода фантастическая. Зима на берегу Азова как ранняя осень: ласковая, мягкая. Идем неспеша.

Над морем лениво, почти касаясь воды, летят два патрульных Ка–52.

— Можно снимать?

— Снимай. Но зачем?

— Все в дом, все в контент.

— Дурко твоя фамилия, — Грин хмыкает недоверчиво и ни к кому не обращаясь, — дурочка на войну приперлась! С ума сошла.

Я делаюсь глухой и снимаю море, вертолеты, гальку. Эту фразу он за пять дней повторил несколько десятков раз в самые неожиданные моменты. Какие-то внутренние диалоги в его голове в ней и останутся.

Тут же на пляже ребята-морпехи смастерили из пустых оружейных ящиков и досок от забора шикарный шезлонг. Сажусь. Удобно. Грин ушел далеко вперед. Я подставляю нос солнцу, снимаю кепку. Тепло и тихо. Как будто это не война, а набережная в Ницце в январе.

Грин возвращается. Берет мою руку и что-то кладет туда, сжимая мою ладонь в кулак. Открываю. Ракушки, три штуки.

— Маме отвезешь. Ты же на море была.

Они и сейчас со мной. Две. Одну потеряла при переезде. А кольцо от той самой гранаты я потеряла, хотя долгое время носила его с гордостью как самое лучшее украшение на дорогой красивой сумке. Как напоминание о том, что все, что тебя не убило, просто этого не хотело. Гуляем долго, солнце уходит за горизонт.

— Оливье сам себя не настрогает.

— Да, пошли назад.

Шезлонг не отпускает меня. Бессовестно оккупирую его на следующий день с утра пораньше и несколько часов просто сижу на пустом пляже, всматриваясь в горизонт. В голове волшебная, недостижимая никакими способами в мирном мегаполисе пустота. В душе абсолютный покой и принятие всего как данности.

Дома Грин и Вал о чем-то оживленно беседуют за столом. Звучат какие-то позывные, странные термины. Захожу, повисает какое-то напряженное молчание.

— Что?

— Я сегодня уезжаю ночью. — Грин смотрит куда-то мимо. — Ты с парнями вернешься по плану.

— Нет!

Слово вырвалось раньше, чем я успела осознать, что без него совершенно не хочу здесь оставаться. Даже с Валом, который мне как самый любимый в мире старший брат. Что произошло за эти пять дней, что не успели вместить в себя предыдущие пять лет, мне пока непонятно. Но я тоже хочу уехать этой ночью. Чтобы у нас были еще одни сутки, и может быть, мы успеем наговориться о чем-то, о чем мы пять лет молчали.

— Ты можешь уехать со мной до Краснодара, там я тебя оставлю и поеду без остановок в Москву. А ты не торопясь спокойно вернешься на следующий день.

— Почему мы не можем уехать на моей машине?

— Потому что мне может понадобиться вернуться срочно. На чем я поеду?

— Я тебя отвезу.

— Нет.

Слезы предательски наворачиваются на глаза. Вал молчит.

— Ну хоть ты ему скажи!

— Езжайте вместе, чего ты в самом деле. Нас то ли отпустят, то ли нет, непонятно, будет потом одна по этим куширям скитаться.

Все как-то уже успели забыть, что одна я сюда и приехала. И я сама тоже.

Грин сопротивляется, но недолго.

— Я подумаю.

— Мы хотели ехать в город, кофе пить…

— Ты хотела — ты и езжай. Я не поеду никуда.

Слезы все-таки прорываются и катятся по щекам.

— Иди ты к черту!

Выскакиваю из дома и по привычке — на берег. Что-то очень важное будто упущено из виду, что-то главное все время ускользает. Я не могу поймать это, и мне кажется, что будь у нас еще чуть-чуть дней, часов, минут, все стало бы так понятно. Мы за все время знакомства не провели на круг столько времени вместе, сколько в этом декабре 22-го на этом берегу, где навсегда остается какая-то огромная часть моего сердца. Словно крепкие стальные тросы приковывают меня к маленькому курортному поселку на берегу Арбатской стрелки. Пять дней вместили целую жизнь. Но, как и в жизни, не хватило всего чуть-чуть.

Раздается шелест гравия под тяжелой поступью. Надежда вспыхивает и гаснет: не он. Его размашистую, чуть прихрамывающую походку ни с чем не спутаешь. Кто-то другой, засланный казачок, пришел с белым флагом. Оглядываюсь — так и есть, Кавказ.

— Поехали кофе пить.

— Грин прислал?

— Ну… да.

Желание кофе сильнее обиды. Садимся в машину и едем в город. По дороге звонит Аид, сбежавший из госпиталя. Рана небольшая. Осколок прошил плечо и добавил еще один шрам к богатой россыпи на его теле. Есть и хорошие новости. Говорим какое-то время. Он редко о чем-то меня спрашивает. Высылает контент для канала.

Кладу трубку. Кавказ молчит.

— Ты явно что-то хочешь спросить?

— Ну не то чтобы… Но у вас какие-то движения до этой поездки были с Грином?

— Будем считать, что ты не спрашивал.

В городе паркуемся у танка. Берем кофе с собой, чуть прогуливаемся и назад. По дороге заезжаем к памятнику героям Великой Отечественной войны. На горе танк, под горой — церковь. Символично тут все.

Дома Грин явно принял какое-то решение. Вал сидит и тихо улыбается себе под нос.

— Собирайся. В 20.00 выезжаем, чтобы до комендантского часа пройти ноль. Ты будешь спать до Краснодара. Лучше бы и сейчас тоже…

— Ты все-таки решил ехать со мной?

— Не заставляй меня об этом тут же пожалеть.

В душе поют соловьи, в животе танцуют бабочки. Свои сидора собираю за 10 минут. Настроение у всех приподнятое. Через 5 дней Новый год, что-то очень сильно поменялось, и мы — часть этих великих перемен.

— Приедешь летом уже к нам в Одессу, — шутят парни, — а так еще зимой увидимся, вернемся, в отпуск съездим, и приедете в конце января снова. Полка у тебя есть, диван есть. Ключи мы вам дали, приезжайте, как соберетесь.

Выходим к машине. Грин почти незаметным жестом делает Кавказу какой-то знак. Тот наклоняется и с фонарем изучает дно машины.

— Да ладно?

— Накладно. Лучше перебдеть, чем мало ли.

Обнимаю парней и уезжаем в ночь.

Я еду и понимаю, что за неделю в моей голове не было ни одной мысли. Ни одного плана на будущее. Война отлично справляется с тем, с чем не справятся ашрамы и медитации, — возвращает тебя в здесь и сейчас, показывая, что «там» и «потом» ничего нет. А значит, нет необходимости строить планы и жить в будущем, которое еще не наступило. Есть только миг — называется жизнь. Заземление 100lvl. Рекомендуется всем страдающим, сомневающимся, реактивным, депрессующим, либеральным, турбопатриотичным. Здесь слов-то таких не знают. Парни воюют, живут, смеются. Делают свое дело, и делают его лучше всех. Ждут приказа, исполняют, возвращаются, и так до следующего раза. Никаких эмоциональных перегибов. Делай дело. И делай его хорошо.

У моего бывшего мужа была отличная любимая фраза: «Весна покажет, кто где срал». Кто где — показывает война, я немного переиначила базу. Она обнажает и вытаскивает на свет все, что человек был бы рад спрятать сам от себя. У кого-то это страх и ненависть, а кто-то находит внутри мир и любовь. Война избавляет от любых иллюзий, оставляя тебя один на один с фактами. Война учит уважать выбор другого человека. Я, истерившая весь октябрь, вдруг приняла и начала уважать выбор другого пойти в самое пекло. Даже когда пришла новость о ранении Аида, было в разы не так страшно, как если бы я была на протесте. Война укрепляет веру. Во что бы и кого бы ты ни верил. Заодно проверяешь, в кого и во что, собственно, веришь.

«Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего. У вас же и волосы все на голове сочтены»

(Евангелие от Матфея).

В пути Грин заметно повеселел.

— Ну что притихла? Ставь музыку. Вот ты, например, знаешь, как сделать человеку хорошо?

— Сделай ему плохо, а потом верни, как было.

— Да… лучше молчи.

Заведи козу, выгони козу. И тысяча и один иной способ понять, что твои лучшие условия игры — здесь и сейчас. Здесь и сейчас у тебя на руках флеш-рояль. Даже если кажется, что эта игра уже идет на пороге преисподней. Пока я все это додумываю вслед за вопросом, Грин задает следующий.

— Что, например, обладает самой большой разрушительной силой в отношениях людей?

— Ложь.

— Лена, ты ку-ку? Все врут. И все мужики — козлы.

— И много ты знаешь крепких долгосрочных отношений? Вот любых? И не внушай мне про козлов. Какая шла — такой и подошел. А я, например, не коза.

Какое-то время мы молчим.

— А почему ложь?

— С нее все начинается. Человек врет сначала себе. Потом другому. И оба знают об этой лжи. И оба ее покрывают.

— И откуда знает тот, кому лгут?

— Интуиция. Или — душа, душа всегда чувствует фальшь.

— Хрень какая-то. Вечно тебя несет куда-то.

— Ни фига. Дьявол всегда в мелочах.

Что-то исчезает — слова, жесты. Тепло из голоса. Смайлик из переписки. Касание руки. Тебя «забывают» позвать на кофе, поздравить с днем рождения. И всегда находятся абсолютно правдоподобные, железобетонно надежные аргументы, почему это — чистая случайность.

— И что, допустим, с этим делать? Ну вот мне врут — и?

— Что хочешь.

— …?

— Только ты знаешь, зачем тебе ложь и где твои пределы.

Мы снова молчим.

Два взрослых ребенка, играющие каждый в свои придуманные игрушки. И мы оба играем в войну, потому что если серьезно — можно сойти с ума. Только я играю в нее как в трансформер: о, это страх. Он будет каналом. Это отчаяние. Оно станет творчеством. Текстом, стихом. Постом. Усталость? Просто подбиваю списки нужного, конкурс придумала и читаю чат. Я алхимик. С помощью любви превращаю в золото все.

Грин играет в войну тяжеловесно, с полной отдачей. Запретив себе все, кроме партии, которая длится уже больше двадцати лет. И на красное было поставлено имение, а выпало — зеро. Он тоже алхимик. Темная сила, превращающая в битву и сопротивление все, к чему прикасается.

Когда-то он решил за всех, как им лучше. Без него. И теперь если и жалеет об этом, то не признается.

— Ну ок, допустим. А на фига врать-то?

— Ну ты же врешь. Себе, другим.

— Я?

Удивление почти искреннее. Я почти верю.

— Ты.

— Дурко твоя фамилия.

— Каков поп — таков и приход.

Снова молчим. Я начинаю засыпать.

Грин перехватывает руль одной рукой, второй поправляя куртку, которой я накрыта.

— Спи, спи, Пупусечка. Ты, когда спишь, молчишь и такая прям хорошая сразу.

Я буду спать. Он будет молчать и ехать в ночь. Сначала позади останутся Сиваш и Азов. Потом пролетим погранпереход. На контроле он откроет дверь, чтобы разбудить меня, и, наклонившись близко-близко, вдруг скажет: «Люблю тебя!» А потом добавит: «Как сестру». И что-то из этого будет спасительной неправдой.

На мосту через пролив он разбудил меня, и начнется досмотр. Впереди было еще часов 20 пути. Мы вспоминали всех, все и много смеялись. Осторожно обходили в воспоминаниях то лето и весну, когда были сказаны слова, цепляясь за которые я системно рушила свою жизнь. Пытаясь доказать, что могу без. И что да, нет ни романа, ни героя.

А потом Грин, не спавший всю ночь, отдал мне руль и моментально вырубился на пассажирском сиденьи. По наивности, не ожидая абсолютно никакого подвоха. И я — впервые в жизни! — уснула за рулем где-то в Ростовской области. Я, проехавшая насквозь всю Европу — от Москвы до Рима, Прованса и Швейцарии в одни руки и иногда — по 1500 км в день! Но на М4 мозг просто скомандовал — Грин рядом, расслабься, Пупусик. Он, если что, все решит. Проснулись мы оба, когда машина уже влетела в отбойник. Ощущения незабываемые. Как я вырулила, уже не помню. Помню только, что справа шла фура и я успела подумать: «Слава Богу! Меня всегда тянуло куда-то левее». Но напугалась так, что руки тряслись еще несколько часов.

— Заправка. Заезжай. — Я никогда его таким не видела.

— Блин. Как так? — хожу, рассматриваю царапину на боку — от фары через всю дверь. И думаю: какое счастье, что не под фуру, не вправо.

Заходим. Грин стоит посреди магазина и ничего не делает. Просто стоит как каменное изваяние.

— Кофе хочу.

Не реагирует никак.

— Тебе взять?

— Нет.

Беру американо. Пью, пытаясь унять дрожь в руках. Грин смотрит куда угодно, только не на меня.

— Я нас опять чуть не убила.

— Бывает.

На глаза снова наворачиваются слезы. Не зря он не хотел со мной ехать. Кому хочется помереть от капризов дурной девчонки, прикатившей на войну? Пишу Валу: «Я уснула за рулем и опять нас чуть не убила». Приходит ответ: «Вот ты ему адреналину-то в жизнь добавляешь! Не убила же, вот и замечательно! Я тебе еще и гранат дам. Настоящих!»

Молча едем до какой-то пончиковой. Там Грин относительно приходит в себя.

— Пошли обедать. Выбирай, что ты будешь. И пончиков обязательно.

— Я Валу написала, что опять нас чуть не убила.

— И что он?

— Смайлик прислал.

Ни до, ни после я никогда не видела его в такой ярости. В такой тихой и всепоглощающей, какая бывает только у того, кто вплотную заглянул в глаза своему самому страшному страху и понял, насколько он бессилен перед ним.

— Смешно ему?

— Ну, на фоне всех моих факапов…

— А ты его спроси. Если бы ты там сейчас лежала и тебя бы в черный пакет паковали… ему, бл… тоже было бы весело?!

— Ну не лежу же!

— СЛАВА БОГУ!!!

До меня, как сквозь вату, доходит чудовищное мое заблуждение. Все это время я была уверена, он злится из-за того, что я подвергла риску его жизнь. А он все это время ехал и рисовал в голове картины совершенно другого исхода. И я снова начинаю что-то понимать. Какие-то странные детали пазла оказывается все это время были не на своем месте, и от того картинка была вроде бы и цельной, но какой-то искаженной. Пока не становится яснее. Но становится чуть ярче.

— Ложь, говоришь?

— Угу.

— Дурко твоя фамилия.

Сделай человеку плохо… и верни ему его самого.

К Москве подъезжаем уже вечером. Сутки в пути. Высаживаю его и еду домой. Мне не верится, что я уехала отсюда всего лишь неделю назад. Кажется, это был какой-то переход между двумя мирами, двумя жизнями. Два пространства вариантов встретились, и между ними протянулся мост. Можно было остаться на этом берегу, но я выбрала сделать шаг вперед. Перейдя на другую сторону, оглянулась и убедилась, что мост не исчез. Он просто стал чуть тоньше и прозрачнее. Еще можно вернуться. С каждым днем на новом пути мост в прошлую мирную респектабельную предсказуемую жизнь будет становиться все тоньше и призрачнее, пока однажды не превратится в мираж и фантом. Пройдет год, я вернусь на то место, где он стоял, чтобы в пароксизме усталости и трусости дунуть на знакомый берег, и обнаружу, что дороги назад нет. Есть только путь. И он был предопределен в тот момент, когда я вышла из дома в 5 утра и села в машину. Привычно пропев: «Заправлены в планшеты космические карты».

Все уже случилось, мама. Тем, кого позвала война, шансов на отказ не оставили.

2023

Москва — Геническ

Новый год праздновали у друзей. Двое моих названых «крестников» и немного гостей. Чисто семейные традиции. Дружим мы уже так давно, что стали семьей больше, чем друзьями. Звонок раздался в 23.30. Звонил Аид.

— Как ты? Звоню тебе, так как мы сейчас на БЗ выходим в ночь. Чтобы поздравить успеть. У нас все как обычно — тяжело, холодно. Ребята попросили отпраздновать по-тихому, но я сказал, чтобы без алкашки.

— Береги себя, пожалуйста. И — с Новым годом. Пусть он будет для нас счастливым.

Он будет для нас разным. Но узнаем мы это, только его проживая. Пока же часы бьют 12, и я загадываю одно-единственное желание: пусть все, кого я люблю, вернутся живыми. На долгое время это станет самым главным.

В 00.00 отправляю СМС Грину. «С Новым годом! Пусть сбудется все самое невероятное и отчаянно желанное. Пусть все встанет на свои места». Ответ приходит почти через сутки. «С Новым годом, Ленусик! Всего самого наилучшего!»

Отчаянно желанное и самое наилучшее сплетается все эти годы в какой-то тугой комок неразберихи, но я уверена: война план покажет. Рано уезжаю домой. Я за рулем. Новый год трезвый. Алкоголь имеет свойство усиливать состояния, а мои в этом не нуждаются: тревога этой зимой стала моим постоянным спутником.

Январь 2023-го в Москве выдался каким-то невнятным. Или это потому, что в тот год времена, даты, дни недели перестали существовать. У творческих так. И у счастливых. И у тех, кому страшно. И кому больно. У всех, замкнутых на себе внутри, снаружи ничего нет. Вот и января почти не было. Просто — машину нужно греть и с мокрой головой не выйдешь.

Тогда мы оказались близки к тому, чтобы поставить крест на многолетней, такой непонятной и такой ценной для нас двоих дружбе. Сейчас я думаю, что тогда мы просто не понимали, как важны и нужны мы все друг другу. И Кавказ, который хоть и появился в моей жизни совсем недавно, но уже стал любимым младшим братом. В любой компании есть люди-кирпичи и люди-цемент. Цементом был Грин. Остальные — кирпичами. А потом оказалось, что был еще и растворитель. Чтобы цемент не засох и конструкция держалась. Просто я никогда не думала, кому досталась эта роль.

3 января я лежала в постели и перебирала фотографии из поездки. Дошла до видео с гранатой. Скинула Грину: «Стажерам покажешь».

Ответ пришел немедленно: «Открою тебе секрет. Нам ничего не угрожало. Ведь с тобой был лучший сабуним[1] в этой местности…»

Слово за слово. Приезжает ночью. Впервые ко мне домой. Все у меня были не по разу, кроме него.

— Это просто твой незакрытый гештальт.

— Что ты об этом знаешь? Что вообще ты знаешь обо мне?!

От бессилия и гнева хотелось орать и что-нибудь разбить. Цемент твердел и трескался на глазах. Я проигрывала эту партию с разгромным счетом.

— Лена, это все неправильно. Для тебя. Уезжай, позвони своей принцессе в Дубай и уезжай.

— Она в Швейцарии.

— Еще лучше. У тебя и шенген есть.

— Когда тебя назначили Богом и выдали право решать за других?

— Уезжай. Это не твой мир.

Белые до синевы костяшки пальцев, сжимающих стакан, контрастируют с невозмутимым и почти веселым лицом.

— Твой мир там.

— Иди к черту.

Мы проговорим всю ночь, но эту партию я снова проиграю.

Как и тогда, в 2019-м:

«— Я герой не твоего романа. Уезжай с ней в Швейцарию.

— Кто это сказал? Кто дал тебе право решать за меня?

— Я так сказал…»

Неделю спустя, в январе 23-го, я сижу на полу и рыдаю навзрыд. Пальцы набирают в телефоне СМС: «Кто дал тебе право решать за всех… как ты мог за три часа все разрушить — мой мир, нашу дружбу с Валом, нашу с тобой… ты, самый дорогой для меня человек в этой Вселенной».

Ответа не будет долго.

Грин позвонил в конце месяца.

— Едем?

— Да.

Со ссор мы всегда умели соскакивать одинаково: просто делая вид, что их не было.

— Так, когда ты приедешь или где тебя забирать?

— Я позвоню за час.

— Лучше за три.

— Лена, мы еще не выехали, а мне уже очень хочется тебя ссадить.

Выезжаем вдвоем из Москвы на Херсонщину в ночь. Первые пару часов Грин пытается меня разговорить. Шутит, подкалывает. Я молчу и полностью сосредотачиваясь на дороге: мне пока нечего сказать и почему-то очень хочется плакать. Часа в четыре утра он пересаживает меня на пассажирское сиденье, и я моментально засыпаю. Просыпаюсь оттого, что мы где-то стоим и в машине никого нет. Оказывается, очередная заправка.

Следующие километров 300 едем и болтаем ни о чем. Смеемся. Это традиция.

В Славянске-на-Кубани яркое солнце и +15. Грин щурится от слепящих лучей и вдруг подхватывает меня на руки и, дурачась, подбрасывает вверх. Я визжу и смеюсь. Кризис миновал, мы снова близкие люди.

— Шарахаемся тут по всяким куширям.

— С сидорами.

— С сидорами по куширям. Опять дурочка на войну поперлась.

На мосту пробка. Я сплю. Два человека существуют в этой Вселенной, которые если за рулем — я гарантированно буду спать. Оба члены нашей банды. Успеваем на «ноль» за 5 минут до комендантского часа. Пацаны уже ждут по ту сторону блокпоста. Едем на базу.

— Ребята, как я рада вас видеть!

Обнимаемся до хруста костей. Дома холодно, зима пришла на азовский берег.

— Вы уехали, Блаженный подходит как-то: «А вот девушка была с вами, она где?» — Вал ухмыляется и бросает на меня взгляд, по которому никогда ничего не поймешь.

— А ты что?

— А я ему говорю: «Тебе зачем та девушка?». Ну он больше не спрашивает. Грустный ходит. Ничего, увидитесь.

Кутаюсь в тридцать три одеяла и под мерный звук трех мужских голосов проваливаюсь в сон. Увидеться с Блаженным все еще не получилось. А с кем-то уже не получится никогда.

Утром берег Азова тих и пуст. Пуст, впрочем, он теперь всегда. Прибило льдины, зима стала абсолютно осязаема. Я иду по самой кромке, волны, хрустя льдинками, почти накатывают на мои снежно-белые кроссовки. Подходящая для войны одежда и обувь у меня появятся еще не скоро. Небо в тяжелых свинцовых облаках, значит, и сегодня звезд не будет. Привычно пролетают патрульные «аллигаторы». Машу рукой военлетам. Видят или нет — неважно. Это традиция, на удачу. В установленное время пошел стратег — мне нравится думать, что это именно стратег и пошел он куда-то в сторону пускового рубежа. Ближе к обеду пролетят «сушки». На базе все стабильно.

Мы снова уедем в ночь. А через полгода Грин напишет: «Лена… Твой курорт разбомбили».

И я буду ехать по ночной подмосковной трассе, горько рыдая и даже не пытаясь утирать слезы. Думая, что все закончилось.

Не зная, что ничего еще даже не начиналось.

У пацанов разговоры в шуточной форме — о деле одним им понятными намеками и незаконченными фразами. Информация сродни ядерному оружию. Нет никаких в доску «своих», кроме тех, с кем делишь свою комнату. Поэтому четко — ни с кем ни о чем. Война план покажет. Номера с машины мне снимают сразу после прохода МАПП. Дно проверяют каждый раз перед тем, как в нее сесть. Это надолго становится рефлексом. Я до сих пор проверяю.

Мы вернемся в Москву в начале февраля, и Грин пропадет со связи больше чем на месяц. Этот месяц круто поменяет абсолютно все, задав вектор движения на ближайшие два года. Я буду долго гонять тяжелые мысли, как толстых неповоротливых хомяков, пока не поймаю одну спасительную: мне совершенно неважно как, кем и в каком качестве, но он нужен мне в моей жизни. Другом, братом, случайным прохожим. Что-то очень большое в моей душе этот Грин, чтобы его можно было просто так потерять.

И я уеду в Луганск.

Война, мама, заставляет двигаться даже тогда, когда нет сил пошевелить и пальцем.

Москва — Луганск

Начало

…телефон молчал первый день

Утро последней ноябрьской пятницы 2022 года началось в 6.06 с дикого крика. Мне снился сон. До невозможности натуральный. В таких снах ты чувствуешь вкусы, запахи, тепло чужой руки и, так как это сон, даже эмоции имеют грани осязания. Во сне я сидела в предбаннике мужского отделения Селезневских бань, в которых ни разу не была и которые почему-то были моргом. И знала, что одно дорогое сердце уже никогда не забьется. Я ждала, когда меня пустят проститься с тем, с кем мы так и не успели найти друг друга по-настоящему. С кем не должны были бы быть, но, будучи, многому научились. Ожидание затягивалось. Лавочка была жесткой, в воздухе пахло вениками и сыростью. Глаза остановились на коричневой деревянной двери. Я знала: когда она откроется, пути назад уже не будет. Я пройду в помещение как будто из кино, с огромным, до потолка шкафом, у которого множество выдвижных ящиков. Один из них откроют. Коснусь ледяной руки. Поцелую каменные губы. И никогда, никогда-никогдашеньки уже не смогу сказать ему, как… и как глупо, бессмысленно, безнадежно… я поднимаю глаза выше, дверь начинает открываться, я кричу, и этот крик рождается не в горле, а в самом центре Вселенной, миллионами осколков впивается в сердце, во сне я задыхаюсь от рыданий, крик становится материален, и я наконец-то просыпаюсь. Подушка мокрая, хоть выжимай. Соседи наверняка очень удивлены и недовольны. Минут пять дышу ртом. Первая, самая первая мысль: Аид все-таки уехал, не простившись. Мы никогда не любили прощаний.

Галочка в Телеграм по-прежнему одна. Сообщение не доставлено.

За год до

— Привет. Папа умер. Ты можешь помочь?

— Я безумно тебе соболезную. Конечно, да.

— Спасибо.

Он так и не приехал тогда, как и за две недели до. Когда стало понятно, что надежды больше нет. Я просила. Умоляла. Мне было нужно что-то живое в моей собственной жизни, в которую врывалась смерть. И я хотела сказать о том, что уже три месяца. Мне было в этом отказано. Но в Инстаграме[2] его сестры появились сторис из «Кофемании». В тот день им было очень весело. А я теряла все, что составляло смыслы и базы. В буквальном смысле этого слова. Умер не только папа. Еще одна жизнь остановилась в тот страшный день. Год, который так хорошо начинался, оказался учителем из фильма Kill Bill: за малейший шаг в сторону — палкой по заднице. За провинность посерьезнее выдирали глаз. Что нас не убило, просто не хотело. Хотело бы — убило.

Я возвращалась в Москву с похорон моего отца — единственного мужчины, который показал мне, что такое любовь и свобода. В бизнес-классе «Аэрофлота» из 12 кресел были заняты только 3. Разговорились с соседом. Оказались однофамильцами. Он боится летать. Я боюсь только не встать однажды после падения.

— Ты очень красивая.

— Спасибо. Я знаю.

— Мы можем встретиться в Москве? Поужинаем, в театр сходим?

— Не думаю.

— Почему?

— Я завязала.

Скоро Новый год. И месяц до того, как мне сообщат новости. Что все там очень плохо. Но мне будет уже абсолютно все равно. Папы нет. Той жизни тоже нет. Ничего нет… И Грин не в Москве. Пустота. «Майбах» друга Сашки плавно тормозит у подъезда. Водитель Андрюша молча заносит в дом небольшой чемодан.

— Доброй ночи, Елена. С возвращением!

— Доброй, Андрюш.

Дверь закрывается. Опираюсь на нее спиной, оседаю по зеркальной поверхности. Касаюсь пола ладонями… потом щекой. Кот трется носом о мой собственный нос. Обнимаю его. Сворачиваюсь клубочком на гладком мраморе и, не снимая шубы, засыпаю. Хочется забыть все. Одну лоботомию, пожалуйста. Побыстрее и не взбалтывать.

…телефон молчал второй день

Однажды ты настолько устанешь выбирать все и всех, кого угодно, кроме себя, что проснешься и обнаружишь: тысяча первых мест в твоем мире отданы тебе одной. Или не проснешься вообще. Мне снова повезло. Позвонил близкий друг Макс.

— Пойдем гулять?

— А потом какао?

— А потом какао.

— Пойдем.

В парке уже пахнет зимой, но снега нет, ноябрь в этом году неправильный.

— Как ты думаешь, люди меняются? — спрашиваю я Макса.

Макс молчит. Он очень умный и очень меня любит — по-человечески. Сколько колдобин на пути к себе я преодолела, опираясь на его руку, по каким бездорожьям вела меня его вера, когда все вокруг уже отказались. И вот, фарватер найден, курс устойчив. Но погодные условия в океане жизни непредсказуемы, и мы двигаемся с поправкой на ветер.

— Да. Думаю, что да. Но для этого их должно очень сильно тряхнуть. Ну как тебя. Ты же поменялась.

Идем. Держу его под руку. Опора, которая всегда меня заземляет. Думаем каждый о своем. Он прерывает молчание.

— Дорогая, если ты счастлива, по сути, какая разница, изменился ли кто-то там вне? Но если нет — какая разница, как сильно другой это сделал?

Коан, неразрешимый логический парадокс.

Ты здесь всегда один, и значение имеют только твои эмоции. Но не ценой свободы других людей.

Галочка по-прежнему одна.

За два года до

— Сколько я буду вам должна?

Я настолько не привыкла получать что-либо бесплатно, что сама мысль о том, что этот мрачный молодой мужик в черном с непроницаемым лицом вдруг не возьмет с меня денег за помощь в решении разных вопросов с бывшим мужем, даже не возникла.

— Ничего. Мы не берем за это денег. Я дам адвокатов, они все сделают.

— Я так не могу. Ну хоть как-то я должна вас отблагодарить!

— Спасибо будет достаточно, — улыбается.

Замолкаю в раздумьях. Ненадолго.

— Ну хотите, я за вас замуж выйду?

— Что вы завтра делаете?

— Вот так сразу? Завтра?

— Подъехать сможете? Приедет адвокат. Я вас познакомлю.

Мы тогда еще шутили и улыбались.

Смогу. Завтра, послезавтра.

— К вам кто-нибудь хоть раз приезжал просто так? Чтобы ничего не просить, а просто — кофе, апельсины, шоколад?

— Пожалуй, нет.

— Я буду первой, не возражаете?

Не возражал. Но все сразу пошло не туда. И все сразу подумали не то. Злые языки хуже пистолета. И начался ад длиною почти в год. Но даже в аду бывают выходные. Будет Питер, будут редкие ночи, часы, минуты, когда каждому покажется, что на самом-то деле нет ничего прекраснее жизни, в которой есть тот, кто понимает и принимает тебя таким, какой ты есть. Но мало ли, кому там что кажется. Перекрестились и дальше пошли.

…телефон молчал третий день

Воскресенье без планов. Пятничный сон все еще не забылся, но уже не так остро воспринимается. Пью кофе и позволяю себе вспоминать дальше.

Месяц назад, осенью 2022-го, я вернулась с Мальдив. Еще за две недели до них была в Сочи. Ездила на машине. Бронетехника, танки, маркированные ZVO и камуфляжные «буханки» волонтеров не вызывали ничего, кроме легкого раздражения: вопрос, как попасть к другу в Португалию, волновал меня тогда больше всего, и эти буквы стояли между мной и привычным комфортом. А то, что по М4 едут парни в кузове «Уралов», чтобы где-то там получить осколок в висок или пулю в легкое, меня как-то не беспокоило. Это понимание еще не пришло. Войны в моем мире еще не было.

Помню, был обычный день. Завтра нужно проводить маму, и мы устроили прощальный ужин. Где-то между первым и вторым меня абсолютно внезапно накрыло. И мама подлила масла в огонь:

— Как там твой друг? На войну не уехал?

Пальцы сами набрали СМС: «Привет, ну что, ты еще не на полях Незалежной?»

Ответ Аида пришел быстрее ожидаемого: «Уезжаю в понедельник в Красный Лиман».

А еще в его семье случилась потеря. Как раз в этот день.

Совпадения, совпадения. Они преследовали нас все эти годы. Такое бывает. Ничего личного, просто в небесной канцелярии иных свободных дат не оказалось.

— Я могу приехать попрощаться?

— Да, и даже обязательно. Я должен тебе кое-что отдать.

Все, что случилось после, спланировано не было.

— Знакомься, это Паша. Паша, это Лена, моя девушка.

Я молчу. Хоть горшком. Девушка так девушка. Завтра и не вспомнит. Война все спишет, все промахи, девушек, неродившихся детей. Я просто приехала поддержать, закрыть долги и уехать. У меня уже давно своя жизнь. Я счастлива, богата, свободна. Много часов в воздухе, шампанское в бизнес-классе все так же исправно подают неограниченно, Мальдивы красивы, в Сочи ярко, а Новый год я планирую встретить в Португалии или на Бали — как пойдет. Пошло не туда, но пока я еще не могу оценить масштабность перемен. Просто пью кофе. Войны все еще нет.

Галочка по-прежнему одна. Воскресенье подходит к концу.

День четвертый

«Лето и арбалеты, щас снайпера подъедут…»

— Наш-то краш каков, а! — Роман прячет телефон в карман, а я вдруг понимаю, что на видео — он, в полном экипе, в какой-то казарме, что все эти три дня мне не казалось и время действительно вышло. Китайская печенька с предсказанием сулит мне дальние дороги, которые должны доставить массу удовольствия. Но тогда я еще не знаю, насколько дальние и что это будет за удовольствие. В тумане еду домой. Ночью раздается звонок.

— Привет, это я. Я не мог по-другому, Лен. Просто скажи — до отправки есть три дня, ты можешь приехать в Ростов?

Жизнь снова сделала кульбит и замерла между двумя видами галочек.

Война пришла, мама. И галочек стало две.

Дневник мракоборцев

За первую неделю со старта моей личной СВО я похудела килограмм на семь. Все вещи стали безнадежно мешковаты. Спишь с телефоном под подушкой. Иногда мне снилось, что приходит СМС, и я вскакивала с постели по стойке «смирно». Но экран был пуст и радовал вершинами прованских Альп из минувшего отрезка жизни.

Иногда сообщения действительно приходили, и на секунду напряжению позволялось чуть спасть. Стальная рука страха, сжимавшая сердце, слабела, и можно было спать почти без сновидений.

На исходе второй недели я устала бояться. И посмотрела на десятки видео в нашей переписке уже совсем другим взглядом.

— Давай заведем наш канал? Про тебя, про то, как ты там воюешь, а я тут тебя жду? Ну просто, чтобы мне было чем заняться, а тебе все какая-то отдушина в этом аду.

В тех видео на тот момент не было ничего исключительного. Вот кузов «Урала», глаза парней над балаклавами выражают разные эмоции. Вот он предлагает им чай, шутит, обещает Роману, что «скоро увидимся». Вот экскурсия на «Азовсталь». «Лепестки» в сухой траве как ромашки в поле. Пнешь такой — и ступня вон. Вот первые «грады» где-то там, за горизонтом. (Могла ли я тогда знать, что меньше чем через год эти «грады» будут работать по противнику из соседнего двора, а я буду просыпаться не от будильника или плача соседских детей, а от трех уверенных залпов «василька»?)

Вот заглохли под Волновахой. Волноваха под противником. Страх липкой лентой снова стягивает солнечное сплетение в тугой моток. И этот страх нуждался в трансформации. Путь йоги и тантры не мой путь. Алмазная колесница. Преображение страха в иное агрегатное состояние. Рождение творчества под взглядом химер в тесных объятиях горгулий. Где-то тогда я начала понимать моих любимых готических архитекторов. Крыло, видимо, ребят не по-детски.

— А давай, — соглашается новоиспеченный доброволец.

— Название придумаешь?

— Дневник Миротворца? Или Мракоборца? Мракобеса? — смеемся.

— Дневник Мракоборца? А что, мне нравится.

Гарри Поттер, до свидания. Уступи место Аиду и Ловцу. Стартую, помолясь. Создать канал. Добавить подписчиков. Где берут подписчиков в Телеграме? Добавляю всех своих неравнодушных друзей. До сих пор никто не отписался, кроме одной подружки. Выкладываю первое видео. Через неделю у канала появляется первая вотермарка. А у меня — десятки диалогов с владельцами более крупных площадок.

«Здравствуйте, меня зовут Елена, я админ канала „Дневник Мракоборцев“, ведет его командир снайперского разведвзвода со Сватово-Кременного направления… какие у вас условия рекламы?»

— Нам это не интересно…

— Не наш профиль.

— У нас реклама дорогая. От 15 тысяч пост. Будете брать?

— [Имя известного военкора] не берет в рекламу такие маленькие каналы.

— Я написал [имя популярного Z-блогера] с вопросом о репосте, но она не ответила…

И много-много таких переписок сохранила моя лень чистить личные сообщения. Но чаще всего тогда мне просто не отвечали. Сегодня, заходя в диалоги с людьми, которые восхищаются, выражают, хотят, благодарят, ищут повода для… я натыкаюсь на прошлые отказы разной степени вежливости или же просто игнор сообщений. Вряд ли они меня помнят. Скорее всего, удалили тогда переписки и забыли. Коварный же Телеграм, если не чистить, помнит все. Однако той зимой я не знала, что ему что-то эдакое придется помнить, и просто перла, как таран, спасая свой ум от беспокойства. «Здравствуйте! Наш канал t.me/iamsniper… Могли бы вы поддержать нас репостом? Нет? Сколько стоит у вас рекламный пост? 150 тысяч… спасибо, мы пока до вас не доросли, обязательно вернемся…»

Первую сотню людей нам дал Двина, разместив у себя на канале наш ролик с призывом подписаться. Что бы ни происходило потом, за это я до сих пор благодарна. Получить бесплатную рекламу в первый год жизни канала мне почти не удавалось. В какой-то момент накрыла паника: а вдруг мы так и останемся маленьким, никому не известным каналом? Вдруг деньги кончатся, заработать еще я не смогу и реклама остановится? Не получится ничего создать и мы оба к каналу потеряем интерес? Не будет отдушины, страх снова тугими кольцами будет сжимать грудь и голову и однажды от этого давления остановится дыхание и закончится все, совсем все? Но куда тогда пойдут все эти 100 поверивших в нас человек? Живых людей в чате? Целых 100 человек, это же так много. Я не могу их подвести. Поэтому — и снова: «Здравствуйте! Мы…»

Несмотря на весьма прохладный прием у админов ведущих Z-каналов, первую тысячу мы набрали примерно за месяц. Вернулось настроение двигаться дальше. Появилась вера в себя. В чате целых сто (!) человек подписчиков. Интерактив, испанский снайпер Дэвид раз в несколько дней стабильно выкладывает модели советских самолетов. Кто-то пишет стихи. Кто-то комментарии. Ролики с фронта исправно прилетают и становятся все интереснее.

— Мы перевалили за 1000!

— Ого. Ты умница. Целая тысяча человек?

— Идем к пяти. Но я тебе обещаю, однажды будет сотка.

— Я начинаю в это верить. С твоими темпами.

Идея рождает идеи.

Творчество становится моей заслонкой между разумом и страхом. В занятый идеями и поиском путей их реализации разум страх не проходит. Сознание его просто не вмещает.

Каналу нужен логотип. Отряду — шеврон. Мне тоже чего-то такого хочется, но пока образ желаемого неявный. Появляется девушка с говорящим гомеопатическим ником.

— Могу попробовать нарисовать шеврон.

— Супер. Если вам не в напряг, буду очень благодарна.

Берем за основу фотографии. Первый мерч «Снайпер и RaZVедка». Такого даже у меня уже нет. Зато появляется другая подписчица, с ходу влетающая в мою жизнь на правах старого и старшего товарища-благодетеля.

— Шевроны мы напечатаем, как дизайн будет готов. Сколько надо?

Я, не привыкшая в принципе ничего вообще получать бесплатно, теряюсь и что-то такое невразумительно мямлю:

— Ну там это… сколько получится.

— Сделаем 50 штук для начала. — Оптимизм и уверенность моей собеседницы зашкаливали. Вспоминается крылатое русское: «Нельзя остановить летящий лом». Но 50 штук — это два раза взводу по кругу и еще останется, можно дарить людям на память, — вы же где-то недалеко живете? Приезжайте в гости на вкусный суп!

Этот суп и эти гости икались мне еще долго. Шевронов мы тогда так и не дождались, а вот канал чуть не потеряли. Это научило меня, что отсутствие жесткого контроля и правил поведения в чате рождает вседозволенность. Особенно когда чат персонализирован и его владельцы общаются с участниками не только на Рождество и Пасху. А еще — что интернет все терпит. Даже отсутствие справки от психиатра при явном психическом расстройстве и девушка Ирина подтвердила это за два месяца так, что никакие иные доказательства с синей печатью уже и не требовались.

