Максим Кабир, Александр Матюхин, Дмитрий Костюкевич, Владимир Чубуков

Кровавые легенды. Античность

Все включено

Интерлюдия

Посадка на рейс Вроцлав — Ираклион совершается через выход С.

Работница аэропорта имени астронома Коперника одарила Иванова дежурным взглядом, посмотрела в паспорт и снова — на обладателя паспорта. Будто играла в игру «найди десять отличий». Равнодушие сменилось удивлением, немым вопросом: что, черт подери, с вами произошло? Иванов стойко выдержал взгляд, приподнял брови, как бы говоря: ну да, я скинул десяток-другой кило вместе с большей частью шевелюры и похож на собственное фото семилетней давности так же, как труп в могиле похож на снимок с надгробия. Вы меня раскусили, но давайте не будем заострять внимание, позади топчутся отпускники, желающие поскорее искупаться в море.

Работница аэропорта опомнилась и вернула Иванову загранку и билет.

— Хорошего полета, — смущенно сказала она.

Смущение, смятение, оторопь. Иванов ненавидел все это. Словно люди — те немногие, от которых он социальной изоляцией не смог скрыть секрет, — на миг становились зеркалами, отражающими чужую болезнь. Им было неудобно, хотелось уйти — ему тоже. Дискомфорт — как сидеть в самолете между двумя вертлявыми поляками. Жующие рты, крошево крекеров. Углы рук, завладевшие подлокотниками, укорененность, основательность, тупая уверенность, что они, рты и локти, тут надолго. Махина разогналась и воспарила. В иллюминаторе припадочно подрагивало серое крыло. Как обычно в небе, Иванова принялись одолевать мысли о катастрофе. Это было бы забавно, черный юмор Вселенной. Но, глянув в проход, поверх соседской лысины, Иванов отмел картинки массовой гибели. Красивая женщина укачивала младенца. Бабушка показывала внуку облако, похожее на кафедральный собор. Девочка смотрела влюбленно на своего лопоухого принца.

«Пусть себе будут», — разрешил Иванов.

«Эпл вотч» переключился на греческое время. Час вперед. Чуть ближе к смерти.

Иванов не брал с собой чемодан и налегке, с нетяжелым рюкзаком, вышел под палящее солнце. У аэропорта имени писателя Казандзакиса галдели туристы и важными животастыми птицами курсировали автохтоны. Иванов надел темные очки и направился к черному микроавтобусу, о котором говорил сотрудник агентства. Закружилась голова, подурнело резко — он называл приступы затмениями. Иванов протянул руку, ища опору, но борт автобуса был далеко. Он сел на корточки, покачиваясь болванчиком, и издал звук, с которым покойный Боцман, любимец бывшей жены, откашливал шерсть. В грудной клетке расцвел и завял огненный цветок.

— Вам плохо?

Симпатичная азиатка смотрела на Иванова обеспокоенно и протягивала бутылку с минералкой.

Он покачал головой, выпрямился, прислушался к организму и решил, что доживет до отеля.

— Перегрелись? — спросила азиатка.

— Я умираю, — ответил Иванов и сел в автобус.

Справа раскинулось Критское море: все оттенки синего, белая окантовка у скал. Ехали по серпантину, опасно кренясь к пропасти. Кириллица на вывесках складывалась в загадочные слова-заклинания, лишенные для чужака смысла. Иванов долго подыскивал пункт назначения, колебался между Испанией и Италией, местами, где был счастлив; отмел оба варианта и подумывал о Черном море, о Сочи, которое никак не ассоциировалось с развалившимся браком. В конце концов выбрал Крит, только потому, что ни разу не был в Греции: терра инкогнита, связь с прошлым, ограничивающаяся зачитанным в юности томиком о богах и героях Олимпа. По той же причине он впервые заплатил за «ол инклюзив».

В 18:00 автобус высадил Иванова у отеля и увез поляков, чтобы рассеять по побережью. Здесь не было ни города, ни деревни, лишь беспорядочное ассорти гостиниц и съемных вилл. Глинобитные домики-номера поднимались каскадом над стекляшкой административного здания. Иванов зарегистрировался, получил ключ и вышел к бассейну. Он привычно покашливал и сглатывал слизь. Но затмений не было. Пока.

На террасе принимали солнечные ванны туристы с разных уголков света. Вода в бассейне была ослепительно-голубой. За оградой, внизу, лежал залив Амирос, правее вздымались горы. Иванов набрал в легкие воздух, переоценил себя, сложился пополам. Туристы одарили захлебывающегося человека подозрительными взорами. «Успокойтесь, — подумал он, — это не ковид, забравший мою маму. Не ковид».

Он уперся в столик, приходя в себя, смаргивая пелену слез. Блондинка на шезлонге демонстрировала выпуклости и впадинки, капли влаги были бриллиантами на загорелой коже. Компания парней хором на ломаном английском флиртовала с официанткой. Мордатые, плечистые, перенасыщенные тестостероном. Гадкая зависть закопошилась в Иванове. Плеснуло водой, смехом. Две пышные девчушки установили на прорезиненном бортике смартфон, выныривали из бассейна перед камерой и гримасничали. Жизнь кипела, девичьи бюсты подпрыгивали, парни играли мышцами, шумело море. Старик — лет восемьдесят, не меньше — проковылял от бара, неся два бокала вина. Провожая его взглядом, Иванов подумал: «Господи, мне же сорока нет».

«Нет и не будет», — как бы напевало море.

От жовиальности замутило. Идея, выпестованная на больничной койке во Вроцлаве, показалась идиотской. Пошлость в духе любимого Ириного фильма «Достучаться до небес». С ключа свисала бирка, на ней надпись фломастером: «336». Иванов отправился на поиски номера.

Облицованная плиткой лестница привела в уединенный дворик между хибарами-духовками. Белые кубы с плоскими крышами и наростами кондиционеров. В кадках зеленели какие-то растения, розовые кусты благоухали, на спинках плетеных кресел сушились купальники и полотенца. Глиняная табличка подсказала дорогу. Иванов, кряхтя, взобрался по ступенькам. Новый ярус, новая конфигурация из кубов, головокружительный вид на залив и горы. Нет, закончить путь в Греции — не такая и глупая затея. Иванов обогнул домик, глянул за парапет. Внизу тянулась старая асфальтированная дорога и колыхались на теплом ветру заросли местного рогоза, трехметровые стебли.

Кривясь и кашляя, Иванов преодолел еще одну лестницу, и еще одну, и еще. Плитку измарали пятнами тени листвы. В кронах деревьев надрывались цикады. Узнав от общих приятелей, что бывший муж вот-вот отдаст концы, Ира позвонила ему, но он не снял трубку и сообщения не прочел. Зачем ворошить прошлое? Счастливая во втором браке — если верить социальным сетям, — Ира не должна забивать голову такой ерундой.