— Сорян, я купила машину, шевроны печатать не на что. Ну и я же тебе привезла из Питера твои вещи для отряда? Всю ночь ехала, устала как собака! — (А ты не ценишь, не ценишь, не ценишь, дрянь такая!)

— Мне казалось, это несвязанные вещи, но окей. Сами напечатаем, конечно.

— Я так занята, так устала. Никакой помощи! Кручусь тут с вами… — И дальше звонки в 2 часа ночи по поводу и без. Беспредел в чате. Попытки негативно настроить немногочисленных еще подписчиков и переманить отряд на свой собственный, на скорую руку состряпанный канал. Попытки деанона. И многое, многое другое принесла нам Ирина.

Посылки с вещами «для отряда» из Питера, к слову сказать, и не мои были. Двина попросил контакт, узнав, что кто-то едет в Питер. Я смотрю на гору тельняшек в моей машине и в голове рождается неявная мысль. На глаза попадается какой-то разворот в журнале с новыми круизными коллекциями. Шанель, Лоран, вот это все и обязательными тельняшками с якорем на груди… Якорем на груди… на груди… а если не якорь? А если Снайпер и Ловец как два якоря фронта и тыла? И я открываю Яндекс в поисках телефонов типографии.

Так родился мой любимый, мой выстраданный, мой идеальный долгожданный ребенок, так началась история Мракоборцев. Целая экосистема. Герои, история, мерч, символ. Знамя тыла и фронта. Моя огромная Семья.

Идеальный маркетинговый кейс, рожденный из смеси дикого страха и абсолютной любви. Тогда же мы познакомились с Женей.

Женя

Как-то вечером в чат зашел человек с буквой Z на аватарке и, накидав ссылок по повестке дня, не без юмора предложил одной из участниц прокатиться в Мурманск. Скинув для визуализации фотографию Мальдивских островов. После чего написал мне в личку.

— Привет! Посмотрел мерч, есть мысли, как довести его до ума. За основу фото, локоны волос из-под кепы, телефон — вы разговариваете — к уху или как будто в чате и перед собой?

Так состоялось наше знакомство. Из которого родилась крепкая дружба и весь визуал «Дневника». Сотни, если уже не тысячи людей носят мерч, сделанный Женькой. По всему фронту летают шевроны группы Аида, но никто, кроме нас, не знает, что прототипом для сурового Жнеца был Женек. В халате Версаче.

— Лена, если я тебе скину исходник, ты подавишься со смеху. Потому что, блин, это я в банном халате. В одну руку взял бутылку вискаря, в другую скалку. Так и сфотографировался.

— Жень, я ору в голос! Если бы этого не было, это надо было бы придумать.

— Сплошное — «варим котов».

— Сплошное. И воронежские.

Мемы из чата. Воронежские дрожжи, рецепт сырников на которых от Маши из Бердянска еще долгое время заставлял нас икать и подозревать в каждом новом подписчике засланного с той стороны казачка. Там еще были «вагнера» с плеткой, гоняющие соседа-убийцу, черные библиотекари-трансплантологи и собака породы таксоволк. Мне до сих пор кажется, что секрет нашего успеха — в абсолютной непредсказуемости. Сюр, артхаус, война, любовь, драма — и все настоящее.

С котами тоже смешно получилось: а в стихотворении, которое мы записывали с активистами чата к 23 февраля 2023 года, одна из строчек звучала как «целуем детей и гладим котов». А слышалось упорное — варим.

Мы выживали как могли. Я понимала Женьку, как никто другой. Его любимый сын Макс ушел по повестке на фронт в первую волну мобилизации. Не стал прятаться, откупаться. Мы все спасались от своего страха в объятиях Творца, прикасаясь, становясь, отдавая все свободное место в голове под идеи.

Так полгода в тандеме и творили. Пока однажды в июле на экране айфона не появилась страшная надпись: «Евгений покинул чат». Я как-то сразу все поняла в одну секунду. Звонить и писать было еще страшнее, чем считать дни до завершения БЗ и выхода группы из леса. Что скажешь? Что быть воином — жить вечно? Попробуйте объяснить это матерям. Женам. Любящим ушедших. Я постою рядом. Мне необходим мастер-класс по утешению. Прагматик, я умею только помогать делом и совсем не умею в такие эмоции.

Женька позвонил через пару дней. Попросил поговорить с его супругой.

Была какая-то путаница: кто-то говорил — погиб весь расчет. Кто-то — что Макса вытащили в госпиталь. Майор рыдал в трубку и просил прощения. Ростовский морг хранил молчание, как отшельник схиму. Надежда сменялась отчаянием по кругу. Я позвонила Аиду.

— У Жени погиб сын. Там какая-то путаница, вдруг ты по своим каналам можешь помочь?

— Конечно. Скажи номер бригады.

Пишу цифры. Приходит ответ: «Они в ростовском морге, все трое». Прямое попадание «Эскалибура» в «саушку» не оставило шансов никому. Я набираю номер и уговариваю себя держаться. Я заплачу потом, на дороге в машине. Утирая огромные слезы, льющиеся градом по щекам, их невозможно остановить. Их боль переплелась с моей болью, мы как будто одно целое. Я поняла тогда, что людям важно наличие рядом хоть кого-то вовлеченного, кто не боится их горя, не тупит глаза долу, не отделывается тупыми: «Соболезную» и «Держитесь!».

За что держаться не говорят. Я становлюсь в эти моменты той самой палкой. Собакой-поводырем. Часами разговариваю с ними.

— Вы знаете, что нас выкинули сразу из чата, где родственники ребят из подразделения Максима? — на том конце трубки жена Жени и мать Максима глубоко затягивается сигаретой.

— Почему?

— Сказали, что тут чат поддержки ребят и им этого нашего горя не надо.

Я молчу. У меня шок. Два года фронт и тыл смыкают ряды. Лозунги с различными вариациями на тему «Надо сплотиться» выучили за полтора года даже дети. Но кому надо и кто должен — не сказано. Предлагается самим решить и раздать роли. Ты поддерживаешь с тыла, ты слева, а ты с воздуха. А боли чужой нет, нам не надо. Боль мы поддерживать не умеем. Только разговоры ни о чем.

— Я комбату задала единственный вопрос: мой сын погиб Героем?

— Могли не задавать. Он погиб героем. И жил героем.

— Лен, вы верите, что после смерти ничего не заканчивается?

— Да, я верю, и это единственное, во что я верю без единой тени сомнения. Потому что если там пустота, то и тут все не больно-то имеет смысл.

— Я поняла, что должна как-то по-другому прожить свою жизнь. Чтобы там встретиться с ним. Думаю, там все по этажам. По уровням развития души. Люди с чистыми душами на самых верхних. У Максима была удивительная душа. Надо постараться дотянуть при жизни. До верхнего.

— Все будет. Я знаю. Мы все встретимся где-то там, за границами мира. В новой красивой Вечности.

— У меня к вам просьба. Вы на поминки придете?

Я не планировала. Поминки не мой конек. Думала, приехать проводить Макса. Поддержать Женьку. И тихо уехать.

— Лена, я вас можно попрошу побыть рядом со мной? Там придут его друзья. Я не знаю, о чем с ними говорить.

— Конечно. Я приду.

Макса похоронили красивым теплым летним днем. Проводили воинским салютом. А я, посмотрев на фотографию в зале прощаний, чуть не упала тогда в обморок: так они похожи были, словно родные братья. Однояйцевые близнецы. И возраст подходящий. Кто-то будет произносить речи, кто-то всхлипывать. А я стою в полнейшем отупении и смотрю на красивого смеющегося парня с черными глазами. И время с пространством словно делают петлю за петлей. Поминки были удивительные. Навели на мысль, что, если меня будет кому хоронить, оставить распоряжение провести ровно такие же. На берегу реки в сосновом лесу. Прах по ветру. На похоронах легче всего думается о смерти: иногда кажется, что там уже более крутая компания собралась.

Женя достает бутылку водки на 1,5 литра.

— Представляешь, я ее у Макса на границе в Валуйках отобрал. Говорю ему — выпьете за победу. Так и не выпил… А они вот пьют за упокой.

Вечереет. Солнце садится куда-то в район моего дома. Разговоры, как обычно и бывает на поминках, с покойного скатываются на себя, любимых. Друг Макса, имени уже не вспомню, жалуется маме Максима, что девочка с лицом аватара отказывается за него выходить. Он симпатичный. Она привыкла привлекать к себе внимание. Там все для этого сделано. Ногти, брови. Губы. Она рассказывает матери какую-то жалостливую историю, как к ней перед смертью приходил прощаться Максим. Мама вежливо слушает. Курит сигарету за сигаретой.

За столом очень красивая девушка. Первая невеста Максима. Так и не поженились тогда, в недалекой юности. Выбор, все определяет выбор. Она почти не изменилась — казачка. Смуглые яркие щеки. Глаза — вишни. Изучает меня. У всех — вежливое любопытство. Я тут единственный никому, кроме родителей Макса, незнакомый человек. Парни, выпив, пытаются заигрывать. Понимаю, что пора и вежливо прощаюсь с ребятами. Женька идет провожать.

— Жень, а кто они все?

— Типа друзья. Которые завтра его забудут. Увидишь, на 9 дней уже никто не придет.

— Понимаю. Проходили.

Обнимаю его.

— Лен, я вернусь. Но чуть позже. Надо сейчас как-то это все… Пустота. Такая абсолютная пус-то-та.

— Знаю, Женя. Не торопись. И не затягивай. Я всегда для тебя — в зоне доступа. — Я так часто не успевала отсеять некоторые мысли, что это ощущение пустоты схватила еще до того, как «Урал» пересек «ленту» в Ростовской области. — Просто возвращайся, когда поймешь, что тебе это снова полезно.

Женька вернется осенью. Будет говорить как человек под тяжелыми препаратами, но постепенно, потихоньку, шаг за шагом. А еще я буду плакать иногда после разговоров с ним, задыхаясь от огромного количества эмоций. Прекрасно понимая, что не могу сделать больше для исцеления его души. Только немудрящим фронтовым творчеством отвлечь от всего хотя бы на эти жалкие минуты. А потом он на глазах начнет оживать. Речь вернется в норму. Он будет все так же смеяться, шутить про Мурманск. Я буду пить чай в гостях у них с Алиной. Появятся новые принты, идеи, картинки станут резче, ярче. Но какая-то часть человека, та, которая была тесно связана с теми, кого мы теряем, никогда не оживет. Что-то не будет по-прежнему. Место иных потерь всегда пусто. Ибо, чтобы занять его, нужен точный клон. Но в этой физической реальности такой фокус провернуть невозможно.

Луганск — Рубежное

Про поездку в Луганск мы с Аидом спорили два месяца. Он говорил — опасно. Заминированы мосты. Шастают ДРГ. Я после двух «ходок» в Херсонскую область чувствовала себя матерым волонтером и готова была ехать на «бэхе» в Соледар. Тем более что такая вероятность не исключалась: тогда и родилась идея книги о людях на этой войне, и один из наиболее интересных персонажей как раз был где-то в тех краях вместе со своей терракотовой армией. Не сложилось. Но сложился Луганск.

Набив машину своей первой «серьезной» гумкой — коврики, коптеры, спальники, защитные антидроновые пончо, — я под утро выдвинулась в сторону Изварино. Была тайная надежда приехать засветло. У нас было два дня и не хотелось терять даже минуты.

Четыре месяца мы не виделись.

Что изменилось? Каким он стал на войне? Что и кого я увижу? Я гнала машину по М4 и крутила в голове одну за другой мысли. Потом мне надоело, и я включила музыку.

Right here, right now,

Right here, right now,

Right here, right now…

Сюрреалистичные поля под российским Донецком, сплошь усыпанные ветряными установками. Кажется, что я в Германии или в Австрии. Где угодно, только не в 100 километрах от линии фронта. Небо серое, и нижняя граница облаков касается лопастей ветряков. Стемнеет рано даже по февральским меркам.

Погранпереход прошла на удивление быстро.

Увидев пикап, затормозила почти в пол. Выскочила. Скупые объятия.

— Ты поедешь за нами, нам в гражданские машины пересаживаться запрещено. — Он уже командир. Это во всем — манера держаться, голос приобрел властные модуляции. Глаза уставшие. Где-то на полпути к Луганску зимняя жидкая грязь окончательно залепила фары. Еду вслепую, стараясь не отставать от впереди идущего «Патриота». Связи нет никакой. Дорога разбита, и еду я наугад, молясь, чтобы не пробило колеса. Как вдруг сзади пристраивается что-то неопознанное и начинает активно моргать мне фарами. Я пугаюсь и торможу. Аид останавливает водителя, сдают задом. Из бронированного «Тигра» выскакивает мужик и протягивает мне мои собственные номера. Висевшие на соплях и магнитах, они не выдержали встречи с суровой луганской действительностью.

— Вот, возьмите! Я уж думал, вас не догоню.

— Спасибо огромное!

Парни с автоматами подходят быстрым шагом.

— Все в порядке. Это я номера потеряла.

Едем дальше. Через полчаса на автовокзале перегружаем гуманитарку в багажник пикапа. Командир пересаживается ко мне.

Хочется все время держать его за руку, чтобы убедиться, что это не сон. Что он настоящий, здесь. Вернувшийся со всех БЗ. С того страшного штурма у высоты Ворона, когда сразу после Нового года не было связи пять дней. С тех выходов против Горгоны и Жестокого. Что вся эта тишина в эфире была не зря. И мы вместе, и я могу хоть как-то на эти два дня сделать его жизнь радостной. В багажнике московские деликатесы и шампанское: «Привози, будем праздновать жизнь…»

Квартиры у нас еще нет. Звоним по телефону, данному моим бывшим коллегой по журналистскому цеху, а ныне военкором Андреем Гусельниковым, встреча с которым у нас назначена на завтра. Приезжает риелтор, селит нас в фитнес-клубе, ушло переделавшем в соответствии с веяниями времени пару комнат в цоколе под номера. С оружием нельзя, автомат кутаем в мои пуховики.

— Я так рад тебе.

— Я так рада, что ты рад…

Мне кажется, перемены в человеке, которого я знаю уже два года, начались и они будут необратимы. Он стал ближе и понятнее. Когда-то давно там, в Москве, я не выдержала равнодушия, граничащего с жестокостью. И, потеряв все, отказалась от продолжения этих изматывающих отношений. Но пришла война и все, как мне тогда казалось, поменяла.

Утром едем на встречу с Андрюхой. Первое интервью снайпера с позывным «Аид» выходит на «Соловьев. LIVE». С Андреем мы не виделись 20 лет. Но война сближает и возвращает людям то, что им действительно нужно. Даже если нужно оно им только в данный момент.

Ужинаем в каком-то модном луганском суши-баре. Зал заполнен военными с оружием вперемешку со стайками барышень и едва достигших (или нет) совершеннолетия юнцов.

— Давай сделаем интервью для канала? По вопросам подписчиков?

— Конечно, давай.

В номере ставлю камеру.

— Расскажите, как вы оказались на войне…

— А о своей семье…

— Образование у вас какое?

— Как вы начали писать…

— Почему снайпер?

— Ваша девушка — какая она…

— Вы верите в Бога?

Ответ заставил меня убедиться, что я не ошиблась. Блэк Харт стало открываться и светлеть.

— Как ты говоришь? Бог есть любовь?

— Это не я. Это — Евангелие.

Два дня как одна минута. Утром звонит Бронелоб, боец отряда Аида, доставшийся ему по наследству вместе с еще десятком добрых молодцев еще в декабре, когда их первый командир был ранен. И вместе с ним уехавший на переформирование длиной месяц.

— Командир, мы с Кузей приехали.

— А построение? Я же сказал приедете после!

— Ты мой командир. Это важнее.

Завтракаем в той самой знаменитой кафешке на автовокзале. Знакомимся. Они потом будут оба, Броня и Кузя, называть меня — мама. Звонить мне в минуты радости и горя. Но все будет потом. Пока пора прощаться. К этому совершенно невозможно привыкнуть.

Но мы привыкнем.

Однажды.

Еду домой. Впереди тысяча километров пути. Погода по-февральски никакая — хмарь, низкие тучи. Обратную дорогу нахожу уже по памяти. Граница, переход. Все быстро. Донбасс выпускает меня беспрепятственно, обнаружив, что я уже инфицирована этим опасным вирусом войны и никуда теперь не денусь. Мы с этой зоной отчуждения знаем: теперь сюда меня будут тянуть миллиарды магнитов. Сильнее, чем когда бы то ни было тянуло в любую другую точку планеты. Инкубационный период завершен. Мы больны этой войной, мама. Мама, кстати, по-прежнему думает, что я катаюсь на Красную Поляну и в Ростов к Наташке.

Февраль подходил к концу. От Грина и парней никаких известий. Телефон хранил стоическое молчание. Как вдруг через пару недель наше новое направление прозвучало страшным похоронным звоном. Проклятый лес Кременной начинал казаться утерянным раем. «Безопасное» для лживого человеческого мозга равно «привычное». Будучи начинающим майндхакером, я попадаюсь в свои собственные ловушки с удручающей регулярностью.

Мы уже почти привыкли к дремучей спокойной ряске передислокации настолько, что слово «Белогоровка» ударило наотмашь. И никакой хакинг не помогал.

— Там терриконы. Их не взять, в них еще немцы строили укрепления. Так она и не была взята. Фашисты просто ушли.

— Что делать, говори. Что нужно.

— Связь. Нам нужны хорошие рации. Ретрансляторы. И интернет. Говорят, Триколор тут можно как-то взломать и настроить.

— Сколько?

— Раций штук 25. Два ретранслятора. И три тарелки. И мавик. Хотя бы один наблюдатель с теплаком.

— Сделаем.

Но когда я открыла интернет, к горлу подступила паника. Все вместе в сумме тянуло более чем на два с лишним миллиона. В момент, когда я уже алчно оглядывала свое нехитрое имущество, прикидывая, что еще проще и быстрее продать, чтобы где-то взять недостающий миллион, прилетел наш первый Ангел.

Ангела звали Евгений Федорович, и о его приходе возвестила СМС от пользователя Анастасии: «Здравствуйте, мы такие-то такие-то, папа очень хочет вам помочь, он подписан на ваш канал… вы не думайте, мы не мошенники!»

От счастья и облегчения я села на диван и расплакалась. Через несколько часов вопрос с триколорами и частью раций был решен. Мавики и ретрансляторы я к этому времени уже оплатила.

Неравнодушные наши подписчики, низкий им поклон, я никогда не смогу по достоинству отблагодарить этих людей, откликнулись на сбор очень живо, и мы за день собрали практически полностью недостающую сумму.

Тогда я совершенно не умела просить деньги. Да и канал не задумывался как площадка для сбора денег. Мне нужно было что-то делать. Играть в войну, потому что прими я ее всерьез — и психиатры бы никогда не справились с разрушениями психики. Создавая его, я была уверена — нам обоим нужна эта песочница. Чтобы все происходящее из ужаса и боли становилось немного игрой. А в игре все не так страшно. И в эту игру мы оба, а следом за нами десятки, сотни тысяч людей включились так увлеченно и самозабвенно, что канал получился действительно не похож ни на одну известную площадку. Песочница. А в ней яркие формочки, и мы лепим шикарные куличики. Вот мерч. Вот шевроны. Вот флаг и песни. Рассказы здесь. А здесь — стихи наши и подписчиков. И книги. Они тоже наш куличик. Любимый и желанный.

Сборы пришли позже, как вынужденная мера. Я никогда не рефлексировала на тему, что мне кто-то должен. МО, правительство, президент. Все свое люди выполняют на своих местах. А я на своем им помогаю сделать один отдельно взятый отряд еще эффективнее. Поди, плохо? В Великую Отечественную народ танки покупал фронту. И дело не в том, кто кому что должен. Причастность к великому объединяет. А в единстве, как известно, и сила.

Попутно я распродавала вещи. Канал требовал развития. Я уже научилась обходиться почти без всего, отсутствие чего раньше казалось катастрофой. Покупки на фронт быстро съели часть моих накоплений, и я алчно оглядела квартиру в поисках лишних вещей.

Взгляд упал на сумку. Я взяла ее в руки и призадумалась.

Неделю спустя я уже сидела в машине, не выключая зажигания, и смотрела в одну точку, в которой ничего не показывали. Покупательница опаздывала. А я мысленно была в Милане. Тем самым летом 2017 года, когда впервые осознала себя счастливой и свободной, но тогда еще не поняла этого до конца.

Милан, август 2017

В Борсалино на Витторио Эммануэле была куплена очередная шляпа из тонкой соломки по случаю невероятной жары.

— Вам удивительно идут шляпы, синьорина! Возвращайтесь!

— Непременно.

— Ваша сестра не желает ничего примерить?

— Это моя мама.

Смеемся. Тогда я вообще много смеялась. Без повода. От самой радости и полноты жизни, от понимая того, что для счастья человеку нужен только он сам и осознание собственного могущества. Остальное прикладывается бонусом.

Ибо — у кого есть все, тому добавится.

Телефон нежно дзынькнул.

Все шло по плану.

План был прост и надежен: я хотела купить себе сумку. Первую в своей жизни брендовую сумку, оплаченную из собственного кармана. Где-то здесь, на Виа Монтенаполеоне, она уже ждала меня. Просто я еще не знала, где именно. Нужно было пройти квест — увидеть и влюбиться.

+38 в тени. Мы с мамой шатались от бутика к бутику, прирастая чем угодно, кроме вожделенной сумки. Пока в Sant Laurent я не увидела ЕЕ.

Она была как ожившая мечта о легкой жизни между швейцарскими горнолыжными курортами, пляжами Ниццы и ресторанами на побережье Монако. Нежного серого цвета, тонкой кожи с прошивкой «шеврон», она взирала на меня с полки сыто и самоуверенно.

«Хочу, — шепотом сказала я продавщице. — Заверните!»

В отель я шла, прижимая пакет к груди. У меня и до этого были сумки, расческу и кошелек в руках я никогда не носила. Но эта была символом того, что у меня все получилось и началась другая жизнь. Где могу все сама и получаю от этого кайф.

В отеле я распаковала мою красавицу.

— Привет, — сказала я ей. — Теперь ты моя.

Сумка ухмыльнулась в ответ.

Она подходила абсолютно ко всему и следующие пару лет была моим абсолютным фаворитом. Были другие города, страны, сумки, дороже, круче, но не было той радости первого обладания. Через три года начали стираться углы и потрепались ручки. В довершение я разбила внутри флакончик ненавистных Baccatrat и моя любимица отправилась сначала в химчистку, а потом в чехол и на полку в гардеробной.

Встречались мы по особым случаям. Театр. Ресторан. Важная встреча.

Те поводы, где нужно было быть девочкой, умницей, выдержанной в изящных классических тонах. Моя дымчатая красавица как нельзя более соответствовала понятию «женственность».

Шли годы. Менялась мода. Мы с сумкой смотрели на все с большой долей снисхождения, точно зная: мы стоим над. Не вовлекаясь и не избегая — вне времени, вне моды. И всегда — в.

За неделю я провернула квест «Реставрация до нуля».

— Углы мы сделали, они будут долго как новые. Заливку поправили. А «Баккара» — стойкие духи. Ничего их не берет.

— Не красили?

— Не красили. Такой цвет можно только чистить. Он редкий. Больше их такими не делают.

Открываю профильную группу в одной соцсети, где продают и покупают брендовые шмотки. Слава Богу, я еще не успела ни от чего отписаться.

«Продается сумка YSL, весь комплект документов, куплена в Милане в 2017… Торга нет».

— Здравствуйте! Можете забронировать до завтра?

— До завтра уже очередь.

— Ок.

— Сегодня. Где встретимся?

— Давайте на Осеннем, в «Азбуке».

— Договорились.

Чехол. Пакет. Чеки. Вроде ничего не забыла… Жалко? Да нет.

Флоренция, август 2017

Я сижу на бортике фонтана на своей любимой Пьяцца Санто Спирито. На столицу Тосканы спускается душная южная ночь. В руке лавандовое мороженое, в другой — моя серая красавица. Я счастлива. Ночь — это время жизни, изнуряющая жара спала, и люди наполняют собой город. Мы пьем гевюрцтраминер, едим суп из мидий и ньокки с трюфелями, а впереди еще целый месяц беззаботного отпуска. Такого долгожданного. Выстраданного сквозь три года рассыпающихся на ходу сделок, тотального безденежья, адских приступов боли в спине и бесконечных ссор на тему «бесполезной работы брокера».

Но я смогла и сделала. Здесь и сейчас я победитель, и символ моей победы стоит рядом, вызывая восторженные взгляды итальянцев, тонко чувствующих все нюансы стиля. Иногда я глажу ее рукой.

— Мы никогда не расстанемся, — шепчу я ей. — Будут другие, но ты — ты была первой.

Сумка улыбается в ответ.

Мы удивительно подходим друг другу.

— Привет, извините, я опоздала. — Красивая брюнетка средних лет торопливо вынимает сумку из чехла. — Вы ее в СПА не отдавали?

— В СПА нет, на реставрацию да. — Я и себя-то в СПА нечасто отдаю.

— Ок, ок… курс сейчас и не достать ничего. Не жалко вам расставаться?

— Нет, — почти не лукавлю.

Брюнетка отсчитывает заявленную сумму.

— Обожаю «Баккара», кстати. Вы как написали в объявлении, что от подкладки запах, я решила — беру.

— А у меня от него никакой радости, кроме головной боли.

— Вот ведь как бывает!

— Вот ведь…

Я еще долго стою на улице, глядя вслед машине, на которой уезжает уже не моя серая красавица.

И тихо-тихо, так, чтобы не услышали даже ангелы за правым плечом, шепчу:

— Нет, не жалко… теперь совсем не жалко.

Сумка быстро трансформировалась в нужные на фронте вещи. С собранной гуманитаркой силами подписчиков канала и Ангелов получилось внушительно.

Все категорически отказывалось влезать в салон небольшого «икса». Я была страшно собой горда: за считаные дни нам удалось собрать для отряда не только связь и мавик, но и коврики для сна на бетонном полу неустроенных располаг (зимой в неотапливаемом помещении пенки не больно-то и спасали), и защитные плащи от теплаков. Итак, у нас с собой было… Три спутниковые тарелки. Четыре аккумулятора. Масса мелочей для настройки. Десятки метров проводов и кабелей. Мой красивый европейский кроссовер просто не был настроен на опцию «Тыл — фронту». Но дорога возникала под ногами идущего. Было принято решение расширяться.

За полтора часа во дворе-колодце Замоскворечья два деятельных юноши установили мне на крышу самый огромный из всех возможных багажник. И даже помогли переместить туда часть вещей из салона.

— И часто вы туда мотаетесь?

— За три месяца четвертый раз.

— Не страшно?

— Нет.

Вечером накануне отъезда пошел снег. Езда в плохую погоду за 12 лет на полном приводе так и не стала моим коньком. Но отложить было нельзя, никак нельзя.

Однажды в ноябре тоже шел снег. Я возвращалась из Таллина, на дисплее цифра пробега подходила к 2000 км. До конца обкатки оставалось около 1000 километров… Иногда я позволяла себе что-то такое вспоминать.

Двенадцатью годами ранее я стояла в салоне на Волгоградском проспекте. Руки слегка дрожали и, кажется, немножечко даже потели. Я смотрела, как вылетают с подписи лист за листом А4 с цифрами, таблицами и графиками, но основная ниточка внимания была прикована к автоматическим воротам. Ворота начали подниматься. Менеджер по имени Дмитрий оторвал глаза от договора.

— А вот и ваш автомобиль. Пойдете смотреть?

Сумасшедший, зачем ты спрашиваешь?

Я так резко вскочила, что стул чудом не упал. Дальше все было как в тумане. Обзор сузился до туннельного, в конце был он. Автомобиль мечты. Мой калошик цвета кашмир. X-line, бежевая кожа. Чудо немецкого автопрома. Оберхольпрестиж. 180 турбированных дизельных лошадей на полном приводе. Мой подарок от бывшего мужа ко дню рождения.

Мы тогда с ним еще не знали, что за 12 лет обогнем условный экватор 14 раз. Увидим вместе Альпы, Тирренское и Средиземное моря, холмы Тосканы, улицы Милана, Вены и Рима, будем ехать вдоль Арно, Дуная, Влтавы и Теплы, подниматься по серпантинам к Монблану. Форсировать снегопады на Урале. Стоять в пробке на Английской набережной в Ницце. Пробираться по бездорожью Челябинской области. Гонять на выходные в Ярославль и Суздаль. Выжимать максимум по спидометру на автобанах его родины. И многое, многое мы будем вместе.

Я не представляла, что на ближайшие 12 лет он станет моим домом. Что единственный суд в моей жизни оставит его при мне. Что благодаря ему я встречу огромной души человеков. И что ни одного дня в своей жизни я не буду его законной владелицей де-юре.

О том, что мы вместе окажемся на войне, я не то, что не думала. Скажи мне кто — я рассмеялась бы в лицо этому безумцу.

Но все это было впереди.

А пока я легла на капот, раскинув руки. Менеджеры Авилона оторвались от клиентов и, слегка подвыкатив глаза, изучали девочку в жакете из белой лисы, которая, казалось, делала попытки поцеловать шильдик на капоте. Но что они понимали?

— Ты рада?

— Тсс… Я счастлива.

— Как назовешь?

— Конечно, Хомяк!

И мы поехали в большой мир.

Февраль, 2023

Выезд был запланирован на 3.00.

Снегопад с вечера стал только сильнее. Дворники размазывали по стеклу омывайку вперемешку с грязью. Навигатор показывал стандартные 10 часов.

— Примерно в обед буду на месте.

— Жду тебя. Будь аккуратнее!

— Как всегда.

«Как всегда» не получилось. Путь до традиционной заправки занял вместо 40 минут полтора часа. Дорога была завалена плотным слоем снега, снегоуборочной техники в 4 утра не наблюдалось. Фуры, легковушки — все шли по правой полосе, где первопроходцами была «вычищена» колея для двух колес. Шаг вправо — шаг влево карался попыткой уйти в занос. От напряжения сводило руки, спину, грудной отдел позвоночника. Через пару часов подключилась шея. Снегопад не прекращался и даже не ослабевал.

Машина была забита чуть более чем полностью. Положение кресла не изменить даже на сантиметр, в зеркале заднего вида отражались чехлы с пончо и углы коробок.

Поток шел со скоростью 80 км/ч. Примерно в 2 раза ниже обычного. Время прибытия неумолимо увеличивалось. Время вместе уменьшалось в той же пропорции. Подступала паника. Время из союзника превращалось в кнут, подгоняющий и сеющий смуту.

Я перестроилась в левую полосу.

«Обгоню пару машин и фуру — и встану обратно, — подумала я. — Если это получается у переднеприводных „корейцев“, чем мы с тобой хуже, да, Хом?» И я нажала на газ.

Что произошло дальше, я поняла, лишь когда через два дня пригнала машину в сервис. Неисправная рулевая тяга чуть не убила нас тогда вместе с грузом. Машина ушла в абсолютно неконтролируемый занос. Пожалуй, мне повезло, как никогда. Окажись справа или слева хоть один автомобиль, эти строки никогда не увидели бы свет. Но дорога впереди была пустая. Идущие сзади понажимали на тормоза, глядя, как в утренней зимней темноте на фоне абсолютно рождественского пейзажа — снег и засыпанные елки вдоль дороги — маленькая BMW летает от бордюра к бордюру вправо, влево и обратно вправо, по какому-то невероятному стечению обстоятельств не долетая до отбойника.

Я бы рада сказать, что не успела испугаться. Но времени было предостаточно. По дороге носило секунд 10, а это очень много, почти вечность для того, кто успел посмотреть всю свою жизнь за первые три. Не помню ни сейчас, ни тогда, как машина вышла из заноса, как снова забилось сердце и в атмосфере появился кислород. Помню, что до конца снегопада не хотела ни есть, ни пить, ни в туалет. Я боялась даже моргнуть. И еще — очень сильно — выйти из проторенной колеи. О том, как кончится дизель и придется совершить маневр по заезду на заправку, было даже страшно думать.

До места оставалось 700 км.

В луганском суши-баре приглушенный свет и заняты все столики. Мы с Хомяком опаздываем уже часов на 7, и это украденное непогодой время. Которого, возможно, уже совсем не осталось.

— Мы тут. Не спеши, пожалуйста. Будь аккуратна.

Паркуюсь. Захожу. Падаю в объятия. В поцелуях привкус меда, полыни и скорой разлуки на неопределенный срок. Знакомимся.

— Варяг, очень приятно! — Молодой здоровый мужик, приехавший с Аидом, протягивает руку. — Замполит я. В соседней роте.

Водитель в камуфляже рядом почти дремлет, обняв автомат. Автоматы здесь у всех — той зимой уже был комендантский час, но еще не было запрета на оружие в общественных местах.

Стол накрыт по-царски. Ждали. Однажды я привыкну к тому, что нас будут ждать везде. Как глоток свежего воздуха, как мирное сознание, спокойный ум, успокаивающий сто умов вокруг себя. Как привет из той жизни, которая для нас для всех уже закончилась. Просто не все мы тогда это поняли. Как ускользающую красоту любимых и любящих.

Быстро перекусить и на разгрузку. Машина забита наглухо. Даже пассажирское. На улице темно — глаз выколи. Парни едут на новый ПВД. Я принимаю решение ехать в Москву этой же ночью. Ненавижу оставаться. Дорога сглаживает любую тоску.

— Ты точно решила ехать? Останься тут, переночуй!

— Нет. Я одна не смогу даже уснуть на этой стороне.

Моя идея не находит одобрения, в дороге я уже почти сутки. Но на этот раз я точно знаю, что сделаю по-своему. Уезжаем в ночь. В разные стороны. Я в мир. Он на войну. Обнявшись, украв у этой вечности еще немного времени. В гостиницу, упасть, спать 12 часов без снов и движения. А утром вышло солнце. И до Москвы я долетела за 7 часов.

В сервисе владелец Серега посмотрел на меня так, как, наверное, смотрят на Наполеонов и Николаев Вторых в особых заведениях ко всему привыкшие врачи.

— Ты сумасшедшая?

— Да. Нет. А что с Хомяком?

— Лен, плохо с твоим Хомяком. Подшипник, стойки, рулевая тяга… Я вообще не понимаю, как ты доехала!

— Ангелы донесли.

Я тогда еще не знала, что ангелы уже устали нас нести. 500 000 километров старались, но устали. Их усталость станет абсолютно осязаемой душной июньской ночью на трассе М4 «Дон», когда двигатель, верой и правдой откатавши нас 12 лет, застучит и заглохнет… Но это будет уже совсем другая история.

Переформирование закончилось.

Белогоровка стала осязаема и ужасна.

Страх

23 февраля мы поздравили наших защитников бодрым роликом, первым в череде нашего мракоборческого телеграмного творчества. Отдельный ролик я отправила Грину. И отдельный — парням. Одна галочка. Связи нет, или ее не хотят давать. Из этого февраля казалось, что начало зимы на берегу Азова как будто приснилось. Ускользающий мираж — Грин смеется, Вал протягивает мне автомат: «Держи, снайпер, брата только не пристрели». Грин обнимает меня на полигоне за плечи, кладет в руку кольцо от гранаты, которой я нас чуть не «убила»: «Возьми на память…» И вдруг неожиданно зло добавляет: «Переплавите. В обручальные кольца».

Воспоминания — единственное, что оставалось у меня в этом неожиданном и непонятном вакууме. Я держалась за них, как держится за соломинку утопающий. Пытаясь не скатиться обратно в глухое отчаяние. И была там, где нужна. И с теми, кому. Той зимой я впервые включила режим Скарлетт О'Хары: я не буду думать ни о чем сегодня, я подумаю об этом завтра. В конце концов оказалось, что выбора на самом-то деле и не было. Желая оградить меня от всего, что связано с войной и опасностью, Грин упустил момент, когда я на самом деле влезла в самое пекло. И никто из нас не ожидал, что мне там не просто понравится. Я найду себя на этой войне. Все, как когда-то предсказал странный мужик в гостях у моих знакомых. Экстрасенс? Не думаю. Ты там, где нужен — всегда. И все — лучшие условия твоей личной игры.

Телефон молчал. Парни явно включили режим игнора. Аид был на БЗ. Должен, по всем подсчетам, уже бы и вернутся. Но связь в Рубежном была только в подвале администрации, и то — привилегией, а не правом. Ничего не делать в состоянии ожидания самое худшее, и я поехала на фудсити. Планировалась следующая поездка, и я решила купить оптом сигарет и чего-то вкусного ребятам.

Звонок раздался, когда черноглазая девушка в чадре паковала мои орехи и сухофрукты в бумажные пакеты.

— Я вышел.

Эти два слова — как две галочки в прочитанном сообщении. Как глоток кислорода в безвоздушном пространстве: еще какое-то время будем жить. Еще пара дней выкрадена у вечности. Можно спать спокойно этой ночью. И можно было бы даже еще крепче и спокойней, но на том конце мои сообщения пропадают в черной дыре. А на звонки не реагирует ни один из троих. Думать сейчас об этом нельзя, совсем нельзя…

— Слава Богу. С праздником тебя…

— Погоди. У нас беда. Кузя 300, есть риск, что ампутируют ногу по колено. И наши двое не вышли. Связи нет. Я в госпиталь, после выхожу их искать. Боюсь, найду только тела.

Паника, паника… Кислород стремительно исчезает из воздуха. Передышки не получилось, боги войны решили, что мы не заслуживаем даже временной амнистии. Нащупываю ногой какой-то ящик. Связь по видео, он — в полной броне, масхалате, шлеме. Заросший и невозможно усталый.

— Нет! — Протест вырывается раньше, чем я успеваю осознать всю его бессмысленность. — Пожалуйста, прошу тебя…

Но я даже не знаю, о чем прошу. Это как полностью иррациональная молитва: пожалуйста, прошу тебя, выживи всем смертям назло. А больше ничего не надо. И парни, позывные которых стали уже родными за три месяца, парни, которых, возможно… но думать нельзя об этом. Даже думать нельзя. Вера — все, что остается у нас, лежащих головой в разрезе гильотины.

— Увы, да. Некому больше идти. Все будет хорошо. Я выйду и позвоню. Это быстро. И у меня просьба. Можешь позвонить Кузиной жене?

— Конечно.

Она писала мне накануне. Беременная молодая девчонка. Говорила — я плачу, мне страшно. Нет связи. Что я скажу ей? Что связь сейчас появится, но ее любимый и отец ребенка останется, возможно, калекой? Будет она его любить без ноги? Хватит ей мудрости понять, что часть души не умирает с частью тела? Перед глазами всплывает другой человек. У него тоже не вся нога на месте, но это неважно, настолько неважно… просто оборвалась связь, канаты, что казались прочнее стали, не выдержали напора эмоций. Гоню непрошенные образы и набираю ее номер.

— Привет. Все хорошо, он жив.

На том конце девчонка заходится в слезах.

— Слава Богу! Но почему вы звоните, а не он? Что случилось?

— Все в порядке. Он немного ранен на БЗ, но живой и до свадьбы все заживет. Нога под сброс попала, осколочные, есть риск ампутации, но будут пытаться спасти.

Добавляю от себя, чтобы не вызывать панику, не обрушивать на эту девочку больше, чем она может унести. Пусть все уложится в голове, а потом война план покажет.

— Ой, да и пусть без ноги, лишь бы живой! А вы правду говорите?

— Соберись, пожалуйста. Зачем мне тебе врать? Он в операционной в госпитале, — я абсолютно не представляю, где он, — как только операция закончится и связь появится, позвонит сам. Не паникуй и не рыдай в трубку. Им нужна поддержка, а не сопли.

Эту простую истину я уяснила на второй месяц, разрыдавшись в трубку после трех дней ожидания выхода с БЗ. И получив черпаком по сопливым щам: «Мне тут только твоих слез не хватало! Я три дня по лесу ползал, вернулся, грязный, уставший, голодный, сразу в интернет, а тут ты еще воешь!»

Выть я перестала. По крайней мере, в трубку.

Звонок с незнакомого номера.

— Здравствуйте! Я мама Кузи. Скажите, пожалуйста, он точно живой?

— Здравствуйте! Ну конечно, живой. Звонил его командир.

— И мне звонил.

— Ну вот. Он как есть, так и сказал. Живой. Нога.

Я потом привыкну, что мне будут звонить матери, жены, сестры. Как будто в ту инстанцию, где их точно не обманут из гендерной солидарности. И мы вместе будем радоваться, горевать, лечить, встречать, любить, хоронить. Где-то к концу второго года я пойму, что стала матерью десятки раз. Просто вот такие у меня оказались трудные дети. Ни тебе пухлых ручек и ножек в перевязочках. Ни целования в розовый живот. Сразу достались трудными подростками. Но материнский инстинкт на какое-то время реализован. Возможно, навсегда.