Нужный номер расположился на самом верху глинобитных наслоений. Иванов скинул рюкзак, принял душ и переоделся, хотя смысла в этом было столько же, сколько в надписях на чужом языке. Не покидала мысль, что, размазывая по впалой груди шампунь, он омывает труп. Зеркало демонстрировало усохшего человечка с мешками в подглазьях.

У них с Ирой не было детей. Лобастого мальчугана Ира родила от коллеги-поляка. Иванов лайкал фотки. Отсутствие наследников делало его каким-то легким, что ли, случайным. Своего уголка во Вроцлаве он не нажил, арендодатель просто выкинет вещи или отдаст, скажем, беженцам. Значительную сумму денег — сэкономил, отказавшись от дальнейшего лечения, — Иванов перевел в фонд борьбы с онкологией, а коллекцию винила подарил боссу, тоже уже бывшему; босс старательно отводил глаза и тщетно искал правильные формулировки.

Ничего правильного не было в том, чего пока не избежал ни один человек, кроме сына Божьего.

Иванов автоматически сунул ключ в карман шортов. Больше он ничего не взял. Кошелек, паспорт, мобильник остались лежать на застеленной кровати. Полотенца-лебеди. Цикады-плакальщицы. Выкашлять ком дряни — и вперед, по лесенкам, по терраскам, вниз, где жизнь празднует мимолетную победу.

В столовой его окружили тела: обгорелые, розовые, бледные, колышущиеся, упакованные в парео, разрисованные татуировками, увлажненные кремами, волосатые, гладкие. Аппетита не было, но он нагрузил в тарелку всякого. Заставил себя есть и не думать, что эта рыба будет в его желудке при вскрытии. Последний ужин с видом на горы. Смертник. А кто нет? Сколько лет понадобится, чтобы та блондинка, лопающая дыню, превратилась в хрупкую мумию? Не так много, как она полагает.

Иванов, конечно, мог раскошелиться на настоящий ресторан в городе, выпить хорошего вина. Но его вполне удовлетворили гостиничные блюда и красная бурда в стакане. Захотелось выпить второй, третий, перейти на крепкое. Но он решил быть трезвым, когда…

Когда.

Солнце клонилось к закату. Небо над горизонтом было нежно-розовым, как гениталии. Иванов не кашлял, покидая отель. Прямая спина. Ровный пульс. Он даже был воодушевлен, как человек, которого вот-вот выпустят из пыточной.

Год, всего год. А чьи-то мучения растягиваются до бесконечности. Он не собирался тянуть.

Между отелем и морем лежала оживленная трасса. Иванов прошел под ней. Переход украшали наивные рисунки улыбающихся дельфинов. Дальше скрипела испытываемая ветром на прочность жестяная реклама таверны. Нарисованные блюда выцвели до несъедобных куч. Справа — аренда автомобилей, заброшенная гостиница и минимаркет, у входа в который плясали, обезумев, надувные фламинго, привязанные к турникету. Ветер гнул их полые шеи.

Иванов вошел в тенистый магазин. Здесь торговали спасательными кругами, шлепанцами, средством от комаров, анисовым алкоголем, маслинами и оливковым маслом, ловцами снов и гипсовыми аполлонами. Полка у кассы предлагала книжки в мягких обложках на десятке языков. Мелькнула мысль: Иванов не прочтет больше ни строчки. Ни нового Дэна Брауна, ни поста в «Телеграме». Для него новостей больше не будет; в критской глуши он сам станет на мгновение новостью, строкой, темой для разговора между официанткой и накачанными парнями.

Седовласый продавец, похожий на актера Энтони Куинна, выдал Иванову зажигалку и пачку синего «Винстона» и посмотрел так, словно все понял, но ничего не собирался предпринимать. Каждое совершаемое действие обрело особую тяжесть, глубину, ибо было последним в цепи таких же действий, совершенных Ивановым бесчисленное количество раз. Как снимание целлофана с пачки. Как щелканье зажигалки. Как дым, впускаемый в легкие.

Иванов не курил с прошлого лета. Дым обрел свойства напалма и сжег изнутри. Но, вывернувшись наизнанку и окропив газон слюной и слизью, Иванов не сдох на этой разбитой дороге под надзором розовых фламинго. Снова научился дышать. Повторно затянулся. Теперь дым мягко входил в изувеченные мешочки и давал ложное чувство целительного средства. Иванову похорошело. Голова не кружилась. Он посмотрел на облупившийся фасад гостиницы.

Его с детства манили заброшки. Они сулили тайну, спрятанную в недрах, пусть на поверку и хранили лишь шприцы, дерьмо да осколки бутылок. Иванов подумал об особой форме рака — архитектурной онкологии. Сначала здание заболевает, потом его покидают жильцы.

Трехэтажная гостиница дряхлела на морском ветру. Бежевая штукатурка осыпалась, обнажив бетонную суть. Окна и двери, ведущие на два симпатичных балкона, загородились деревянными жалюзи. Шифер отваливался.

Куда ты спешишь?

Вопрос прозвучал в черепной коробке Иванова, словно надутый бризом. Там, в коробке, мозг на миг обратился в желе, какое Иванов съел на десерт. Ноги сами понесли к замусоренным палой листвой ступенькам.

Первый этаж — четыре широких двери в ряд. Органическое стекло зияло пробоинами. На штукатурке пришлецы царапали свои имена и признания в любви. Взгляд впитал надпись на русском: «Тут были Люберцы». Название гостиницы, набранное крупными литерами: «Таласса».

Фойе было свалкой пластиковых стульев и напольных вешалок. Там кто-то стоял. Рядом с заплесневелым матрасом, прислоненным к дверям изнутри. Стоял и смотрел на Иванова.

«Это мое отражение».

Иванов провел ладонью по взопревшему лицу. Щетина. Он больше никогда ее не сбреет. Пот струился по вискам. «Таласса» нависала над человеком, балконы выпирали хищными челюстями. Мозг Иванова вернул нужную твердость, морок спал.

«Не хватало перегреться», — подумал Иванов и нервно хмыкнул. Он приметил дыру в сетке-рабице и с легкостью проник на территорию «Талассы», где властвовал сорняк и тухла в цистерне вода. Море звало. Бетонная лестница обрывалась посредине, ее перила выгнулись, точно расплавленные. Иванов спрыгнул на пляж, некогда бывший частными владениями гостиницы, а теперь отданный насекомым и гниющим водорослям, напоминающим ворохи кинопленки. Цикады пререкались с прибоем. Не было ни души, ни тут, ни за рабицей с двух сторон, на общественном пляже и пляжах соседних отелей. Вдали кутались в дымку горы. Солнце висело над горизонтом, как апельсин, как оранжевая луна, почти доступное прямому взгляду. Разыгрался шторм. Волны яростно атаковали пустынный берег, шарили пенными лапами и одергивались, словно дотронувшись до чего-то мерзкого. Йодистый запах пропитал Иванова. Он запоминал, зная, что памяти скоро не будет. Воронки, валы, языки, слизывающие с песка отпечатки его сандалий. Мощь, близость которой вызывала религиозный трепет. Что-то постоянное против чего-то смехотворного.

Иванов понял, что выбрал правильное место. Он выкурил сигарету, наблюдая, как солнце исчезает в заливе, почти ожидая, что, соприкоснувшись с водой, оно зашипит. Зажмурившись, Иванов продолжал видеть солнце, будто в его веках прорезались крошечные дырочки.

Он открыл глаза, пара уменьшенных солнц заметалась по волнам. Булыжники стучали друг о друга, процеживая море. Было еще светло, и в небе летел самолет, снижаясь к Ираклиону. Пора.

Иванов разулся. Прибой сразу утащил правую сандалию, за ней — левую. Он омывал ржавые шезлонги с эмблемой «Талассы». На один из шезлонгов Иванов положил ключ от номера, зажигалку и сигареты. Может быть, хотел, чтобы после него что-то осталось. Маленькая загадка для тех, кто забредет на этот грязный пляж.

Трясясь от кашля, Иванов пошел в море.

Черное, в которое вбегал ребенком.

Эгейское, в котором занимался любовью с Ирой.

Адриатическое, в котором потерял обручальное кольцо, и Ира сказала, это дурной знак, а потом изменила ему, и они развелись, и врач сказал, что курение таки убивает.

Босые пятки ступали с камней на зыбкий песок. Мерещилось, что пена, клубящаяся у колен, красная, как пунш. Кровавое ветхозаветное море. Теплое. Вечное.

Волна ударила в пах, следующая — в живот. Иванов напряг пресс, балансируя на булыжниках. Прибой мешал пресловутой жизни проноситься перед глазами, сосредоточиться на образе родителей, которые ждут «там», если «там» есть. Ветер сменил курс и донес запах — удушающую вонь, словно на пляже разлагалась туша кита. Иванов обернулся. Волна окатила, повела вбок, камень впился в пятку. Что так смердит? Надо вернуться, это цирк, а не самоубийство.

Соль ела глаза. Вода поднялась до груди. Что-то проплыло возле Иванова, длинное, черное… Гадюка? Бывают ли морские гадюки? Иванов замахал руками, волна сбила с ног, окунула в море, отбросила, замотала, как куклу. Иванов хлебнул воду, выпучил глаза, вынырнул, кашляя и рыгая. Над ним кто-то стоял. Стоял на воде. Иванов видел бедро, плечо и клин белого, как рыбье брюхо, лица, взошедшего в сумерках. Затем тот… то, что стояло на волнах, опустило взгляд, и угольно-черные глаза, как рыбацкие крючья, впились в мозговое вещество Иванова.

Он замычал. Волна поволокла по дну, ягодица напоролась на камень. Мир кружился в безудержном хороводе и тонул. Чудом Иванову удалось встать — уровень воды едва доставал до пупка. Подгоняемый шлепками волн, он похромал к желтой полосе пляжа. Небо краснело, как гематома. На его фоне вырисовывался заброшенный отель.

«Моя жопа», — скривился Иванов. В трусы, в шорты набился песок. Было странно переживать о жопе, имея рак легких.

Он выбрался на берег и с удивлением обнаружил, что, пока барахтался в море, на пляже появился еще кто-то. Худощавая брюнетка сидела на краешке развалюхи-шезлонга. Иванов окинул ее коротким взглядом и уставился на воду, которая его так решительно отвергла.

Что это было, черт подери?

Прибой рокотал, перебирая булыжники. Пахло водорослями, в их мокрую подушку проваливались ступни. Иванов больше не чувствовал ужасной вони, принесенной ветром минуту назад. Метрах в пятнадцати от пляжа черным пнем поднимался из пены обломок скалы, пористая вулканическая порода, напоминающая окаменевшую губку. Мог ли Иванов принять ее за человека, стоящего на воде? Так, вероятно, и было. Врачи ничего не говорили о галлюцинациях.

От скалы веяло чем-то зловещим. Весь частный пляж целиком, замусоренный и темный, вдруг представился гиблым и отталкивающим. Над глинистым склоном с обрубком лестницы шевелились блеклые колосья и притаилась «Таласса». Женщина замерла на шезлонге.

«Надо уходить», — отупело подумал Иванов. Он не предвидел такого поворота событий и не выработал план Б. Что ж, побережье Крита огромно, попробует в другом месте. Лишь просохнет…

Зачем?

Выпьет кофе…

Зачем? Зачем? Зачем?

Массируя задницу, Иванов приблизился к шезлонгам. Песок сыпался из-под сырой одежды. Женщина не обращала на Иванова внимания, устремив взгляд в лиловеющую даль. Волосы собраны в пучок и закреплены костяной заколкой. Сарафан с надписями «Крит» липнет к телу. Обветренные губы, облупившийся нос, большие светлые глаза. Брюнетка была ровесницей Иванова. Не красавицей, не уродиной — просто теткой, до которой ему нет дела.

Иванов забрал с шезлонга ключ от номера, сигареты и зажигалку.

— Как вода? — спросила женщина по-английски.

— Хорошая.

Голова закружилась привычно-внезапно. Иванов растопырил руки и плюхнулся на шезлонг. Стальная конструкция заскрипела, проседая в песок. Затмение обволокло черной ватой, и Иванов вздрогнул, почувствовав прикосновение… Женщина дотронулась пальцем до его переносицы.

Тьма схлынула. Иванов заморгал и закашлял. Женщина сидела напротив, очень близко, и смотрела на Иванова своими огромными глазами. Радужки ненамного темнее белков. Она посасывала указательный палец. Запястье окольцевали дешевые браслеты с ракушками и глиняными амфорами.

— Перекупались?

— Вроде того, — просипел Иванов.

— Меня зовут Фоя, а вас?

— Саша. Алекс.

— Откуда вы, Алекс?

С такого расстояния Иванов видел, что сужающееся к острому подбородку лицо гречанки ассиметрично. Смещенный нос, опущенный край рта и глаза разного размера. И все же назвать ее страшненькой не поворачивался язык. Наоборот, внешность женщины приковывала взгляд. Подумав, что таращится слишком откровенно, Иванов опустил взгляд и заметил бирку с ценником, болтающуюся на сандалии Фои. Пять евро девяносто евроцентов.

— Я… из Польши. До этого — из России.

— Я знать русский немного.

— Откуда?

— Глотаю… — Зрачки Фои двигались, будто она вылавливала из воздуха слова. — Полиглот.

— Здорово. Вы здесь живете? Я имею в виду, на Крите?

— Последнее время да. Там. — Фоя мотнула головой.

— Где? — Иванов посмотрел на отель. Здание обрастало сумраком, как мхом. В кустах вскрикнула птичка.

— Побудьте со мной, — вместо ответа сказала Фоя. У нее был хрипловатый, грудной голос. Длинные пальцы перебирали складки подола. Фоя не рассчитала, купив сарафан на пару размеров больше, чем было нужно.