Девушка в чадре с моими сухофруктами и орехами терпеливо ждет. Оплачиваю покупку, трачу больше запланированного, но это неважно. Поддаюсь какому-то странному чувству «а сгорел сарай — гори и хата», денег еще заработаем, и покупаю еще несколько коробок пастилы из хурмы. Витамины, хоть так.

На улице снова снег.

Я так плохо помню ту зиму, которая была замешана на московских морозах и снегопадах, тишине азовского берега, серости и слякоти пространства «за лентой». Дома тихо. Кот требует еды. Телефон будет молчать сегодня, я это знаю, но звук все равно оставляю. Самое страшное в ту зиму были внеплановые звонки с незнакомых номеров.

И СМС от парней в те дни, когда наша группа должна была быть на боевых задачах. Я научилась тогда отключать телефон на ночь, просто уводя его в авиарежим. Любые, даже самые паршивые, новости воспринимаются легче по утрам. На свежую голову.

Хотя свежей в первый год СВО моя голова была так редко, что эти дни даже не откладывались в памяти. Зато ощущение приговоренного к казни и уже идущего к своей гильотине не покидало. И все это смешивалось с абсолютной уверенностью, даже верой. Верой в то, что все идет как надо, в то, что по ней дается. В то, что все будет так, как должно быть. И никак иначе.

Делай что должен и будь что будет. Банальности, цитаты, истины — все обретает новое звучание, когда прожито, пройдено и пропущено через мелкое сито собственного опыта.

Утром позвонил Медик. В тот момент после ранения он ждал в госпитале Северодвинска свою операцию.

— Привет, Лен! Как там пацаны? Как командир?

— Ушли вытаскивать парней.

— …… ть, …… ец!!! Там же верная смерть!

— САША!!! НЕ СМЕЙ ТАК ГОВОРИТЬ!!!

— Все, все, молчу. Ну там же …!!!

Опускаюсь на диван. Ноги ватные, голова как будто под водой. Звуки доносятся как по какой-то гулкой трубе. Ничего не понимаю. Ничего не хочу понимать. Два полярных взаимоисключающих чувства — страх и вера. Какое победит?

Мы будем говорить с ним весь этот долгий субботний день. Пятница. Суббота. Я буду сидеть на диване, прижимая к груди подаренный рюкзак, и запрещать себе плакать. Категорически. Это словно договор со Вселенной: пока я не плачу, все хорошо, все живы, и вера побеждает все страхи. Но как только я дам волю слезам, я проиграла. Пытаюсь вспомнить хоть какие-то молитвы, понимая всю бессмысленность повторения слов, в смысл которых я не верю: есть Отче наш, есть «И да будет воля Твоя». И это единственная молитва. Вспоминаю какие-то практики, техники. Пытаюсь заняться хоть чем-то. Чат, канал. Но там веселые люди ведут диалоги на легком языке. У них нет моих проблем. Их близкий человек не ползет сейчас по открытому полю у Белогоровки под «птицей» противника и риском быть уничтоженным сбросом. У них не отсутствует связь уже сутки, хотя он сказал, что сработают в ночь и выйдут утром. Им не нужно коченеть от страха, когда на экране телефона отражается незнакомый номер. У них нет настоящей войны. Их война в телевизоре, телеграм-каналах, на страницах газет. Я не могу быть сейчас там, с ними. Но посты надо выкладывать. Иначе кто-то неминуемо задаст вопрос: а где Командир? И мое самообладание затрещит по швам.

Что-то пишу. Что-то выкладываю. Подпись «Ваш Снайпер». В голове мысли никак не хотят уйти в другое русло.

Беру его рюкзак. Подарил в нашу первую встречу в Луганске.

— Пусть у тебя будет что-то от меня, на память.

— Но мне не нужны никакие напоминания. Все закончится, ты вернешься. А рюкзак тебе пригодится.

— У меня другой есть, побольше. Бери. Я же вижу, он тебе нравится. И шевроны на нем все мои.

Прижимаю его к груди. Так мы с рюкзаком просидим еще два дня. Будет звонить Медик. В конце концов он напишет «штабной крысе», как ласково называли свои Варзу, и тот скажет ему, что новостей нет никаких. А значит, подытожит Медик, все хорошо, ведь если бы было плохо, новости бы точно были. Хотя бы о том, что отправляют эвакуационную бригаду.

Происходи эти события не на исходе третьего месяца, а, например, сейчас, когда за спиной два года «персонального» СВО, подобный расклад не только не принес бы мне спокойствия, он бы меня окончательно затащил в панику. Но тогда я еще верила волшебной силе штабного слова.

На третий день позвонил Бронелоб. Звонок прошел и оборвался. Связь исчезла. Телефон тупым электронным голосом рассказывал: «Абонент вне зоны действия». У меня тряслись руки. То ли от нервов, то ли от принимаемых на ночь ведер Новопассита, нотты, валерьянки и прочего растительного успокоительного. Без них я не засыпала совсем. С ними хотя бы урывками удавалось поспать.

Я набрала Медику.

— Саш, я боюсь, что это может значить? Он же там у них водителем…

— Я сам не знаю. Надо дозвониться.

— Напиши еще раз Варзе?

Приходит СМС от Брони:

«Что там с Кузей???!!!»

Ноги подгибаются.

«Какого черта ты меня пугаешь? Кузя в госпитале, что с Аидом, он вышел?!»

Ответ приходит не сразу.

«Вроде да, но я еще в штабе не был».

Связь снова пропадает. Третий день идет к концу.

Я буду ходить по дому все эти дни, забывая дышать и пропуская удары сердца. Я запрещу себе плакать: это будет признанием поражения. Буду сидеть часами, прижимая к груди подаренный рюкзак, который хранит запахи и память о Серебрянских лесах, и прислушиваться к себе: да или нет? И верить. Когда ничего, кроме веры, не останется — придет спокойствие. Все будет, как надо, все будет правильно. На этом построен мир и жизнь после того, как замолкают любые истории.

Он позвонит в понедельник. Когда от надежды и нервной системы останутся только клочья. Грязный, замученный, но глаза будут гореть: Цыган и Метис нашлись в канализационной трубе, где потом все четверо пережидали артобстрел и визит «птиц» со сбросами. Два дня. Но все живы и все вышли. Это главное.

— На тебе лица нет.

— Я еле говорю. Мне бы не уснуть, пока раздеваюсь. Помыться.

— Иди, пожалуйста, отдыхай. Прошу, поспи и поешь.

— Пойду.

Я положу тогда трубку и буду рыдать, дав себе волю. Слезы катарсиса они такие. Вымывают все страхи и ненужный кортизол. Потом буду спать. Стараясь не думать, что дома там, в Приволье, разбирают через день танками, а эти три дня были всего лишь первым опытом в череде следующих долгих месяцев.

Февраль подойдет к концу. Зима закончится, не принеся облегчения.

В апреле отряд почти полным составом перейдет в спецназ «Ахмат». Начнется совсем новая глава жизни.

Медик погибнет при штурме в мае 2024-го.

Броня займет место замполита, оставшись в старой бригаде.

Кузя, проведя по госпиталям полгода и еще столько же на реабилитации, вернется в группу Аида.

Я пойму, что страх побеждает только вера и ничего кроме.

Кузя

Кузю привезли в Москву через несколько дней в начале марта. Мальчишка, 22 года. Мог быть моим сыном без всякой натяжки. Я примчалась в госпиталь на следующий день. В отделении запах табака сшибал с ног. Ребятам в этом госпитале можно все — лежачие парни, не то что покурить, пописать сходить сами не могут. Время было вечер.

Мой пока еще не слишком хорошо знакомый, но уже такой любимый мальчишка лежал в одной палате с вагнеровским штурмом, участником бахмутской мясорубки.

— Кузенька, мальчик мой хороший!

Аккуратно обнимаю его. Он поднимается мне навстречу еле-еле отрывая плечи от подушки. В глазах радость.

— Мам! Спасибо, что пришла.

Мамой меня будут называть часто. Даже те, кто старше по паспорту. Те, у кого есть свои прекрасные любящие матери. Просто если есть командир — Батя, то и мама тоже должна к нему прилагаться. Звоним Бате. Недолго и радостно болтаем по видеосвязи. Уже понятно, что ногу удастся сохранить. Просто не будет. Фарш на месте голени врачи в госпитале сначала в зоне СВО, а потом на «большой земле» собирали как браслет из мелкого бисера. Но об ампутации речь уже не идет, и все превращается в маленький праздник.

Оставляю парням пакет с сигаретами, фруктами, чем-то еще, чего уже и не вспомнить. Целую Кузю, жму руку штурмовику. Я буду приезжать сюда так часто, что меня будут узнавать охранники, медсестры, парни в палатах. Каждого обнять, с каждым поздороваться. Привезти вкусного, полезного, нужного. Теперь и сюда тоже.

Однажды я приехала, а Кузю перевели в общую палату. Там установки для откачивания жидкости из ран прикреплены прямо к кроватям. Есть индивидуальные, но мы уже позже об этом узнаем. И Кузя откажется, решив, что в компании лежать веселее.

В апреле ему исполнится 23 года. А он в госпитале лежачий. Вроде обещали выдать скоро коляску, чтобы хотя бы гулять можно было. Пишу в свой закрытый чат для «старожилов»: «Ребята, у Кузи ДР. Хочу сделать ему сюрприз, купить билеты и оплатить гостиницу маме и девушке, если врачи решат, что ей можно лететь».

Мы тогда все скинемся на билеты. Я закажу гостиницу рядом с домом. Чтобы, если что, быть поблизости. Диана из RT, идейный вдохновитель первого интервью Аида, испечет невероятной красоты и вкусноты торт. И я докажу сама себе и назло всем войнам, что праздник может быть даже в госпитале. Приедут Бронелоб и Бакс, у Бакса заканчивается отпуск, а Броня приезжал хоронить нашего Сокола, нашего первого — 200. И вечеринка будем самая что ни на есть всамделишная: я даже детское шампанское добуду.

В госпиталь нас долго не пускали. Больше двух посещения запрещены, а нас трое. Пришлось пустить в ход все обаяние, на какое была способна.

— Послушайте, ну мальчишка у нас лежачий, мама приехала, жена беременная, завтра улетят уже, день рождения все-таки!

— Не положено.

— У вас есть дети? А что, если бы.

Прием запрещенный, но ящик для паспортов вырывается нам навстречу с грохотом. Вторым этапом идет эпопея с тортом: не положено. Но мы его аккуратно камуфлируем, и строгая охрана, слышавшая наш разговор в бюро пропусков, прикидывается слепой.

Заходим в палату. Сначала я и торт. Кузя сидит в койке, на нем — тельняшка с моим шевроном-портретом на сердце. Я еле сдерживаю слезы, праздник все-таки не у меня, а первый подарок получила я.

— Кузенька, детка! С Днем рождения! Долго думала, что тебе подарить, и решила, что две мамы лучше одной. Заходите!

Мама — настоящая — тоже плачет. Нас, кажется, не зря отказывались пускать, опасаясь, что мы потопим отделение травматологии в слезах.

— Сыночек…

Но и это еще не все. Так как про маму ты догадался, сюрприз все-таки надо было довести до ума… и поэтому приехала твоя… Я выхожу из палаты и подталкиваю вперед девушку Кузи. А вот теперь сюрприз по-настоящему неожиданный. Плачут все, кроме Кузи. Обнимаемся, смеемся, утираем слезы. Разливаем «шампанское» и режем торт на всю палату. Появляются Бакс с Броней. Идем гулять всей компанией. На улице — весна, солнце путается в кронах еще лысых деревьев. Местами лежат жалкие кучки снега. В лужах отражаются безрадостные стены казенного учреждения, но нам все равно. Мы живы, мы вместе, звонили ребята по видеосвязи оттуда, звонил командир. Жизнь побеждает, смерти нет, мы верим в лучший исход и еще не знаем, что через два месяца Кузю выпишут и я буду изо всех сил сдерживать слезы, передавая его с рук на руки парням вместе с винтовкой Лобаева. Как будто мой собственный ребенок уезжает куда-то далеко, пусть и не на войну, но я так привыкла к этим визитам в госпиталь, нашим неспешным прогулкам в парке и беседам обо всем на свете. Словно на эти четыре месяца я стала ему настоящей матерью, пройдя экстерном курс взросления: подняли головку, сели, колясочка, ходунки, палочка, пошли уверенно, и вот уже твой трудный, но умный подросток выпархивает из-под опеки и отправляется в большой мир. А через год Кузю вернут на фронт. С трудом его удастся выдернуть обратно под крыло командира, и это единственное, что будет примирять с неизбежностью видеть, как «твой» ребенок уходит туда, где всё хочет убить.

Сокол

Весна внесла и другие коррективы в нашу общую фронто-тыловую жизнь. Долгожданный перевод отряда в подразделение спецназ «Ахмат» состоялся. Парни паковали вещи, как вдруг на канале вышел пост: «Сокол, наш Сокол — 200…»

Это был первый погибший боец в нашем отряде. Замполит. Умница. Историк. Редчайший специалист по Балканской войне. И наверное, единственный человек, с которым Аид отдыхал душой. Играл в шахматы, вел неспешные беседы в редкие минуты отдыха.

— Как это случилось?

— Я уехал за отношениями в штаб. Сказал всем сидеть и ждать меня, никуда не ходить, собрать вещи, уложить в «Урал» и — ждать…

— И?

— И все. Я приезжаю — а ребята сидят с тяжелыми лицами. «Что случилось?» — говорю. А они мне: «Сокол погиб. Пошел доставать 200-го пехотинца и попал под мину со сброса».

— Ты был с ним дружен?

— Пожалуй, это был единственный человек, которого я мог назвать своим другом.

— Горе какое… Чем я могу тебе помочь?

— Чем тут поможешь. Тело не достать пока. Надо уезжать. Впереди снова лес.

Пишет какая-то женщина. «Елена, свяжитесь с женой Сокола. У нее вопросы». Пишу на указанный номер, не слишком понимая, какие у вдовы могут быть вопросы ко мне. Ответ приходит быстро: «Награды мужа и его телефон нам не отдали».

Чем я могу помочь? Телефона и наград Сокола у меня нет.

Тело тоже еще не достали, достанут сильно позже. В Москве будут из отряда Бронелоб и Шахтер. В день похорон я уеду «за ленту» с очередной партией груза, Броня вышлет видео. Две маленькие женщины — в черном и розовом, мама и вдова. Разные, но объединенные общим свалившимся на них горем. С мамой мы подружимся, и я буду часто благодарить Бога за эту удивительную женщину. А некоторых из тех, кто, как мне казалось, должен был поддержать, кто вроде бы был в одной лодке с нами, позже придется заблокировать… У этой войны много лиц, она проявляет всё. И некоторые лица непривлекательны до крайности.

Ира, мама Героя, напишет мне позднее. И я приеду. Обниму этого удивительного сильного Человека и буду потом постоянно просить кого-то выше нас, чтобы что-то случилось, что-то, что не вернет ей сына, но вернет вкус жизни. Такая она, эта странная любовь, расширяет сердце вопреки всем законам геометрии — как хочет.

Рубежное

Мы ненадолго выдохнули. И я в середине марта снова поехала «за ленту». Обещали выстраданный день увольнения.

Выехала традиционно в ночь, практически не спав накануне. Погода максимально мерзкая, к счастью, без снега. Вид снега потом долго будет вызывать у меня приступы паники. Прерывистая разметка сливалась в одну сплошную линию. Цифры на спидометре уже ровным счетом ничего не значили: штрафом больше, штрафом меньше, лишь бы доехать сегодня.

Смещаясь в сторону, взгляд уже не мог сфокусироваться обратно на дороге пару секунд — все плыло, фонари из точек света превращались в полосы.

Шесть вечера. Позади одиннадцать часов изматывающей дороги с перманентным дождем, трафиком ремонтных работ, двумя остановками — энергетик, кофе, туалет, попрыгать минуту и снова ехать.

— Что везете? — Усталый пограничник лениво обходит машину кругом.

Коптеры, которые теперь без кучи документов нельзя даже вынести из дома, чуть привалены вещами. Десятки килограмм масксетей, шоколадки вперемешку с коробками ПНВ[3], традиционный пакет «вкусного выходного дня», коробки с медициной, коробки с консервами, коробки с рациями. Мавики в самом низу, в кейсе и двух упаковках попроще.

Невинная улыбка.

— Личные вещи, масксети, свечи окопные… по мелочи, вот ребятам прицел подарили, надо отдать.

— А едете куда?

— Да тут рядом, в Луганск.

Ему лениво меня досматривать. Темно. Глухо. Калейдоскоп лиц надоел до оскомины на зубах. И моя кепка с лапой «Альфы» его адски раздражает, напоминая о войне, на которой его нет.

— Проезжайте.

Иллюзорная безопасность цивилизации остается за границей. Впереди час гонки без правил по разбитой дороге. Нога на газ почти в упор, дальний свет и тихое: «С Богом!» Подтягиваются резервы. Взгляд фокусируется в точке двух секунд до, в динамиках лаунж, в голове только одна молитва: «Пожалуйста, пусть все получится!»

За бортом в свои права вступает весна. Дни еще короткие, а ночи такие темные, какие бывают лишь в межсезонье. Звезды яркие, воздух прозрачный и густой. Пахнет талой землей, сыростью, травой, освободившейся от снега. Машина с глухим урчанием летит вперед. Путь, по правилам растянутый на 2 часа, занимает сорок минут. В конечной точке меня ждут самые крепкие объятия, потереться быстро носом о легкую трехдневную щетину на щеке. И приступить к разгрузке.

— Это с тепляком, это камикадзе. Тут форма, носки, Светлана прислала тельняшек.

Коробки и пакеты летят из багажника моей старенькой бэхи в кузов пикапа. Пикап купили неравнодушные наши Ангелы. Наше чудо, наша опора. Скорости на этой войне решают все: можешь ехать быстро — шансы остаться в живых повышаются, не можешь — ты легкая цель.

Каждый раз лотерея: дадут эти сутки отдыха или нет? Однажды не дали, и путь в 17 часов через пургу, заносы, гололед и ночь уперся во встречу длиной в полтора часа. А потом назад через бешеную усталость и глаза, которые норовят закрыться каждую секунду, словно в них насыпали песка. 2500 километров ради полутора часов в суши-баре. Но ты знаешь, что сделаешь это снова и снова. Просто потому, что эти часы — это все, что есть здесь и сейчас.

Заселяемся в очередную квартиру. Студия с разбитым ремонтом по цене отеля 5 звезд.

Открываю чат, читаю комментарии к новому посту.

«Какие у вас глаза!»

«Я не сплю вместе с вами, возвращайтесь».

«Ах, какой мужчина!»

«Я влюбилась в вашу улыбку!»

И в качестве доказательств силы чувств — много сердечек, поцелуйчиков, обширных декольте, выпяченных гиалуроновых губ.

Где-то в интернетах инфоцыгане-коучи несут восторженным дамочкам что-то про то, что роль боевых подруг уничтожает в женщине все желанное и нужно дать мужику убить мамонта самостоятельно. В их мире война — это красивая картинка, где он такой с роковым взглядом победителя дракона, чуть пропахший порохом (и обязательно Tom Ford, порох ну это такое, ну фу!) несет к ногам своей принцессы «мужика»[4] и голову «азовца»[5], а дальше камеры, журналисты, билборд на Кремлевской набережной с портретом героя (и желательно его дамы сердца).

Пять тысяч километров в месяц на личном авто на ЛБС? Вы что там курите, прасците? Нет-нет, я лучше пойду на реснички, и ноготочки, и на массажик, «девочка героя» должна быть красивой! Наполнюсь женской энергией, подышу маткой для раскрытия сексуальности, томно помедитирую и селфи запилю для новой авочки на фоне буквы Z — я же патриотка и замуж за военного хочу, это тренд. И страховые. Но страховые — это уже совсем другая история.

Вспоминаю почему-то, как совсем недавно в гостях у Кузи.

— Ты красивая, ты самая красивая, кого я видел. — Молодой парень в госпитале, сидя на коляске, сжимает одной рукой мою руку, а другой пакет с апельсинами и водой. — Я еще буду танцевать, сестричка! Веришь?

— Верю, конечно! Я приду посмотреть.

— А со мной слабо?

— Уже танцую… не одна:)

Или еще история. Майор ФСБ. Был комбатом, прилет в окоп. Красивый парень, 39 лет. Нога уже не вырастет, но он собирается на фронт снова.

— А что делать? Нам так положено — воевать. С таким тылом дома сидеть позорно. Поставят протез — вернусь.

Жена его пришла в госпиталь лишь однажды, принесла бутылку воды, костюм и шоколадку. Уточнила, когда страховка придет. Ребенка не привела, дочка звонит папе три раза на дню, 9 лет девчонке. Мать считает — сам виноват и не надо дитя травмировать.

— За меня живого 250 дают в месяц, а за мертвого еще больше, — смеется. — Я сразу понял, как контракт подписал, что дело дрянь. Пока в силе был, любила. А так… Такую бы встретить… Жены офицеров — это особая каста женщин, сестренка. Ты из наших, я по глазам вижу.

Целую его в щеку. Кажется, он даже не представился, да это и неважно.

Завтра его переведут, и, приехав в Бурденко, я больше не увижу этого веселого парня с черными глазами. Но где-то когда-то, я верю, он узнает ее по глазам и намотанным на спидометр километрам. Из особой касты тех, кого любит война.

Все смешалось той весной. Однажды я приехала на пару дней, но перед тем, как пройти «ноль», остановилась в отеле в Каменск-Шахтинске. Утром написал Аид.

«Я на БЗ должен выйти. Джексон поедет в Луганск в мастерскую, надо отремонтировать машину. Вернется, заберет меня и привезет. Жди звонка».

Ждать звонка на мирной стороне нет решительно никаких сил. Поэтому я двигаюсь в Луганск. Там Двина, который готов передать нам из рук в руки арендованную симпатичную квартиру. Звоню Джексону. В отряде он — и матерый боец-спецназовец, и отменный водитель. Тот рассказывает страшное:

— У меня по дороге запчасть одна отвалилась. Я ее там же обратно запихнул и поехал в сервис. Сижу, чинимся.

— То есть его некому привезти?

— Ну починят часов до пяти-то. Потом они закроются. Суббота все-таки.

Такой расклад меня совершенно не устраивает. Приезжаю в сервис.

— Поехали на моей.

— С ума сошла? Он меня убьет.

— Не убьет. Я ему звонила, он сказал — приезжайте.

Пока мы спорим, «эльку» доделывают. Купили ее все те же руки Ангела Евгения Федоровича. Он просто написал однажды: «Что нужно ребятам сейчас в первую очередь?» Ни на что не надеясь, я ответила: «Хорошая машина, способная развивать скорость выше скорости ФПВ и вывозить их с ротаций живыми».

И через неделю мы привезли им первую L200. Радости тогда не было предела: на «эльках» по фронту обычно двигались только «вагнера».

Эта «элька» с новым карданным валом наконец-то выдается нам обратно. Джексон не видит никакого подвоха в том, что мы вместе в нее грузимся, оставляя мой кроссовер на парковке около дома, где мне предстоит провести два дня, и едем в Рубежное.

— Он точно в курсе?

— Точно, точно.

Темнеет. Дорога превращается в настоящую серую зону.

Как огромные привидения, навстречу из темноты выезжают «Уралы», иногда — тралы с танками или пустые, реже — гражданские машины. Проезжаем Счастье, Новый Айдар, въезжаем в Северодонецк. Сжимается сердце: даже в густом сумраке видны разрушенные войной дома. Девятиэтажки с выбитыми артой окнами и обрушившимися пролетами от танковых снарядов. Сожженные прямыми попаданиями заправки. Руины. Город-призрак выступает из мартовской мглы как баньши, ирландское привидение. Горло сжимается. Это мое первое знакомство с результатами боев. Дальше будет только хуже.

— Они восстанавливают город. — Джексон словно оправдывается за страшный пейзаж. Еще раньше по дороге он показывал мне бывшие укрепы, окопы, сожженный лес. Где были бои за Северодонецк. А когда я достала телефон, сказал: убери.

— Нечего тут снимать. Это боль, смерть и очень плохие энергии.

Я вспоминаю, что он с Алтая. Где еще сильны традиции шаманов и человек не до конца разучился слышать древних духов и говорить с ними. Но как ему объяснить, что я и сама временами что-то такое слышу и вижу? Тени оставшихся здесь рассказывают мне истории голосами, замолчавшими до конца времен… Но телефон убираю. Потом я буду очень часто снимать эту дорогу. А пока просто смотрю, и как в кинофильме, кадры меняются: я вижу людей, технику, слышу разрывы снарядов, смотрю, как от прилетов ломаются верхушки стройных корабельных сосен и загораются тонкие сухие стволы.

— В этом здании госпиталь был, когда шли бои за Северодонецк, — Джексон показывает на разрушенное почти до основания строение, — его потом три раза переносили.

— И?

— И все три раза разбирали «химарями» в каменный век.

— А люди? Раненые? Врачи?

— И с людьми тоже… разбирали.

Проезжаем первый пост. Слева — огромная свалка мусора. При ближайшем рассмотрении в сумерках я вижу, что это — окна. Огромное количество окон.

— Почему это здесь? — спрашиваю Джексона.

— Город восстанавливают. Окна выбитые и невыбитые тоже меняют на стеклопакеты, а старые сюда вывозят. Чтобы потом все сразу вывезти на настоящую свалку.

Въезжаем по крутому спуску на понтонную переправу через речку Бобровая, слева зияет обвалившимися пролетами разрушенный снарядами огромный мост, дальше — полностью уничтоженный завод. Огромный. Страха нет совсем. Я поднимаю глаза в зеркало заднего вида и в первую секунду думаю, что сошла с ума. Сзади сидит папа и улыбается мне. Язык прирастает к нёбу. Там, у моря, его появление было так естественно, как невероятно оно здесь среди покореженных войной городов и изуродованного ландшафта.

— Папа? — почти шепчу. Джексон смотрит на меня с удивлением.

— Ничего не бойся, — доносится до меня его голос. — Ты в безопасности, я тут.

Отражение в зеркале исчезает.

— Ты слышал?

— Нет, а что я должен был слышать?

— Да так, ничего. Показалось.

Но я точно знаю, что нет. Не показалось. Ничто не выходит из ниоткуда и не исчезает в никуда, и если что-то умерло, где-то родилось то же самое количество молекул, атомов и энергии. Моя физика. Замешанная на вере и точном знании: все идет как надо и все — результат выбора. Слепая иррациональная вера. Но если бы Бога можно было объяснить логически, Он бы точно не существовал.

Приезжаем в Рубежное. По темным улицам среди разбитых авиацией домов в частном секторе ездят танки, «Уралы», бронемобили и… ходят люди. Местные. У них пустые глаза и на лицах не отражается никаких эмоций. Так они устали, смирились и приняли бесконечный кошмар как неизбежность. Привычка жить побеждает все, но как можно привыкнуть именно к такой жизни? Они всем своим видом говорят: да. Можно. И это очень страшно.

Джексон останавливается у какого-то дома на темной улице. Фонарей, привычных глазу столичного жителя, здесь нигде нет. Свет — это лишний повод создать цель.

— Посиди, я его позову.

— Ты это… Аккуратно скажи, близко не подходи…

— Так он не в курсе?!

— Ну… как тебе сказать. Мы же все равно уже приехали.

Джексон смотрит на меня укоризненно и заходит в дом. Я остаюсь одна в машине на пустых улицах в частном секторе разрушенного города. Становится как-то не по себе. Где-то что-то гулко бабахает. В машине тепло, чуть пахнет табаком, ароматизатором и кожей. Время тянется как скучный урок.

«…а вдруг прилетит?»

«…а если ДРГ?»

«…местные ждуны сейчас возьмут и угонят меня вместе с машиной…»

Эти и еще десяток невротических сценариев успевает промелькнуть в голове, как вдруг железная калитка с диким лязгом отлетает к забору и, шатаясь спросонья, быстрым шагом выходит командир. Я выскакиваю из машины навстречу.

— Только не ругай Джексона! Я его обманула… иначе ты же не разрешил бы никогда!

Он обнимает меня.

— Я вас потерял, связи с вами нет, уже перенервничал. И машины другой нет. То сплю, то просыпаюсь… Джексон когда зашел, мнется там в дверях. Командир, говорит, к тебе там приехали. Ну я сразу все понял.

— Не сердишься?

— Нет. Поехали отсюда, пока не прилетело ничего.

Мы все больны этой войной, мама, просто с каждым разом вирус все глубже проникает в организм. Зависимость становится абсолютной.

Грин

Он позвонил в конце марта:

— Шалам, сестра! Как жизнь молодая?

Все было понятно без дальнейших объяснений. Хомяка замкнуло в колесе, спираль идет не вверх и не вниз, а по геометрии фумигатора или улитки из слоеного теста просто расширяется к каждом новому витку. Мы вернулись к тому, с чего начали. Только с бэкграундом и незакрытых гештальтов стало больше.

— Шалам. Только я тебе все-таки не сестра.

— Все мы дети одной матери, Говинда так говорит.

— Сам лично говорит?

— Да. Кофе пить поехали. Но я смогу поздно поздно.

Я почти поверила тогда, что «поздно» — наш modus operandi. Выбор сделан. Да его, по сути, и не было. Когда один решил все за двоих окончательно и бесповоротно, выбирать уже не из чего.

— Что ты там себе опять придумала? — Грин лениво отхлебывает капучино.

— Я ничего не придумала. Исхожу из определения «человек чести».

— Дурко твоя фамилия. Какой чести?

— Честности. В первую очередь с собой. Честный с собой честен с другими.

— Лена, твои фантазии до добра не доведут. Какая на фиг честность? Кто первый выстрелил — тот и прав. И все всем врут.

— Не болтайте ерундой. Ты есть такой, а значит — я права.

Эти споры бесконечны. Мои определения его не устраивают, но я точно знаю: в рамках своей философии и квантовой базы я права. Что такое честь? Семантически все очень просто: однокоренное слово «честность» не даст соврать. А в глобальном масштабе?

Честность — кому? Чья и зачем? И что это, в конце концов, такое?

Для меня честь — это внутренний стержень человека. Его убеждение и мораль, не существующие в обществе как данность, ибо общество любую мораль подгонит под свои интересы. Честность индивидуума гораздо сложнее. Она есть преданность своему внутреннему свету через признание своей тьмы. Последнее — ключевое.

…2018 год. Мы сидим в каком-то ресторане, устрицы и шампанское. Я набираю Грину.

— Как ты думаешь, в меня можно влюбиться просто так?

— Ленусик, ты где? Я приеду, отвезу тебя домой.

— Ты не ответил на вопрос… А отвезет меня такси.

На самом деле ответил. По чести. Но — не честно.

Много позже я пойму, что единожды предавший по пустяковой причине предаст все и всех, невзирая на степень вовлеченности в жизнь этих людей, невзирая на ранги и положение. И что громче всех: «Держи вора!» — кричит сам грабитель.

Наоборот тоже работает. Прячут себя именно люди чести. Они уже все себе о себе рассказали, во всем сознались и нести свою правду миру у них нет никакой потребности. Их стержень — несгибаемый металл. Но на трибуне громче всего разглагольствует о чести патологический лжец. Ему очень страшно, что раздробленность его личности не укроется от глаз общественности. Чье мнение ему важно, как воздух. И он не дает общественности опомниться. Когда-то на самом факте существования этой особенности я строила многие пиар-кампании.

— Честь, — я все еще пытаюсь рассказать Грину и, говоря, многое понять сама, — это смелость. Выйти против всего мира за свои идеалы. За то, во что ты веришь и что тебе действительно дорого. А если ты говоришь, что дорого, но при малейшем шухере валишь — говно цена твоей якобы чести…

— Слушать тебя не могу. Давай молча уже посидим.

Но я, кажется, все только что поняла. И сегодня можно уже и не говорить.

Пью кофе. Думаю. Этот разговор я вспомню ровно через год, когда с берегов Днепра позвонит друг и коллега Грина — настоящий русский офицер Сухой.

— Я спросил, кто ты такая.

— И?

— Он сказал: «Это очень прекрасный человек, и она нам сестра». А я спросил: «Всем? И тебе тоже?»

— Так…

— Он ответил: «Я не буду с тобой об этом говорить». Такие у него понятия о чести…

На часах половина первого. Людей нет, официанты спят на ходу.

— Расходимся?

— Да.

— Слушай… а тогда, зимой… в 2019-м…

— Ну?

— Ты действительно готов был, что я уеду в Швейцарию? Когда говорил, что мое место не здесь?

— Дурко твоя фамилия…

Эта весна, вместившая в себя больше, чем целая жизнь некоторых людей, подходит к концу. Мы разъезжаемся — маленький грязноватый хитрый кроссовер, доживающий последние дни, и его темный, сияющий чистотой старший брат. Лаконичный и закрытый на все замки, как его владелец.

Лето

В мае Хомяк начал приказывать долго жить. По дороге из госпиталя от Кузи застучал мотор. Сервис, эвакуатор и неутешительный диагноз: движку пришел конец, в масле стружка.

— Покупай контрактный. — Серега, мой сервисмен, понимает всю безысходность ситуации, и мы вместе ищем хоть какое-то решение. Которое должно быть быстрым. Сидеть два дня в Ростове-на-Дону и чиниться в сервисе армянина Эдика мне не очень понравилось. Нахожу какую-то контору, договариваемся. Месяц живу без машины. Часто приезжает Грин. Пьем кофе, обсуждаем канал, СВО, говорим о друзьях. Любая тема кажется безопасной, если она — про другое. Не про нас. 30 мая забираю машину из сервиса, сутки играю в тетрис с коробками и мешками и 31-го числа стартую в направлении Луганска. Уже традиционно с ночевкой в Каменск-Шахтинске, чтобы не терять целый день редких встреч.

День стоял настолько погожий и прекрасный, что пела не только магнитола, но и душа. Первые 800 км я прислушивалась к любым колебаниям звука дизельного мотора, но чуть больше чем за 100 км до цели расслабилась и успокоилась. Тут-то все и произошло: машину внезапно заколотило, как припадочную, обороты упали при движении под горку на темной трассе М4, и душной июльской ночью сердце Хомяка окончательно остановилось. И чуть не остановилось мое: трасса неосвещенная, на часах ночь, по краям — высокий железный отбойник, мы с маленьким кроссовером стоим в самой нижней точке, а на нас летят фуры. Усни водитель за рулем — и бежать некуда, и не спастись, не спрятаться. Внизу обрыв.

Я очень плохо помню, как трясущимися от страха руками писала, куда-то звонила. Как приехали сотрудники ГБДД, поставив между мной и потоком машину с мигалкой, как подтянулся на эвакуаторе уже знакомый владелец кустарного сервиса в Маньково-Калитвенском Эдуард, взявший до Каменск-Шахтинска всего лишь 13 тысяч рублей. Не помню, как доехали, выгрузились. Как зашла в номер и на экране телефона увидела СМС. Писала какая-то дама. Сообщала, что мой парень на самом деле — ее парень, слала скрины переписок, какие-то видео, где стреляли в воздух «мои» пацаны, а один, самый важный для меня из всей этой толпы, поздравлял ее с Новым годом и называя «моя любовь».

Мир сделал резкое движение и замер: в стерильной белизне гостиничного номера я понимала, что моя жизнь сейчас изменится окончательно и бесповоротно. В голове уже взлетал самолет и билет в один конец был заботливо вложен в загранпаспорт. Улетать не было бегством от себя в моей картине мира. Улетать было спасением от повтора. Я поставила на черное, а выпало — зеро. Все, кроме обмана, может продолжаться. Кроме обмана и нелюбви. Потому что ее невзаимной не бывает.

Вдох-выдох. «От меня что нужно? Крепостное право отменили в 1861-м, рабство в 1864-м. Берите, несите. Если он не против».

В ответ — оскорбления и какие-то идиотские скрины из прошлой довоенной жизни.

Пишу «нашему парню». Высылаю ник, прошу связаться со «своей девушкой» и убрать ее от меня. Параллельно пишу Ангелу Дмитрию — у нас их уже пятеро. Евгений, Михаил, Дмитрий. Оля и Алена. Имя им — светлый легион.

«У меня заглохла машина под Каменск-Шахтинском. Можете помочь?»

Он сказал — при любых форс-мажорах писать ему не раздумывая.

Женя, тогда еще подруга бойца из отряда, с которой мы едем «за ленту», с соседней кровати звонит своему тезке, подписчику нашего канала, в Горячий Ключ, выискивая назавтра кого-то, кто отвезет нас «за ленту». Обратно поездом. Или — с эвакуатором. Желания ехать в Луганск у меня нет. Скрины доходят до получателя и раздается звонок.

— Пожалуйста, не унижай себя и меня оправданиями. Я отправлю завтра все и уеду.

— Лена, пожалуйста, послушай. Она не имеет ко мне никакого отношения. Это — далекое прошлое, которое вернулось, когда пошла пресса, медийка, интервью на RT. Да, мы общались. По делу и только, но все закончилось задолго до нашего знакомства.

Знаменитых все любят. Знаменитых любить легко, престижно, модно. Интервью на RT было моей гордостью, моим выстраданным ребенком. Диана, главред одного из отделов холдинга, просто сказала как-то: давай сделаем! И мы сделали. Несмотря на переводы внутри. Несмотря на сложную цепочку согласований. Цейтнот. Мир за одну ночь узнал, кто стоит за подписью «Ваш Снайпер» на нашем телеграм-канале. Человек, которому суждено было стать одним из самых (если не самым) известных командиров этой спецоперации. Я так хотела, я горела этой идеей. Мне были нужны моя песочница и эти игрушки. Которые давали нам обоим силу жить внутри ада, сохраняя свой собственный творческий оазис. Пигмалион, сотворив Галатею, сел и заплакал: потому что не было в мире ничего прекраснее. Прекраснее, чем взгляд на свое собственное творчество, воплощенное в реальной материи. Чем взгляд на отражение Творца внутри себя. Любил ли он Галатею? Нет, он любил свой труд, свои иллюзии и восторгался ей не потому, что прекрасна была она, а потому, что прекрасен был божественный образ, заложенный в его творении. А Галатея, как все из камня, вполне возможно, была просто бессердечной эгоистичной теткой. Но ее миссией было показать красоту Творца.

— Почему я должна верить тебе, а не тому, что написано в скриншотах вашего диалога?

— Потому что я люблю тебя.

Я столько раз представляла себе, как это прозвучит однажды. Согласно моей теории, невзаимной любви не бывает. Великий мистик Гурджиев говорил, что абсолютная любовь вызывает то же в ответ. Тогда как желание обладать рождает отторжение. Обладать я не хотела и не хочу до сих пор никем и ничем, а вот играть в одни игрушки было так здорово. Так было прекрасно создавать вместе легенду, историю, огромную семью. В этом было столько Бога, счастья, радости. В самом начале я знала, для нас возможны два варианта развития событий: или любовь родит любовь, или мы расстанемся, теперь уже окончательно и навсегда. Но сейчас, когда в моей песочнице бушевало цунами, вызванное чужой завистью, ревностью и желанием сделать мне, абсолютно незнакомому человеку, как можно больнее, лишь бы перестало голосить свое эго — эти слова, произнесенные вслух, почти ничего не значили. Я и так это знала. Раньше, чем услышала. Но я слишком хорошо помнила ту ночь, когда было снято то видео. Новый год. Я уже перестала тогда пить спиртное. Тревога и алкоголь оказались совершенно несочетаемы. Он позвонил и сказал: мы уходим на БЗ. Никого не успеваю поздравить по-человечески.

Но это видео доказывало обратное. Мне было так больно, что я кинула его в корзину и почистила ее сразу. Следом в блок улетела девушка. А трубка все повторяла и повторяла: люблю тебя. Только тебя. А это все было просто на спор.

Влюбленные слепы и порой кажутся глупыми.

И утром мы поехали в Луганск.

Поездка, которая могла бы стать самой теплой, превратилась в кошмар. Я все время плакала. А он был нежен и предупредителен, как никогда.

Я вернулась домой и перестала есть, спать. Мне было неинтересно. Ничего не интересно. Мне было больно не от того, что вскрылся какой-то обман. Другие мысли бродили в голове, рефреном повторяя на концах самых разных нейронных связей: «Этого всего могло не быть, просто не быть… если бы тогда, в 2018-м… или хотя бы… в 2019-м… этой боли могло просто никогда не случиться, если бы не тот вечер на Усачевском… Любовь просто не пришлось бы придумывать…».

В середине июня мы наконец-то забирали и отправляли «за ленту» долгожданную винтовку. День, который обещал еще в феврале стать радостным, победным, триумфальным — мы сделали это, мы смогли, прилетели Ангелы и подарили нам «Антиматерию» Лобаева, — как-то не задался.

— Как ты ее назовешь?