— Эм… ладно. — Иванов разучился болтать с противоположным полом. — Чем вы занимаетесь?

— Путешествовать. Плавать. Рассказывать.

— Рассказывать?

— Рассказать мне что-то. — Фоя смотрела на Иванова широко открытыми глазами разной величины. Он задался вопросом, не приняла ли она чего. Тощая барышня на территории заброшенного пляжа, в сандалиях с биркой. Иванов заерзал на шезлонге.

— Я? Я должен что-то рассказать?

Фоя кивнула.

— Страшно.

— Простите…

— Рассказать мне страшную историю. А я — вам.

Предложение сбило с толку. Иванов посмотрел на водонепроницаемые часы. В это время, по плану, он должен был быть основательно мертв.

— Я не знаю страшных историй.

— Так не бывает. С вами не случаться ничего страшного?

Иванов невесело хмыкнул.

— Как вам сказать.

— Нет, — точно прочитав его мысли, тряхнула головой Фоя. — Страшно-таинственно. До мурашек.

— Извините. — Он собирался встать. — Я не смогу. Буду кашлять.

— Не будете.

Что-то в ее тоне вынудило его остаться на шезлонге. Иванов внимательно посмотрел на Фою. И вдруг понял, что не хочет уходить. Не хочет торопить смерть.

Я бы попробовал завтра…

Иванов вынул из пачки сигарету.

— Не надо курить, — произнесла Фоя.

Он помешкал и выронил «раковую палочку». Ее слизала волна, заполняющая пеной вмятины в песке.

— Хорошо, — проговорил Иванов.

И он рассказал о побережье. Другом побережье, в Италии. Как с бывшей женой гулял по кромке моря и забрел на пустынный пляж, который вызвал в нем такое неконтролируемое беспокойство, что холодный пот выступил по всему телу. Ничем не обоснованная тревога — может быть, ее источником были угрюмые напластования остывшей лавы, которые сменили песок. Дыры под ногами, напоминающие рты, разверзшиеся в немом вопле. Ничего не замечающая Ира шла вперед, а Иванов плелся за ней, робко предлагая вернуться. «Там тупик», — сказал он. «Там лестница», — возразила Ира, горным козликом спрыгивая с гребня. Сухие водоросли засасывали ступни, как зыбучий песок. Пляж сузился до тропки, пролегающей в тени карьера. За высоким забором отдыхали бульдозеры. «Плохое место», — пульсировало в голове Иванова, но он боялся показаться трусом. Ира — завела она тогда любовника или еще нет? — радостно взвизгнула. Нашла-таки лестницу. Высеченные в скале ступени вели к приотворенной калитке. Аккуратно подстриженный газон окружал стоящий наособицу, вдали от вилл, небольшой коттедж с бассейном на заднем дворе.

Иррациональная тревога сменилась вполне объяснимым опасением быть застуканными и принятыми за грабителей. Чего доброго, хозяева вызовут карабинеров, и придется торчать в полицейском участке.

«Давай найдем выход», — сказала Ира. Дюжина садовых гномов наблюдала, как они спешат к воротам. Запертым воротам.

«Тупик», — сказал раздосадованный Иванов. Двор был обнесен высоким кирпичным забором с колючей проволокой поверху. Существовало два варианта: стучаться в дом и просить выпустить их или возвращаться к застывшей лаве. Иванов выглянул в щель между створками ворот. Вокруг, насколько хватало зрения, ширилась пустошь, поросшая колючкой и прорезанная узкой дорогой. Хозяева явно предпочитали уединение. Коттедж был зеленым оазисом среди бесплодных земель, по соседству с карьером и ржавым остовом лодочного гаража.

Иванов покосился на джип, припаркованный в тени кипариса. Багажник машины был открыт, из него, как собачий язык, свисало розовое платье. Внедорожник будто блеванул вещами. На газоне валялись женская одежда, туфли на шпильках, фен и прокладки. На интуитивном уровне, на уровне спинного мозга Иванов почувствовал, что надо уходить. Не пытаться разобраться. Ни в коем случае не стучать в дверь дома.

Он взял Иру под локоть. Ухоженный двор сейчас казался таким же мрачным, как пустошь за воротами или силикатные блины расплавленных и снова затвердевших горных пород на берегу.

— Там кто-то есть. — Ира приставила ладонь ко лбу, «козырьком», и Иванов скопировал ее жест. В окне второго этажа трепетали занавески и вычерчивался силуэт человека. Иванов прищурился. Он увидел голый торс и маску, которая прикрывала лицо мужчины в окне: чудная глиняная маска с тремя одинаковыми отверстиями — для глаз и для рта.

Потом, вскарабкавшись по вулканическим покровам и отбежав на приличное расстояние — Ира упала и разбила колено, Иванов ушиб ребро, — супруги пришли к выводу, что они действительно это видели.

Мужчина держал винтовку. Он не целился в незваных гостей, а просто стоял, сжимая оружие в правой руке, а пальцем левой подманивал Ивановых. Они кинулись прочь и потом в течение нескольких ночей просыпались в гостиничном номере от одинаковых кошмаров, в которых по ним стреляли из окна.

— Я гуглил, — сказал Иванов спустя три года. — В том районе Тосканы рыбаки находили части расчлененных человеческих тел. Не знаю, связано ли это с домом, на который мы напоролись… наверняка не связано. Я думал сообщить в полицию, но что бы я сказал?

— Это история не для полиции, — произнесла Фоя. Выглядела она как человек, отведавший деликатес. Глаза подернулись дымкой, будто горы Крита, там, вдали, за Ретимно. — Это история для меня. Она прекрасна.

— Рад, что вам было интересно. — Иванов потер грудь. Футболка высохла. Он сумел рассказать о давнишних приключениях, не раскашлявшись. — Я, наверное, пойду.

— Вас кто-то ждет?

— Нет.

— Тогда куда же вы торопитесь? Пришла моя очередь рассказывать страшную историю.

— Вы… — Иванов засмеялся. — Ваш русский лучше, чем был десять минут назад.

— Слушала вас и вспомнила язык. — Фоя не улыбалась, но ее глаза сияли весельем в тающем свете долгого июньского дня. Иванов назвал бы это веселье дьявольским. — Так что же? Уделите мне время?

— Почему нет? А эта история будет о Греции?

Фоя посмотрела на черную скалу, о которую разбивались волны.

— О да, — сказала она.

Максим Кабир

Дмитрий Костюкевич

Волчий

Спасибо моему сыну, Александру Костюкевичу, за точечное соавторство. Он спросил, будет ли его имя на обложке. Я улыбнулся: вряд ли. Но новые кроссовки и имя в благодарностях — ведь тоже неплохо, верно, Санька?

И снова большое спасибо моему брату, Антону Костюкевичу, за дельные мысли и советы, которые вселили в меня уверенность и вернули за письменный стол.