— Немезида.

— Да? — разочарованно молчу какое-то время, — но я думала, что…

— Нельзя называть винтовки именем любимых людей.

— Почему?

— Просто — нельзя. Примета такая.

Грин когда-то говорил то же самое. Ок, пусть будет Немезида. Ибо либо делай и бросай в воду, либо не шурши, когда по раздутому эго прилетает. Забрали с завода, передали. Фото на память с пацанами и суровой железной леди. Двумя днями позже видео и пост: «Благодаря тебе, эта винтовка стала возможной, и поэтому она должна носить твое имя… Я назвал ее Селена». Копаюсь в себе, пытаясь отыскать хоть что-то. Хоть какие-то эмоции. Где радость от получения желаемого? Только пустота. Щемящий вакуум. Жизнь скатилась до рефлексов и естественных потребностей. И снова очень много слез. Их никто не видит, но они — единственное, что приносит облегчение.

Рефлексия закончилась так же внезапно, как началась. Бывает так, что все вдруг собирается в одном дне и в одну кучу. В эти дни события начинают закручиваться прямо с утра.

Встаешь без будильника. Я по пальцам могу пересчитать, когда заводила его за эти два года. Если встать нужно рано, просто «забываешь» выпить накануне свою привычную горсть снотворного. 6.30–7.30 — подъем обеспечен. Пятнадцать минут на борьбу с немотивированной тревогой, и можно попытаться превратиться обратно из тыквы в человека.

Это был один из таких дней.

На Москву маршировала справедливость. Валился шквал СМС и звонков от тех, кто хотел что-то узнать, до тех, кто спешил «поделиться знанием». И где-то между этими полубессмысленными СМС, почти сразу, как я положила трубку после звонка Грина, который уточнял, не на той ли я сейчас стороне «ленты» и в должной ли безопасности, мне написала Маруська. Наша подруга, проводившая мужа-офицера в первые дни мобилизации на фронт. Еще не открыв сообщение, я уже знала, что там, и сухие спазмы будущих рыданий предательски сжали горло.

«…моего любимого больше нет…»

Потом эти слова будут повторяться часто и возвращаться в разных вариациях. От знакомых и незнакомых. Каждый раз, натыкаясь на них, сердце будет делать мертвую петлю и пропускать удары. Мозг — просчитывать варианты для себя. И только душа будет верить до последней секунды существования. В то, что все идет как надо. Что все будет как надо. Наилучшим образом. Верить отчаянно и страстно. И на фоне этих слов от другого человека все, что еще крало такое драгоценное время и было так важно в собственной жизни, — обиды, гордыня какая-то, — все покажется таким мелочным.

— Машка, я не утешу тебя ничем. Просто постарайся. Ради себя. Ты жива, значит, мы все еще нужны Богу. Ты жена офицера. Ради него, ради себя самой.

Еще недавно мы собирали ее мужу на новое имущество взамен того, что утонуло при наводнениях в районе Орехово-Токмачки. Так радовались, что удалось. И — все. Больше никогда. Никогда-никогдашеньки.

На этом фоне все эти «девушки» со своим тупым желанием быть причастыми к великому, к созданию которого они не имели никакого отношения, вдруг показались такими мелкими и незначительными, что меня отпустило сразу и окончательно. Что есть жизнь, как не способ радоваться здесь и сейчас тому, что все у тебя здесь и сейчас есть?

Мы все здесь — приговоренные смертники. Как будто кто-то поставил на паузу кадры из нашей личной «Зеленой мили». Когда за ним пришли, но еще не открылась дверь, еще не включен рубильник электрического стула. И ты не знаешь, что будет после того, как рука Бога нажмет на «кнопку». Будет ли следом приведен в исполнение приговор или зачитают оправдательное и выйдет помилование.

В тылу умирают дважды. Продолжая при этом дышать.

— Ты должна уважать его выбор. Выбор жить так, как он считал нужным. И выбор уйти так, как решила его душа.

Фраза, которую я повторяла самой себе все это время. Которую, как мантру, твердила четыре дня подряд в феврале, обнимая его рюкзак и запретив себе плакать.

Любовь — это полное тотальное принятие и такая же тотальная свобода.

Чувство долга? Перед вами? Простите, а у вас что-то занимали?

Звезды в этот вечер покажутся особенно яркими. Лето — идеальным. Соловьиные трели из кустов сирени — лучшим звуком на земле. Две галочки в сообщении — Божьим чудом.

В июле, когда погиб сын Жени, день был такой же — ничто не предвещало, но что-то висело в воздухе. Я ехала домой из Питера: возила Хомяка обкатывать новый двигатель. Было уже понятно, что дни нашего совместного существования с машиной сочтены и пора прощаться. И вдруг Женя вышел из чата. И я все поняла сразу, зная его причины там быть.

На трассе М11 на бешеной скорости горло сдавило так, что на аварийке я съехала на обочину и попыталась продышаться.

Слезы не шли. Их никогда нет. В состоянии реального горя — слез нет. Слез не было, когда погиб мой друг Игорь[6]. Их не было, когда один за другим в 2021-м ушли и отец, и Аид. Один на небо. Второй — просто ушел.

Их не было и между Питером и Москвой.

Позже я заплачу. И буду еще долго оплакивать нас, оставшихся без тех, кто выбрал свою дорогу уже по другой звездной траектории. За эти месяцы я привыкну к удушающему спазму и научусь с ним жить. Но это мне будет только казаться. Через год, в 2024-м, в летней тишине на моей террасе посреди «аристократического района» Подмосковья прозвучат слова, после которых мир поделится на части.

— Ленусик, я уеду, скорее всего.

— Но ты же решил, что не вернешься?!

— Родина в опасности. — Грин смеется, а у меня спазм внепланово распространяется от горла выше и что-то противно холодеет в голове. — Ну хорош! Я тебя упомянул в своем завещании!

Опускаюсь на пол. Касаюсь его ладонями. Слез нет. «Та» сторона поглотила все, что мне дорого. Всех. Дверь в камеру противно щелкнула, и лист с приговором развернули, приготовившись читать.

— Что вы скажете в свое оправдание?

— Я должна уважать их выбор.

Мама, я до сих пор совсем ничего не знала о настоящем страхе.

Кременная

В ночь перед Днем рождения летом 2023-го я сидела в ресторане воронежского отеля и тихо радовалась: утром приедет Роман, заберут меня и два чемодана, моя новая аристократичная красавица Ляля, мой подарок на ДР, останется в безопасности подземного паркинга. Я праздновала жизнь, первый год без вопросов и рефлексии. СМС от Командира пришла ровно в полночь: «С днем рождения, моя…»

А дальше случилось чудо.

— У меня для тебя сюрприз.

— Тааак. Еще?

— Ты хотела в Кременную?

Хотела ли я? Наверное, да. Как в неизведанный новый опыт. Прифронтовой город, где «ноль» — на центральной площади, а «хаймерсы» периодически падают на детские площадки. Где в каждом дворе стоит «солнцепек» или «град». Но он был непоколебим: нет и все. Это опасно.

— Но ты же был категорически против?

— Парни сказали — сейчас тихо и мы хотим нашу мать отряда поздравить лично.

— Это невероятно.

— Ты рада?

— Да. Наверное — да.

В 5 утра подъезжаю на такси к машине на парковке у выезда из города. Бужу водителя, кое-как размещаемся. Еду, обнимая чемодан и стараясь не дышать. Молодой напарник Романа почему-то очень тяготится моим обществом. Настолько сильно, что начинает хамить.

— Роман, вы бы своего юного друга предупредили, чтобы он тут высказался, а там замолчал. Там за это могут и по лицу дать.

На лице, по которому могут дать, недоверие с презрением, но рот прикрывает. «За лентой» парни встречают объятиями. Командир усаживает меня в свою машину. Потенциально битое лицо складывается в тяжелый унылый кукиш. Едем в Луганск. Бесконечно прекрасные поля подсолнухов уходят на километры за горизонт. Ярко светит солнце, и желтые цветы в его дневном сиянии кажутся еще ярче. Мир сегодня просто состоит из самой яркой палитры. Мы смеемся, фотографируя друг друга спящими. Я счастлива. Главный ответ на вопрос вселенной? 42[7].

Здесь, на приграничных территориях, о войне напоминают только редкие тралы с танками и колонны с техникой. И отсутствие мобильного интернета. Но до 2024-го и эту проблему решат. Дорога проходит через самые обычные села и небольшие города. В них привычно своим чередом течет жизнь. Вдоль дороги гуляют куры и гуси. В полях пасется скотина. Снимают урожай комбайны. В сельских магазинах торгуют российскими и польскими продуктами. Заправки, хоть и не похожие пока на хайтек, работают. Сама дорога, кстати, отменная: покрытие идеальное, машин мало.

В луганской «Чайхане» — кальян и шампанское. Приезжает Андрюха Гусельников. Шампанское пьем только мы с ним, военным — ни-ни. Снова по машинам и все вместе в Кременную. Андрюха работать, я — отмечать.

Этот август настолько прекрасен и чист, он теплый, нежный, удивительный, как вечер воскресенья, что я точно знаю: ничего не случится.

До Северодонецка дорога по-прежнему идеальная, с весны ничего не изменилось. После начинаются ямы. А на развилке Рубежное — «Лисичанск» асфальт заканчивается. Все тут изрыто «Уралами» и бронетехникой. Наша легковушка ныряет в ямы и вылезает из них, надсадно кряхтя движком и постанывая подвеской. Ребята покупают машины у местных — старенькие, одноразовые практически. Но без машин на войне никак.

Рубежное узнаю, как старого друга. Летом тут все по-другому. Листва прикрыла раны, нанесенные городу авиацией, артой и реактивными снарядами. На разрушенной заправке сквозь остатки асфальта пробивается зеленая трава. В ямах с землей, в точке, куда входили снаряды, что-то робко цветет. Разрушенный дом на въезде захватили вьюнки. Торжество жизни над смертью тут везде. И только тут она ощущается в режиме fulfilling[8] — всеми пятью чувствами. А в острые периоды подключается шестое.

Рубежное остается позади. Знаменитая дорога, полуобвалившаяся вывеска. Стела «Кременная». Въезжаем на пыльную грунтовку. Впереди идущий «Урал» поднимает облако пыли. Откуда-то издалека доносятся раскаты грома. Но небо ясное. И это не гром.

— Вот такая она, Кременная. — Андрей тут уже был. Надевать броники никто не торопится. По моим представлениям, в городе должно быть пусто на улицах, дома обложены мешками с песком и везде окопы. Настраиваюсь увидеть настоящую войну.

Посты проскакиваем, машины группы знают все. Въезжаем в город. Я думала, руины Северодонецка и Рубежного подготовили меня ко всему. Но Кременная не похожа ни на что. Первое, что бросается в глаза, — гражданские. Много. Город живет как будто обычной жизнью. Вот две девчонки в коротких белых майках по случаю жары идут по тротуару. Волосы распущены. Смеются, кокетливо отворачиваясь от проезжающих мимо военных. Вот пробежал в спортивном костюме по пыльной дороге юноша «на спорте». Вот молодая мать с коляской. Старушки на лавочке. А где-то там, всего лишь в считаных километрах, — стрелкотня автоматов, пулеметные очереди. Да и тут танк отрабатывает по противнику из соседнего двора.

Дом, или, как парни называют свои ПВД, хозяйство, стоит на горе и, кажется, не защищен абсолютно ничем, кроме веры в лучшее своих обитателей и иконами над входом. Я еще не знаю, что на какое-то время он станет для меня одним из самых важных мест на земле. Центром притяжения. У меня будут свое полотенце, место за столом и молотый кофе в тумбочке. Который, кроме меня, всем остальным тут лень варить.

Заходим. Внутри парни. Отряд Аида. Наш отряд. Он всегда будет для меня нашим. Кого-то знаю, и мы обнимаемся, кто-то никак не реагирует, кто-то с любопытством выходит познакомиться. Все поздравляют. Артист, присоединившийся недавно к группе доброволец, берется за плов. Накрываем на стол. Первый тост — от Командира.

— Мы все тебя очень любим.

— А ты?

— А я больше всех.

Ближе к полуночи выхожу во двор. Душная южная ночь, сверчки и цикады поют, соревнуясь, кто кого переорет. Эхо от их пения стекает вниз по косогору, стелется над полем и уходит далеко-далеко, за терриконы Белогоровки. Звезды, как серебряный ковер, лабиринтами фольги прошивают небо. И очень часто падают. Знаменитый августовский звездопад. Только подставляй шапку и успевай загадывать желания. Сажусь рядом с другом Варзой, нашим ротным, и мы долго-долго сидим под невероятным небом в мире без будущего, слушая впереди хор цикад, а позади — разрывы снарядов и сухой треск стрелкового оружия.

Варза курит. Я молчу. В доме постепенно выключается свет. Те, кому завтра на ротацию, легли еще засветло. Мы сидим, и абсолютно не думается о том, что ты — мишень и тебя могут увидеть в мавик с теплаком. Как будто мы застыли между мирами в этой точке и время остановилось. И это абсолютное безвременье, где нет ничего, кроме звезд, цикад, запаха цветов и стрелкотни автоматов, надежно зафиксируется у меня в памяти. Кажется, именно там я начала понимать что-то про бесконечность бытия и магию идущего по Пути без страха делать следующий шаг. Это лучше любых медитаций и такого не подарит ни один ашрам. Все учения оживают в точке покоя между вечной жизнью и неминуемой смертью.

Между артой и цикадами бесконечность бытия осознается лучше и быстрее, чем в буддистских монастырях Лхасы. Просто будь и просто слушай. Мой лучший день рождения из до сих пор встреченных случился. Я получила самый драгоценный подарок — смогла остановить время, очутиться одновременно в двух мирах и поняла: жизнь победит смерть. Иного не дано.

Утром, проснувшись от трех выходов «василька», подлетев над кроватью примерно на два метра, собираюсь домой. У меня поезд в Воронеж, у него — БЗ. Приезжает Шрам, командир одного из отрядов в составе группы, на старенькой «Ниве». Варза едет провожать. Пакуемся и начинается гонка через весь город. На «нуле» Шрам добавляет газу:

— Сюда частенько прилетает, но мы проскочим.

«Нива» закладывает крутые виражи, чудом не опрокидываясь на ухабах. Я держусь за веру в лучшее — ручки внутри давно нет. В Рубежном пересаживаемся в «Патриот». Шрам ласково называет его Беляш. У Беляша не открываются окна и не работает вентиляция. Курят на ходу парни в приоткрытые двери, плотно придерживая их рукой. Фронтовые дороги — они такие. Никто не обещал легких, но дали интересные.

В поезде Каменск-Шахтинск — Воронеж я одна на все купе. Ложусь спать. Тренькает СМС. В нем — фото покалеченных забинтованных рук в крови. И пяти часов не прошло с момента отъезда. Аид и его «второй номер». В Селене прямо на БЗ то ли взорвался патрон, то ли попал осколок, в общем, что-то внештатное случилось, и наши чудом отделались ожогами и мелкими осколочными. Знаю, что скоро вернусь снова в дом с белыми стенами под красной черепичной крышей слушать цикад и подскакивать на кровати от трех выходов подряд из какого-то артиллерийского орудия.

Мама, мы больны неизлечимо, нас уже не спасти. Мы останемся на этой войне, даже когда вернемся.

Октябрь. Начало конца

Катя

Она появилась в моей жизни как кот. Коты просто материлизуются из ниоткуда и остаются. А ты не можешь понять, как и почему мог без них столько лет. Вроде бы она была с самого начала. С кем-то ругалась. Уходила из чата. Встречала меня на заливе. Вместе мы покупали Лялю. Но появилась она все равно как кот. Нежно, бесшумно, сразу в сердце. И вот уже мы вместе едем в Луганск, разгоняя дальним светом впереди ползущие машины. У Командира день рождения, мы договорились утром непосредственно в дату встретиться в Луганске, но идея родилась как все гениальное. Просто и безумно. И я позвонила Кате.

— Поедешь в Кременную? Хочу сделать ему сюрприз.

— Поеду.

И мы поехали. Путешествие обещало быть феерическим. Началось с того, что примерно через 2 часа пути я поняла, что забыла в «Азбуке», где мы пили кофе перед дорогой, свою сумку с деньгами и документами. Обнаружилось это при выезде из города, после того как часа полтора мы простояли в пробке на переезде. Пришлось вернуться. Еще полтора на том же переезде было украдено электричками. Из Москвы мы выехали в 19.00 вместо положенных 10 утра. В отель Воронежа приехали в 2 ночи. Утром проспали все на свете и опоздали на границу примерно на 3 часа.

В Изварино нас встретили Артист и Варза. Быстро кинуть вещи в квартиру. Стремительно переодеться в камуфляжные штаны, тельняху, взять ветровку и косметичку с мыльно-рыльными. Конец сентября стоял удивительно теплый и красивый. Луганск утопал в зелени и поздних цветах. Осень вообще приходит на юг поздно и очень красиво. Война не смогла этому помешать.

Запрыгиваем в машину и остаемся с этой минуты без связи. Мчим в Рубежное. В динамиках — музыка.

— Давай в Новом Айдаре кофе купим.

— Купим.

Берем кофе в придорожном кафе и фунфырик неизвестного науке коньяка. Но вроде акцизная марка или что-то на нее похожее на месте. Разливаю по нашим двум кружкам и прячу остатки в сумку.

— Ну, за успех безумной затеи!

— И чтобы нас не пристрелили из калибра 12.7. Хотя, наверное, это не больно. — Катя чокается со мной бумажным стаканчиком. Парни на сухом законе.

В Рубежном на подъезде к хозяйству Шрама какая-то машина, полоснув колесами по пыльной дороге, выруливает и уносится вдаль. Едем сквозь пылищу и видим у ворот всех архаровцев Шрама, закуривающих сигареты.

— Привет! Как вы с командирами разминулись, вот они только уехали.

— С какими?

— Аид за Шрамом приехал и на совещание увез.

Холодеет позвоночник. Сюрприз был на грани срыва. Без связи мы уже четыре часа.

Шрам возвращается около 22.00. И с места в карьер начинает активный этап ухаживаний за Катей.

— Катя, мне кажется, ты уникальный человек. В тебя сколько чего вложишь — получишь обратно умноженным в разы.

— Давай вложим в Катю деньги, — предлагаю я. Теория требует немедленной проверки. Но на меня Шрам обращает внимания ровно столько, сколько еще укладывается в понятие вежливость. Баба Командира как-никак. Мало ли что.

— А чаю нам дадут?

Гостеприимный хозяин чаю заварил. Ставит кружку около меня. Легким движением руки достаю из сумки фунфырик и булькаю в чай ровно три бульбочки.

— Лена! Ты потрясающая женщина! Я восхищен!

У потрясающей женщины преддверие нервного тика. Успел ли Соловей с тортами? Смогут ли они заманить Аида на хозяйство? Не проболтается ли кто-то, так как посвящены все? А еще он ненавидит праздновать дни рождения, даже в канале запрет на поздравления публично. Это и много других мелочей с сокрытым в них дьяволом сегодня — залог успеха нашей авантюры.

В 23.00 Шрам не выдерживает.

— Поехали. Лучше там ждать.

Мы грузимся в уже знакомую «Ниву» и в кромешной темноте летим в Кременную.

— Этот мост заминирован, — Шрам добавляет газу, — тонн пять в тротиловом эквиваленте. Рванет если — ни Кременной, ни Рубежного.

— А кто минировал?

— Кто его только ни минировал. И они, и мы.

Колеса бодро цокают по ямам и ухабам на мосту смертников. Я цепляюсь за воздух. Катя спокойна, как буддистский монах.

Лес с постами остается позади, въезжаем в город. Навстречу у городской администрации летит Варза на L200. Тормозим его, активно мигая дальним и сигналя.

— Я вас уже потерял, поехал забирать.

— Да вот мы тоже решили, что лучше в доме бояться. С интернетом.

Едем вместе дальше. У дома выскакиваем и забегаем в гараж. Куда немедленно один за другим начинают стекаться по очереди все члены отряда.

— Доехали? Как вы? — Наш Соловей, местный практически житель — доброволец из Луганской области, выносит из холодильника в оружейной два торта. Роскошные, с шевронами группы. Торты в Новопскове сделала его сестра, утром за шедеврами ездили, сочинив какую-то байку для именинника.

— Отлично! Какая красота. Он тут?

— Тут. В телефон играет. Все сюда порывается спуститься, что-то там в оружейной комнате проверить.

За воротами гаража гулко бухают наши «грады». Это выходы. Что-то свистит и с рваным звуком зарывается в землю. Это прилеты.

— Далеко, — успокаивает нас Варза. Но нам сегодня пофиг на грады. Есть опасность пострашнее. Я включаю телефон и выключаю звук, молясь, чтобы ему не пришло в голову позвонить по видео. Одна за другой сыплются десяток СМС.

«Ты где?»

«Я волнуюсь!»

«Игноришь?!»

Злой смайлик.

«Ответь»

«Лапа, что случилось?! У тебя отключен телефон!»

Быстро-быстро набираю: «Я у Наташки в Ростове! Все в порядке, телефон дома оставила, а тут ни нормального вайфая и связь кое-как только на втором этаже! Завтра увидимся, буду спать»

До нашего выхода пять минут. Вдруг СМС снова приходит: «В доме на ночь собираются все командиры. Я знаю, это ты! Что ты задумала?!»

Дрожащими от волнения тремя парами рук зажигаем свечи. До полуночи минута. Поднимаемся по лестнице. Парни идут впереди и гасят в гостиной свет.

— Хэппи бездей ту ю, хеппи бездей ту ю, хеппи бездей, наш любимый командир, хеппи бездей ту ю!

Подношу к нему торт. Он смеется и закрывает лицо руками.

— Блин! Ну как так, а? Так и знал!

— Ты не сердишься? Задувай и загадывай!

Обнимает меня, смеется, румянится и задувает свечи. У нас икра и дорогое шампанское. Деликатесы. Я старалась и много работала. Ставим снятый фронтом и тылом, смонтированный нашим гениальным подписчиком Женей фильм. Пьем шампанское — всем по крошечному глотку, все-таки пока не мирное время, едим икру. Счастливые как дети в безвременье между двумя мирами. Потом, когда все закончится, я пойму — это и было нашим спасением. Такое безвременье в аду. Просто тогда мы еще не знали, что эта встреча — последняя, не омраченная ничем.

Рано утром уезжаем в Луганск. Впереди наш личный праздник на двоих. И тут я вижу ее. Сколько бы ни прошло времени, эта картина так и будет стоять у меня перед глазами. Как будто это было только что. Будь я режиссером — обязательно включила бы ее в фильм, воссоздав во всех мелочах.

…Рассвет, утреннее и по-осеннему нежное солнце золотит все, к чему прикасается. Тепло и над землей легкая дымка от ночной росы. Разбитый артой и авиацией прифронтовой город. И чудом уцелевший стадион среди мертвых уродливых остовов частных домов. Красивая женщина в красивом возрасте в ярко-красном спортивном костюме с забранными наверх волосами пшеничного цвета сама с собой играет в баскетбол. Закидывает в кольцо баскетбольный мяч, бежит навстречу, ловит и снова делает бросок. Жизнь и смерть. Уродство разрухи и красота созидания. Безвременье.

Война богата на иллюстрации ко всем священным текстам со дня сотворения мира.

Два дня пролетают как моргнуть. На границу нас снова отвезет Шрам. Но сначала едем завтракать в «Культ». Яичница, сырники, кофе. Мы уже никуда не торопимся. Впереди 10 часов пути и радость оттого, что у нас все получилось. Что есть любовь, как не дарование другому радости? Умножение делением. Моя личная, не поддающаяся никакой логике математика. Но мы же помним — логичное объяснение убивает Бога во всем. И я не ищу ничего, просто радуясь тому, что все, что у меня есть, — здесь и сейчас. И здесь, и сейчас у меня есть абсолютно все.

Отряд «Солохи»

Кто бы ни ткал на станке судьбы красивые полотна наших жизней, помимо лицевой узорной глади у всего есть изнаночная сторона. Аверс и реверс для застывших в дуальности. Изнанка наших зеленых миль, соединяющих два мира в точке безвременья, была соткана из темной пряжи, из неизбежного для популярности и славы следствия — фанаток, злопыхателей, просто откровенных хейтеров. Поклонники мужского пола в большинстве своем отличались редкой вменяемостью: я не особо афишировала свое присутствие на канале, занимаясь совсем другими делами, не показывала лицо, не искала дешевой популярности. Даже на нужную дозу личного паблисити у меня просто не было в тот год времени. Развитие канала и сбережение жизни отряду и его Командиру занимало все время.

Армия же поклонниц росла и множилась. И не все из них были нормальными. Наиболее рьяным сталкером оказалась медсестра из уральского городка. Девушка была столь явно невменяема, что даже у бывалых информационщиков челюсть отваливалась, как каретка у пишущей машинки, при более детальном знакомстве с ее художествами.

В середине октября Командир вышел на БЗ. Я сидела дома и подсчитывала плюсики в традиционном посте с сотками. Как вдруг обратила внимание на подозрительно знакомую фотографию профиля рядом с ником… Selena. Машинально щелкнула по профилю. И сказать, что обалдела, — не сказать ничего. Там была целая параллельная жизнь с участием известных мне героев. Не знай я событий, не помни дат — и было от чего сойти с ума. Но даже знание и понимание не спасли меня от летних флешбэков.

Мне было и так лень писать эту главу, поэтому подробности сумасшествия девушки-сталкера с признаками шизофрении я не понесу на потеху широкой публике. К сожалению, подобные персонажи абсолютно лишены тех качеств, которые склонны себе приписывать. Нет в них ни доброты, ни света, ни сострадания. В них нет ничего, кроме травмированной души и больного эго. Жизнь тех, кто живет идеей разрушить чужой мир и построить из его обломков свой, — хтонь, мрак и злоба, бессильная ярость, пытающаяся уничтожить все то светлое, что создано не ими. Обесценить все настоящее, чтобы не болело собственное пустое ничто рядом с ним. Отвергающий тип привязанности, сказали бы психоаналитики. Зависть — говорю я. Она одна — причина большинства человеческих грехов и основа страстей, бременем лежащих на душах. И пустота в том месте, где должно быть созидание.

Я долго потом невольно оказывалась вовлечена в подробности жизни «сестры милосердия». Преследования объекта, откровенная ложь, подделки переписок. В моменты отчаяния — попытки сделать подлость объекту, который отверг. На протесте — много алкоголя и голых частей тела на аватарках. Рисунки по телу как форма выражения преданности. Казалось бы, все эти драмы человек проживает в пубертатном периоде. Но кому-то так и не будет дано счастье эмоционального взросления. И эти люди навсегда останутся своим личным адом и тяжким бременем для окружающих.

— Кто эта барышня?

— Я ее никогда не видел. Но она так активно писала всему отряду, что в какой-то момент мы решили, что это с вражьей стороны. И взяли в разработку. Оказалось — просто сумасшедшая.

Не будь июньских флешбэков, не было бы и продолжения этой истории. Но единожды попавшись, кто тебе поверит? И зерно сомнения упало в благодатную почву. До поры до времени не давая всходов.

Списки наших «доброжелателей» ширились прямо пропорционально росту канала и личной популярности. Чем ярче проект, тем жирнее демоны, которые ползут на его свет. К Солохе-Селене присоединялись одна за другой подобные ей товарки, в разное время за погрешности тяжелой и сверхтяжелой степени изгнанные из нашей экосистемы. Чужеродные в нашей огромной фронто-тыловой семье, почти все они пришли, чтобы «выйти замуж за военного». А вовсе не помогать приближать победу.

Это звучит странно, но это реальность — выходить срочно замуж за военных любой ценой среди определенного круга лиц стало мейнстримом за два года. Сюрприза не было, карго-культ — явление довольно распространенное и ужасно древнее. Поражали масштабы. И готовность не останавливаться ни перед чем в погоне за камуфляжными штанами и зарплатной картой.

Мастера по наращиванию ресниц, маникюра, татуажа и косметологи, колющие филлеры во все места, заработали во время СВО, скорее всего, не меньше, если не больше, чем продавцы китайских товаров широкого фронтового потребления. Тоже ВПК, но армия чуть другая.

Первой нас покинула «Хабаровск». 50-летняя «девушка» была одной из первых подписчиц нашего канала. По фотографиям, конечно, до 50 там было далеко. Фотошоп и фильтры — феи-крестные современных Золушек. Но при личной встрече все то, чего коснулась рука пластического хирурга, резало глаз, выдавая круговые подтяжки, блефаропластику, импланты.

Следить за собой — хорошо. Плохо забывать, что ты — не товар. И они не товар. «Мальчиков» хабаровская милфа предпочитала до 30. Наличие жен у них ее совершенно не смущало: ну а что такого? Они же сами пишут. Правда, небольшое расследование установило, что писали они не сами, а в ответ на нежные призывы к диалогу. Во всех личках нашего отряда.

Кульминация и развязка наступили, когда одна за другой мне позвонили сразу две жены наших пацанов. Обе предъявили за содержание борделя с пожилыми проститутками. С «Хабаровском» скрепя сердце пришлось прощаться. Скрепы были дороже конфет. А подушки в виде женской груди никому из обладателей не принесли ровным счетом ничего хорошего: жены не оценили и на счету дамы был один готовый развод и два, слава Богу, несостоявшихся.

Следующей была женщина под названием «Полковая». И снова медсестра — из скорбного дома, но теперь уже с юга, перебравшая всех и совершившая самый тяжкий в моей личной системе координат грех: перессорившая парней между собой. Не гнушаясь ничем, по принципу веерного покрытия и вдохновленная примером «Хабаровска», «Полковая» писала в личку наиболее перспективным членам нашего небольшого, но знаменитого отряда. Сначала объектом приложения «любви» и пригодных для нее частей тела был диверсант из нового состава отряда «Д». К нему она даже таскалась в госпиталь, куда ее в общем-то никто не звал. Когда через два дня после выписки парень сообщил, что он поехал домой, где его ждет девушка, «Полковая» не остановилась. Она моментально завела роман с нашим главным ловеласом и любимцем всех девчонок. Перессорила двух друзей. Перессорила так, что возлюбленный номер один отказался возвращаться в отряд на продление контракта, ушел в другое подразделение. Там потерял ногу. Возлюбленный номер два тоже в вечной любви до гроба ожидаемо отказал и жениться категорически не согласился. Погиб на боевой задаче. Номер три пока жив, но промежутки между концами… любви и началами новой были уж слишком мизерными. Наложение кадров, я бы сказала, было. Но что-то мне подсказывает, что есть люди, сама связь с которыми — начало конца. Такое у них демоническое начало. Прав был Маяковский в своей нецензурщине.

Имя женщинам с низкой социальной ответственностью — легион. Самые яркие персонажи собрались, в итоге создав свой собственный кружок «изгнанных из приличного общества» за беспросветное потребительское отношение к человеку. Словно к куску мяса или инструменту для срочного удовлетворения их личных желаний. А желания других? Каких таких других? Знать ничего не знаем, слышать не слышали.

К ним примкнула увядающая истеричная барышня из города по соседству, обидевшаяся на недостаток внимания, когда участники чата отказались морально обслуживать трагедию жизни с алкоголиками. И она пошла собирать себе внимание, сливая ваших нашим и наоборот. Там же оказались пара пацанов — алкоголик из города на Неве под ником «Мне все должны» и неудачник «Пришли_сиськи_в_личку», обиженный на всех женщин чохом, а на «непозволительно» (с его точки зрения) успешных — вдвойне.

— Понимаешь, его трагедия в том, что он очень любит женщин. А женщины его, как бы помягче сказать… — Наш общий и мой очень старый друг пытается оправдать «пришли-сиськины» экзерсисы. Он привел его на канал и, кажется — совершенно зря, — чувствует за это ответственность.

— А никак. Женщины любят мужиков. А не неудачников. Неудачников они жалеют. Но, как правило, во вред себе. Вот как мы.

С алкоголиком все было еще тяжелее. Человек начал с того, что зашел хорошо и подружился со всеми. А потом зачем-то полил дерьмом девушку, которой понравился. Публично и по личкам. Неприемлемый поступок.

Это только те, кого мы смогли установить по аккаунтам и поддельным скринам, высланным моим ближним людям. Но, пока неадекваты давились ядовитой слюной, мы хоть и пребывали в нервном напряжении, но делали то, что приносило нам радость и давало огромные нематериальные бенефиты — любовь, благодарность и сохраненную жизнь наших любимых мужчин.

Я тогда написала текст про паразитов. Унылое существование одноклеточного разума. Которому так плохо при виде света, что всеми силами паразит пытается этот свет потушить. Совершенно не думая, что загнись наша экосистема — и десятки парней останутся без поддержки. Прервутся жизни. «Просядет» участок фронта. Замолчат недорассказанные истории. Но паразиту все равно. Ему важно — не казаться себе ничтожным на фоне чего-то большого. Это большое и настоящее так пугает ничтожеств, что они стремятся разрушить саму конструкцию, на которой всё держится. И в итоге ненужным строительным материалом пришибает их самих.

После каждой встречи с паразитами я долго выздоравливаю, словно после тяжелой болезни. В каждой попытке разглядеть в них человеков тратится огромное количество душевных сил. Просто иногда они оказываются очень близко.

Звонит Док:

— Как ты, солнышко?

— Отлично, Док. Травлю тараканов. Они уползают к соседям.

— Знаю, ко мне приползает периодически один.

— Док, скажи мне как профессионал — есть ли более верный способ окончательно деградировать, чем сбиться в стаю не с успешными, а с отверженными? Не по принципу «Собрались лучшие», а по принципу «Все говно стекло в коллектор»?

Смеемся. Док считает, что для них это путь в никуда. Я тоже. Наша крымская буддистка Алена, мой большой и любимый друг, почти четко предсказывает, кто и когда подавится кармическим плодом, который уже начал созревать в огороде нашего маленького ручного гадюшника.

Ибо «какою мерою меряете, тою и вам отмеряно будет».

Война подтверждает любую физику, мама. Особенно квантовую.

Кременная, осень

Мы с Катей вернулись в Кременную в ноябре. Поездка была не из легких.

— Катька, у нас вагон-фургон. И это все нужно а) впихнуть в Лялю, б) найти, на чем увезти со стоянки в Каменск-Шахтинском и в) провезти через границу пешком.

— Закажи на Вайлдберис тележки. Как у челноков на рынках.

— ?!

— Просто закажи. Дальше разберемся.

Серое ноябрьское утро. Темно и сыро. Еду встречать Катю. Обнимаемся. Коты они такие. Бесшумно подкрадываются, ложатся в центре сердца и обнимают душу мягкими лапками. Летим в Каменск-Шахтинский. Там начинается квест: машину нужно оставить на парковке, выгрузить море пакетов, коробок, сумок, хрупкий 3Д-принтер, бесценный и безумно дорогой прибор разведнаблюдения, ничего не потерять, ничего не забыть. А еще огромная сумка-холодильник от Иры с Камчатки — крабы, икра, рыбы… а на чем мы поедем до Изварино — все еще загадка.

Мчимся. Светает. По дороге думаю: пусть будет два такси. Два больше одного, если в Лялю поместилось, поместится и в два багажника плюс салон. Дать сверху немного, чтобы помогли. Но решение приходит само. Нам дают телефон водителя «газели». По цене — приемлемо. В 20.00 подъезжаем к парковке. Выдохнуть, размяться, выгрузка. Ждем водителя, стоя около наших сидоров с поклажей. Приезжает усталый циничный армянин. С раздражением смотрит, как мы таскаем в четыре женские руки нашу поклажу в кузов. Помощи не предлагает. Принтер Катя берет на руки. Я мертвой хваткой впиваюсь в прибор. «Газель» подскакивает на ухабах, маневрирует, как на треке «Формулы–1», но с поправкой на вес. Мы силой мысли и боками притираемся друг к другу и стараемся не вылететь в лобовое стекло. Около границы все повторяется. Тележки, поклажа. Водитель смотрит с раздражением. Помочь по-прежнему не разбегается. Спины вышли из чата еще в Москве.

— Спасибо. До свидания, — протягиваю купюры.

— Бывайте, бабы.

Смеемся. Бабами нас еще не называли. До комендантского часа остается 50 минут. Тащим, как два ослика, свою поклажу к дверям КПП. Пограничники, дай им Будда всех благ подлунного мира, распахивают двери настежь при виде нашего каравана. Никого нет, мы проходим контроль за 10 минут. Звоним Варзе. Он подъезжает. Опоздали мы примерно часа на три.

От той поездки и прохода границы остались обалденные селфи. Там мы — трое, веселые, как будто 10 часов в дороге с тремя погрузками-разгрузками и не бывало вовсе.

— Давайте пить шампанское? И праздновать жизнь!

В Краснодоне открываем бутылку.

— Мы почти молодая гвардия. Из новых.

Пузырики щекочут горло. Мы снова справились. Еще три часа — и мы «дома». В Луганске комендантский час. Останавливаемся через несколько сотен метров после поста на въезде. «За окном девочка в бежевом платьице…» — поет в динамиках. На город спускается туман — весь день тут шли дожди, а к вечеру превратились в дымку. Разливаем остатки на двоих. Шампанское выстреливает в усталый организм миллиардами дофаминовых пузырьков и хочется обнять весь мир. Голоса в динамике поют, я танцую, Варза снимает на телефон, Катька смеется. Мы молоды, счастливы, мы в городе без света, в мире, которого нет, на дороге без машин и людей танцуем, а через три часа в соседнем дворе будут рваться танковые снаряды. Но эти минуты, часы они бесценны. Они и есть — квинтэссенция жизни. Тот самый утерянный пятый элемент. Когда есть только здесь и сейчас и все у нас здесь и сейчас есть. Наше абсолютное безвременье.

Летим в Кременную. Над полями яркая луна, Глухой удар в капот раздается неожиданно, машину чуть выбрасывает на встречку, но Варза не снижает скорости.

— Лиса какая-то, бешеная.

— Хвост давай заберем. — Катя алчно смотрит в окно.

— Да она улетела. Пойдем искать — мало ли что там в траве. Как бы завтра от нас хвосты после мин не собрали.

В динамиках — «Ночные снайперы».

«От рассвета до заката я люблю того, кто рядом…»

Подпеваем громко. Песня окажется почти пророческой.

«…почему эйфория максимум два года,

мы не друзья, не враги, просто звери не одной породы…»

Два года спустя я буду снова куда-то ехать, а она в динамиках — петь:

«…а от наших встреч случайных

Остается на прощанье грусть-усталость,

И той девочки влюбленной, преданной и раскаленной

Не осталось…»

Но пока нам нравится только первая часть припева.

Кременная. Темно — хоть глаз выколи. Самые страшные моменты для меня — и я до сих пор не знаю почему — это секунды между остановкой машины и моментом входа в подъезд. Или наоборот — от подъезда до начала движения. Клаустрофобией я никогда не страдала. Машина останавливается под деревьями, Варза выключает свет. Я выскакиваю на улицу, но совершенно не понимаю, куда бежать.

— Иди за мной.

Варза ведет нас к железным дверям в подвал. Закрыты. Звонит в звонок.

— Кто там?

— Свои. Варза, Лена, Катя.

Дверь распахивается. На пороге Юрист. Обнимаемся на бегу — я тороплюсь в спасительный подвал штаба. На улице что-то гулко и отчетливо, уже, казалось бы, привычно бухает. В Штабе — летучая мышь Вергилий, неизбежные коты и полно наших. В несколько рук перетаскиваем гуманитарку. Командир злой.

— Вы где были? Вас где носило столько времени? Я чего только не передумал и уже хотел группу на поиски отправлять!

— Мы ехали!

— Четыре часа?!

— Да. Мы еще немножко танцевали…

— Я зол! — Однако глаза говорят, что нет.

Ночевать едем в Рубежное. Оттуда война как раскаты далекой грозы — слышно хорошо, но точно знаешь: это далеко.

Через пару дней домой. Едем молча. Воспоминания, как драгоценный нектар, переполняют настолько, что даже колебание воздуха может их расплескать.

Ростовская область встречает ливнем. Ехать невозможно, дорога превращается в море. С заправки звоним дядюшке-волшебнику.

— Адис, помогите! Надо как-то хотя бы до Воронежа доехать, а там… Кате завтра уезжать.

— Сейчас разгоню тучи.

Можно смеяться, но дождь, по карте не обещавший ничего утешительного, буквально расступается, и до Москвы мы долетаем, не замочив даже бампера Ляли. Я туда-сюда катаю в памяти прошлый разговор.

— Может, ты все же скажешь, что это за дама и почему она называет себя моим именем? Почему снова и снова пишет эти душераздирающие сторис?

— Я не знаю. Ты пытаешься найти у меня объяснение действиям сумасшедшей сталкерши.

— Точно?