Его рывком выдернуло из сна: кричал Ник.

Игорь сел на кровати, еще не понимая, где находится. Комната была маленькой, незнакомой, с телевизором на стене напротив изножья кровати; задернутые шторы пропитались утренним светом.

«Отель. Прилетели ночью. Корфу…»

Он повернулся к сыну, которого уже успокаивала Марго:

— Все хорошо. Не бойся, это сон. Приснилось плохое?

Номер считался трехместным: в комнату втиснули три кровати — две рядом, одна отдельно, через узкий проход на ширину тумбочки. Ник в свои десять лет по-прежнему спал с родителями: они упустили этот момент и теперь пожинали ежевечерние истерики и упрашивания. В отпуске, тем более на море, ругаться не хотелось, к тому же вчера измотались переездами и перелетом, в отель заселились после двух ночи и, не разобрав чемоданы, повалились спать.

— Мама! — Не открывая глаз, Ник мотал головой. — Он на меня смотрит!

— Тише, солнышко. Мама рядом. Это сон. Все хорошо.

— Пускай он уйдет! Пускай не смотрит!

— Здесь никого нет. Только мама и папа. Солнышко, ты уже не спишь.

Сердце Игоря продолжало колотиться, в ушах стоял полный страха крик сына. Он сел на кровати и взял Ника за руку.

— Сын, открой глаза.

Ник дернулся, будто его ужалила змея.

— Кто это? Мама! Это он?!

— Тише, это папа. Мы на море. Посмотри, уже утро. Скоро пойдем купаться.

— Это я, папа, — подтвердил Игорь. — Не пугайся, я просто хотел взять тебя за руку.

Марго обняла Ника, тот зажмурился плотнее и прижал руки к груди.

— Ну все, тише, тише. Ты в безопасности.

— Открой глаза, — сказал Игорь, стараясь не злиться. — И увидишь, что мы в номере.

— Вчера мы прилетели на самолете, помнишь? — нашептывала Марго. — Потом ехали на автобусе по горам, было темно и непонятно. Приехали в гостиницу, и, пока стояли в очереди на заселение, ты увидел на улице котика и пошел его гладить. Помнишь? Похоже, здесь много котиков, и днем их будет легче найти. Пойдем искать котиков?

Игорь сдержался, чтобы не прокомментировать обилие котиков: видел напряженное лицо сына. Впрочем, оно расслаблялось, светлело. Ник приоткрыл один глаз.

— Привет, — сказала Марго.

— Привет, — ответил Ник.

«Вот и славно».

— Калимера. — Игорь спустил ноги на пол и взял с тумбочки телефон. 6:42.

«Четыре часа не совсем здорового сна».

— Ну что, будильник, первый ужин мы точно не пропустим. — Он подмигнул Нику, но тот не отреагировал: еще не скинул паутину кошмара.

«Ничего, скоро забудется. Главное — не акцентировать».

— Значит, всем официальный подъем. Раскачиваемся. Не спешим. Кто не выспался, доспит на пляже.

Игорь раздернул шторы и откатил до упора балконную дверь. С улицы потянуло свежестью, морем, утренней тишиной, началом отдыха. И вдруг, перебив все запахи, завоняло сигаретным дымом: курили соседи.

«Первая ложка дегтя».

С балкона открывался вид на неприглядный пустырь, видимо отведенный под строительство нового корпуса. Долина за пустырем утопала в серебрящейся зелени олив, над которой поднимался в дымке тумана темно-зеленый холм, покрытый зарослями миртов и пирамидами кипарисов.

— Море видно? — спросил Ник.

— Море с другой стороны.

— Но это ведь остров! Море должно быть со всех сторон!

Игорь рассмеялся.

— Подловил, молодец. Но ближе всего море все-таки там, на севере. И если бы мы жили слева по коридору, а не справа, то наш балкон выходил бы на море.

— А вот и нет! Там еще один корпус стоит.

— Ты это ночью подметил? Глаз-алмаз.

— А Албания где?

— Дай прикинуть… На севере и на востоке. Там и там.

— А мы туда поплывем?

— Сомневаюсь.

— Почему?

— Пустим все силы на покорение Корфу.

— Главное — меня не трогайте, — сказала Марго, тоже улыбаясь: Ник повеселел. — Доведите до лежака и покоряйте свое Корфу сколько хотите.

Игорь снова выглянул в открытую балконную дверь.

«Да, с видом на море не получилось. Хотя…»

— Ну что, номер будем менять?

Марго посмотрела на него без вчерашней решимости. Ночью, при заселении, они чувствовали себя обманутыми: и корпус далеко, и этаж третий, и то, и это.

— М-м, не знаю. Не хочется с вещами дергаться. Давай пройдемся по территории, посмотрим, как оно днем.

— А мне все нравится! — Ник запрыгал на кровати.

«Отлично. Проснулся окончательно».

— Ты же еще ничего не видел, — сказал Игорь.

— Ну и что? Зато я чувствую, что мне все понравится.

«Кроме ночных кошмаров».

— Настрой отличный. Ладно, до ужина еще час. Успеешь почистить зубы, умыться, отжаться и написать несколько страниц дневника.

— Но мы на отдыхе!

— Две страницы, это немного. И пойдем на пляж.

— Ну пап!

— Давай-давай.

— Мам, скажи ему!

— Папа — главный. А мне надо собраться.

— Купальник надеть?

— Ты и со мной хочешь поссориться?

Ник надулся и ушел в туалет. Хлопнула дверь. Зашумела льющаяся вода.

— Обнадеживающее начало отдыха. — Губы Марго стиснулись в тонкую полоску.

— Да ладно, не нагнетай. — Игорь набрасывал на кровать вещи, которые собирался взять на пляж: ридер, плавки, очки для ныряния, игральные карты. — Наоборот. Плохое снится к хорошему. Что-то в этом духе.

— Кто сказал?

— Народная мудрость. Ах да, ты же веришь только сетевым экспертам.

— Ха-ха. Сам бы лучше что-нибудь почитал.

— Около ста книг в год — мало?

— По воспитанию подростков почитай.

— Вернемся в Минск, куплю толстую умную книгу.

— Скачать дешевле.

— Сказал экономный человек, который отвалил почти три тысячи евро за путевку. Только бумага, только хардкор.

— А вы такие бедные-несчастные, не хотели лететь на море, да? Заставили вас? На диване планировали отпуск провести?

— С удовольствием. На диване с бумажной книгой.

Тяжело вздыхая, Ник устроился за письменным столом, в тумбе которого прятался мини-холодильник. Медленно раскрыл блокнот, постучал по лбу ручкой.

— О чем писать?

— Серьезно? — сказал Игорь. — За последние сутки ничего не припоминаешь? Сборы? Аэропорт? Остров?

— Ничего не произошло. Я — «Камень в лесу».

— Кто? — не понял Игорь.