— Конечно.

Я верю. Потому что, если сейчас исчезнет эта вера, у меня совсем ничего не останется.

Где-то ближе к Москве пишет Грин. «Ты вернулась?!»

«Почти, — отвечаю, — проехали Ефремов. До Тулы — 70 км, до дома — 300».

— Кать, почему? Что это за безумные фантазии? Или не фантазии?

— Лен, это психически ненормальный человек. Сталкер. Никакой логики. Увидела тетя знаменитого дяденьку и решила влюбиться. Передача «Пусть говорят», да и только.

— Но назвать себя Селеной… когда все на канале знают, откуда это название и почему возникло. Писать моими словами в сторис, придумывать какую-то ахинею?

— Ну какая Селена? Солоха как есть.

Не судите, да не судимы будете. Червячок сомнений, поднявший было голову, уползает под корягу. Ты либо веришь, либо нет, и по вере твоей тебе дано будет. Виктор Франкл считал, что вера обладает уникальной способностью — менять человека в сторону этой самой веры. А человеку, выжившему в Освенциме, можно верить.

Осень подходит к концу. Я приеду в Кременную в середине ноября и буду рыдать на плече у Варзы так отчаянно, что сердце начнет сбиваться с ритма. Без видимых на то причин — все живы, я вроде бы люблю и как будто любима, но какая-то мелкая трещина будет становиться все шире и шире. И будет уже все равно на работы «градов» и прилеты стволок. Я задам только один вопрос: мы будем как взрослые? И он ответит — да.

Мы оба забудем в этот момент, что Бог задумал нас детьми. Ибо «…кто не умалится, как это дитя, не войдет в Царствие мое». В моей песочнице начались подземные толчки — пока совсем небольшой магнитуды, но довольно ощутимые: вера подвергалась очень серьезному испытанию. И те, кто называл себя друзьями, одной рукой утирал слезы, а другой — раскачивал лодку. Чтобы поймать момент переворота и дать веслом по голове. Убедиться, что утонула и… И ничего. Просто убедиться.

Дома в тихом Подмосковье, на месте моего личного стыка мирной и военной жизни, традиционно спокойно. «Там» «за лентой» времени думать нет — все внимание сконцентрировано на людях рядом: набыться, наглядеться, наобниматься, наговориться как бы впрок, что в принципе невозможно. Но каждый раз пытаешься. Внутри войны идеальное место ощутить то самое пресловутое «здесь и сейчас» — никакого «там и потом» нет в обе стороны. Прошлое теряет значение. Будущее — реальность. Совершенство бытия по заветам всех мудрецов.

Дома мысли возвращаются. Словно беря реванш, громоздятся многослойными конструкциями. Вернуться в ощущения получается иногда совершенно внезапно в самых неожиданных местах.

Шла к машине по парковке — и вдруг так меня накрыло. Декабрь, снегопад, грязно и холодно, я заруливаю на эту же парковку, устраиваюсь поудобнее багажником ко входу и следующие минут сорок пакую десятки худи в фирменные коробки транспортной компании для того, чтобы обменять их на что-то очень нужное на фронте. Этой зимой и всегда. Скоро в дорогу. В машине уютно играет лаунж. Светлый пуховик равномерно покрывается слоем грязи. На календаре пятница. Люди приехали сюда за покупками, вином и мясом на выходные. Я пакую худи и улыбаюсь сама себе: все еще будет однажды и очень скоро. Просто сейчас время для нас такое, а для них — такое. Мое время ехать в пятницу на дачу еще не пришло. Как не пришло их время ехать праздновать Новый год на войну. Придет оно или нет — ведомо только кому-то большему, чем мы сами. И я просто закрываю еще одну коробку, не переставая улыбаться своим мыслям.

Все будет, мама, и будет — лучше ожидаемого. Просто до рая надо чуть помытариться в чистилище.

2024

Варза

Мы познакомились в мае и сразу сблизились до уровня давно знакомых хороших друзей. Есть такие мужчины, которые словно твои лучшие подруги. При этом с гендерной ориентацией у них, вероятно, все нормально, но иначе, чем друзей, ты их не воспринимаешь. Варза был один из таких мужчин в моей жизни. Сексуального подтекста — ноль. Уровень доверия — 100%. Однако казалось, что первое не устраивало его, а второе и вообще было зря. Не помню, в какой момент я поняла, что наши с ним ожидания от этой дружбы максимально разные. То ли когда он начал давать действиям другого какую-то негативную оценку, подогревая мои страхи и недовольство, вызванное накопившейся усталостью и бесконечными тревогами. То ли когда в ход пошла откровенная ложь. Или, может, когда в сердцах, в ноябре в Кременной, я сказала: «Уеду, а канал продам! Сил нет!» И Варза радостно ответил: «Конечно! Это лучшее решение, пусть поживут без тебя».

Могло ли решение оставить без поддержки тыла — в том числе материальной — боеспособное подразделение быть «лучшим»? И тогда я впервые включила режим наблюдения. Осторожного равноудаления от слишком тесной «дружбы».

— Кать, давай познакомим их с Мусей?

— Можем. Но мне кажется, затея не очень хорошая.

— Ну почему же? Она нам так предана, отряду, делу, нашей дружбе…

— Лена, я в это не очень верю. Слишком много в ней восторга и пафоса. Отдает уездным театром драмы.

Идея оказалась не просто не очень хорошей. Идея оказалась ужасной и привела к трагическим последствиям. Варзу с Мусей мы все-таки познакомили. Принесли их друг другу под елку на Новый год.

— Плохая идея, — Варза звучит очень испуганно, — я не хочу никаких отношений. Почти никаких… И она такая… не в моем вкусе вообще!

— Это же нефтегаз, дорогой! — В ход пошли запрещенные аргументы. — Мало ли что, а так хоть при валюте.

— Ну я не знаю…

Безнадежная влюбленность или природная жадность? Жадность победила. 2023 год доживал последние 6 часов. Мы сидим в маленьком селе почти на границе со старыми территориями России в гостеприимном доме родственников нашего Соловья. Я оставляю здесь машину на неделю и буду праздновать Новый год с моей фронтовой семьей. А после 4-го подъедет Катя и мы закончим эти каникулы вместе. Мы едим вкусный Галин борщ, гладим круглую кошку Глафиру, и надо успеть в Кременную до боя курантов. Выезжаем в ночь. Пока едем, я снова и снова прокручиваю в памяти этот год и думаю: как?

Как я оказалась на войне по абсолютно доброй воле?

Мои друзья из жизни «до» поделились на два лагеря. Одни считают меня кем-то вроде национального героя своих мещанских микромиров. Вторые уверены, что мой врач — психиатр.

Должен быть третий вариант. И он есть.

Я — жуткая трусиха.

Машина выезжает из Рубежного Впереди 5 километров и минимум три точки, куда прилетает рандомно и регулярно. Я покрепче сжимаю в руках Мелентия (плюшевого снеговика, которого мне подарила Галя, тетя нашего Соловья). Пару часов назад было весело, ясно, звездно и впереди — приключение. Въезжаем на заминированный мост. Как вдруг впереди из-за обломков леса поднимаются в воздух два снопа ярких красных искр.

— Ого, как красиво! — Я завороженно смотрю в небо.

— «Грады», — спокойно говорит Варза, — над нами пролетают к ним.

Я сползаю. Просто и молча сползаю под сиденье вместе с Мелентием.

С другой стороны, над лесом и кажется, что совсем рядом, рассыпается зеркальный сноп, только теперь искры — белые.

— А это уже не наши. И не «грады».

— А что?

— Кто бы знал. У них там всякого дерьма навалом.

Сердце пропускает удар, и я закрываю голову руками. Вокруг лес, ночь. Через 2 часа Новый год.

Любая внештатная ситуация парализует тело и разум. Меня нельзя выпускать никуда, где требуется хоть мало-мальская сосредоточенность в экстремальных условиях. Дайвинг? Мимо. Серфинг? Мимо. Может унести в океан, утопить, скормить акулам. Парашютный спорт, тарзанки — все, что дает хоть немного адреналина, мимо. О чем говорить — если мне не нравится вид лифта, я буду ходить пешком на 80-й этаж. Это невроз, и мы с ним лучше друзья с раннего детства. Дети гипертревожных матерей меня поймут. Бывают периоды просветления. В них я стала фрирайдером-горнолыжником, полюбила гонки на автомобилях и поборола аэрофобию вместе с лифтами. Научилась жить в доверии миру. И оказалась на войне. Поехала в Херсонскую область. Потом дальше. И однажды обнаружила себя там, где стволка работает по противнику из соседнего двора. Ну и противник в ответку метит в тот же двор. Иногда промахивается и попадает в наш.

Канонада не прекращается ни на секунду. К полуночи к ней уже адаптируешься полностью. Накрываем нехитрый стол с обязательной икрой — я вожу на фронт деликатесы, наплевав на мнение окружающих о стоимости полукилограмма черной икры. Красную дал наш Ангел Игорь. Многие из парней только тут попробовали икру впервые. А некоторые ели ее в последний раз. Поэтому для меня фраза «лучшее на фронт» — не пустой звук.

Ровно в 00.00 наши «грады» выпускают один за другим 40 пакетов по противнику со всех сторон. Салют удался. Мы чокаемся импровизированным «шампанским» — парни не пьют, сухой закон в отряде соблюдается строго. Едим салаты и икру, в духовке своего часа ждет утка. Не будь войны — обычный Новый год и даже салюты по звуку в Москве не отличить от артиллерийской канонады.

Приходят ребята. Я привезла подарки. Самые настоящие, как в детстве. Наш боец забирается на стул. Стул жалобно стонет под 120 килограммами живой массы.

— Итак, сейчас нам мальчик Сережа почитает стишок!

Я знаю точно наперед

Сегодня кто-нибудь умрет,

Я знаю где, я знаю как,

Я не гадалка — я маньяк!

«Грады» бахают. Салаты вкусные. Нам хорошо вместе. Второй год СВО подходит к концу. 2024-й начинается абсолютно сюрреалистично. Но это так и это не может быть иначе.

Катя приезжает 5 января. Собираемся с Варзой ее встречать. Выхожу из подъезда в Кременной. Еще не подъехал. Мне страшно находиться на открытом пространстве двора. Иррациональный абсолютно страх гонит меня под крышу, в мнимую безопасность закрытых пространств. Хотя я уже должна бы понять, что дом легко разбирается даже танковым снарядом. Ракетами — еще быстрее. А вот на улице шанс выжить есть. Пока я стою на пороге подъезда, подъезжает. Машет рукой — иди, мол, садись. Я делаю шаг из подъезда и застываю: во дворе, полном военных машин, на старенькой, еще советских времен детской площадке — два турника и пара качелей, на одной из них сидит мальчуган лет пяти. Он громко смеется и взлетает в небо. Рядом стоит его отец и раскачивает сынишку. В километре отсюда — первая позиция. И в соседнем дворе — работающая артиллерия. А на пороге подъезда стою я и боюсь проделать путь в 10 метров и еще секунд 30 подождать, пока машина тронется с места. Безвременье снова накрывает с головой. В этом мрачном январском дождливом дне картинка — смеющийся ребенок на стареньких качелях взмывает в небо, а где-то рядом отчетливо бухают «грады», кажется абсолютно сюрреалистичной. Жизнь снова прямо на моих глазах побеждает все. Войну, разруху, смерть. Не отводя глаз от отца с сыном, иду к машине. Медленно. Сажусь. Пропускаю мимо ушей какой-то вопрос. И всю дорогу я думаю об этих людях. Пытаюсь представить их жизни. Будущее. Но что-то важное все время ускользает.

Оставшиеся четыре дня мы просто ничего не делаем и полностью предаемся отдыху нормального человека.

Походы по «гостям», день тусуемся в Луганске. Приезжаем на автовокзал в «нашу» кафешку. Там нас уже ждет любимый Док. Без психиатра на войне как? Никак.

— Дооооок!!! — бежим обниматься.

— Ну как вы тут, девчонки?

— Отлично! А ты?

— Нормально. Я только в этих командировках и оживаю.

Док катается «за ленту» регулярно. Мирные, местные, военные… Люди, десять лет живущие в аду войны. Без психиатра как? Никак тут.

Вечером возвращаемся в Кременную. Идем в гости к соседям. Приезжает командир.

— Так, скоро у нас штурм. Идут все, кроме котов. Понятно?

— Мяу, — раздается из угла, где сидит Варза. Смеемся.

Каникулы подходят к концу. Нужно возвращаться — новая партия такой нужной парням гуманитарки сама себя не соберет. Тихо отмечаем Рождество в узком кругу.

— Что я еще могу для тебя сделать? — Ему, как и мне, тяжело расставаться. Хоть мы и не будем сидеть без дела ни одной секунды. Два года без отпуска дают о себе знать.

— Познакомь с новичками своими!

— Момент, — что-то пишет в телефоне, — будут через 15 минут.

Ровно через 10 в квартиру, ставшую сразу крошечной, как коробочка, вваливаются четыре огромных мужика в полном экипе.

— Командир, вызывал?

— Да. Раздевайтесь, будем есть борщ и оливье.

— Есть есть борщ и оливье!

— Знакомьтесь. Это Лена, моя девушка и админ нашего канала. А это…

— А это Катерина! — с восторгом протягивает один из бойцов. Катя испуганно вжимается в диван, вспоминая, где и когда на канале успела сцепиться и, возможно, даже забанить бывшего «музыканта». Мы смеемся. На столе появляется мой борщ и Варзин оливье. Сам Варза скрывается на кухне: у него телефонный роман с Мусей-Нефтегаз, голосовые сообщения на 50 минут каждое и рассеянный глупый взгляд человека, внезапно обнаружившего в себе романтические струны.

Все исчезает в мгновение ока. Парни благодарят, пьем чай. Смотрят на нас с любопытством: как же, дурочки на войну приперлись и сидят тут под обстрелами, как под грибным дождем. Расходиться никому не хочется, но надо: утром придет машина. Пора домой.

Ночью дождь перешел в мощный снегопад и с +8 похолодало до — 10. Машину носит по обледенелой дороге на лысой резине. У Тихого это первая зима за рулем. Где-то совсем рядом с гулким звуком в землю впивается снаряд. Уставшая земля привычно вздрагивает. Мелентий уже порядочно промят, но пока терпит.

Впереди понтонная переправа с крутым спуском. Машину несет прямиком в «Урал», который никак не разъедется с шестеркой. У Тихого дрожат руки и ходят желваки на скулах.

— Ты молодец, вообще молодец, все в порядке! — подбадриваем как можем с заднего сиденья.

Удается затормозить в метре от махины ровно в середине понтона. Не успеваем выдохнуть, как в зад старенькой «Ниве-Шевроле» с глухим звуком влетает «Патриот». Стекло ссыпается нам с Катей за шиворот пуховиков. Выскакиваем из машины как раз вовремя, чтобы увидеть, как в нашу кучу-малу с горы летит еще один «Урал». Я хватаю Катю за руку и готовлюсь прыгать в реку. Но в реку прыгает «Урал», чудом цепляясь задними колесами за понтон, передними повисает над краем моста. Не обгони его «Патриот» перед переправой, мы бы все стали просто переводной картинкой. Мы не успеваем толком испугаться.

Заезжаем в Северодонецк. Покупаем скотч, парни делают импровизированное стекло — снег пока не собирается заканчиваться. Связи нет никакой, она появится ближе к «штанам». Так эротично называют пост на выезде.

— Не звони командиру.

— В смысле?! Мы на лысой резине за 170 километров просто не доедем! — И я набираю номер.

Через полтора часа приезжает Джексон на полноприводной «эльке» с подготовленной для любых экстримов резиной. Дорога — каток. Но держится он уверенно. К половине пятого вместо двух дня приезжаем к Соловьям. Ляля по-немецки увесиста и плевать хотела на любую непогоду. Мотор сыто урчит, финская липучка уверенно держит дорогу. Решаем выходить через ближайшую границу в Ровеньках. Как вдруг впереди едущая «элька» сворачивает с главной дороги.

— Дорога на границу не может быть не главной! — звоню я Варзе.

— Но навигатор показывает именно так. Поехали, а то заблудимся.

И мы гордо врываемся на танкодром под Белолуцком.

Вместо 7 километров ровной, хоть и скользкой дороги с хорошим асфальтом под коркой наледи нас встречают 15 километров ада.

Изрытая тяжелой бронетехникой земля за ночь превратилась в ледяные Гималаи. Моя щегольская белая немецкая машинка, как котик на мягких лапках, переваливает, едва не цепляясь пузом за край гребней, когда-то бывших дорогой. Посреди моста огромная яма. Начинаю объезжать — машину сносит в реку. Перил у моста нет. Страх тяжелыми змеиными кольцами сворачивается вокруг сердца и обвивает позвоночник. Мост кое-как форсирован. Но тут же я вижу, как идущая впереди машина виляет задом и чуть не разворачивается на подъеме. Выбираю другую траекторию, но за голый лед липучка отказывается цепляться наотрез, и машину боком несет в поле прямо на стоящих там пацанов в камуфляже. Я ору. Катька выбегает из машины и бежит к ним.

— Вы КТО? И что вы ЗДЕСЬ делаете? — Парни в шоке.

Я продолжаю рыдать и голосить. Катя объясняет ситуацию, одновременно умудряясь заткнуть меня. На этой дороге в ад она однозначно верит в меня больше, чем я сама, и ее вера спасает нас. Парни буквально на руках, как ангелы, выносят нас из поля на дорогу. Дорога становится еще хуже, хотя кажется, что это уже невозможно. Встречные «Уралы» съезжают с ледяных гор по направлению к нам, шатаясь и заваливаясь, и я понимаю, что жизнь, которую я так люблю, здесь и сейчас висит на волоске и решает, продолжаться или ну его, это безумное тело. Поднимаемся в гору. Навстречу вылетает явно потерявший управление «Урал». Успеваю увидеть лицо мальчишки-водителя белее снега прежде, чем понять — столкновение неизбежно, мне не вырулить, Ляля категорически отказывается держать дорогу на подъеме. Из глаз слезы. В чувство приводит дикий Катин крик.

— ЛЕНА!!! ТЫ ЛУЧШИЙ ВОДИТЕЛЬ НА ЭТОЙ ДОРОГЕ!

И я жму на газ — до упора. С «Уралом» разъезжаемся в считаных сантиметрах. Сердце дает двести ударов в минуту. Давление на пределе. Нервы — тоже.

Мы все-таки выехали тогда. Толком не попрощавшись, сую Варзе купюру. На бензин. На улице темно. Все вокруг засыпано снегом. Мы одни в зеленом коридоре. Паспорта, досмотр машины. Паспорта у нас забирают и предлагают пройти с сотрудником. Паника тугими кольцами сжимает грудь: казалось бы, ситуация обычная, недавно Белгород жестко бомбили, а тут какие-то гламурюхи на немецкой машине бог знает откуда взялись. Вдруг ДРГ вышли на новый уровень маскировки? Но этот день начался и продолжается на пике стресса, и в кабинет я захожу на ватных ногах. Допрос у сотрудников ФСБ на белгородской границе стал логичным завершением путешествия длиной в 10 часов там, где дорога занимает от силы 2,5. Вопросы простые, без подвоха. Кто такие. Откуда. Зачем. Как. Скрывать нам нечего. Выходим. Чемоданы просят открыть.

— Счастливого пути.

— Спасибо.

По российским заледенелым местами дорогам Ляля летит бодро. У меня трясутся руки и мутно в глазах. Катя дает мне визин. Мы выезжаем на платный участок М4. Хочется выйти на дорогу и целовать этот благословенный чистый асфальт.

Воронеж, белые простыни любимого отеля, борщ и просекко в номер. Мой ПТСР меня еще догонит. А пока мы празднуем Жизнь. Две девчонки в гламурной немецкой машине, совершившие экскурсию в предбанник пекла. Страх отступает. Но он вернется в следующий раз. Прилетом. Близким выходом. Дорогой. Чем угодно. Он напомнит мне, что никакая я не отважная Ловец, никакой не пример для подражания и даже не смогу стать военкором.

Он напомнит мне, что я самая обычная трусиха.

Просто, мама, болеющие войной побеждают страх ради жизни.

Предательство

В Москве я впервые сталкиваюсь с таким явлением в себе, как ПТСР. То, с чем не справились стволки и минометы, удалось дороге из Кременной в Старобельск и танкодрому близ белгородской границы. Сплю плохо. Все время снится война. И срочно нужно найти миллион поводов себя пожалеть. Из этого состояния легко рушатся самые прочные связи, и мы ссоримся с Варзой. Я высказываю все, что накопилось. Про деньги, про вранье Аиду. Про то, что какие-то вещи — уже перегиб и, будь ты хоть миллион раз хорошим ротным, стать хорошим другом — это про другое. Пишу и думаю, что сама я в эти момент друг — говно. Никакой я друг. Мой ПТСР орет так, что все остальные душевные качества — доброта, любовь, эмпатия, все, что делает людей человеками, — в немоте. Мне плохо. И я использую самый тупой способ выйти из состояния «у меня невыносимо болит»: принести эту боль другому. Командиру нельзя. И я несу тому, кто поблизости.

Через пару дней остываю и иду с покаянной. Но прощать меня и понимать никто не собирается. На примирение с другом, с которым нас связывают тысячи километров фронтовых дорог, десятки литров борща, тонны гуманитарки и даже сложная операция, во время которой Варза сидел в коридоре клиники и переживал так, как будто это его челюсть разбирают на фракции, брошены все силы. Однако их оказывается недостаточно. И мы превращаемся в чужих людей.

Боль не уходит. У меня есть закрытый чат, админский. Всегда был. Для самых близких, для старожилов нашего канала. Там мы делимся тем, чем, возможно, никогда бы не поделились даже с собственным психоаналитиком. И нас отпускает. А после собираемся и снова идем помогать. Даже тем, на кого еще недавно крошили батон. Потому что даже посылать нужно уметь с любовью.

Неважно, как люблю тебя, когда я тебя люблю. Важно — как я люблю тебя, когда я тебя ненавижу. Конечно же, в чате в разное время были «Хабаровск», «Полковая». И «Муся-Нефтегаз». Самая «преданная» нашему делу. Так много говорившая о любви. Говорят, именно она принесла в качестве приданого в новую ячейку общества все мои секреты, скрины из закрытого чата, предварительно выборочно почистив свои собственные нелицеприятные высказывания. Или то была «Полковая»? Или был кто-то еще? На самом деле неважно.

Варзе и Аиду показали все. Случайные слова из чата оказались оружием и… валютой. Дружба и верность — странные истории. Они заканчиваются у некоторых ровно в тот момент, когда на горизонте маячит сиюминутная выгода.

Недавно я слушала Татьяну Черниговскую, которая на вопрос «Является ли верность признаком более высокого уровня сознания?» без запинки и паузы ответила утвердительно. Да, является. Более того, на верность — не жертвенную, но осознанную, как выбор и душой, и сердцем, и умом, действительно способны лишь очень высокоорганизованные личности.

Те самые человеки, которых я так люблю вслед за Тем, кто был их самым первым ловцом.

Верность — это та самая ВЕРА. Слепая абсолютная убежденность в своем знании.

Секретный ингредиент счастья и творчества. Верность своим убеждениям. Своему пути. Своему выбору. Верность человеку, людям, флагу и присяге является лишь следствием. Осознанные люди делают выбор, проанализировав за и против, оценив последствия и решив, что это им подходит. Опираясь не столько на игру нейронных связей, сколько на внутренний отклик «Хочу! Мне нравится!».

Верный Пути, себе и выбору способен на верность человеку. Ближнему своему, которого как самого себя. Soulmate, другу, родителю, учителю.

Война, казалось бы, обострила понимание этого процесса, но он был бы неочевиден без антагониста. Пышным цветом расцвело и обратное явление.

Одноразовые люди массово вышли на манеж.

Под влиянием момента и сиюминутной выгоды забываются семьи, предаются узы крови и дружбы.

Те, кто еще вчера бил себя кулаком в грудь и кричал о высоком значении чувств и нерушимости связей, уверяя, что именно на них ты можешь рассчитывать в любое время, сегодня отползли в кусты со словами: «Нет, ну кто же мог предположить, что оно так все повернется?»

Можно ли осудить предавшего? Я не стану. Ибо «…да не судимы будете». Несовершенный в познании себя охотно пленяется иллюзией лучшего. Идет на поводу у чужого мнения. И максимально внушаем.

У меня, например, свои демоны. И один из них — злой несдержанный язык в моменты острых душевных провалов. Он говорит то, что ранит больнее кинжалов. Правда о себе — это та ноша, которая достается лишь носителям развитого сознания.

И когда я думаю, что огребла за свои слова, — вероятно, именно в этот самый момент Бог просто решает, что человеку пришло время стать по отношению к другому тварью, чтобы тот смог отпустить его из своей жизни.

Это физика бытия. На кривой козе ее не объедешь.

Я заболела тогда. Сильно и ураганно. Просто легла однажды с сильной ломотой — и пролежала 5 дней. Вставая только попить и пописать. Температура шкалила под 40. Кота приходили кормить соседи. Я хотела только одного — не быть. И чтобы этого бешеного разочарования в близких людях тоже никогда не было.

А потом позвонила Катя.

— Я еду. Чтобы не смела тут вот это все.

— Кать, как она могла? Уехать в Луганск, зная, что так много нужно передать всего, и не сказать? Ехать мимо… зная, что эти РЭБы не с кем пока отправить? Так они же на машины ротации! Ее же жених за рулем! Я бы в руках понесла!

— Никак. Это тебе надо их спасать. А ей срочно надо замуж. Атаракс, редуксин, 40 лет. Паровоз ту-ту!

— Но как же все эти слова? Про любовь, преданность? Она же меня чуть ли не в квартиру свою жить звала!

— Лена, человек получил от тебя то, за чем пришел. Мужика. Добыла сыну папу из знаменитой группы. И плевать на всё. Это их истории. Оставь им. И просто наблюдай за развитием.

— Не хочу.

— Соберись. Я приеду в среду.

Удивительно, но в среду я встала утром как новая. Отпустило. Дороги разошлись. Одни пошли обратно в задницу, а мы, кряхтя и упираясь, двинули дальше. К свету. Попутно разговаривая со всеми своими демонами. По преданию, 2023 года назад или около того Иуда покончил с собой, предварительно предав Христа за 30 сребреников. Аллегории Нового Завета поражают своей простотой и надежностью реализации: предав что-то настоящее, глубокое, пойдя на компромиссы ради выгоды, в людях действительно происходит суицид. Умирают человеки, оставляя телесную оболочку во власти внутреннего зверя. Вибрации на низких частотах. Жизнь в обмороке. Две первичные благороднейшие истины Будды. Следствие прелюбодеяния (это не про чужих жен и мужей, это про деяние против любви, против себя, предательство любви к себе истинному — единственное предательство, которое вообще может совершить человек) — смерть личности, сотворенной по образу. Покаяние — великая вещь. Начинается с правды самому себе о себе.

Иуда не предавал Христа. Иуда предал любовь. Себя. Душу свою.

А пустому телу не нужна жизнь.

В марте я снова поехала в Кременную.

8 марта в Изварино встретили Лангепас и Джексон. С цветами. Расцеловались.

— В Луганске нас будет ждать Ярик.

— Ху из Ярик?

— Майор. Мой друг.

Ярик приехал с цветами и двумя тортиками. Мобилизованный из Пензы. Познакомились и подружились мы абсолютно случайно: он купил нашу худи с мерчем, а я вызвалась ее лично доставить. Так и дружим с тех пор. Вожу ему теперь крепкие редкие пуэры и габа чаи.

— Это тебе и парням. Очень вкусные.

— Спасибо, солнышко!

— Такие у тебя глаза, конечно.

— Какие?

— Нереальные. Никогда таких красивых и неземных не видел.

В Рубежном прошу остановить машину. Среди руин домов, разбитых авиацией, розовая уцелевшая церковь. А дальше поле. В нем — тонкая молодая березка, уже покрытая почками. Бог есть любовь, любовь есть жизнь. Что любит, то еще не умерло. И здесь, на войне, как ни в одном другом месте, времени и условиях, торжество жизни над смертью так очевидно и понятно, словно эта парадигма внушалась нам с пеленок. Оттуда остались фотографии. Я просто села на землю по-турецки и о чем-то задумалась. А на фото появился золотой солнечный луч. Даже если он — оптический обман — выглядит завораживающе. С березкой тоже обнялась. Рядом — пустые оружейные ящики и осколки снарядов. А она стоит и готовится снова ожить этой весной.

В Кременной первое, что вижу, войдя в квартиру, — огромный букет роз.

— С праздником, радость моя!

Розы на фронте. Есть от чего сойти с ума.

На следующий день с Белым, новым снайпером, собрались на полигон. Незадолго до моего приезда во двор нашего дома прилетели 20 снарядов. Били «градами». На месте качелей, на которой зимой качался мальчуган под присмотром папы, — воронка. Я закрываю глаза и не хочу пока даже думать о том, что увидела. Говорят, никто не пострадал. Но бабушек напугали. Если этих кременских бабушек вообще еще можно чем-то напугать.

Солнце уже по-весеннему теплое на юге. Но ветер — ледяной. Приехали на полигон, приготовились работать. Два часа разряжаем АК. И я впервые встречаюсь с ней. Моей любовью. СВ — ее величество Снайперская Винтовка.

— Ты прирожденный снайпер.

— Шутишь?

— Нет. Ты перед выстрелом как будто «исчезаешь». Сливаешься с ландшафтом. Это — дар.

— А мне просто нравится.

С Белым мы познакомились зимой. Из тех самых первых «Вагнеров». Молодой красивый мужик с кошачьей улыбкой и такой же грацией. Снайпер очень высокого класса. Как и все, с кем мне повезло сблизиться. Два дня проведем с ним на полигоне. Он расскажет о себе. Сирота. Умница. Редкой силы воли мужик. И я приму одно решение.

«Ты еще тут?» — пишу ему вечером накануне отъезда. Командир ушел в ночь на БЗ, которое затянулось. И вместо 12 дня вышел в 11 вечера. За это время я успела придумать себе все, что только можно относительно своей ценности в его системе координат. И заодно вспомнить, как когда-то зимой… там, на берегу Азова, один человек не отходил от меня ни на шаг. Потому что это была война. А на ней не бывает ни потом, ни завтра. Не на войне тоже, но думается об этом проще.

«Тут».

«Зайди, пожалуйста».

У меня с собой спортивные часы. Их отдала мне мама другого Вадима, которого уже нет. Сокола. Так сплелось все в моей жизни.

Однажды все это уже было. И даже не однажды.

— Я когда в N-ске жил…

— Что ты там делал?

— Жил. В интернате.

Мы на какое-то время замолкаем.

Я думаю о том, сколько раз за последние годы я слышала от тех, кто подбирался к самому сердцу через слои брони и недоверия эти слова.

«…я сирота, бабушка воспитывала с 4 лет…»

«…я до пяти лет жил в детском доме…»

«…нас с сестрой в разные интернаты отдали…»

«…повезло — они приехали, а я чистенький такой, стою и яблоко стесняюсь откусить, тут же взяли…»

Калейдоскоп лиц. Женских нет совсем. Девочек-сирот, девочек трудной судьбы в мою жизнь не заносит. Во всяком случае, не подносит близко. В мире все должно быть равновесно — тому, у кого был избыток, кто взял с горкой, Он посылает тех, кто заслужил абсолютную любовь и полное принятие, и к черту все социальные роли. Ты или готов быть для человека всем — по ситуации, или не болтай попусту о серьезных вещах.

Бог странным образом наполняет мой мир — единственного ребенка из более чем благополучной семьи — теми, кого мне в ней так не хватало в детстве. Мечты о старших братьях, близких по духу сестрах, о добром дедушке живут где-то в самых тайных уголках моего бессознательного. Мечты о той любви, которая позволила моим родителям прожить вместе почти полвека. Мечты о том, чтобы и меня так любили, как папа — маму. Со всеми моими трещинами, помрачениями и странностями. С отсутствием иногда связи между мозгом и языком. С моей привычкой делиться иногда не с теми и не тем. От этого еще никто никогда не умер. А от последствий непринятия мне кажется, что умираю я.

Мы пьем странный кофе на заправке где-то на полуострове. Серя говорит, что мы как близнецы — очень похожи. Я думаю. Мысли как толстые тяжелые хомяки — лениво катаются по нейронным связям, кофе горячий, крымская ночь пахнет близким морем.

— Такую шоколадку? С лимоном только одна была.

— Ага. Хочешь?

— Нет.

Разворачиваю.

— Дай дольку. — И через секунду: — О, вкусная!

— Я же говорила. Бери еще.

— Давай побольше на следующей заправке купим. Дорога длинная. Ты не замерзла? Есть хочешь? «Ноль» надо до комендантского пройти.

В любимом монастыре запах ладана смешивается с духами прихожанок. Подхожу к батюшке Серафиму. Здороваюсь и по привычке закрываю глаза.

…теплый вечер, мы сидим с самым добрым, самым любимым дедушкой во Вселенной на лавочке около старого деревенского дома. Дедушка с лицом Серафима Саровского гладит меня по голове.

— Рассказывай, что глаза на мокром месте?

— Дедушка, мне так больно… так это больно — когда по словам, а не по делам… Что мне делать?

— Ну-ну! Поплачь, маленькая, поплачь. И ступай. Ступай, все уладится. Любить — принять человека любым… Просто смотри и думай…

Слезы текут по щекам, падая на каменный пол храм. Это единственный храм, куда я хожу. К дедушке. Который меня любит — любой.

Иногда мне удается поймать это. Не ассоциируемое ни с кем и ни с чем, кроме вдоха и выдоха, взгляда в никуда и полнейшей остановкой мыслительного процесса. Это — любовь без предмета. Любовь как состояние. Как то, что удерживает тебя на планете. Любовь, которая не хочет никем и ничем обладать. И просто радуется, что мир так прекрасен.

Удержать себя в этом состоянии — высшее благо. Но пока мне достаточно просто его запомнить. Чтобы в самые темные ночи души воскресить в памяти запах трав и цветов, прохладу от реки, колокольный перезвон и ледяную воду в колодце, слегка тревожный взгляд из-под опухших от усталости век и вкус свежего манго в пиале с чаем. И демоны ненасытной жажды обладания отступают. Любовь — это дать свободу. Все остальное просто собственные страхи.

Мы и совершенны, и нет. Но если мы вместе, то принятие и понимание убивают гордыню и перфекционизм.

Или это не любовь.

Ибо она одна победит все.

И когда-то потом я начну называть новых наших подопечных парней, которые будут подбираться к самому сердцу, «любимые сиротки». Хотя сирот среди них почти и не окажется. А пока я жду Белого. У меня для него подарок. От человека, с которым они похожи — оба осиротели. И по какому-то странному стечению обстоятельств он ровесник Сокола и они — тезки.

Заходит. Я, пытаясь смахнуть остатки слез с безнадежно зареванного лица, протягиваю ему коробку с часами.

— Вот. Это от Ирочки. Нашего Ангела. Ее сын погиб в Белогоровке ровно год назад…

Он крепко-крепко меня обнимает. И на какую-то долю секунды мне снова становится хорошо и спокойно. Но это быстро проходит.

В ту ночь мы с Аидом поссорились впервые и всерьез. Слова, о которых я потом пожалею, которым не место на войне, которые не говорят любимым, острые и безжалостные в своей ничем не прикрытой наготе моей личной правды, будут резать, впиваться и убивать. Ни одно из них я не хочу взять назад. Но в каждом — раскаиваюсь. И наступит апрель, не принеся ничего, кроме очередного витка осознания, что все есть последствия выбора. И эти «здесь и сейчас» я создала еще в далеком 2019 году. Когда позволила другому человеку все за себя решить. И в моей жизни воцарится ее величество Пустота.

Она наваливается всегда неожиданно и в один момент. Хотя потом понимаешь — предпосылки были. Несказанное, невыполненное, подавленное. Перманентный страх, бесконечные слезы. Пропущенные звонки. Потеря кратковременной памяти. Отмененные встречи. Отсутствие физических сил делать простые вещи. Тебе говорят: что твои эмоции на фоне всего, что происходит? Забывая, что лично ты происходящее вовсе не заказывала.

— Привет, вы где? Мы договаривались на 12.00…

— Еду, в пробке.

Вскакиваешь с кровати. Наступаешь в чашку с запахом пустырника. Какой сегодня день? Год? Война уже закончилась? Нет? А жизнь как будто уже да. Вместе с отпущенными на войну силами. С кем та встреча? Какой повод?

В социальных сетях у «родных и близких» — дорогие рестораны, магазины, широкие улицы, цветы в палисадниках, путешествия с детьми. Яркие улыбки, сияющие лица. В их мире нет войны совсем. В сторис «близких друзей» и «поклонниц таланта» — сплетение частей тел, выпученные губы, груди, просекко, сингл молт и яркие дубайские картинки. Война там всего лишь уродливая декорация, подчеркивающая красоту актеров.

В моих — молчаливые крики о помощи. Но до конечных адресатов они не доходят. Плохой интернет.

Энергия — тонкая материя. Она имеет свойство заканчиваться. Деньги — ее эквивалент в материальном мире. Есть энергия — есть деньги. Нет — достаем лапу. Ну или кому что больше нравится.

Оплачиваю с Юристом очень нужные штуки. Из мелочей по 2300 и 8600 набегает 200К. Еще 100 надо отдать за то, без чего все это не будет работать. Еще пять позиций в списке не закрыты. Но у тебя просто нет сил даже скопировать этот список.

— Кать, денег на отрядной карте больше нет. И у меня нет сил. Пустота… полный вакуум.

— Можешь меня забанить. Но я завтра объявлю сбор.

— Не поможет. Не дадут. Это все так тесно сплетено… Мне страшно… Я ничего не могу сделать, даже резервы — уже все. Пус-то-та.

— Бля, Лена! Можешь забанить. Все равно сделаю. Потом рыдать будешь, сейчас надо добыть денег!

Звонит Док.

— Сколько страниц ты написала?

— 20.

— Мало. Я тебе сколько сказал?

— И это сейчас подвиг.

— Если не можешь ты — не может никто. Жопу в горсть!

С момента начала Пути не изменилось абсолютно ничего, кроме тебя. Ты меняешься кардинально и необратимо. Броня покрывает душу, но в стыки все равно прилетает.

— Зачем на канале Снайпера ее стрим? Пусть он говорит!

— Я бы никогда под рассказ о личном не собирала деньги на своего мужчину. Как недостойно!

— Сразу видно, неустроенная у Админа личная жизнь и с друзьями проблемы.

— Что вы тут всякую рефлексию о сумках пишете? Парни воюют, кому там интересно, что вы продавали и покупали!

— Тут скрины из твоего закрытого чата вынесли твои бывшие подружки.

Все переписки реальны. Все комментарии задокументированы. Это лишь малая часть только за пару месяцев.

— Лен, ты же знаешь, мы — со стороны невесты! — Старожилы чата, ставшие за два года ближе самых близких, понимают все мои состояния, как никто другой. — Мы порвем за тебя.

— Котик, ты просто устала, очень устала. Потому что на самом деле ничего не изменилось. Просто ты зашла в тупик. Даешь, но не получаешь.

И я вдруг понимаю, что в основе пустоты лежит усталость. Всегда.

Я собралась тогда. Жопу в горсть. И мы собрали почти полмиллиона на одних только «соточках». Стало чуть легче дышать. Не изменилось (в очередной раз) ничего, кроме меня самой. Взявши гуж…

Я вдруг по-другому посмотрела на женщин на этой войне.

В самом начале мне казалось, что нет никакой другой более священной цели, чем служение идее — сохранить жизнь тому, кто тебе дорог. Путем всепринятия, всепрощения и всепонимания. Но оказалось, что иногда в это уравнение приходится включить неправильный показатель — свою собственную жизнь. А кто позаботится о нас, пока мы заботимся о них? И мне захотелось написать главу для героинь.

Для тех, кто больше отмеренного им ресурсами срока, за его пределами, там, за гранью любых человеческих возможностей, способны собрать жопу в горсть. И делать. Потому что в основе действия лежит Любовь. И никакой выгоды, кроме очевидной — сохранить жизнь тому, кто дорог. Сохранить, не думая, что будет после. Все, что я делаю, в итоге я делаю не только для него, не для них. Я делаю для себя. Просто потому, что не могу иначе. И именно это делание приносит максимальное удовольствие от жизни. Делай не то, что должен. Делай то, что любишь, и ни единого дня своей жизни ты не захочешь обменять на другую судьбу.

Наш путь — это марафон с элементами спринтерского забега. Нам не дадут медалей, не выпишут орден. Наши имена умрут вместе с нами, так и не став частью истории. Которой без нас бы не было. Но только мы одни будем это знать. Возможно, мы даже не все доживем до финала текущей драмы в наших нынешних состояниях и статусах: Бог — большой шутник. Но — Amat Victoria curam. Поэтому жопу в горсть.

Я дописала тогда главу. Проплакалась. Улыбнулась себе в пространство улыбкой счастливого ребенка, совершившего открытие, что мир — прекрасен. Вышла из «Азбуки» и в ручке двери машины обнаружила записку. «Спасибо за улыбку. +7926…»

Но это уже совсем другая история.

Мама, война не место для рефлексии. Она отсекает лишнее с изяществом хирурга-виртуоза.

Кременная, конец

В мае мы с Катей поехали в Кременную последний раз. Тогда мы еще не знали об этом. За это время у меня случилось большое горе — умер мой Фаська, мой любимый 15-летний кот, и я переехала. Боль умножилась. Но появилась свобода маневра. Больше не надо думать, с кем оставить кота и что будет с ним если. У не владеющего ничем и отнять нечего.

На границе встречают Бакс и Белый. Обнимаемся с Сенсеем. Летим в любимый город. Живем в этот раз в Рубежном — Кременную утюжат всеми видами снарядов и там решают, что так будет спокойнее.

У нас традиционно — полтонны гуманитарки. Ляля забита наглухо. Машину оставляем у тети нашего Соловья, пересаживаемся и почти засветло прибываем в Рубежное. Там — коты и наши парни. Фронт готовится праздновать День Победы над фашизмом. Фашизм не менее решительно и отчаянно настроен помешать. Канонада напоминает взлет реактивного самолета: звук непрерывный. Работают все орудия.

Вечером приезжает Аид. Обнять, поцеловать и снова уехать: идет наступление, он должен быть на КНП 24/7.

— Завтра приедете в Кременную. Пройдет 9 мая, потише будет. А утром на полигон вас свозят.

На полигоне светит яркое солнце. Разминка. И можно наконец-то по-взрослому посмотреть, как люди работают.

Подходит какой-то парень.

— Ребят, мы тут сейчас из ПТУРа будем стрелять. Вы бы отошли подальше, вдруг леска оборвется…

Я сигаю в кусты. Трусиха. Как будто кусты защитят от противотанкового снаряда! Катя достает телефон. Наши спутники спокойны и невозмутимы. Я в кустах жалобно попискиваю.

— Не визжать!

Катя наводит телефон на бригаду с «метисом». Даже если леска не рвется, мне кажется, что доли секунды ракета ПТУР летит в обратном направлении. Хотя мы от них далеко и все снаряды — учебные.

— …аааа мама!!! … [непечатное]…

— Ух, как классно!

У нас разные уровни проживания опасности. Я, однажды потеряв точки внутреннего баланса, лишь сейчас обретаю их снова. Она верит в контракт с вечностью.

Уезжаем с полигона в сумерках. Золотой час. Цикады. В вечерних лучах заходящего солнца становятся невидимы глазу изрытая земля, россыпи гильз и огромное количество тубусов от ПТУРов и «шмелей». Поле снова превращается в часть природы, часть мира. Жизнь побеждает, даже если это всего лишь мираж.

По дороге домой нам навстречу из леса выходит девушка. Красиво причесана, накрашена, стильно одета. Голубые джинсы, белые кроссовки почти не запылились. Не глядя на нас, идет и кажется, даже что-то напевает под нос. Поравнялись, улыбается и идет дальше.

Сюрреализм набирает обороты.

Вечером едем в Кременную. Тише не стало. Но зато стало уже все равно. Смотрим фильм, болтаем. Как вдруг совсем рядом со свистом один за другим врезаются в измученную землю два реактивных снаряда.

— А вот теперь пора! — со смехом говорит Аид. Это последнее, что я еще помню. Как раздается звон битого стекла и мы с Катей буквально падем друг на друга в узкий коридор хрущевки.

Картинка резко меняется, и вот уже мы сидим в темной кишке прихожей в полной темноте. Я рыдаю. Катька белая как мел, но спокойная. Только что взрывной волной от «химарей» вынесло пенофлекс. Окна выбило уже давно. Мои зубы отбивают дробь. Умирать не страшно. Умирать не хочется. Так много жизней завязано на мою одну. Но в этот момент я вспоминаю всех, на чью жизнь было завязано еще больше, и это не помешало «градам» и осколкам сделать свое дело.

— Кажется, у меня ПТСР, — накануне этой поездки я звонила Грину, — я разрушаю все, к чему прикасаюсь. Я разрушаю то, что люблю наравне с жизнью.

— Лен, ну человек, который едет в город с этим названием, уже ненормальный априори. Ты что, это все больше собственной жизни любишь?

— Не больше. Но так же. Как самого себя.

— Ну или так.

— Ты любил так хоть кого-то?

— Дурко твоя фамилия…

Или любить того, кто никогда… никогда-никогдашечки. И знать, что нет шансов. Потому что нет. Тогда абсолютно все равно, куда ехать.

Командир спокоен. Читает что-то в телефоне. Улыбается, глядя на мою панику, не успокаивает. Решает вопросы. Для него это — просто еще один обычный день на войне.

— Так, девушки. Будем вас эвакуировать, ракетная атака идет на Кременную.

Снова собираем вещи, разложенные на два дня. В полной темноте. Стук в двери раздается неожиданно и, кажется, почти сразу после слов Командира. Хотя на самом деле прошла вечность, вместившаяся в минут 10.

Гонка по пустынному городу под обстрелом — отдельный вид экстремального спорта. Я почти не дышу, но уже не боюсь. Влетаем в Рубежное. Стальная, плотно сжавшая сердце и горло рука потихоньку разжимается. Парни уезжают.

На страну 404 спустилась ночь. Небо расстилает плотно сотканный из звезд ковер. Нахожу Большую Медведицу.

— Пап? Ты тут?

Медведица подмигивает.

Тут.

— Пап, мне страшно. За него, за себя. За нас. Чужие языки хуже «химарей», пап…

Медведица на секунду зажмуривается. И вспыхивает.

На город N спускается покой и умиротворение. Я захожу в дом. Ложусь и засыпаю под звуки выходов и прилетов.

Папа рядом.

Командир на КНП.

И где-то дома, в далекой Москве, по дороге летит со скоростью 200 км/ч черная БМВ, за рулем которой сидит тот, кому я написала, сидя в темном коридоре под реактивным обстрелом: «Нас кроют „химарями“. Я должна была сказать тебе это очень давно… мне без тебя все скучно. Мне без тебя неинтересно жить эту и любую другую жизнь вот уже много лет. Любить — это не только делать свой выбор, но и позволить выбрать другому…» СМС еще не дошла. Он прочитает ее завтра, уже отредактированную, почиканную до приличной формы, и напишет: «Где ты?! Дурко ты моя…»

И мы справимся однажды.

Любовь снова победит.

Я вернусь в Москву и уеду в Питер. За эти три дня наш отряд передислоцируется в Белгород. И Аид скажет: «Я должен побыть один. Что-то для себя решить. Мне нужно время. Слишком много мне рассказали и показали…»

Скрины нашего закрытого чата на 20 самых близких, самых проверенных временем друзей — абсолютно безобидные для эмоционально взрослого человека, но похожие на катастрофу в мире невзрослеющих детей — продолжат утекать из чата. Что не найдут в чате — подделают. И тот, для кого я два года была самым преданным адвокатом, станет моим прокурором и судьей. Боль будет такой силы, что все прочие на ее фоне потускнеют. Но однажды я вдруг поняла: болит не потеря любви. Болит то место, где вот-вот случится разрыв с балластом, мешающим подняться над своими эмоциями и реакциями, чтобы увидеть что-то большее, чем есть сейчас. Чтобы разглядеть главное. И эту боль просто надо принять.

Переход на новый уровень очень легко опознать. Тебе просто будет предложено снова прожить тот сценарий, который когда-то чуть не убил.

Мы повзрослеем на этой войне, мама. Или останемся навсегда травой.

Питер

Собрались с девчонками, админами любимыми, моей Dream Team — Ксенией и Катей — в Питер «подышать» на три дня. Поездка «за ленту» в мае была тяжелая — ощущение конца какого-то огромного этапа в жизни не покидало и требовало новых сил перед рывком на новый уровень. Переключение картинки, однако же, было таким резким, что я не сразу пришла в себя после того Питера. В голове короткие каникулы зафиксировались какими-то случайными кадрами на ускоренной перемотке.

Вот мужик в женской шляпе юродствует на берегу залива: «Ань, сними меня, как будто я на Гавайях!» В прибрежных ресторанах курортной зоны орет музыка, все столы в субботу забронированы до вечера воскресенья. В песке возятся дети. Море спокойное, как тибетский лама, горизонт безусловно красив. Где-то там застыл похожий на мираж город, жизнь в котором за последние два года визуально не претерпела никаких изменений. Он по-прежнему претендует на звание культурной столицы («Столица культурная, а люди — нет», — шутит Катя). Добавилось только европейской вседозволенности: по улицам спокойно разгуливают носители новых свобод, когда ты не знаешь, собака ты или табуретка.

С самого первого дня в этот раз меня что-то царапает. Что-то бьет в глаза, вызывая острый дискомфорт. Примерно к концу второго дня я понимаю, что в этом городе абсолютно ничего не напоминает о том, что где-то в 1000 километров от идет самая настоящая война. Даже щиты с призывом «присоединиться к СВОим» стыдливо спрятаны в придорожные посадки. Я видела всего два, а ходим мы много. Ни одной наклейки с символикой ZOV. Парней в форме — и тех нет. Лишь в метро к нашему разговору аккуратно прислушивается молодой мужчина с очень определенным взглядом и эспандером в руке. В госпиталях я насмотрелась на эти эспандеры. И на эти глаза. Улыбается, услышав знакомые слова. Он в гражданском. В Москве на нем бы были камуфляжные штаны.

Изнутри поднимается что-то очень огромное, злое, яростное. Оно заполняет все свободное пространство в теле, и рождается очень сложный набор эмоций. В нем моя личная философия, гласящая, что в жизни каждого человека есть свое время для горя и свое — для радости, смешивается с картинками из файлов памяти.

Вот «Уралы» стоят на раздолбанной заправке в городе, который почти сровняли с землей. В них разномастные разновозрастные парни, пехота. Глаза — беда, а не глаза. Столько в них от отчаяния до надежды.

Вот машина въезжает на мост.

— Он заминирован, тонн 5 в тротиловом эквиваленте, — походя комментирует наш водитель. — Если гакнет, пару городов в труху сметет. — Через месяц в мосту появляется новая дыра. А потом какое-то время каждую неделю — новый остов сожженной дроном машины.

Вот — странный реактивный гул переходит в свист, и раньше, чем раздается звук взрыва, из окон прямо на нас вылетает пенофлекс. И тут же снова гул и снова свист.

Вот наши ребята уходят в ночное, автоматы гулко бьются о броню. В доме становится тихо и повисает ноющее ожидание.

Вот молодой командир снимает боевую рубаху. К уже знакомым шрамам добавилась россыпь новых. Ночью он вдруг начнет тяжело дышать и метаться во сне, а я буду обнимать его, баюкать и тихо шептать на ухо, что все хорошо, я рядом, что-то петь из далекого детства, пока дыхание снова не станет ровным. В эту минуту и еще несколько часов нам ничего не угрожает.

Вот госпиталь, наш золотой мальчик с почти оторванной ногой.

— Мам, спасибо, что пришла.

Весь путь, который мы проходим. От «научился держать головку» до «сделал первые шаги».

Вот по улице идет парнишка на костылях. Ноги по колено нет. Скоро их будет много. Очень много.

Вот, вот, вот…

Вот люди, в жизни которых все еще нет войны, хотя ПВО уже работает над их головами.

Вот — целый город, внезапно как будто ослепший и оглохший.

А вот багги в витрине магазина на набережной. Я бы многое сейчас отдала, чтобы это багги ехал сейчас к парням «за ленту».

Чтобы каждый недособачка-полукомод осознал, что, если не будет наших, то и их исчезновение — всего лишь вопрос времени. И следующая мысль: дай Бог, чтобы этот пир во время чумы не увидели наши ребята. Чтобы не опустили стволы орудий, осознав, как близко с тылов подкралось то, против чего они воюют.

Пусть они видят нас. Чувствуют тепло наших рук и жар сердец. Пусть они знают, как сильно мы их любим.

Мы вместе на этой войне, мама. И после мы тоже будем вместе. Просто потому, что ни с кем другим быть не сможем.

Грин

Если у нас нет глубин, какие у нас могут быть высоты?

Карл Густав Юнг

После истории с «химарями» он стал приезжать так часто, как только позволял сумасшедший ритм и нечеловеческий график. Привычный за столько лет, позволяющий бежать от себя с приличной скоростью. Но ставший в конце концов помехой. Убежать от себя пока не удалось никому.

В храме на горе перезвон колоколов собирает православных к вечерней службе. Мы стоим, задрав головы, и молча слушаем, кожей ощущая, как высокочастотные звуки погружают в состояние редкого по нынешним временам релакса. Солнце застревает в золоте куполов, слепит даже через темные очки и пускает зайчиков по беленым стенам, которые еще помнят самого Савву.

— Пойдем?

— Пойдем.

Спускаемся к реке. У колодца мама с дочкой.

— Вот так, мое солнышко, умойся аккуратно, смотри, какая водичка ледяная!

Девочка смеется, радостно подставляя руки под струю колодезной воды из ведра. Молодая мама улыбается. Им весело и понятно друг с другом.

— Умылась? Пойдем в храм, началось уже… давай сама, вот так, аккуратнее.

Девочка неуверенно ставит тонкие ножки на широкие деревянные ступени крутого подъема, ухватившись обеими руками за перила. Аккуратно двигается вперед. Мама идет сзади, готовая в любую секунду подхватить свою незрячую дочь. Она верит в чудо. Они обе верят. И идут в храм.

Грин набирает ведро воды.

— Давай полью?

— Отойди подальше! Знаю я тебя… — умывается одной рукой.

Жарко. Беру кружку. Зачерпываю из ведра, делаю вид, что собираюсь слить в ладонь и одним взмахом выливаю воду ему за воротник футболки.

— Вот ты курва матка! — Грин хватает ведро и пытается окатить меня остатками воды. С хохотом убегаю, но струя все же прокатывается по правому борту.

Мы смеемся. Нам весело.

И стараемся не думать. Пока не думать ни о чем. Не вспоминать о свечках, поставленных нами, агностиками, верующими кто в единого Бога как в абсолют, кто в Говинду, полчаса назад на канон у креста с распятым на нем Христом. Когда я приезжаю в этот храм — ради его тишины, ради иконы батюшки Серафима, я сажусь на лавочку у входа и долго смотрю на крест. Мне кажется, я понимаю, почему заупокойный канон в православных храмах именно у креста. Любовь люди убили. А ее проповедника распяли. И теперь ходят в надежде обрести воскресение ее, потому что без — невыносимо. И от тоски убивают друг друга.

Без любви остаются только боль и пустота, выжигающие душу. И поэтому истинной любви не нужен объект. Не путать с привязанностью. Это другое.

Обратно едем молча. Я вспоминаю ту осень, когда для меня началась война. С той первой поездки в декабре. С того звонка. С любви. И думаю: потеряй я любовь, и все смыслы пропадут, и станет уже все равно, и свечи на канон будет ставить совершенно незачем, хоть я и не принадлежу ни к одной конфессии. Потеряй мы все любовь — и останутся только ненависть, мертвый холод и ад внутри головы, выжигающий дотла. Ибо любовь побеждает смерть. А ее побеждает только равнодушие.

— Картошки пожаришь?

— Конечно.

— И чай.

— Да. И чай.

Чай дарит дзен. Поют цикады и сверчки. Мы сидим на моей обожаемой террасе и слушаем соловьев.

— Я ловлю иногда себя на странной мысли: сидишь вечером в этой тишине и хочется как-то извращенно, чтобы что-то здесь напомнило тебе о реальности «там». ПВО бы, что ли, сработало…

— Ты чикане? И ты утверждаешь, что не втянулась?

— Я ничего не утверждаю. Понимаю, что это ненормальное желание. Но тут, понимаешь… как будто и нет ничего. Нет войны. А если ее нет, то и их нет, и нас нет.

— Лена, тебе надо отдохнуть. Бери-ка ты билеты и на пару недель подальше отсюда.

— В августе уеду на пару. К нашим. И на Стрелку.

— …Дурко!

— Знаешь, я часто думаю. Вот как вы меня встретили и как после встречали в отряде. Небо и земля.

Грин отставляет чашку и разворачивается ко мне всем корпусом.

— Ленусик, ты реально считаешь, что мы тогда тебя встретили максимально гостеприимно?!

— Ну… да. А что, это не так?

— Ой, ееее… — ни к кому не обращаясь бросает в пустоту Грин, — а что было бы, если бы это реально было так? Если бы встретили не как решили, а как хотели?! Ты бы после поездок своих и текущей ссоры в окно бы вышла…

— Ты хочешь сказать…

— Да. Была задача тебя отвадить от войны.

— Это снова была твоя идея? И Дэн был в курсе?!

— Ну конечно был. Он тоже тебя любит.

— Почему? Просто скажи мне — почему ты все решаешь за меня? Весь опыт прожитых лет показывает, что от этого нам всем становится только хуже!

— Потому что это не твое.

— Ты опять сам так решил? Ну и живи с этим. А я буду со своим.

Сидим с Машкой в «Азбуке». Капучино, эспрессо-тоник, эстрогеново-доминантные мужички в отчаянной попытке казаться мачо приглаживают барбершоп-стайл растительность на лице и осанятся, пытаясь втянуть ленивые пивные животики и бочка булочкой.

— Ты никогда не думала, что дальше?

— Думала. И я ни в чем не была уверена… Возможно, мы бы просто развелись после.

Я ее понимаю. Еще раньше разговор с подругой — о том же.

— Я знаю, что оттуда вернется другой человек. И моя задача — поддержать его сейчас, и я готова к тому, что будущего для нас нет.

Она уже говорила это однажды. Я была слишком в себе, чтобы ее понять.

— Они — да. Вернутся другими. Если вернутся.

— Не позволяй себе сомневаться.

— Я не о смерти. Война для воина — жена и мать. Они просто закончат тут и начнут где-то еще. Это наркотик. Самый сильный сорт. Свой для каждого.

— И что нам остается?

— Маску на себя.

— И это тоже. Все — выбор.

Два года я была уверена, что у меня выбора не было. Выбирать можно только между лишними вещами. За два года этот наркотик стал частью моей крови. Мне снятся поля, превращенные в полигоны, усыпанные тубусами из-под «шмелей» и ПТУРов, всекалиберными гильзами, изрытые взрывами обочины, покалеченные леса из одних стволов. Но над этими полями — золотой час закатов, над этими лесами — самые яркие в мире звезды, а в высокой траве вниз по обрыву от дома, которого уже нет, сверчки прошлым летом пели так, что от счастья останавливалось сердце. Позади же в лесу взрывались снаряды и шла автоматная стрелкотня. Я не понимала, как оказалась здесь, в этой душной августовской ночи, в прифронтовом городе без света и сидела в кресле между двумя мирами. Но уверенность, что именно здесь я впервые в жизни на своем месте не покинула меня и сейчас. Твое место там, где исчезают вопросы, зачем ты и чтобы что.

Ты просто здесь.

И ты нужна этим людям и самой себе.

— Ты по какому маршруту? — спросил Грин.

— К нашим. Белгород и дальше к нашим в Луганск.

— Ты с ума сошла туда одна ехать? И вообще туда ехать?! Туда только на броне, там лотерея, Лен.

— Угоним танк? Будет броня, — смеюсь.

Грин бледнеет, лицо становится каменным. Такое было у моего отца, когда я уезжала с двумя чемоданами в большую взрослую жизнь. Такое было у самого Грина, когда мы чуть не разбились на М4 по моей вине. Такое я видела у людей, навещающих своих родных в реанимации. Бессилие и мрачная решимость сделать что можно и сверх того — еще что-то. Но даже в эти моменты — я знаю — он понимает все мои причины. Мы оба теперь носители этого вируса.

Война — это яд, мама, но, попадая в кровь уже когда-то зараженных ненормальностью, он преобразуется в живую воду. В источник, способный напоить его носителя и десятки, сотни людей вокруг.

«…если свет, который в тебе, — тьма, то какова же тьма?»

И я уезжаю в Белгород. Через Шебекино. Так 1 июня начинается мое лето — 2024.

Мы отравлены этим наркотиком, мама. Абсолютно все, хоть раз прикоснувшиеся к энергии битвы. В моем окружении других за два года не осталось.

Белгород

Машину дал наш Ангел Дмитрий. Едем вчетвером: Рома за рулем, мы с Соловьем сзади с комфортом, Бакс на пассажирском. Комфортный микроавтобус бойко накручивает километры. На трасса должны встретиться с Чекистом и Товарищем Полковником, они везут две «буханки». Одну купил наш Ангел Рассвет. Вторую — Дима. У нас есть план, но мы еще не знаем чей.

Приключения начинаются сразу. Звонит Чекист. В 100 км от Москвы одна «буханка» сломалась. Починка несложная, но небыстрая. Ждем пару часов на заправке, потом все же решаем двигаться. С нами еще одна машина, грузовик, парням-десантникам везут в медбат какие-то сложные и огромные детали.

— Поедем, — говорит Рома. — Пока десантникам выгрузим, Игорь просил посмотреть что да как, поговорить. И в Белгороде они нас догонят.

Садимся по местам. Бакс все время норовит подвинуть меня с комфортного места. В конце концов это надоедает, и я говорю Роме:

— Я посмотрю сейчас расписание поездов на Белгород и ближайшую станцию. Высади, пожалуйста, там Бакса, он дальше сам поедет, как изначально планировал.

Больше вопрос о пересадке не поднимается. Машину дали под меня и Полковника, остальных мы забрали по душевной доброте. В Шебекино приезжаем к полуночи. Обычный небольшой город, каких в России тысячи. Освещен. Машины ездят, но людей на улицах нет. Подъезжаем к точке — недалеко от дороги в посадке нас ждут две машины с выключенными фарами. Парни стоят рядом. Я почему-то испытываю страх. Хотя чего это «почему-то»? Шебекино не сходит со страниц новостей уже не первый месяц. Подъезжает грузовик, откидывает порог, и все готово к разгрузке. Мы прощаемся с ребятами и уже готовы сесть в микроавтобус, как вдруг совсем рядом «град» выпускает половину пакета. Я чувствую, что сердце выскакивает из груди.

— Спокойно, малыш, — говорит один из ребят. — Это наши!

— Но почему?! Почему здесь?

— А где? Тут до Волчанска по прямой 5 км. А «град» на тридцать выбивает.

Уезжаем. Дрожь отпускает где-то у въезда в Белгород. Там ждут наши. Приехали на двух машинах, забирать много. И мы набиты, и «буханки» под завязку, и людей привезли. Командира среди них нет.

Ему нужно побыть одному и подумать, нужны ли ему отношения с человеком, с которым не получится играть в одни ворота. Даже на войне. Я это помню.

Но надежда, самое ложное из всех чувств, замешанная на ожидании, робко вила гнездо все это время где-то на задворках сознания. Не вышло. Что абсолютно логично, ибо ожидания — это всегда разочарования. Даже робкие.

Звонит Чекист. Они еще на половине пути и будут останавливаться, чтобы хоть чуть-чуть вздремнуть. Планируют прибыть в 6 утра. Но ни в 6, ни в 7 они не приедут.

— Давайте пока поедим. — Добряк ищет точку на карте, где есть круглосуточная кухня. Фастфуд на выезде. По машинам и снова поехали.

В кафе пусто. Заказываем гамбургеры, картошку, бифштексы и кофе. Не торопясь едим, болтаем. Тихо, ночь. Напротив кафе, на другой стороне дороги, — защитное сооружение с надписью «Укрытие». Сделано из бетонных блоков на скорую руку. Над ним — фонарь. Общий сюрреализм картины не укладывается ни в какие нормы восприятия. Таких сооружений в Белгороде много. На заправках вход в кассы и магазин обложены бетонными блоками. А в остальном — просто красивый город. После ночного ужина тянет в сон. Рома уже спит в машине. Устраиваюсь поудобнее и засыпаю без сновидений.

В тишину города, утонувшего в рассветной дымке, врывается панический звук сирены. Через три секунды к нему присоединяются свист и гулкие громкие хлопки. Генетическая память выгоняет из припаркованного у круглосуточного фастфуда автомобиля и волной ужаса заносит внутрь. По дороге успеваю поднять голову и увидеть, как в небе прямо над нами летят ракеты. В голове проносятся разом заголовки новостей, которые я старательно не читаю вот уже второй год. Читала первые десять месяцев. Шутила: чтобы знать, в какой момент свалить. А потом пришел тот самый день, который не оставил никакого выбора. Вместе — в болезни и здравии, на войне и под мирным небом. И стало почему-то совсем не смешно.

Внутри кафе две молодые девчонки чистят кофемашину и подбивают ночной бюджет.

— Пиши: сосиски с сыром — 20 штук, шаурма мини — пять, большая — четырнадцать…

Я борюсь с паникой. Она пока сильнее.

— Девчонки, как вы так спокойно на это все?..

Поднимают глаза. Две пары очень уставших и очень спокойных глаз.

— Не бойтесь. Громко — потому что над нами сбивают.

Хлопки все громче.

— Вы как не боитесь?

— Мы привыкли.

В моей системе координат привыкать к подобному — преступление. Гены прабабки-блокадницы не дадут соврать. Тихо трясусь и вспоминаю слова хоть каких-нибудь молитв. В голову лезет мантра «Ом мани…» и почему-то суры из Корана. В стихах.

ПВО отработало. Сирена утихает. На негнущихся ногах выхожу на улицу. Мои пацаны смеются и шутят.

— Вон, вон, смотри, еще одна… Пиууууу…

Я рысью несусь обратно, зачем-то пригибаясь к земле даже под спасительной толщей трех этажей.

— Лен! Ну ты чего? Шутим же! Все, наши красавчики, все четко сбили.

Красавчики в моей системе ценностей — те две девчонки. Посчитав сосиски и шаурму, взялись за тряпки. Пол моют так, словно это их главная задача и самое любимое в жизни дело. В кафе заходит веселая загорелая женщина.

— Ух! Меня аж осколками засыпало!

Девчонки выглядывают из-под витрины.

— Да ты что? Ох, нифига себе! А как это ты умудрилась?

— Ага, вот так. Я же слежу за ситуацией. Сразу, как сирена начинает, на улицу мчу и считаю, сколько сбили и где. Вчера-то как на мойке… слышали?

— Ты там была?

— Ага. Собаку схватила, говорю, пошли-ка отсюда побыстрее!

Женщина берет кофе и поворачивается ко мне. Открыв рот, я смотрю на них троих как на пришельцев. Девчонки между тем обсуждают вчерашний обстрел. Муж одной уже по хлопкам научился определять расстояние до эпицентра, и уровень опасности исчисляется по тому, встал он с постели или продолжил спать. Если продолжил — значит, далеко.

— Вы просто не привыкли, вот и страшно, — обращается ко мне одна из них. — Вы откуда?

Мне почему-то совестно сказать, что я из Москвы. И что над моим домом однажды ПВО тоже сбила беспилотник, осколки того и другого упали в 100 метрах от подъезда. Считается ли это за «засыпало»? Наверное, нет, я ведь даже с кровати не встала. Знала, что рядом стоящий «Панцирь» как надо отработает.

Беру кофе с лимоном. Кофе не хочется. Хочется у них что-то купить и тайком сунуть утешительную денежку на дофаминовую шоколадку.

— Как домой пойдем? Стремно.

— Как вчера ходили. Сначала ногами, потом в машину сядем.

— Господи, когда уже весь этот ужас закончится? — тяжело вздыхая, риторически спрашивает одна в пространство.

Я сижу за столом и смотрю в одну точку.

Говорят, сирена воет абсолютно бессистемно. Может раз за день. Раз в три часа. Может сразу. Может вообще не завыть, если атака «разовая» — 1–2–3 ракеты. Машины для любимых моих пацанов, для моей семьи где-то в пути. Время прибытия туманно. Уехать нельзя. Оставаться — до одури страшно. Между мной и реактивными снарядами — два этажа хлипкой постройки, российская ПВО и строгий взгляд прабабки-блокадницы: «Не ссы. Не позорь меня», — как бы говорит мне хрупкая седая женщина с несгибаемой волей.

И мой личный выбор быть здесь и сейчас.

Спустя три часа сирена заходит на второй круг. К этому времени адреналин в моей крови смешался с кофе и мыслями: эти люди здесь — кто они? Шутить, смеяться, выбирать юбку утром, красить глаза, бриться, как ни в чем не бывало, кататься по ночному городу на мотоциклах. Ночью жизнь оживает — обычно ночью не бомбят.

Смена меняется. Заходят две женщины постарше. С ними врываются лето, запах духов и разговоры в духе военных располаг.

— Надо просто передать координаты Казачьей Лопани. Удары идут оттуда.

— Да, когда «Точкой-У» били — я дома была. А потом по рынку «вампирами» ударили. Слышала, вчера прямо в лотки с овощами осколки падали?

— Да? Все живы?

— Вроде да.

— Сволочи. Когда это все закончится?

— Не скоро. Наступление началось. Теперь часто будут бомбить.

— Ну. Будем ждать.

— И готовиться.

Утро давно перевалило и за шесть часов, и за семь.

Я сижу на корточках, прислонившись спиной к стене. В моей голове не укладывается этот диалог. Обычно, когда дилетанты обсуждают узкоспециальные темы, это смешно. А тут ты понимаешь: дилетант — это ты. Смеяться не хочется. Хочется узнать, как к ЭТОМУ можно подготовиться? Куда спрятать детей? Стареньких родителей? Почему город живет так, словно войны и не было в помине? Ярко, широко, светло. Как будто плюет в лицо фашистам со словами: «Знай наших, импотенты чертовы!»

— Если не получается изменить ситуацию, будем менять отношение, — отвечает девушка на мой незаданный вопрос. — Верьте. Все будет хорошо.

Мои собственные, тысячи раз произносимые слова, услышанные от другого человека, отрезвляют. И я плачу не от страха за свою жизнь. Плачу по этому городу, по этим людям. Не находя ответа на вопросы — почему и когда закончится? Иду умываться. Скоро приедут Чекист и Полковник.

Третья ракетная атака проходит практически незамеченной: пришли машины. Выхожу на крыльцо. Вторые сутки почти полностью без сна. Не считать же пары часов, прерванных сиреной?

Полковник машет мне рукой.

— Еленушка, составьте нам компанию!

Я смотрю вроде на него, но мимо. Слезы текут сами по себе.

— Ну-ну, не плачьте. Ребята не должны видеть ваших слез!

— За что это людям, товарищ полковник?

— Поехали. Поговорим в дороге. Ром, подгони машину прямо сюда. И домой, домой…

Вопрос повисает в воздухе. Но появляется ответ на другой, заданный уже давно: «За что мы воюем?» Теперь я точно знаю за что. Сирены должны замолчать.

Обратно едем, ведя неспешные и спокойные беседы. Полковник, человек известный, рассказывает мне про Афган, про свою жену — мою тезку. Про любовь между людьми, победившую войну, болезнь, расовые, религиозные и культурные различия. Про любовь, которая у меня, кажется, не получилась.

— Она русская у меня, православная. В церковь ходит. И любит меня, и я ее люблю всю жизнь. Внуки у нас, дети. Все сегодня приедут, день рождение у младшего внука.

— Как это, товарищ полковник? Когда — одного человека и всю жизнь?

— Очень правильно, Еленушка.

— А у меня вот ничего не получилось. Так, чтобы на всю жизнь. Все какие-то препятствия. Или я неправильно что-то делаю. Выбираю не тех, не там, не в то время.

— У вас получится. Обязательно. Не может не получиться. Вы созданы любить и быть любимой. Просто человек должен подходящий для этого быть. Посмотрите, какая вы!

— Я трусиха, товарищ полковник!

— Еленушка, вы храбрее многих мужчин. Поверьте. Не подвиг ехать туда, куда вы едете, и делать, что делаете без страха. Подвиг — бояться и все равно ехать и делать то, что, кроме вас, никто не сделает.

Какое-то время мы молчим. Я снова достаю своих тяжелых хомяков, свои непростые думки. Дурная голова нервной системе никогда покоя не даст.

Человек, не приехавший даже увидеться после двух лет бок о бок в аду, ясно дал мне понять, что все, для чего он подходит, — это война, его единственная вечная невеста.

Это новая вводная, с которой предстоит еще научиться жить. А пока больно, очень больно. Потому что ожидания — всегда разочарования, а разочарования — самая сильная боль. Эго болит страшнее пульпита. Но есть и другая история.

И я стараюсь не думать о ней вот уже много лет, но у меня ничего не получается. Мысли улетают в то, другое, абсолютно мирное лето. На веранду подмосковного ресторана «Причал». В ту осень и маленький VIP-кинозал в кунцевском «Вегасе». На предновогодние грязные московские улицы. Они имеют запах туалетной воды «Амуаж», вкус чипсов с халапеньо и американо из «Макдоналдса» на Маршала Жукова. Они звучат голосом Хьюстон из последних кадров «Телохранителя». И разбиваются о мартовскую оттепель, Усачевский рынок и тот день, когда я праздновала победу над сложнейшей сделкой. И тогда же проиграла в любви:

— Ты так и не ответил. Почему это невозможно?

— Лена, я герой не твоего романа.

— Есть другая?

— Да. Есть другая.

Просто она оказалась не женщиной.

«В этом беда человечества: ему недостает разума, чтобы устремляться к своим вершинам в легкие и удобные времена. Человечество ждет катастроф».

Садхгуру

Перемены

Дома все было стабильно. Стабильно хорошо и спокойно. Поездка оставила у меня какой-то совершенно непередаваемый и очень неприятный привкус. Первые сомнения закопошились в голове. С каждым днем тишины пропасть между той девочкой, которая кидала в багажник «икса» десятки килограмм масксетей, свечей, коптеров, раций и выезжала в ночь, несмотря на опасность, прилеты и усталость, и той, которая часами могла теперь смотреть с гамака на террасе в одну точку и просто пила чай, вспоминая, анализируя, находя все новые и новые несостыковки между словами и делами, была огромна. Осознанно или нет, я искала любой предлог надеть маску на себя.

«…и той девочки влюбленной, преданной и раскаленной не осталось…»

Иногда звонил Влад, оставивший тогда, весной, записку в ручке моей машины. Замечательный красивый мальчик из отличной семьи. Звал на кофе, кальян, в Таиланд на все лето. Лень было даже искать какие-то приличные предлоги. Хорошие мальчики никогда не имели шансов в моей ненормальной Вселенной. Основанное на лжи и попытке уйти от себя никогда не приводит никуда, кроме как краю пропасти. А на одном я уже балансирую, без любопытства заглядывая в бездну и не удивляясь, когда ловлю взгляд оттуда. Я уже сбежала однажды «от».

Поэтому кофе я пила, а всему остальному просто аккуратно, чтобы не поранить, говорила «нет». В моей жизни просто не было места никому и ничему больше. И в сердце его тоже не было. Были только похожие один на другой дни сурка. Но каждый день из командировки куда-то туда писал Грин. Иногда звонил, и на час я выпадала из анабиоза. Он возвращал мне по кускам мою собственную жизнь, меня, мои опоры. И протягивал ту самую кислородную маску.

— Лена, помни, независимо от того, кто кого любит, вы нужны друг другу. У вас дело. Просто отложи пока личное. Все решится само. Ты не можешь их бросить. С ума, что ли, сошла? И кто их так будет опекать?

— Но я так не могу. Это не бизнес. Убери фундамент — и рухнет вся постройка. — Да и с любовью все не так однозначно казалось.

— Не рухнет. Тебе нужно масштабироваться и всегда иметь план Б, В и Г.

— Если у тебя есть план Б на жизнь, значит, твой план А просто дерьмо.

— Дурко твоя фамилия.

— Да-да, и твой новый позывной «Сука» все еще свободен.

План Б убивает план А, тот самый великий генеральный план, где ты все уже представляешь, где широкими мазками нарисована картина и выписаны тонкой беличьей кистью изящные завитушки узора сопутствующих явлений. Но есть один фокус, доселе не известный никому, кроме нас, странных, увлеченных, немного сумасшедших мистических прагматиков. Это выражение, подхваченное мной у одного чайного гуру — Дэна, как нельзя лучше ложится на мою собственную философию.

Чем больше ты думаешь о том, что должно свершиться, тем больше планов рождается в твоей голове. Как игра-тест по стрелочкам: «Вы любите лакричные палочки?» Стрелочка «Да», стрелочка «Нет». И в конце — хоба! «Вы — депрессивный психопат со склонностью к насилию». А все безобидно начиналось с вопроса о лакричных палочках.

С планами на жизнь та же история. Они имеют тенденцию никогда не осуществляться в виде планов. Бог смеется, и клетки на поле меняются прямо в процессе игры. Партнер негодует. Но Бог не обещал тебе ничего, и понятия «правил» игры существуют только в воспаленном воображении дуально мыслящего. Нет одной правды. И все происходящее — истина.

Чай горячий и пахнет вишней. Звезд не видно, но где-то поет сверчок. Это истина. Все остальное просто твоя правда. Либо резонирующая, либо нет с правдой тех, кого ты ей в итоге осчастливишь.

Мысленно я уношусь в зиму 22/23. Был ли у меня план? Никакого. Был страх. Требующий срочной трансформации. Никаких планов Б и Г. Я пошла по единственному доступному мне в данный момент пути.

Грин приехал внезапно и сразу ко мне. Глаза красные от усталости, веки воспалены. Так бывает, когда человек трет слипающиеся глаза изо всех сил, не давая себе уснуть. В руках какой-то пакет. Приехал убедиться, что в своем разочаровании я не схватила депрессию и не вышла в окно. Он приехал просто потому, что так в его системе координат было единственно верным. И еще потому, что хотел. Кто хочет, тот делает. Все остальное, все сложные заковыристые объяснения чужих не-поступков лишь ложная анестезия для приятия очевидного.

— Корми меня уже. Я 1000 километров за рулем просидел.

— Зачем?

— За надом. Не отвлекай человека, когда он ест. Чай пить будем уже или как? — аккуратно ставит пакет на стол. — Заехал вот. Еле вырвался. Наши все там.

На пакете надпись «Причал», и это может значить только одно: внутри самый лучший в мире «Наполеон». Все думают, любовь — это побеждать драконов во славу ее имени. Но иногда она обретает форму кусочка того самого «Наполеона», потому что однажды ты позвонил, а дорогой тебе человек плакал. И неважно, что на дворе ночь, и есть дела, и ты не принадлежишь сам себе, и позади 1000 километров без сна. Дорогой тебе человек плачет. Ему плохо. И ты не можешь дать ему то, что он оплакивает. Но можешь привезти «Наполеон».

Наливаю чай. На душе — удивительно спокойно и радостно.

— Правильно все, что легко, — сама не замечаю, как произношу вслух продолжение какой-то мысли.

Грин не согласен со мной. Для него мои «легкие пути» равны безумию. В его понимании человека из обезьяны сделал труд. В моем — некоторые ударники труда до сих пор не вышли из состояния homo erectus[9].

— Ну давай, расскажи мне, как тебе легко. Салют бахнул — и ты подскочила на полметра. Это от легкости?

А еще однажды я чуть не упала на землю при виде детского бумажного змея на другом берегу реки.

— Нелегко мне потом. В процессе у меня нет и не может быть иного выбора. Понимаешь? План А. Один по определению.

— Получить «химарем» в лоб? Отличный план. В твоем стиле.

В тишине летней подмосковной ночи его раздражение становится буквально осязаемым. Белеют костяшки пальцев. Слишком часто за эти годы он видел, как призрачная старуха, махнув косой, почти сносила мою дурную голову. Промахивалась. Но ледяной ветерок от взмаха оружия смерти касался его щеки.

Мы оба помним, как больно, когда… Но я имею только один план. А Грин убивает планом Б план А и умирает сам от плана В. Чтобы потом добрый Бог снова вернул его на исходные позиции. И так до тех пор, пока планов не останется вовсе.

— Смотри, что такое план Б по сути? Попытка сохранить то, что имеешь, из страха это потерять. Но ты потеряешь все, что потерять боишься. И будешь жить без всего, без чего «не можешь». «И у кого нет ничего, отнимется то, что имеется…» Замкнутый круг. Разомкнуть его можно только одним способом: делать то единственное, что приносит тебе радость. И не бояться без этого остаться.

Задача Того, Кто выше нас, не наказывать и не награждать. Его генеральный и единственный план — показать нам самих себя, настоящих. И чтобы мы себя полюбили.