— Группа в ВК. Там каждый день чел пишет посты, что ничего не произошло.

— От лица камня?

— Ага.

— Хм, неплохо. А теперь — пиши.

— Ла-адно…

— Игорь! — крикнула Марго из душевой комнаты. — Принеси крем. На тумбочке!

Соблазнительно наклонившись над раковиной, Марго рассматривала в зеркале какой-то невидимый Игорю изъян на своем лице.

— Папа — главный? — Он протянул крем. — Что-то новенькое.

— Поддерживаю миф, — улыбнулась она.

Он прикрыл дверь и обнял жену со спины.

— Что это ты придумал?

— Главенствую.

— Там же Никита.

— Он занят, а мы тихо. — Он погладил ее по животу, скользнул ладонью ниже, снова погладил и почувствовал, как набрякли половые губы.

— Игорь…

Вторую руку он запустил под футболку Марго, помял теплую мясистую грудь, ущипнул сосок. Марго наклонилась, чтобы умыться, он подался за ней; болезненно ноющий член прижался через ткань трусов к ее пояснице.

— Закрой дверь, — сказала она, — и забирайся в душ.

— Наверное, под душ. Потому что душевой кабинкой это назвать трудно.

— Будешь умничать, придется справляться самому.

— Вас понял.

Он с трудом отлип от жены и бесшумно закрыл дверь на защелку.

Они спешили, неловко переступая ногами по скользкой керамической плитке c длинной решеткой слива, хватались друг за друга, за стены и стеклянную перегородку, под которую просачивалась мыльная вода, его взгляд останавливался на подтеках ржавчины в межплиточных швах, на покосившейся полочке для шампуня, но в целом все вышло пьяняще и нежно, как в первый год брака.

— Опять меня не дождался, — возмутилась Марго, когда он взорвался и, обмякнув, прижался губами к ее мокрой шее.

— Извини.

— «Извини» не отделаешься. Дай сюда свою руку.

Обтершись и накинув халаты, они вышли из душевой, как парочка заговорщиков.

Ник размашисто дописал предложение и воткнул кончик гелевой ручки в блокнот.

— Финальная точка! Целых пять страниц!

— Если писать через две строки, то можно и на десять растянуть, — заметил Игорь.

Марго ткнула его в бок.

— Шучу. Молодец.

— Я самый крутой!

— Святой Спиридион! И точно самый скромный.

— Спиридион? — удивилась Марго. — Ты этого где набрался?

— У Джеральда Даррелла, натуралиста. Мы про его семью сериал смотрели. Как они жили на Корфу.

— Ага, помню. Хороший.

— Спиридион — покровитель острова. Ну что, заканчиваем пляжные сборы — и в путь.

* * *

Игорь вынул ключ-карту из гнезда выключателя, захлопнул дверь, и они спустились по узкой торцевой лестнице. На парапетах скопились грязные тарелки с остатками засохшей еды и барные стаканы разной степени опустошенности.

«Вторая ложка дегтя…»

Отель впечатлял размером территории. У главного корпуса, к которому вчера (то есть уже сегодня) подкатил ночной автобус, рядом с бассейном раскинулась столовая зона: столики на веранде и на террасе вокруг бара. За пляжем поднимался шестиэтажный корпус, размещение в котором, судя по изящному вестибюлю и подвесным креслам на просторных балконах, существенно увеличивало цену тура. Остальные корпуса (Игорь насчитал восемь) прятались в глубине — четырехэтажные здания песчаного цвета с плоскими и красночерепичными скатными крышами и стеклянными перегородками балконных сот. Больше тысячи номеров: Игоря, Марго и Ника поселили в 1037-м.

По пути к ресторану они миновали три бассейна, густо обставленные по периметру лежаками. Большая часть лежаков уже была занята полотенцами.

— Люди приехали не на море, а к бассейну, — сказал Игорь.

— Я тоже хочу! — Ник опустился на колени и черпанул ладошкой хлорированную воду. — Бассейн круче!

— Ага. А пицца полезнее гречневой каши.

— Сто пудов!

— Никаких бассейнов, — весомо сказала Марго. — Будешь дышать солью.

— Так я и у бассейна могу дышать.

— Закончили спор.

— Начали!

— Ник, угомонись, — сказал Игорь, и сын послушался.

При солнечном свете территория выглядела ухоженно и приветливо. Белые мощные дорожки, бровки из камня. Кипарисы, мирты, тамариксы, цветущие каллистемон и бугенвиллея, неуместные здесь пальмы. Припыленной и заброшенной выглядела только зона развлечений: платный бильярд «американка», баскетбольный автомат, кран-машина с одиноким игрушечным миньоном за стеклом, автомат для размена купюр, грязное массажное кресло — еще и сам заплатишь, чтобы не усадили.

— Не так уж и далеко, — заметила Марго, когда они вышли к пляжу. — К тому же у нас шуметь не будут вечером под окнами.

— И мошки на третий этаж не суются. Я боялся, что заедят. Читал у одного блогера.

— Значит, не переезжаем.

— Не факт, что получилось бы. Смотри, сколько народу с самого утра. И вещи на балконах. Корпуса, похоже, битком.

Они заняли два лежака в тени мирты, под скрюченными ветвями которой болтались на цветных лентах гладкие овальные камни, и пошли завтракать. Игорь настроился на ресторанные очереди (начитался отзывов об отеле), но столпотворения у линии раздачи не наблюдалось, пустые гастроемкости оперативно заменяли на полные, вездесущий персонал поспевал тут и там. Марго заняла столик практически у самой воды, и они заставили его тарелками: свежие фрукты, тосты, оладьи, яичница, сыр, ветчина, капсулы с джемом, шоколадом, маргарином. Ник взял себе три стакана сока — апельсинового, лимонного, грейпфрутового. Марго выбрала кофе со сливками, Игорь — чай.

— Опять набрали с перепугу, — сказал он, намазывая тост маргарином. — Надеюсь, здесь не штрафуют, как в Турции.

— За что? — спросил Ник.

— За недоеденное.

— Я все съем. И выпью.

— Тогда за дело.

— Ура! — воскликнул Ник. — У нас африканский завтрак!

— Почему африканский? Мы же в Греции.

— Не знаю.

— Красота, — мечтательно произнесла Марго, скользнув взглядом по глянцу воды на зелень холмов, в которой прятались, точно ягоды, кремовые, розовые, желтые домики.

Игорь согласился: греческая пастораль выглядела умиротворяюще. Горы Албании стояли на горизонте призрачной громадой. Утреннее море было бледным, голубовато-серым. По воде бежала искрящая рябь. От недосыпа побаливала голова, но свежий морской воздух убаюкивал и расслаблял.

Позавтракав, они переместились на пляж. Песчано-галечный, крошечный, невзрачный. Это не стало ударом: с мечтой о широкой полосе белоснежного песка Марго попрощалась еще в салоне туроператора, разглядывая фотографии курорта. Зато шезлонги и зонты из пальмовых листьев были бесплатными, а цена на двухнедельный горячий тур — вполне демократичной. Сказочные пляжные виды они заранее решили ловить в Палеокастрице.

— Так, все в Адриатическую ванну! — скомандовал Игорь.

— Я сначала прогреюсь. — Марго поправила верхнюю часть сочно-оранжевого купальника, отчего на Игоря второй раз за утро накатила щекотная волна желания.

— Не разбегаться, пока кремом всех не намазала!

В белых разводах солнцезащитного крема, улюлюкающие и предвкушающие, Игорь и Ник вбежали в море — сначала по камням («Минус ноги!» — прокомментировал Ник), потом по песку. Игорь нырнул, вынырнул, убрал с лица мокрые волосы и рассмеялся.

— Прохладно, бр-р.

— Потому что ты мерзляк! — разобрался Ник.

— Ах вот оно что!

Пологое дно лениво уходило вглубь, к подводным городам с разумными осьминогами и затонувшим судам из ламповой фантастики. Игорь приблизился к каменному волнорезу. По зеленоватым от ила камням ползали бурые крабики. На западе, напротив соседнего отеля или деревушки, виднелся изогнутый мол, к которому прилипли рыбацкие лодки. Игоря окатило брызгами: Ник наступал, изображая пароход. Игорь снова нырнул, превратился под водой в акулу и попытался цапнуть добычу за ногу. Добыча вырвалась и, отбиваясь, огрела его кулаком по затылку. Игорь всплыл мешком, лицом вниз, притворяясь мертвым. Ник скакнул ему на спину и пустил на дно.

— Все, все, победил! — отплевавшись, сдался Игорь. — А теперь поплавай немного, потренируй мышцы. Видел, какие у пловцов широкие плечи и грудь?

— Не хочу сиськи как у бабы!

— Да не сиськи. А развитая грудная клетка. И сильная спина. Поплавай, пожалуйста. А потом прогуляемся по отелю, поищем водную горку.

— Да!

Вода теперь казалась теплой, почти парной. Игорь поплыл над волнистым песком, высматривая на дне ракушки. В бледно-голубой воде сновали стайки мелких рыбок, полупрозрачных, словно стеклянных. В просветах между черными клубками водорослей лежали бородавчатые морские огурцы, голотурии, унылое существование которых сводилось к прокачиванию через длинное тело морской воды. Игорь отложил голотурий в мысленную папку идей: «А если их увеличить и заменить воду на кровь?» Он нырнул за зеленым камешком, который оказался скатанным морем осколком бутылочного стекла.

На солнце, почти мгновенно обсохнув, кожа покрылась щекотной корочкой соли.

Марго болтала с соседкой. Пожилая женщина с короткими белыми волосами (излишне смелая и молодежная стрижка, по мнению Игоря) сидела на краю лежака и курила тонкую сигарету.

— Мальчики, познакомьтесь, — сказала Марго и представила женщину: — Оксана. Оксана, это…

— Мальчики, — морщинисто улыбнулась женщина.

— Игорь и Никита.

— Приятно, — кивнул Игорь.

Ник что-то пробормотал.

— Оксана советует сходить в мастерскую кожевника. Тут недалеко.

— За прокатом автомобилей развилка, — сказала Оксана, — автобусы налево в Роду едут, а другая дорога в гору ползет, к деревушке Астракери. Начнете подниматься, увидите лавку Гермотима. Очень специфичный мужчина, но товары интересные.

— Гермотим? — переспросил Игорь.

Женщина кивнула и элегантно затянулась.

«Не хватает мундштука и перстня с алмазом».

Ник откровенно пялился на женщину: сигарета, хриплый голос, шоколадный загар, мальчишечья стрижка. Наверное, сопоставлял со своими бабушками — менее эффектными, приземленными огородами и копеечной пенсией, невесть когда летавшими на моря.

— Спасибо, заглянем, — сказал Игорь.

Женщина перевела взгляд на Ника, поднесла свободную руку к своему лицу и постучала узловатым пальцем под носом.

— Больно было? — спросила она с обманчивой заботой.

Игорю захотелось сказать ей что-нибудь резкое. Ник опустил голову и неосознанно прижался к отцу.

— Он маленьким был, не помнит, — попыталась сгладить Марго.

— Мы с Ником прогуляемся по территории, — сказал Игорь жене.

— На обратном пути захватите выпить.

— Пива? Вина?

Марго прислушалась к собственным желаниям.

— Пива.

— Сделаем.

Они обулись в шлепанцы, накинули на плечи футболки, чтобы не обгореть, напялили панамы и выдвинулись. Ник тут же застрял у прудика с черепашками возле ресторанной террасы. Игорь вернулся на пляж за полотенцем: сын наверняка захочет искупаться в бассейне или съехать с водной горки. Новая подруга Марго проводила его пристальным взглядом.

— Ну что, всем ниндзя имена дал?

— Почему ниндзя? — Перегнувшись через перила мостика, Ник вглядывался в мутную заиленную воду. — А-а, понял…

— Идем?

— Да. А можно лимонада взять?

— Все включено. Заскочим в бар.

— Только в другой. У бассейнов.

— Айда.

Они прошли по белой дорожке, обсаженной кустами каллистемона; над красными, пушистыми, похожими на больших гусениц цветами гудели шершни. Розовые кусты с подсохшими бутонами выглядели измученными зноем. Меж стволов и наземных фонарей змеился перфорированный садовый шланг.

Выбор бесплатных напитков ввел Ника в тяжкие думы: оранж, тоник, лимонад, лимон-лайм, вишня, минеральная вода. Словно пародируя сына, Игорь задумался у краников для взрослых. Пойло, как водится, было дрянным, дешевым или разбавленным. Не нравится — раскошеливайся на платный алкоголь. Впрочем, бармены горазды на фокусы: из красивых, узнаваемых бутылок, «Метаксы» или «Бакарди», в стакан отдыхающего могло запросто политься все то же дешевое или разбавленное пойло.

— Один джин, — сказал Игорь на английском.

Бармен, смуглая женщина средних лет с пирсингом и татуировками, щедро сыпанула в стакан льда и плеснула из огромной (двухлитровой, не меньше) бутылки с этикеткой на греческом. Лайма не полагалось. Ну, хоть пальцы в стакан не совали, как египетские разливалы.

Игорь поблагодарил и отошел к автомату с газировкой, чтобы добавить тоника.

Бармен обслуживал всю стойку — не только напитки, но и витрину с мягким мороженым. Ник взял два шарика, манго и бабл-гам, и они уселись за столик под решетчато-деревянным террасным навесом на кирпичных колоннах.