Произнося фразу «Возлюби ближнего своего, как самого себя» обычно упирают на любовь к ближнему, забывая о порядке действий: нужно вначале вообще научиться любить. И для этого хороши все средства. Ибо «…у кого есть все, тому добавится».

— Философ, блин. Филосух, — смеется мой Грин, — Шекспир и племянники!

— Чем богаты…

— И какой у тебя план А?

— А вот это еще интереснее. Никакого.

— ?!

— План у Него. Я просто ему следую…

— Дурко твоя фамилия.

Плана у меня как не было, так и нет. Если я встала утром с кровати, есть сегодняшний день, ему достаточно заботы. Будет завтрашний — позаботится о себе сам.

Иногда я просыпаюсь утром и мне кажется, что война для меня так и не начиналась. Как будто ее вовсе нет. В эти ночи мне снятся какие-то удивительные и красивые сны. В них — китайские пагоды, буддистские храмы, соль на губах и вершины гор в снежных шапках на горизонте. И мы, какие-то совсем другие мы. Радостные как дети в ожидании Рождества. В этих снах все так хорошо и близко к Богу, что, проснувшись, я иногда не понимаю, где я и кто я.

Память возвращается не сразу. Я еще долго хватаюсь за ускользающие кадры, за струи тропических ливней, разговоры на незнакомых языках, за то полное и абсолютное состояние счастья. Но просыпаться все же приходится.

В такие дни я не смотрю по утрам в зеркало. Оттуда говорят, что за два года мы прожили столько жизней, сколько нам не положено ни по одной из религий.

И почему-то именно в эти дни обязательно звонит Грин. Однажды я спросила, нет ли у него в роду экстрасенсов.

— Шалом, Ленусик. Как ты?

— Там же?

— Да. Но позже.

К этому времени в кафе «супермаркета на районе» обычно пусто. Мы сидим далеко за полночь и рассказываем друг другу жизнь. Иногда произнося при этом какой-то минимальный набор фраз.

Люди, которые умеют говорить с тобой молча и понимать твою тишину, — Божий дар.

За окном времена года и даты на календаре сменяют друг друга. А мы все так же выбираем столик у окна, и усталый официант Дамир расцветает в улыбке, когда видит наши фигуры в пустоте ночного супермаркета.

— Ну как там?

— Страшно. Тревожно.

— Отставить. Сейчас везде страшно и тревожно. Не мальчики же они у тебя.

— Но и не коты о девяти жизнях. И от наших ничего не слышно?

— Нормально все у наших. Что с ними сделается?

— Лучше не знать, что может. Потому что сделаться может все.

Пьем кофе.

— Почему ты не с ними? Я же видела тебя тогда, в декабре. Ты как будто рожден для этого всего. И ты там — счастливый.

— Пей кофе молча.

— Говорить об этом ты себе тоже запретил?

— Ленусик, когда ты понимаешь в какой-то момент, что никакой другой жизни у тебя уже нет… что ты уже одной ногой шагнул туда, за черту, у тебя есть два пути. Шагнуть второй — и это будет финиш. В жизни останется только война и ничего больше. В мирное время ты просто больше не сможешь жить никогда.

— Но ты же смог.

— Я тебе зимой говорил уже. Мы — другое дело. Второй путь.

— Но…

— Без «но». Это сложнее намного. Остаться там — проще.

— Но зачем?! Если ты любишь то, что ты делаешь!

Он молчит и смотрит в окно. Там двадцать пять лет пролетают как кадры кинофильма на ускоренной перемотке. Ущелья в горах, пустыни, города, построенные в скалах, густые заросли тропических лесов, бесконечные поля, тот и этот берег и многое из того, о чем я даже не догадываюсь, а они никогда не рассказывают. Все это горит, взрывается и хочет тебя убить. Вдруг включается режим slow mo, и на этих кадрах молодой лейтенант с группой бойцов выносят из «волшебного леса» срочника. Он почти без сознания, штанина в крови, на месте берца — месиво из крови, костей, обрывков кожи. Я не знаю, кто эти люди, не вижу лиц, не понимаю, какой стране принадлежит ландшафт, но картинка встает перед глазами так явно, словно я наблюдаю ее, сидя на ближайшем бэтээре. Мотаю головой, вздрагиваю. Возвращаюсь в здесь и сейчас. Мой ПТСР улыбается мне в зеркальной поверхности окна.

Когда-то зимой 2021-го Грин кинул мне книжку по военной психиатрии. Там было все про ПТСР. Войны еще не было. Я прочитала ее за ночь. И — не поверила. Поверила потом. Когда от звуков салюта начала подскакивать, а при виде спутника однажды — искать укрытие. В Подмосковье. И спутник светился. А еще я точно понимала, о чем он. Потому что, возвращаясь из очередной поездки, где «химарем» выносило окна в квартире, в узком коридоре, прощаясь с жизнью, я точно знала — будь выбор, и я снова сделала бы его в пользу быть здесь и сейчас. Потому что впереди было возвращение домой, и между выдохом и набором воздуха перед следующей поездкой я чувствовала себя неприкаянной. Здесь все было мир и все — не для меня.

И я не знаю, будет ли когда-нибудь ли мирная жизнь для нас. Садясь в 2 часа ночи на пустой парковке в почти одинаковые машины — черная и белая, инь и янь, две стороны одной Вселенной, хранящие внутри войну и тишину, мы точно знаем только то, что вернемся.

Только еще не знаем куда.

Мы обручены с этой войной, мама, прикованы к ней без кандалов и цепей. Она уже знает, что мы никуда не денемся.

Луганск 2.0

Масштабирование, как прочее прекрасное в моей жизни, по традиции началось со звонка Грина. Он сообщал, что договорился с Валом и меня ждут в Луганске. Некоторое количество наших друзей из разных подразделений оказались на фронтах Родины. В том числе братишка нашего друга Васи и близкий друг Вала.

— Возьмешь над ними опеку. И все у тебя будет. И шеврон на рукавах, и флаг на речке Днепр у моста Цюрупы.

— Дело не во флаге, а в смысле. Мне нужно за что-то держаться, чтобы держать их. Они нужны мне. Но когда те, с кем ты двигаешься с самого начала, единственные, кто не просит ни твой флаг, ни твой шеврон… Грин, неужели они не понимают, что это мои игрушки, которые дают мне энергию? Что начни я воспринимать все серьезно — и все закончится? Убери любовь из любой конструкции — и она рухнет. Но почему они — единственные, кто не хочет играть в эту мою игру?

— Вы все сейчас нужны друг другу. Независимо от того, кто кого любит. Я тебе уже говорил. Раздели личное и общественное. Играй в своей песочнице с другими. Мы тебе найдем партнеров по играм сколько хочешь.

Вечером пошел дождь. Голова немного квадратная. Заезжаю в «Леруа».

— Ребята, мне перфоратор для бетона. Нормальный. Ну то есть чтобы хороший и не сломался.

— Дорого будет…

— Дороже жизни?

Цифра перестала иметь значение, когда купленные за 500К «Старлинки» вышли из строя, едва подключившись к спутнику. Деньги — самое дешевое, что есть в этом мире, и их можно иметь бесконечно. Была бы энергия. Они — ее материальный эквивалент.

— И генератор покажите. Лучше дизельный.

— Дизельных нет.

Отправляю фото контакту: «Такой пойдет?»

Получаю ответ: «Супер! Это очень хороший генератор! Спасибо вам за все, что вы делаете…»

На ходу диктую голосовое: «Прекрати. Это ВЫ делаете. Мы просто обеспечиваем удобство и комфорт». И — жизнь.

Написала с просьбой дать кое-что неизвестному подразделению штурмов. Готова купить. Не продают и количество ограничено. Дают только знаменитым, тем, кто в тусовке. Смотрю на переписку и думаю: а ведь какой-то год назад на месте этих «незнаменитых» штурмов были мы.

Вспоминаю сумасшедший страх и как руки делали, пока боялись глаза. Как однажды я написала старому другу Вовке и он дал мне телефон нашего Андрюхи. И он поверил в нас, когда нас не знал никто, кроме тысячи подписчиков. А потом Диана сказала: давай делать интервью. Вдруг прокатит и его пропустят? И теперь каждый ребенок знает, кто такие мы. Но только я помню гонку за жизнь в пургу на разбитой и наглухо груженной машине.

Знаменитым легко и приятно помогать. А где-то под Бахмутом и Угледаром читают тихо молитву, сжимая крест или перебирая четки, ребята с изрытыми морщинами лицами. Зная, что завтра и сейчас — с ними только Бог.

И я пишу своему поставщику дико дорогих аналогов: продай… срочно. Потому что эти лица мне снятся. Приходят здороваться и прощаться те, кого я никогда не видела. Я провожаю во сне тех, кто уходит, не зная ни фамилий, ни имен. Я даже не знаю, «наши» ли они. У Вечности все свои. Но своих «своих» я когда-то отмолила. Все забывается, приедается и превращается в норму. Никто не видит изнанки.

— Да с такой мадамой он застрелится, — пишут «патриотки» в соседних чатах. Я их не разочаровываю пока. Пусть думают, что я чья-то там мадама. Иллюзиями едиными некоторые и живы.

— Брось ее и найди нормальную женщину! Например, меня, ахха! — пишут женщины-чемоданы, которых можно взять, а можно поставить. Женщины-потеряшки — их очень нужно «найти».

Я много лет думала, что человека от зверя отличает умение мыслить и говорить. За последние полтора года к этому прибавились эмпатия и способность любить. У тех, кто пишет эти комментарии выше, есть только шакалий оскал. Невозобновляемая протоплазма там, где Бог задумывал человека. Пока они чешут эго о мои метафорические кости, я делаю свое дело. И делаю его хорошо. Бог позволил мне встать между целым отрядом и неминуемым — без коптеров, плащей, связи и транспорта — финалом.

Каждый раз после такого чтива я что-нибудь пишу в канал и звоню Грину. Заземляясь, успокаиваясь, вспоминая, кто я, для кого и зачем.

Сердце увеличилось в размерах за эти два года и вместило еще мальчишек. Подразделений стало семь. Вероятно, когда книга увидит свет, их будет еще больше.

— Леночка, я дам медицину. Сколько надо. И тележки.

Софья Михайловна — человек-подарок. Любимый наш Ангел. Хрупкая, совершенно волшебная женщина. Аня, которая нас познакомила. Человеки в моем мире нескончаемы. И возможности благодаря им тоже.

Мы будем там, куда журналисты, блогеры и волонтеры пока не доехали. И постараемся. Ибо нет большей любви… И я снова набираю номер самого дорогого сердцу человека. Где-то на пустой дороге он смотрит на экран телефона и улыбается, я знаю.

— Привет, Кукусик. Ты когда приедешь?

Июнь шел к концу. Тишина в эфире длилась месяц. Любые мои попытки заговорить с человеком, с которым я прошла бок о бок два года войны, натыкались на стену отчуждения. Те, кто желал нам зла, а каналу — распада, были, как никогда, близки к своей цели. Мысли закончить это все в надежде, что вместе с каналом закончится и моя боль, взять билет в один конец и никогда больше не вспоминать ни о душных летних ночах Кременной, ни о таких важных и тихих признаниях в съемных луганских квартирах, ни о десятках тысяч километров, намотанных на колеса двух машин, была так соблазнительна.

Рушь первый, если не хочешь быть погребенным под руинами, и где-то на периферии сознания тонкой противной иголкой ныла мысль, что есть еще причина. Самая, пожалуй, основная. Тот мартовский вечер на Усачевском рынке. Отчаянный, самый важный вопрос. И ответ, бетонной плитой навалившийся на меня, как нечто неизбежное и абсолютно фатальное: «Я герой не твоего романа». Только усталостью и полной потерей ориентации в пространстве можно было объяснить мысли о попытке убежать от себя самой. Совершить действие, бесполезность которого максимальна, и я знаю об этом на собственном опыте. Это физика, ее не обойти, не обмануть. А со своими демонами я всегда предпочитала играть в открытую, зная в лицо каждого.

Тот, который душил меня сейчас, назывался гордыней. На раздаче сидели ожидания. Банковало желание кем-то владеть безраздельно. Втроем эти пацаны создавали очень веселый ад внутри моей далекой от просветления головы. И я не помню, как и в какой момент это произошло. Скорее всего, я уже традиционно пила чай и смотрела в лес. Или ехала в СДЭК, типографию, магазин «Милитарист». Как вдруг словно миллионы тонн балласта отвалились и тысячи воздушных шариков приподняли меня над землей, попирая все законы гравитации. Я приняла происходящее как данность. Как бесценный опыт. В одну секунду увидев все свои ошибки, промахи и компромиссы, которые, как известно, убивают все. Увидела картину целиком. Узорный покров был причудлив. Но бесконечно красив — в процессе его создания образовалась целая экосистема с огромным количеством вовлеченных в нее прекрасных человеков со всех концов Земли. Тысячи людей объединились, чтобы сделать жизнь свою и ближнего лучше, легче, чтобы вообще эта жизнь продолжалась.

Это и был мой ребенок, мое проявление внутреннего Бога. И то, от чего я опрометчиво собиралась отказаться в угоду своим демонам, на самом-то деле оказалось самым важным. И я могу, даже когда не могу. Могу и буду. Неважно, кто кого любит. Грин был прав. Это мои лучшие условия игры, и я буду развиваться внутри своей песочницы. Так много еще предстоит сделать, так много узнать о себе самой. Стать и остаться человеком, победив природу эго и зверя в себе. Приручить еще сотню демонов. Рассеять немного тьмы. И может быть, этот свет еще кому-то укажет направление.

Озарение было внезапным и будничным. И приехал Грин. В тот вечер мы много смеялись. Печалиться больше было не о чем. Все свои решения я приняла и чувствовала себя так, словно выздоровела после тяжелой болезни. Словно начала прикладывать к своей жизни искусство кинцуги. Древняя восточная методика не склеивать разбитое, но заливать золотом, делает треснувшее еще прекраснее. С людьми та же история. Трещины в сердце заливаются чистым золотом сами собой — если не сопротивляться и не доводить до конечного разлома, когда уже ничего не починить.

Клеить разбитое — нет. Но искусно превращать рябь времени и боли в сияющую золотом гладь способны только полностью сдавшиеся течению жизни.

— Позвони нашим. Скажи, приеду дней через 10. Там списков покидали, кому что надо. Я повезу артиллеристам под Бахмут и к нашим заеду.

— Какой Бахмут, Дурко?! — Грин вдруг становится белым как полотно. — Тебе мало твоей Кременной было?

— Но там же есть тыловые города? Встретят, проводят.

— Лена. Нет.

— В смысле — нет? Я не разрешения у тебя спрашиваю. Ты думаешь, ты один возвращается туда, словно привязанный?

— Лена, я не хочу за тебя волноваться.

— Так не волнуйся. Вроде ты в таком замечен не был, чего вдруг?

Все, что произошло дальше, происходило как во сне. Грин притянул меня к себе и, крепко взяв за затылок, прижал головой к плечу. Я замерла, боясь шевельнуться. Так он еще никогда меня не обнимал. Дружески, едва касаясь. При встрече, прощании. После того как я чуть не убила нас на полигоне. Как брат сестру. Иногда мы дурачились, и он мог подхватить меня на плечо и так занести в ресторан. Но так, как сейчас, — никогда. Одна за другой в голове пролетели миллион мыслей. Сердце пропустило удар и забилось, как вертолетные лопасти. Поднимаю голову, пытаюсь поймать взгляд, чтобы что-то понять хоть сейчас. Что-то из того, что вот уже семь лет безнадежно ускользает. Там — пропасть, глубина, а на дне глаз, на протяжении двадцати лет видевших бесконечную вереницу боли, крови, смертей, в холодном цепком взгляде «старого чекиста» появляются глубина и сияние. Он смотрит на меня так, словно любуется прекрасной статуей. Внимательно и неотрывно. Я боюсь нарушить момент. Но мне нужно понять.

— Ты с ума сошел?

— Да. Видимо, да. И уже давно.

— Я раньше.

— Это все чай. Никакого Бахмута. Я нашим скажу. Встретят.

Счастье поднимается миллиардами пузырьков от пяток к макушке. Заполняет меня всю. И кажется, впервые в жизни мне кажется, что если он отпустит меня сейчас из железного кольца сильных рук, но будет аккуратно держать за ладошку, я просто поднимусь над всеми законами гравитации и поплыву, не касаясь ногами земли. 6 лет — это ведь очень долго? 6 лет — это как будто было вчера…

Что-то произошло в тот вечер. Что-то такое, что на следующий день разбудило меня после десяти часов беспробудного сна с прекрасным настроением и чувством абсолютного спокойствия. Все шло как надо. Все всегда идет как надо. Трещины заливаются золотом высшей пробы. Китайцы не соврали. И я начала собираться в Луганск. В котором впервые за два года меня не ждал никто из отряда Аида.

Когда до поездки оставалось меньше недели, пришла страшная новость: погиб наш Соловей. Наш сердцеед, Дон Жуан, любимец всех женщин, наш друг и брат. Боль снова вылезла из темноты и тяжелыми кольцами сдавила сердце. Я поехала к его семье. Сняв все, что было у меня на счете.

Мы долго стояли с мамой Соловья у входа в дом обнявшись и обе плакали навзрыд. Оплакивая себя, уходящую молодость, ускользающую красоту. Я плакала по тем словам, которые уже никогда не будут сказаны. По тому парню, который год назад в свой День рождения не поленился привезти мне кусок вкуснейшего торта. С которым мы возвращались на разбитой дронами машине из Кременной, еще не зная, что эта дорога во многом — последняя. И больше не будет ни Кременной, ни его. Ни дороги по распаханным полям: «Я тут вырос и каждый куст знаю. Так — короче. А по хорошей дороге мы бы еще часа полтора лишних ехали». Два тезки было в нашей военной жизни — Дизель и Соловей. Оба ушли день в день с разницей в год. Был ли в том какой-то смысл? Если и да, нам не понять. По крайней мере по эту сторону жизни и смерти.

Ехать на похороны мне запретили свои.

— Лена, ты с ума сошла? — Грин ставит чашку на столик. — Ты собралась туда, где будет аккуратненько стоять наблюдатель, срисует твою машину, лицо, тебя. И потом — где мы тебя искать будем? Не смей. Были бы в Москве — слова не сказал бы. А так это новые территории. Представляешь, сколько там ждунов?

В кои-то веки подобного мнения придерживались и Аид, и Катя.

— Не смей. Нечего тебе там делать. Вычислят и машину взорвут.

Катя была более конкретна:

— Мы тебя как потом у врагов изымать будем? Чучелом или тушкой?

Делать было нечего, и я поехала по плану. В Луганск отвезти гуманитарку парням и обнять наших.

Накануне отъезда добрые Ангелы Алексей и Евгений Федорович принесли нам на белых крыльях Лелика, наш боевой ловец-мобиль для разъездов по ЛБС. В Лелика влезала вся моя жизнь вместе с куплетом, припевом и генераторами. Однажды мы с Катей впихнули туда генераторов аж три штуки, плазму, 100 аптечек, 5 коробок с булатами, рюкзак медика-штурмовика и носков, трусов, одежды, сладкого на три подразделения. И что-то еще. И свои сумки на две недели пути. В общем, Лелик был прекрасен, как прекрасны были Алексей и Евгений Федорович, просто взявшие и купившие его нам, понимая, что сама я никогда не буду собирать деньги на машину для поездок на ЛБС.

Я упаковала Лелика под завязку. Медицина, генераторы, старлинк для артиллеристов, одежда, обувь, прицелы с теплаком для братишки нашего друга и его ребят. И поехала. Решив превратить поездку в путешествие. Сначала — Воронеж. Любимая точка на карте. Вкусный ужин и белые простыни, чай на 18-м этаже с видом на реку. Следующий день был солнечным и жарким. Мы с Леликом летели по живописным холмам М4. Высоцкий пел про солдат группы «Центр». Арбенина — про любовь. Флешбэки начались незаметно. Ровно год назад мы также с остановкой в Воронеже ехали тут с Варзой. Гнали новую «эльку» от Сергея и Паши из Питера. Подарок отряду. Варза рассказывал небылицы, и я в какой-то момент решила просто задать вопрос. Набрала номер и спросила: правда ли? Оттуда произнесли: «Это розыгрыш? Вы решили надо мной пошутить?»

Других объяснений не требовалось. Но я почему-то решила тогда и это спустить на тормозах «близкому другу».

Я ехала здесь в свой ДР. И много раз до, и десятки раз после. Эта дорога знакома мне в любом ее виде, в любой окраске, при всякой погоде. Я знаю все заправки, все камеры, все посты. Но все равно попадаю на штрафы, потому что время бесценно. Накрыло неожиданно и целиком. Слезы полились из глаз сами. В этот прекрасный летний день в городе, теплоходным якорем пригвоздившем к себе мое сердце, меня ждали совсем другие люди. Я ехала и понимала: целая эра прошла. Целая эпоха закончилась. Война необратимо изменила нас, и больше никогда не будет возврата к тем дням, которые тогда казались тяжелейшим испытанием, а сейчас — утерянным раем. На КПП меня встречал Ярик, мой друг-майор. Вместе поехали в Луганск.

— Как ты?

— Хорошо, что мне сделается-то в Москве? Ты как?

— Так если бы ты только в Москве была. Я нормально. Воюем. Недавно чуть не разобрали фрицы наш блиндаж. «Баба-Яга» прилетела, покидала кассетные.

— Кошмар какой. Берегите себя… — говорю и думаю: а как? Как это — беречь себя на войне?

— Заедем в конюшню, хорошо? Лошадь у меня есть там. Хочу отдать им, чтобы не случилось, не дай Бог, ничего.

— Заедем, конечно.

— А ты все такая же красивая. Даже лучше стала. Поверь, я в красоте понимаю.

— Тебе — верю.

В Луганске встречают мои братья. Вал и Кавказ. Мы не виделись с той зимы на нашем «курорте», которого больше нет. Счастье миллионами пузыриков выстреливает в голову и растекается по телу.

— Родные мои, братишки!

— Привет, Леночка!

Обнимают крепко, но осторожно, бережно. Чтобы не сломать. Ужинаем все вместе в новом ресторане. Город стал совсем другим. Новые идеальные дороги, широкие улицы. Рестораны. Магазины. Ничего общего с тем, что я увидела в феврале 2023-го. И кормят очень вкусно. Кавказ делает за нас заказ.

— Это у них тут лучшее. Попробуйте!

— Заказывай, ты тут все знаешь.

Пробуем. Очень вкусно. В рюкзаке поет Уитни Хьюстон.

— Грин?

— Он.

Нажимаю «Ответить» и сразу на громкую:

— Доброго вам вечера! На связи мы все.

— Доехала, чучундра?

— Нет, я еще еду, но одновременно в ресторане сижу. Задвоение!

Приехали артиллеристы. Отдаю трубку Кавказу, выхожу встречать. Разгрузка-погрузка.

— Спасибо вам.

— Берегите себя, парни. Ваша жизнь — лучшая наша благодарность.

Возвращаюсь. Мужики едят, телефон лежит. Не поговорили толком.

— Что сказал?

— Да ничего. Спросил, как ты, и посмеялись. Он такой! Я по нему сам скучаю сильно. Приеду сейчас, как обниму его, и снова энергией заряжусь!

А потом мы просто будем ехать с Кавказом в ночь. Пытаться наговориться за год и восемь месяцев, которые не виделись, пить чай на заправке, оставим лениво ползущего свои 120 км/ч Вала далеко позади.

— Я всегда мечтал о такой сестре. Родной. Чтобы вот как ты — все понимала и так четко раскладывала по полочкам. Я же тебя слушаю и понимаю, как все просто. — Кавказ притормаживает у заправки.

— Пуэр будем? У меня все с собой!

— Конечно. Я как-то раз пил, а потом все хотел сам, да забывал. И Грин все уши своим чаем прожужжал.

— Ну так. Его школа. Без трех видов чая теперь из дома не выхожу.

У меня с собой новый дорожный набор. Встаем в очередь за кипятком. Народу толпа, южные трассы днем и ночью пропускают в курортный сезон интенсивный поток.

Пуэр пахнет расстегаями с семгой и сдобным тестом. Пакет от «Газчая» так и подписан Мастером Дэном: «Нежный пирожок, личный чай Леночки З.».

На примерно четвертом проливе начинаем смеяться: сидят два взрослых человека, в стаканчике что-то заваривают, из мензурок с умным видом пьют. Народ косится.

— Думают, что мы мухоморы бодяжим.

— Ну а что? Тут владелец одного сервиса на 130К своей телеграмной аудитории меня мухоморной наркоманкой за слово «трип» в сообщении назвал. Сообщение было личным, а ярлык нарколыги — общественным.

— ?!

— Не в ту дверь. Но я не в претензиях. Кто чем наполнен — тот тем и делится.

— Ты так и ездишь? Все два года? С тех самых пор, как у нас была?

— Угу. С зимы чуть пореже. Машины не было. Теперь — как только.

— А я думал…

— Знаю. Но его план провалился.

— Ну я так понимаю, они просто хотели тебя предупредить, чтобы ты ко всему была готова.

— Друг мой дорогой. Ко всему не приготовишься никогда. И вообще. Кто сказал, что я создана для чего-то другого? А вдруг — как раз для этого?

— Глаза у тебя горят. Может, так оно и есть…

— Я счастлива. И нужна людям. Значит, вдвойне счастлива.

— Капец, конечно. Сколько ты всего делаешь, я бы не вывез.

— Так я не одна. За мной почти 100 000 человек. Целый город. Даже с поправкой на ботов и хейтеров. Я просто всех поймала. Чем могла.

— Ловец Человеков ты поэтому? — Кавказ гладит шеврон с девочкой на сумке. — Красивый. Я на сумке так и буду носить с собой.

— Я тебе еще подарю. На куртку к осени.

— Почему Ловец?

— А почему нет? Он звал — я пришла и пошла за Ним. Так и иду.

Нежно моргает экран айфона:

«Где вы едете?»

Набираю: «Где-то на М4». Ушло. Ответ приходит моментально:

«Как пуэр?»

Перечитываю переписку до.

«А ты откуда знаешь, что это был пуэр?!»

В ответ — смайл «Рука-лицо». Могла бы и не спрашивать. Это Грин.

…Однажды мне безумно захотелось дыню. Дня два я жила с этим желанием, но, как на грех, вспоминала о несъеденной гуляби или торпеде, например, уже лежа в постели. На третий день желание достигло кульминационной стадии. А жизнь вошла в режим цейтнота. О дыне я по традиции вспомнила дома, падая от усталости с ног, и чуть не заплакала. Решила, что завтра — вот прямо железно. А еще лучше сейчас умоюсь и закажу на завтра доставку наутро. Ей и буду завтракать. Пока думала, раздался звонок:

— Заеду через полчаса, чаю нальешь?

— Как будто я когда-то тебе чаю не дала…

— Ставь чайник, скоро буду.

Положила трубку и вспомнила про дыню эту, можно же попросить. Но перезванивать было лень. Через полчаса в квартиру сначала залетел на пуфик упоительно пахнущий пакет, потом вошел Грин.

— Дыня… как ты догадался?

— С ума, что ли, сошла? О чем? Персиков твоих просто не было. Чай уже ставь, я буквально минут на сорок. Рассказывай, что там в мире делается…

Включаю голосовые на запись.

— С нами на связи Кавказ! Кавказ, расскажите, как вам пуэр?

— Пуэр нам… э-э-э… ну вот, очень хочется набрать 180, и все офигенно!

Ответ приходит моментально:

«НЕ ГОНИТЕ!!!»

Кавказ осторожно убирает ногу с педали.

Я прячу телефон и устраиваюсь поудобнее в надежде чуть-чуть поспать.

Большая Медведица в небе подмигивает всем, кто в пути. Папа следит за нами.

Миссия выполнена.

Скоро мы будем дома.

Мама, война — это наркотик. Наш личный. Высший сорт.

Дневник памяти 2.0

Где-то на въезде в Тульскую область ссаживаю Кавказа в машину к Валу. Мне надо проехать эти 300 километров одной. Закрыть остатки гештальтов. Оплакать ушедшее, Макса, тех наивных и доверчивых нас, навсегда оставшихся на этой войне, и перейти на новый уровень без хвостов из прошлого, торчащих, как нитки из китайских маек, в разные стороны. Надо свести в своей голове все мосты, переключить стрелки и принять людей на тех местах, которые они действительно отвели мне в своей жизни. А не на тех, которые я себе придумала. И обязательно выпить чай с круассаном в «нашем» месте.

На эту заправку Грин впервые привез меня зимой 2022-го по дороге из Херсона. Чай клюква-розмарин, и когда-то потом, уже одна, я открою для себя самые вкусные в Москве круассаны с миндалем. Два года спустя, в 6 утра, я снова здесь. До дома два часа. Я сижу за дальним столиком и смотрю в окно. За спиной без малого сутки в дороге. Я увидела почти всех, кого хотела, обняла друзей, прокатила Лелика в первый донбасский трип с сотней килограмм всего такого нужного на Бахмутском, Харьковском, Купянском. Старлинки, генераторы, прицелы, одежда, обувь, антидроновые плащи, бензопилы, баллоны, сладкое, теплое, долгожданное, важное.

И да, трип и никак иначе. Поклонники господина Свиридова, отказавшего мне как-то в обслуживании автомобиля в своем «Клубном сервисе» (за мои деньги) и обозвавшего «мухоморной наркоманкой» на основании слова «трип», кругом правы: я играю в войну. Потому что стоит начать относиться к ней серьезно — и расклад на поле резко меняется не в мою пользу. В то, что смертельно опасно и страшно до потери пульса, я могу только играть. Если избежать не получилось.

Вот и сейчас все стало слишком серьезно. И очень страшно. Ставки повысились, и жизнь сдала крапленые карты.

Пятью часами ранее Кавказ напряженно вглядывается в дорогу. Трафик плотный, хотя уже ночь. Но у курортников по-прежнему нет никакой войны.

— Ты не устал?

— Нет, но давай через час тормознем. Дождемся Вала, поспим часок и дальше.

— Ты возвращайся к нему, я дальше сама.

— Нет, Лен, давай мы уже убедимся, что все ок и ты дома.

— Все будет хорошо, обещаю.

Мне нужно остаться одной. Нужно прожить поездку — первую за два года — «не туда». Туда нельзя. Слишком опасно. И пожалуй, уже не нужно. Все запуталось, но я уже вижу кончик, потянув за который развяжешь самые сложные узлы. Просто прежде, чем сделать шаг вперед, нужно оставить позади все тени прошлого. С любовью и благодарностью — за все. Но пока это необходимо осознать, уложить в голове. В пятницу простились с Максом, нашим Соловьем. Война. И меня кроют «вьетнамские флешбэки». Я даю им волю быть. Воспоминания красивыми картинками и знакомыми голосами проходят сквозь меня, растворяются в мутном стекле и исчезают в красивом июльском рассвете, освобождая место чему-то большому. Чему-то настоящему до последней молекулы.

— А что, если они пойдут в наступление, когда я приеду?

— Если они пойдут в наступление, когда ты едешь сюда… я клянусь святым и грешным… я просто их сотру с лица земли вместе с землей.

— Я еду. Тороплюсь.

— Будь аккуратна.

…ночь, гараж в цокольном этаже дома, которого уже нет. За забором работают «грады». Буднично что-то прилетает рядом в ответ. Но нам страшно не поэтому. А потому, что сюрприз — на свой страх и риск. Соловей, Царство ему Небесное, спускается к нам. В руках у него два торта.

— Вот, успели.

— Спасибо огромное! Они чудо.

Телефон разрывается от гневных СМС: «Ты где? Почему не отвечаешь? Ау!! Ты где, блин?! Да что случилось?!»

Пять часов без связи. До 00.00 — три минуты. Зажигаем трясущимися от волнения руками свечи.

— Пошли скорее, пошли. Как раз в 00 выйдем!

Варза и Соловей поднимаются первыми, мы с Катей и тортами — за ними. За нами гуртом выстраиваются аидовские. Кто-то гасит свет.

— С днем рождения тебя! С днем рождения тебя! С днем рождения, наш Командир, с днем рождения тебя!

Он смеется, закрывая лицо руками. Я плачу от радости и потому, что отпускает напряжение. За окном дают салют обе стороны.

…открываю двери в квартиру. Первое, что вижу, — сумасшедшей красоты розы. Алые, белые, смешанные розовые. Розы во фронтовом городе на 8 Марта. Можно забыть все. Их — никогда.

— Мы с Соловьем в Лисик ездили за ними!

— Да, подтверждаю. Еле нашли.

А потом мы начнем терять.

Друзей.

Пацанов.

Надежду.

Рушится связи, в нерушимости которых клялись на крови, мосту через речку Бобровая и капоте L200.

И как в хрустальном шаре, в пространстве вариантов проступит одна из линий будущего в серых размытых тонах. В нем для нас ничего не будет. Будет одна сплошная война, которая из игры превратится в смысл жизни. И начнет убивать все живое. И однажды все, что останется у меня на этой войне, — только слепая, отчаянная, сумасшедшая вера. Что — Amor vincit omnia. Просто мы никогда не знаем, кого она призовет в союзники.

Пью кофе и ем круассан. Все точки расставлены. Главное в жизни — определиться самой.

Когда-то в самом начале я была в одном странном месте, на могиле невинно убиенного инока. Говорили, чудотворное место. И я поехала просить за тех двоих, кто казались важнее целого мира. За них и немного — за себя. Сил, терпения, мудрости принять неизбежное. Место действительно оказалось чудотворным. Я была там совершенно одна по случаю гадкой ноябрьской погоды. И когда подошла и начала формулировать просьбу, вдруг поняла всю ее ошибочность. Неважно, любят ли тебя, кто и как сильно. Ты не можешь почувствовать чувствами другого. Важно лишь, любишь ли ты. И чтобы эта любовь была принята. Это и есть взаимность. Это и есть — любовь. А все остальное — игры невротиков в сильные эмоции. И сейчас, на этой заправке, совершив круг почти в два года и десятки тысяч километров, я вдруг понимаю: непринятая любовь заканчивается практически сразу, потому что это была не любовь. Остаются благодарность, нежность в случаях, когда оба вменяемы, дружба. Остается иногда то, что больше гендерной любви. Об этом не стоит жалеть, за это не стоит цепляться. Мир не перевернулся оттого, что два человека перестали видеть друг друга в своем будущем. Мир просто перевел стрелки, и поезд жизни обоих пошел по другому пути. Иногда параллельно. Иногда пересекаясь в каких-то других точках. Будут другие маршруты, другие станции и перроны, где встретят те, с кем двигаться дальше будет интересно. Любовь, если она уже есть, никуда не исчезает и не проходит. Это не насморк и не сломанная кость. Это состояние. Как слой кожи. Любовь трансформируется и перетекает в новые формы. Она победит все. И в эту секунду перед моими глазами всплывает лицо, глаза под покрасневшими от усталости веками. И насмешливый голос: «Ну как ты тут, Ленусик?» А я смотрю в эти глаза и думаю, что цена личной трусости — время. Но любовь победит и это тоже.

Любовь и война — две стороны одной медали, мама. Аверс и реверс нашего «я».

Август

Катька взяла отпуск. У меня намечался день рождения. Коррективы в изначальные планы были внесены такие, с которыми хрен поспоришь, и вариантов особо не оставалось.

— Ленусик, я уезжаю завтра в командировку. Сестре скажи — остается за главную и на нее возлагается миссия отпраздновать твой день рождения за нас за всех.

Нельзя показывать, как ты расстроена, нельзя показывать, как ты боишься, нельзя. Почти до крови закусываю нижнюю губу, чтобы не заплакать.

— Надолго?

— Пока неизвестно. Буду позванивать. И это. Подарок твой на Газе. Забери заскочи.

Дни сливаются в вереницу дел перед отъездом «надолго». За две недели мы планируем посетить всех наших подопечных от Белгорода до Херсонщины, как вдруг картина снова меняется и наш родной отряд перебрасывают в Курск. Белгород из списка вычеркиваем. Я начинаю паковать и отправлять огромное количество посылок, на сотни тысяч оформлять заказы в пункты выдачи. Катя приезжает за день до выезда. У нас миссия повышенной сложности: упаковать в Лелика все. Мы справляемся, под дождем на парковке поселка запихивая сначала по коробкам: подписать кому, а то всякое может быть, а затем — в багажник. Тетрис для взрослых.

Вечером звонит Грин:

— Собрались? Сестра моя приехала?

— Собрались, приехала.

— Какой у вас маршрут?

— Старобельск, Лисик, Луганск, Антрацит. Потом на юг.

— Нашим позвонила? Сере? Встретят?

— Да.

— Молодец. Держитесь там!

— А вы тут.

— Держимся! Вашими молитвами.

В то лето я их все вспомнила. На всех языках из всех конфессий. Но держалась по-прежнему — за веру.

День рождения решили праздновать у любимых «давыдовцев». Утро выдалось ясным и прекрасным. В Воронеже GPS отключен, дорогу традиционно спросили у постового. Летим по трассе. Подпеваем всем саундтрекам в плейлисте. По невероятному стечению обстоятельств саундтрек из любимого фильма звучит одновременно в динамиках автомобиля и телефона. Когда-то много лет назад единственный контакт, которому он был присвоен, так и был записан, как название фильма. Все поменялось однажды, чтобы поменяться когда-то еще раз в правильном направлении.

— Наш маленький партизанский отряд… — доносится с берегов Азовского моря набор пожеланий, нетривиальных и смешных до теплых мурашек в ладонях.

— А от себя если?

— От себя лично. Без свидетелей.

«Такое нежное лето, наше первое лето с тобой.

И всё так просто: кофе и сигареты.

Просто кофе и сигареты;

Просто кофе и сигареты;

Любовь…»

Арбенина поет «на разрыв аорты». Я начинаю жалеть, что не курю. В некоторые моменты сигарета словно добавляет происходящему ощущение реальности. Которое все чаще ускользает. Набор кадров настолько эклектичен, что реши я написать сценарий, мне бы сказали: хорош выдумывать всякую чушь. Так не бывает. Но только так и бывает, если решил однажды не бояться жить.

Где-то сейчас вступает хор цикад в высокой траве на берегу респектабельной подмосковной реки, садится солнце за верхушки пушистых сосен, золотой час пробегается по черепичным крышам соседних домов, но это все там, далеко, за тысячу с лишним километров. А пока тут мы летим по пулеметной ленте дорог с холма на холм, солнце заходит за горизонт, и южная ночь наступает стремительно и неотвратимо. В зеркале наконец-то не отражается край телевизора и масксети — со всеми встретились, обняли десяток наших парней, отдали то, что поможет им легче переносить все тяготы лучшей в мире работы. Зато видны нежные розовые розы. Два часа назад на покрытой толстым слоем пыли разбомбленной заправке Техник выпрыгнул из «Урала» и аккуратно вынул букет.

— С Днем рождения, Ловец, дорогая! Гринго просил за него обнять, невыездной он у нас…

— Ох, — слезы как-то сами катятся по пыльным щекам, — ребята… дорогие, любимые!

Полчаса на разгрузку, поболтать, пацанам — выкурить сигарету.

— Как вы? Как там?

— Все отлично. Мы работаем!

Обнять и дальше. Это не последняя встреча на сегодня, зеленые мили разбиты на точки важных остановок. Нас с Катей, Лелика и то, что он везет, ждут нынче от Бахмута до Херсонщины.

В город, прошитый на сердце строчкой из войны и любви, пришла советская власть. Дороги идеальные настолько, что по памяти я не сразу ориентируюсь. Нет больше разбитых трамвайных путей через всю улицу Оборонную, никто не летит по встречке, хлопая масксетями на капоте. Я помню Луганск совсем другим. Еще точка, еще встреча, еще разгрузка. Народу на улицах нет, до комендантского часа осталось недолго. С этим в городах «за лентой», даже тыловых, все строго. Засветло к парням мы не успели, впереди еще сотня километров абсолютно новой дороги — и мы на сегодня все. Но их надо проехать. Летим. Подпеваем на ходу.

Смог бы спасти меня он, а не ты,

от глупой, гнилой пустоты —

не спас, да и не уберег…

Разбитая автобусная остановка у поста раскрашена военными граффити, буквами ZOV и именем города, по которому скучали тут когда-то патрулирующие проезд добровольцы. Ждем наших встречающих уже минут 15. Подходят ребята с поста.

— Заблудились?

— Нет, ждем. За нами уже едут.

— А то приходите к нам. Время скоротаем, поболтаем постоим. Курите?

— Нет.

— Ну тогда просто постоим.

— Наши сказали — никуда не выходить из машины.

— Ну смотрите, — парни не настаивают, — если вдруг надо проводить вас, скажите. Шевроны у вас интересные… а есть лишний?

— Конечно, — выдаем шевроны Ловца. Ангела-хранителя пацанов «за лентой».

Это я себе его так придумала, и девочка с хитрым взглядом и сачком для бабочек, мой Ловец Человеков, моя самая любимая игрушка в этой фронтовой песочнице, живет вот уже полгода своей жизнью по всему фронту — от островов на Днепре до новой Курской дуги. В Бахмуте с ней ездят на эвакуацию фельшерские взводы, в Часовом Яре в атаку идут штурмы. Где-то под Авдеевкой артиллеристы рисуют ее на снарядах. Она на постах под Работино и в Донецке, у разведки, арты, штурмовиков, танкистов под Торецком, Купянском, в Белгороде, Льгове, Судже… И я точно знаю: все с ней вернутся домой. Я в это верю. И на том стою. Мои игрушки — это якоря.

Через пять минут после начала разговора к нам подруливает добротно обшитый броней «Патрик». Сухой и Боцман неторопливо и обстоятельно обнимают нас, а я загадываю желание между тезками. Оно на все времена одно. Прыгаем по машинам и едем в располагу. Нас встречают так, как будто это мы, такие долгожданные и любимые, вернулись с войны. Кормят, открыв столовую ради двоих ночных гостей. Комната уже приготовлена. На обшарпанных стенах — руны, на старых кроватях с жесткими пружинами — чистые новые спальники. Засидимся за полночь в комнате штабиста Мороза.

— Грин звонил?

— Конечно.

— Он и мне звонил. Сказал — вы приедете, чтобы я присмотрел, отправил дальше и все объяснил.

— Угу.

— Он очень переживает за тебя.

— Я знаю. Но это не была бы я, если бы он был спокоен. Расскажи мне о нем.

— Я его уже больше 20 лет знаю. Это мы тогда его трехсотого вынесли, в 2000-м. А потом случайно встретились в 2022-м. Двадцать два года… а я его сразу узнал в Херсоне. Память у меня на лица хорошая…

— Какой он человек?

— Хороший. Но закрытый очень. Слова в простоте не скажет. Секретный агент. Джеймс Бонд, блин!

— Точно подмечено.

— Я же ему сказал, когда ты мне тогда звонила…

— Что, например?

— Что шансы даются ограниченно. Просрал один — дали второй, просрал оба — дали под зад пинка.

— А если шансов и не было никогда?

— Шансы, Лен, всегда есть. Пока мы живы. Просто никто не знает, сколько это — пока.

Где-то в небе начинается августовский звездопад. Поют цикады и сверчки. Большая Медведица загорается и гаснет, как береговые бакены. Парни рядом. И мои все спокойны: сегодня я под присмотром.

А я в это лето впервые живу.

Этим летом я пахну собой

и смакую себя как могу.

И все, и все это тайна двоих,

умноженных Богом на два.

Так вот для чего я в ту страшную зиму

осталась жива…

Утром пошли знакомиться с командованием. Тут нас принимают впервые на фронте как самых дорогих, самых желанных гостей. Командир, молодой высоченный парень с чуть раскосыми татарскими глазами, протягивает нам грамоты.

— Спасибо вам, девушки, за неоценимую помощь нашему подразделению!

Мы смущаемся и краснеем. За два года пути и тонны собранных грузов такое с нами впервые.

— Слушайте, не стоит, наверное. Мы же не за спасибо. Тут наши друзья.

— Мне виднее. На полигон поедете? Из чего стрелять будем?

Стрелять будут из пулемета. Наблюдать интересно, боевых нам, разумеется, никто не дает. Закон есть закон, и соблюдается он строго. Новый опыт. У Кати даже получается сделать это стоя. Сильные руки и острые глаза наших спутников страхуют от любой случайности.

Лето было жарким, и листва тут сгорела. Кажется, что в разгаре осень. Такие красивые краски вокруг. Поле под ногами усыпано толстым ковром гильз. Тренировки в режиме нон-стоп — залог выживания в бою. Мужики разряжают магазин за магазином, не забывая пополнять пулемётную ленту холостыми. Мне надоедает быстро. Хотя очередями — прикольно. Но не СВ. Включаю фотоаппарат. Фиксирую Катю. Парней. Полигон, желтый лес. Мою девочку на шлеме бойца.

К вечеру, вкусно отобедав в отрядной столовой и выпив настоящий, сваренный на газовой плитке в комнате у повара кофе, уехали в Луганск. Там — наши. Вал и Кавказ.

Ужинаем в ресторане вчетвером. Я по такому случаю купила платье в магазине, куда мы с Катей зашли за отбеливателем.

— Точная копия Диор, — с придыханием произносит продавщица.

Но мне наплевать на Диор. Просто на нем бабочки и счастье. И оно такое, как будто из прошлой жизни. Мы же будем в Крыму пару дней ждать ротации в Мелитополь. Где еще носить такие платья, как не на берегу моря в разгар войны?

— Ты уже думала, чем займешься после? — Вал впивается в меня острым взглядом.

— Это еще нескоро закончится, судя по всему.

— Может, пора заканчивать самой?

— В смысле? У меня что, плохо получается?

— Получается у тебя хорошо, местами даже очень. Но мы все за тебя волнуемся. И он — тоже.

— Серьезно?

— Лена. Да.

— Но мне нравится то, что я делаю. И я нужна людям. Тем более что вы рядом.

— Мы не всегда можем быть рядом.

— Я буду осторожна, обещаю.

— Никаких вояжей под Сватово, поняла?

— Слушаюсь, брат! Так точно, брат! Но там же такое интересное все…

— Потом посмотришь, когда все закончится.

Луганская часть нашего гранд-турне подходит к концу. Рано утром выходим на «ноль» и едем в Мариуполь. Точнее — через Мариуполь. Хотя Катя хотела через Дебальцево. И у нас почти получилось. К счастью, без приключений.

В этой части фронта я еще не была. До Мариуполя доезжаем за час, везде ремонтные работы. Город на берегу моря, переживший тяжелые бои, живет своей жизнью. Никто старается не думать о безымянных могилах прямо во дворах жилых домов. В 2022-м убитых хоронили прямо там, в клумбах, на газонах, в наспех сколоченных деревянных ящиках. Из города выехать «азовцы» иным не позволили.

В центре разбитые войной дома обтянуты строительной сеткой, скрывающей весь ужас минувших боев. Полным ходом идет реставрация административных зданий. Руины «Азовстали» возвышаются на другом берегу как страшный памятник войне: здесь смерть собрала такую жатву, какой мало где может похвастаться. Город в городе, не подлежащий восстановлению. Доменные печи погасли, и больше никогда сталь не будет плавиться в их недрах, разбитых ФАБами. Позже мы вернемся, но пока просто едем мимо в полном молчании. Даже музыку я выключила.

Дорога дальше ведет через сплошные поля. На Стрелке нас будет встречать незнакомый пока подполковник, друг Сухого. Он договорился, и нас устроят на ночь на берегу, где навсегда в шуме прибоя и шорохе мелкой гальки под двумя парами ног осталось мое сердце. Мы немного опаздываем — была задача успеть затемно. Подполковник звонит, когда до поста остается 50 километров.

— Едете?

— Так точно, товарищ подполковник.

— Жду на посту.

Нога давит газ в пол. Вечереет, ехать еще пару часов, но так хочется поймать золотой час над заливом. Как в первый раз. Столько точек, маячков, якорей, ниточек. Десятки крючков на тонкой леске, вонзившись той зимой в сердце, навсегда привязали меня к этим людям и этому месту. Грин говорит, что меня надо показать психиатру. Но когда я соглашаюсь, вижу в его глазах отражение того же берега. И трех ракушек: «Возьми, маме увезешь. Ты же на море…»

Мы едем и еще не знаем, что здесь время сделало петлю и мы попадем в тот же город, но на какой-то другой линии жизни. Альтернативная реальность. Мы просто зашли.

Подполковник встречает на посту и везет нас в домик у моря. Солнце уже почти село за кромку залива, все багряно-фиолетовое и безумно красивое. Я слушаю Homebase и вытираю слезы счастья. Два места в мире, где я дома, — и это одно из них. Все остальные — лишь временные точки.

Блэкаут полный, чай горячий. Сажусь на детскую горку в саду. Поднимаю глаза и безошибочно нахожу ее.

— Привет, пап.

— Привет, Леночка.

В любом другом месте я бы решила, что сошла с ума, но здесь это нормально. Папа садится рядом.

— Как ты, доченька?

— Я делаю то, что делает меня счастливой, папуль. Разве это плохо? Хотя он считает, что я чокнутая.

— Не считает. Просто боится очень. За тебя. За себя. Что не сможет, не справится. Он же всю жизнь со смертью в карты. А теперь и ты еще тут.

— …

— Не хмыкай. Ты тоже с характером. Будь терпелива. И не приезжай сюда больше одна.

— Почему? Как получилось.

— Так надо. Получится нормально. Но позже.

— Пап… Иногда мне кажется… Словно это ты учил его заботиться обо мне и любить. Словно ты рассказал, как со мной, и выдал ему мануал. Чтобы я не спорила и не вляпалась. И мне кажется, что он так же, как и ты… и как никогда и никто больше…

Отец улыбается. Я никогда не спрашиваю его, как там, на Большой Медведице. В эти редкие и абсолютно нереальные моменты мы ближе, чем были когда бы то ни было. Я знаю, что он знает.

— Пора. Люблю тебя, Леночка.

— И я тебя, пап. Бесконечно.

Катя тихо подходит и садится рядом. Смотрим на звезды.

— Папа приходил?

— Ага.

Люди, которым ничего не надо объяснять, — дар Бога. Награда за безропотно прожитый процесс болезненного онтогенеза.

Распределились по комнатам. Их в домике две. Сделан он как будто из картона, и все в нем — неживое свидетельство того, как люди в страхе убегали, бросив недосушенные купальники, пасту, срок годности которой истек в 2022 году, зубные щетки и две шляпки. Одна явно принадлежала юной девочке, а вторая, возможно, ее бабушке. Снова в моей голове придумывается история о людях, которых, возможно, никогда и не существовало. Катя заходит в мою каморку. В ней две узкие кровати.

— У тебя тут буду тоже, ок?

— Да ради Бога, там просто кровать большая.

— Страшно там. Шкаф какой-то, купальники эти. Вдруг в шкафу привидение или скелет?

— Катя!

— Шучу я. Там пауки. Штук восемь.

Утром проснулись около полвины пятого, быстрый душ и пошли к морю. Но не сложилось. Калитка на замке. В обход не пройти.

— Поехали. На обратном пути заедем.

Едем в Крым. На переходе в Чонгаре уже очередь. Сиваш высох, и обнаженные солончаки играют всеми цветами утреннего солнца, немного слепя глаза. Вдруг откуда-то доносится звук сирены. Очередь начинает двигаться быстрее — пропускают просто по открытому паспорту. У шлагбаума, правда, чуть приходится подождать. Однажды, когда мы были тут зимой, в мосту перед погранпереходом за две ночи появилась огромная дырка от «хаймерса». Но проходим на этот раз без приключений. Даже сирена дает быстрый отбой.

Крым прекрасен, если не обращать внимания на дорогу, которой до трассы М17 почти нет. В магазине Джанкоя покупаем копченые куриные ноги, огурцы, бананы и ароматные персики по какой-то невероятно низкой цене. Это наш провиант на ближайшие 4 часа. После покажутся горы, и мы наконец-то приедем в Ялту. Там — наша подписчица и друг Алена, ее муж и «маленький Будда» Добрюша. Ребенок, выдающий иногда такое, что хочется свозить его в Лхасу и поинтересоваться, точно ли они выбрали правильного далай-ламу. Пять дней в Ялте пролетают как один. Мы даже вышли макнуться в море. За это время приходит известие, что ротация отменяется. И мы решаем ехать в Мариуполь к брату-майору.

Обратный путь «за ленту» напоминает движение Стрелка и Мальчика к Темной башне. Геническ и Стрелка нас просто не пускают. Навигатор отрубается, едем по памяти. От берега заворачивают на посту. Хотя проезд на Стрелку обычно свободный.

— Поехали хоть поедим в тот ресторан, где лучшая в мире карбонара?

Мы были там с Грином в январе. Тогда я еще не знала, что, пока мы ели лучшую в мире пасту, в его голове снова зачитывались диалоги по ролям.

— Я герой не твоего романа.

— Хорошо, как скажешь. Ты прав.

— Нам не надо общаться.

— Конечно.

— Я уеду и не буду звонить. Ты меня забудешь.

— Ты молодец, я бы так все здорово не смогла придумать.

Приезжаем. Ресторана нет. Проезда нет. Мимо проходящая девушка вдруг останавливает нас — сама — и на чудовищном суржике объясняет, что мы не там и как пройти. Будний день. Город словно вымер. Редкие прохожие косятся на нас так, что мы начинаем чувствовать себя словно внутри триллера «Я легенда». В любимом ресторане какой-то стихийный банкет, больше похожий на небогатые домашние поминки. Кормить отказываются. К машине почти бежим. Что-то странное витает в воздухе.

Выезжаем по указателям. На посту долго выспрашивают, кто мы и откуда. Прикидываемся туристками из Ялты. Бронник с шевроном Ловца немного палит, но тут все такие.

На разобранной стволкой заправке два мужика заправляют старый джип. Катя уходит в будку с буквами M и Ж и через минуту открывает дверь машины.

— Ленка, я телефон утопила в сортире!

Я ничего сначала не понимаю. Утопить телефон «за лентой» — катастрофа. Но мы ее не ощущаем. Прикинув бесплодность попыток по спасению, садимся в машину. Мужики с джипом испарились. Мы понимаем, что заправка давно нерабочая. Грудь сдавливает паника. Как они заправляли машину, если колонки нет? Я давлю педаль до упора и вылетаю на дорогу. На часах 16.30.

Город выпускает нас, словно выкинув из матрицы. Мы еще долго будем спрашивать себя, что это было. И после тоже.

В голове — слова отца.

«…но — позже. И вместе…»

Едем в Мариуполь.

Если мы чего-то не знаем о Вселенной, мама, это наши проблемы, а не Вселенной.

Город мертвых

В Марике ждет товарищ майор, брат Кати. Такой же, как мне Вал, но иногда кровное родство только мешает.

— Как у вас тут?

— Тихо, но «Баба-Яга» летает, крыло летает. Ракетную опасность то объявляют, то отменяют.

— А в целом?

— А в целом работы еще очень много. Не все люди одинаково рады.

Едим вкусный рыбный суп, кормят нас на убой. Наливают фронтовые 50 грамм коньяка и укладывают спать. Я так устала, что засыпаю где-то на полпути к кровати.

— Завтра на «Азовсталь» поедем. Посмотрите, как оно там. Хотите?

— Спрашиваешь!

Засыпая, набираю в телефоне: «Мы в Марике. Все хорошо. Завтра — домой».

Две галочки стали синими. Можно засыпать.

Утром едем к заводу. По дороге лежит в руинах частный сектор. Руины, кругом одни руины. Страшные памятники войне. За каждой проломленной крышей и снесенной стеной — чья-то жизнь. В каждом зияющем чернотой окне — чьи-то нерассказанные истории. Около завода гробовая тишина. Кажется, что он отделен от города невидимым звуконепроницаемым стеклом. И вдруг я что-то неявно, но очень отчетливо слышу. Голоса. И вдруг я их увидела. К нам приближаются, протягивая руки, фигуры людей в камуфляже без опознавательных знаков. Там, за чертой, нет ни шевронов, ни различий. Смерть уравняла всех.

У них грязные лица в пороховой копоти и саже и в глазах навеки застыла та обреченность, которая сама по себе есть отсутствие иного выбора. Они говорят с нами, зовут нас шагнуть туда, к ним, за пределы, и увидеть то, что увидели они перед тем, как их глаза навсегда закрылись. Они протягивают к нам руки, и безумно хочется протянуть свою в ответ и шагнуть навстречу. С трудом поворачиваю голову и вижу, что у Кати застывшее лицо и полный расфокус во взгляде: она тоже их видит и слышит. В этой аномальной зоне столько энергии жизни и смерти, что ноги сами несут вглубь. «Азовсталь» и ее обитатели тянут нас как магнитом. Из оцепенения выводит голос майора:

— Давайте я вас сфотографирую у монумента. Пошли назад.

Стряхиваем с себя оцепенение. Стрелок и Мальчик снова увидели портал в другое измерение, ведущий к Темной башне. Но шагнуть туда — и нет пути обратно. Никогда. Впереди два дня пути. Мы вернулись. Портал снова закрылся на какое-то время.

Мама, мы тоже будем за той чертой однажды. И наши истории тоже замолкнут на полуслове. Потому что мир не знает ни одной завершенной повести.

Личка

Уже дома открываю личные сообщения. Папка «Пацаны».

«…вчера наш погиб, снайпер. И второй 300. Вытащить пока не можем. Я туда хочу сам ехать, комбриг не пускает…»

«…зачем они туда пошли — непонятно. Говорили им, не рискуйте, отсидитесь. Нет, пошли. И все…»

«У меня, Лен, погиб самый дорогой боевой товарищ, подполковник, это ещё в ЛНР, недалеко, кстати, от того места, про которое Кавказ в прошлый раз говорил, и тело не смогли вытащить…»

«Тело лежит возле машины, непонятно кто, он не он, мавик не может подлететь, душат РЭБы. Точно двое выжили, а один нет… или не один».

«Парней наших размотало фпв. Минус квадрик, минус двое, один 300…»

«…Соловей 200… Атаги 200… Ермак не вышел из комы… Толстяк наступил на мину… 200… 300… 200…»

Закрываю папку. То, о чем другие читают в безликих новостях, мне приносят люди, которых я знаю, которых обнимала, с которыми делила сухпайки, бутерброды с икрой в забитых БК располагах. Смеялась, обнимала, шутила. Мои новости персонализированы до невозможности. У них есть имена, голоса, тепло рук. Когда-то — было.

В пятницу наконец-то раздался этот долгожданный звонок. Позвонил Грин:

— Шалом, Ленусик. Как ты там?

— Теперь совсем хорошо.

— Вал не звонил?

— Нет, а должен был?

— Ты это… В общем, сильно не принимай к сердцу. Жгут 200… не вышел он… Ленусик, ты тут?!

Сердце делает скачок и пытается сбавить ритм. Руки становятся ледяными, негнущимися и отказываются держать руль. Торможу на обочине, включаю аварийку. Плакать нельзя, да и нет слез. Должны были встретиться в Луганске в сентябре, но теперь уже не встретимся никогда в этой реальности. Никогда. Страшное слово, принятие которого ты меняешь на часть своей души, на огромный шрам на сердце.

— Ленусик, это война. Не плачь только. Сейчас тут разберемся, приедешь к морю. Отдохнешь, позагораешь. Пацаны наши поедут, и ты с ними. Чтобы я не волновался, что тебя там опять в Дебальцево занесет. — Грин смеется. Голос усталый. А меня в эту самую секунду накрывает густой волной безотчетного страха. Даже не страха — ужаса. Я вдруг представляю такой же вечер, ту же магистраль, та же музыка играет в машине, но звонит другой человек и знакомым, но другим голосом говорит:

— Лен, ты только не волнуйся, это война, это был выбор каждого из нас… но Грин…

И ровно в этот момент я понимаю, что все, принятое мной когда-то за страх, не было им. Я просто еще не знала, что такое бояться по-настоящему. Волю этой волне я даю ровно на мгновение. Прилив — отлив. Я не должна бояться. Страх убивает разум. Губы и язык не слушаются. Но я старательно выдавливаю из себя практически по слогам:

— Я тебя очень прошу… вот очень. Береги себя… пожалуйста…

— Берегу. Выше нос. И это… ты хоть ела там что?

Дома открываю личные сообщения снова.

«…не могли забрать его, вынесли потом, и он по дороге в госпиталь умер…»

«…их танками прямо сейчас разбирает, со связи пропали. Я поеду. Не знаю, что там найду…»

Беру стакан воды, капаю туда какие-то модные капли от всего. Выхожу на террасу. Где-то смеются люди, на площадке в конце поселка — музыка, под которую спортивные подтянутые благополучные мои соседи играют в пляжный волейбол. По далекому шоссе едут машины с открытым верхом, в них наслаждаются скоростью и тем, что они принимают за свободу, столичные жители. Август заканчивается. Я смотрю в небо. Нахожу ее.

— Пап, пожалуйста… я не знаю, как о таком просят и просят ли вообще, я знаю, ты меня слышишь. Пожалуйста, попроси там за них, за него, за всех нас… Если все исчезнет — но он останется, я знаю, я еще буду.

Медведица привычно подмигивает. Папа слышит. Грин возвращается в Москву через два дня, а еще через неделю приезжает вечером.

За эти два года, когда мы встречаемся несколько раз в неделю, куда-то ездим вместе, иногда живем толпой в одних солдатских квартирах, мне начинает обманчиво казаться, что так было всегда. Но так не было. Много лет Грин был в моей жизни неизменной величиной, но был так эпизодично, так преступно ужасающе мало, что теперь, когда Родина снова позвала на неопределенный срок, каждую секунду хочется прыгнуть в машину и в нарушение всех правил рвануть туда, где море подступает к террасам картонных домиков, а звезды путаются в ветках фруктовых садов.

Однажды один человек сказал мне: «На войне найдешь все свое. Не сразу, но она все расставит по местам, таково ее свойство».

— Я дервиш, одиночка. А тебе нужна тусовка, социум.

— Я думала, ты лучше меня знаешь.

Пьем чай, смотрим на редкие подмосковные звезды.

Позвонит в сентябре.

— Ленусик, у тебя аптечек модных не осталось?

— Сколько надо?

— Две.

А я позвоню Софье Михайловне. И буду прижимать пакет с ними к груди, молясь всем богам и понимая, что я ничего до сих пор не знала о настоящем страхе. К этому невозможно привыкнуть. Никогда.

— У тебя пуэр какой-то, ты говорила, есть. Который ты не пьешь? И печенья вкусного напеки нам в дорогу… так, ну-ка не реветь!

Дни снова потянутся в тревожном ожидании двух галочек. Иногда раздавались звонки.

— Написала две главы-то хоть?

— Нет еще.

— Лентяйка.

— Просто букв много в голове. И они в такие странные слова складываются. Я должна привыкнуть к ним.

Далекий Грин недоверчиво хмыкает в трубке, но ничего больше не говорит. А я думаю: как описать словами картинку, которая уже долго не оставляет меня?

…Осень, время сбора яблок. Вечер воскресенья, прозрачный и тихий, такой, какой бывает только в сентябре. До заката еще есть несколько часов. Я на абсолютно аутентичной, очень старой даче, которую только что за секунду сама придумала. Скорее всего, в реальности ее и нет, но в моей голове она продумана до мелочей. Небольшой участок засажен яблонями и кустарниками. Домик старый, деревянный с островерхой крышей. В нем чистые полы с лоскутными половиками, уютная кухонька — именно кухонька, не кухня. Кухня — это что-то современное, стекло и хром. А в «моем» доме есть даже русская печь. Или камин. В духовке доходит яблочный пирог. Аромат корицы, ванили и теста наполняет дом и вырывается в открытые двери. Я сижу на улице в старом кресле-качалке, кутаясь в куртку с чердака, пахнущую смесью лаванды и старого сундука. Резиновые тапки на шерстяной носок греют ноги. Мне тепло и уютно. Чай пахнет мятой. Воздух вокруг — счастьем.

Мужчина в толстом свитере с закатанными рукавами и старых джинсах собирает яблоки, что-то напевая под нос.

— Так, это ваши пироги. А это — будущий сидр. Сидр будем?

Будем. Сидр, пироги, яблочный уксус.

— Смотри, какое красивое. Переспело. Лови!

На колени мне летит огромное яблоко. Бока сытые, прозрачные. Надкусываю, сок брызгает в разные стороны. Аромат такой, что от вкусноты и восторга хочется плакать.

Ящики наполняются спелыми фруктами. Запах корицы в воздухе становится ярче. Девушка в вязаном свитере и таких же, как у нас всех галошах, выходит из дома. Следом вылетает мальчуган.

— Теть Лен, мам, когда уже пирог будет?

— Скоро. Терпи.

— У-у-у… как пахнет! А можно я тоже яблоки буду собирать?

Вихрастый пацан трясет яблоньку. Яблоки разлетаются, падая на нас, на него, на траву. Никто не ругается, всем весело, хорошо и уютно вместе.

Семья.

Солнце окрашивает мир всеми оттенками золотого. Где-то весь день жгли костры, и дым стелется над рекой, любимый с детства запах долетает до меня. Я ем яблоко и ни о чем не думаю. Сегодня, завтра и всегда будет эта дача, эти яблоки и этот мужчина, девушка и вихрастый пацан, называющий меня тетей.

Я не вижу их лиц. Не знаю имен. Но мне так хорошо с ними в моем выдуманном мире. В котором война никогда не начиналась.

Мама, я никогда ничего не просила у Деда Мороза. Но это пусть сбудется однажды. За все годы оптом.

Зеленые мили

За этим модным ремнем (кажется, в Москве он вообще оставался последний) я накануне каталась в Сколково. Ночью он уехал «за ленту», а уже вечером сегодняшнего дня украшает собой «мечту сепаратиста». Грин скидывает фотки.

— Можешь карамультук мой в канал выложить. Напиши: «Воюем в шинелях с АК–47. Мечтаем о Crye Precision».

Смеемся. Такой он. Свет и тепло моего сердца.

Мои бесконечные и всегда зеленые мили.

Связи шестой день нет.

— Мы отъедем. Дней на пять.

— Это опасно?

— Нет.

— Так, и когда ты на связи теперь будешь?

— На связи я буду всегда. Это я тебе говорю, чтобы ты в это время приехать не решила.

— Я вроде таком не была замечена.

— Кто знает… ты же авантюристка!

Мы всегда с ним много смеемся. Радость стала высшей формой благодарности. Однажды летом я купила подарок и его любимые пирожные. Свечей нормальных не было, были только черные. Была уверена, что в этот день они мне не понадобятся, может, заедет после. Но Грин приехал вечером.

— Happy Birthday to you, happy birthday to you, happy birthday, my dear, happy birthday to you!

— Ого! Заговоры какие-то, ритуалы? Что это за черная месса? И что делать надо?

— Загадывай желание и дуй!

— И что, прямо любое сбудется?

— Сегодня так, да. Но надо задуть все сразу.

Грин на несколько секунд замирает. Лицо из веселого и дурашливого вдруг делается серьезным, взгляд устремляется куда-то за горизонт над моим плечом. После чего он смотрит мне в глаза в упор. Не мигая. Ровно мгновение. После он «возвращается», набирает в легкие воздуха и резким выдохом гасит все свечи разом.

— Ура! — Я хлопаю в ладоши. — Что ты загадал?

— Сбудется — узнаешь.

— А теперь подарки.

Я волнуюсь. Я никогда ничего не дарила ему за эти годы. На все «я тебе подарю» он резко отвечал: «Не надо мне ничего дарить. Не вздумай!» Но я увидела сначала этот дорожный набор, а потом чай — и подумала, как будет здорово, если где-то там, где крутые сильные парни делают свою нелегкую и опасную работу, он будет доставать эти крошечные фарфоровые пиалы и хоть на несколько десятков минут переноситься мысленно на уютную кухню в доме за городом. Приглушенный свет, свечи, сяны благоухают, где-то поет соловей и выводят свои трели цикады и сверчки…

— Обожаю тебя! — Грин, которому уже даже не сегодня перевалило за 40, потрошит бумажный пакет с лицом пацана, 1 января нетерпеливо рвущего оберточную бумагу на коробке с подарком от Деда Мороза. Я улыбаюсь и радуюсь едва ли не больше, чем он. Любовь — это благодарность. Радость — высшая форма ее проявления. Наконец-то за эти годы мы вместе встретили день рождения кого-то из нас. Когда теперь еще повторится и повторится ли? В свой я буду в дороге, а он — в городе с первых страниц новостей, куда мне — нельзя.

Сейчас ничего не поменялось.

— Сегодня полночи над нами ракеты сбивали. Тебе пока сюда нельзя ехать.

— Но сбили же!

— Лена. Я так сказал.

Шестой день без связи подходит к концу.

В голове звучит: «…ты же авантюристка!»

И какая-то мысль еще пока незримо оформляется в идею. В конце концов, другое море тоже рядом. Но уезжаю я в Старобельск. Просто потому, что сидеть и ждать — худшее из всех видов пыток.

Дорога новая. Были мы тут только однажды, выбираясь той памятной зимой через танкодром под Белолуцком. С тех пор ситуация в области стала чуть тревожнее. Дронов больше. Обстрелы — чаще. Я так и не научилась ездить с «Булатом» и надевать бронежилет. Да у меня его и нет, обычно чужими перебиваюсь. Дорогу от М4 до Ровеньков пролетаю как моргнула. Местами замедляю движение автомобиля. Тут такая красивая осень, хочется унести ее в роликах, фотографиях, в памяти. Границу прохожу на удивление быстро — тут я сегодня одна. Останавливаюсь после МАПП. Связи нет. Как искать незнакомых мне пока ребят — не знаю. Тыкаю в кнопки в надежде хоть на какой-то роуминг. В окно стук. Высокий худенький рыжий паренек в темных очках. Как солнышко.

— Привет, я Жара.

— А я приготовилась ехать за семь километров, как ты написал. Только не знала, где именно эти семь и кого там искать.

Пока выгружаем нехитрый наш груз из Лелика в «Урал», знакомимся. Двигаются на купянском парни. Запросы такие нехитрые. Ни машин, ни миллионных теплаков. Самая серьезная штука в багажнике Лелика — генератор. Но у меня есть план, и я буду ему следовать, даже если всех шалав всех полов на моем пути будет драть на части. Это первый рейс сюда. Ко второму я буду лучше подготовлена.

— Держи. Это фирменные фронтовые печеньки. Кто их ел — точно вернется домой, такая кухонная магия.

Бискотти по рецепту какой-то итальянки объехали со мной все фронты. Обнимаемся. Крепко-крепко, как будто я приехала на встречу с братом, родным и любимым младшим братом. Потом, уже в безвременье отеля между мирами, я буду рыдать белугой, глядя в окно на реку Воронеж. Потому что еще больше стало сердца, еще протянулись ниточки. И далекий близкий Грин в трубке скажет: «Не реви. Ты сможешь». Он один понимает мою математику умножения делением.

В деревне тихо. Где-то здесь кладбище, на котором спит Макс. Навигатор начинает выписывать кренделя и зигзаги. Останавливаю местных. Но в том направлении, куда они машут, ничего нет, кроме тупиков. И я уезжаю, не переставая по дороге говорить с ним. О чем не договорили. Об ошибках, фатальных ошибках в выборе.

День мотания по ЛНР. Без еды, на стакане кофе и бутылке воды. ЛНР провожала сумасшедшими закатами. Останавливаюсь на обочине. Раньше я боялась даже притормозить на фронтовых дорогах. А теперь так странно это кажется. Не того надо было бояться. Закат безумный. Мимо летят «Уралы» с пацанами. Машу им рукой. Машут в ответ.

Сердце снова на части.

Буду собирать.

Фантазерка, психопатка, неволонтерка. Дурко со своими игрушками.

И только девочка с сачком на шевроне подмигивает и словно все понимает до конца.

Через пару недель после возвращения из Старобельска меня начнет накрывать. Отменятся все поездки, и всплывут, как куски дерьма на поверхности чистой заводи, наши старые знакомые — Солохи. С их грязью, ложью, мерзкими инсинуациями, которые снова попытаются пошатнуть наш мир. Пространство вокруг наводнится ложью и ненатуральными подделками под людей. Называющих себя «добрыми душами». Полетят очередные порции подделанных скринов.

Вскроются, как застарелые гнойники, страшные язвы на душах людей, называющих себя «хорошими». Зачем прибавлять мне 10 лет к возрасту? Такой глупый выпад… Зачем пытаться ссорить всех?

Из-за этих новых разборок я почти перестану спать. Начну тупо смотреть в одну точку и не понимать: как? Как это все стало частью моей жизни? Кто все эти подделки под людей и как они так близко подобрались? Разве ради этого я два года назад отложила в сторону все, что составляло мою довоенную жизнь, и пересела добровольно в «песочницу цвета мультикам»?

В какой-то момент я перестану понимать, зачем я и зачем это все. Кому нужна победа над внешним врагом, если мы, люди, готовы проиграть сами себе?

Не вникая ни во что, в тот момент Аид сказал: «Все это ложь, и зачем ты веришь бредням сумасшедшей дуры?» Но легче уже не станет. Верю я или нет, будет уже неважно. Где-то на ухабах моих фронтовых зеленых миль из меня вытрясло все, что позволяло соглашаться на компромиссы и закрывать глаза на взаимную нелюбовь. Было время любить. Время сомневаться. Было время, когда сиюминутные высоты затмили всё и медные трубы вытолкнули нас к точке входа, не особо напрягаясь. Чужие интриги лишь показали непрочность некоторых структур. Еще до начала моего личного отсчета, какая-то «ясновидящая» сообщила: «Его путь на войне прервется». Но речь шла не о жизни. Речь шла о пути, на котором еще было место для мира и любви. Этот путь прервался, и осталась только война. Другой путь. У самурая нет цели.

Я буду думать эти мысли, не понимая, почему мне уже от них совсем небольно. И вообще никак. Я буду оглядываться на два прожитых года и удивляться этому опыту, который должен был бы стать чем-то типа чистилища. А стал моим лучшим экспериментом за все прожитые до сих пор годы. Любовь не прошла. Была ли она? Думаю, была — любви не нужен предмет. Она или есть как обоняние и осязание, слух и зрение, или нет. Но та, что была и выбрала себе заместителя на эти годы, трансформировалась почти в родственное принятие. В дружбу. Во что-то большое и большее. Есть связи, которые навсегда. Даже если они не про отношения двух влюбленных. И этой любви на войне под «химарями» и «градами» словно стало еще больше. Просто точка ее отсчета навеки соединила респектабельный подмосковный ресторан и стоянку сразу за погранпереходом в Чонгаре. И луч протянутся с модного Усачевского рынка на тихий зимний азовский берег. Я буду думать, смеяться и плакать сама с собой, не понимая: неужели все на самом деле так просто и так правильно?

А потом несколько раз наконец-то после долгого затишья моргнет телефон. Это будет он. Мой Грин. И он будет не один.

Вместе с ним в сообщении придут фотографии. Мой шеврон, моя самая любимая из всех моих игрушек в этой фронтовой песочнице. Девочка-Ловец с чистыми глазами, хитрой улыбкой и сачком для бабочек-человеков в окружении патронов. Двойное кольцо. Чтобы наверняка. И никто никогда не смог бы пробить эту защиту.

Это будет как удар молнии, вспышка, озарение. Главный мой инсайт. Все символизмы и смыслы в одной картинке.

Грин всегда смеялся над моими игрушками. Но все эти годы он стоял между миром и моей песочницей, отгоняя от меня всех врагов и подавая мне все новые и новые формочки.

И, задыхаясь от внезапного осознания — я ведь могла тогда на обледенелом танкодроме не разъехаться с «Уралом» или не выехать из Кременной под реактивным обстрелом, — я пойму, что ничего до сих пор, до этого самого момента, не знала о настоящей любви.

«Из чего бы ни были сотворены наши души, его душа и моя — одно» ©

Послесловие

Я выражаю огромную признательность всем, благодаря кому эта книга стала возможна. Спасибо вам, драгоценные мои человеки по обе стороны «ленты». Которая, кажется, разделила не только войну и мир, но и нас всех. Показав, с кем можно в разведку, а с кем лучше и за хлебом не ходить.

Спасибо моей дорогой маме, что нашла в себе силы и мудрость принять мой выбор. Моим друзьям, поддерживающим нас. Моей команде, отряду «Еленычи» — ребята, ваши руки подхватывали меня над самыми страшными пропастями за миг до удара. Ксении, Максиму, Валере за бескорыстный альтруистичный и очень тяжелый труд в качестве админов нашего «Дневника».

Катя… у меня никогда не было сестер, но Бог любит меня людьми, и теперь у меня есть самая настоящая сестра по духу, по сердцу. Лучшая из всех возможных. Мы прошли вместе самые черные пиковые периоды и не рассыпались, ты пошла за мной без вопросов, рискнув жизнью. Нас крепче любых уз крови соединили тысячи километров фронтовых дорог разной степени приспособленности для жизни и езды. Я люблю тебя бесконечно. И книги бы без тебя не было.

Аид, Команданте. Друг мой. Порой нам нужно стать для другого его отражением, чтобы дать ему найти все ответы на самые сложные вопросы. Иногда нужно умереть, чтобы воскреснуть, и самым смелым Бог посылает майндхакеров в лице своих любимых херувимов. Гениальных, талантливых и абсолютно невозможных. Благодарю тебя за эти непростые два года. Самые яркие и живые. Потому что ты показал мне, как прекрасна жизнь за секунду до смерти. И выживший всегда будет это помнить. Благодарю тебя именно за этот путь. На нем мы дали друг другу самое драгоценное, что могли, — искушение чудом. Есть нерушимые связи, закаленные на грани между мирами. Ты всегда будешь моим дорогим другом, моим близким человеком. Спасибо, что позволил мне увидеть, как открывается черное сердце, становясь живым и горячим. Все будет, командир, все еще будет.

Наши Ангелы — Евгений Федорович, Дмитрий, Алена, Ольга М., Ольга Ш., Михаил и Анастасия, Андрей Л., Алексей, Яков, Иван, Евгений Мавикович, Дмитрий (Макс), наша дорогая и любимая Ирина Соколова! Все подписчики телеграм-канала «Дневник Мракоборца», члены нашей огромной фронто-тыловой семьи! Без вас не было бы ничего. Мы бы просто ни с чем не справились. Вы поверили в нас, и ваша вера дала жизнь целому огромному отряду и еще множеству небольших подразделений. Воистину вы лучшие человеки этого мира.

Все это было бы неполным без самого главного. Без того, благодаря кому эта книга была дописана.

Грин, мой дорогой Грин. Моя единственная абсолютная любовь в этой эманации. Я сидела летом и смотрела в одну точку, теряя не только все смыслы, но и вдохновение. Думая, что не напишу больше ни строчки и вообще ничего не смогу делать дальше. Когда вдруг ты просто пришел, вынул меня из текущего кошмара и аккуратно поместил обратно в мою любимую песочницу, где я снова ощутила себя любимым ребенком Создателя. Радостным. Защищенным от любых невзгод. Любимым. Самым любимым человеком на этой планете.

Иногда оберегать человека от себя самого является очень высокой степенью осознанности. Но отнять у другого его выбор в пользу того, что ты сам считаешь правильным, в корне неверно, и весь предыдущий опыт прожитых нами вдали друг от друга лет это показал. Любовь — это единственное, что движет этой планетой в правильном направлении, единственное, что оправдывает абсолютно все и ради чего стоит не только умирать, но и жить. Давай жить. Умереть мы гарантированно однажды успеем. Вся эта книга — мое признание в любви тебе. Из нее не вычеркнешь ни слов, ни событий. Но именно эти два года, вероятно, подарили нам всю оставшуюся жизнь. В болезни и здравии, бедности и богатстве.

Ловец

Примечания

1

Сабуним, или сабом-ним (корейский), — инструктор, учитель. — Прим. ред.

2

В тексте упоминаются социальные сети Facebook и/или Instagram (организации, запрещённые на территории РФ).

Meta Platforms Inc. признана экстремистской организацией на территории РФ.

3

Прибор ночного видения. — Прим. ред.

4

Орден Мужества. — Прим. ред.

5

Представителя националистического батальона «Азов», запрещенного в РФ. — Прим. ред.

6

Игорь Корнелюк, журналист ВГТрК, мой друг и однокурсник, погиб в Луганске в июне 2014 г. — Прим. авт.

7

Цитата из книги Дугласа Адамса «Путеводитель для путешествующих автостопом по галактике». — Прим. ред.

8

Fulfilling — исполненный, реализованный, приносящий удовлетворение. — Прим. ред.

9

Человек прямоходящий (лат. Homo erectus), или человек выпрямленный (устар. архантропы), — ископаемый вид людей, который рассматривают как непосредственного предка современных людей. — Прим. ред.

Content

Елена «Ловец» Залесская
Зеленые мили

Пролог

Начало

Граната

2023 Москва — Геническ

Москва — Луганск Начало

За два года до

Дневник мракоборцев

Женя

Луганск — Рубежное

Февраль, 2023

Страх

Кузя

Сокол

Рубежное

Грин

Лето

Кременная

Октябрь. Начало конца Катя

Отряд «Солохи»

Кременная, осень

2024 Варза

Предательство

Кременная, конец

Питер

Грин

Белгород

Перемены

Луганск 2.0

Дневник памяти 2.0

Август

Город мертвых

Личка

Зеленые мили

Послесловие

Примечания