За соседним столиком громыхала немецкая речь. Тянуло сигаретным дымом. Развалившись, расплывшись телесами на пластиковых креслах, немцы тянули вонючие сигареты, пили и перекрикивались, будто находились в разных комнатах. Столешница была заставлена пустыми стаканами, над пепельницей высилась горка окурков. Утром Игорь уже отметил засилье курящих, гомонящих, мусорящих бюргеров — у бассейнов, на пляже, в ресторане. Немцы совершенно не заботились об отвратительном впечатлении, которое производят на окружающих.

«Третья ложка… а то и черпак».

Ник скривился от дыма и быстро допил апельсиновый лимонад.

— Пошли, я мороженое на ходу поем.

— Пошли, — согласился Игорь, забирая стакан с джин-тоником. — Начнем осмотр от главного корпуса?

— Давай.

Главный корпус повернулся к морю симпатичными балконами с балюстрадой. Подъездная дорога огибала здание и упиралась в пристройку кухни; из блестящей трубы с зонтом-оголовком вытекал густой белый дым («Чем порадуют на обед?»). Справа на небольшой парковке скучали старенькие припыленные микроавтобусы, мотороллеры и прокатные авто. За парковкой кучковались хозяйственные постройки и трансформаторные вышки. Ник заметил компрессор со шлангом для заправки сжатым воздухом.

— Надо будет матрас накачать!

— Так и поступим.

Они сунулись между гаражами. В торце одного из корпусов стоял стол для пинг-понга с шариком, придавленным к столешнице облезлой ракеткой.

— Принесем свои ракетки и сыграем, — сказал Игорь.

— Сейчас?

— Вечером.

У бассейнов не было свободных мест. Пахло хлоркой. Вода пестрела от детских надувных кругов. Взрослые загорали, пили, ели; каждый второй страдал от лишнего веса.

Указатель «Meeting Room» вывел к сцене под открытым небом. Рыжеволосая гид в форменной одежде вещала из-за стола с разложенными рекламными буклетами, десятка полтора новоприбывших туристов слушали с кресел. Игорь и Марго решили проигнорировать встречу с гидом: на экскурсии от отеля не собирались, а время вылета можно узнать и на ресепшен.

Игорь и Ник прошагали мимо очередного корпуса-близнеца и вышли к зоне отдыха с беседками-шатрами. В прохладной тени дуплистых олив прятались лежаки из ротанга — полупрозрачные балдахины, толстые подушки, уютные гнездышки для влюбленных парочек.

— Ух ты! Маме понравится!

— Если все это перенести к морю.

— Можно вечером поваляться.

— Боюсь, позанимают.

Ник замер, прислушиваясь.

— Ты чего?

— Что это за звук?

Игорь сразу понял, о чем спрашивает сын. Странно, что выступление удивительного оркестра не привлекло их раньше. В оливковой рощице звенели скрипки цикад.

— Цикады стрекочут. Я читал, они здесь громкие. А еще читал, что есть цикады-долгожители.

— Они живут сто лет?

— Семнадцать.

— Так это мало!

— Для насекомых очень много. Цикады — как живой музыкальный инструмент. Внутри у них разные перепонки, мембраны, резонаторы, которые усиливают…

— Горка! Там горка!

Горок оказалось целых две — красная и синяя гидротрубы, которые выстреливали в бассейн мальчишками и девчонками. Брызги воды летели в сторону павильона аниматоров.

Раздался веселый детский крик, и у Игоря сдавило в груди: на контрасте вернулся муторный крик Ника, разбудивший его утром. Ему непреодолимо захотелось расспросить сына о ночном кошмаре, но Ник уже бежал к бассейну, теряя на бегу желтые кроксы.

* * *

«Мы вызвали такси. Когда оно приехало, мы сели и поехали в аэропорт.

Мы всегда выезжаем, выходим, заказываем такси заранее из-за папы, он не может опоздать, особенно когда едем на отдых. Ему даже проблема собрать чемодан. Он должен сделать все идеально. А мы с мамой собираем чемодан вот как: я ложусь на него (потому что он не закрывается), мама застегивает и нормально, нам пойдет, главное чтобы больше вещей влезло.

В аэропорту я захотел в туалет. Мы пошли с папой. В писуаре были наклейки с футбольными воротами, куда надо сцать.

В зале прилетов было табло прилетов. Сначала мы как обычно с папой обошли весь аэропорт. Нашли рекламу фильмов, модель самолета, поднялись на другой этаж, купили минеральную воду. Мы с папой гуляли, а мама отдыхала или даже спала.

Потом подошло наше время и мы пошли к месту регистрации, а там уже была очередь. Папа разозлился, потому что мы опоздали и стали в середину очереди. Мама попросила тетку за стойкой посадить нас троих рядом. Та согласилась, так как в самолете по три места справа и слева. У нас проверили белеты и паспорта. Потом нас направили на ринген. Там у нас забрали и положили на конвеер сумки, так же часы, ремни и повели на железоискатель. Когда мы прошли нам отдали вещи и отпустили в дьютифри.

Когда мы вошли в дьютифри, то заметили что там есть автомат с питьевой водой. Я попил. Мы набрали воду в пустую бутылку. В дьютифри были духи, алкоголь, разные магазины с едой. Папа купил себе бутылку виски и для мамы просеко. Мы походили по магазинам, а потом сели и стали ждать вылета.

Когда подошло время мы стояли вторые в очериде. Нас проверили и пропустили в проход. Мы остановились там и смотрели как выходят люди, которые прилетели. Не знали куда нам надо идти. Потом пришла стюардеса и погнала нас дальше. Мы зашли в самолет, уселись и сложили вещи. Нам показали инструкцию как вести себя при аварии и мы взлетели.

Полет был спокойным до посадки. Когда мы снижались началась турбулентность и мы как будто падали и поднимались. Я уже успел попрощатся с жизнью. Но мы довольно мягко сели и вышли из самолета. Зашли в зал, сходили в туалет, забрали вещи.

Дальше не было никаких проверок, мы сразу вышли на улицу. Там было прохладно, темно, стояли автобусы. Мы подошли к маленькому столику где стоял менеджер турфирмы. Он нас направил в автобус (самый бомжацкий). Мы отдали вещи и папа поблагодарил водителя по руски. Хотя водитель был греком и понимал только по англиски. За это я папу отругал.

Мы сели в автобус на первое место и вскоре поехали. Мы ехали по темным дорогам. Когда мы заехали в город, самой яркой вывеской была вывеска магазина Лидл. Также был большой и красивый порт. Пляжа я не заметил.

Водитель гнал по узким, темным дорогам. Вскоре нас ждал очень резкий поворот, почти на стовосемьдесят градусов. Когда мы ехали на гору закладывало уши (как в самолете при взлете и посатке).

Нас привезли к отелю. Пляж и отель разделяла дорога. Мы вышли, забрали вещи и побежали в отель (так как хотели быстрее засилится и лечь спать). Мы оказались пятые. Мы засилились и нас повел какой то дед до нашего корпуса.

Мы легли спать».

* * *

В обед кормили вкусно и разнообразно, после плавания у всех троих проснулся волчий аппетит. Наметились очереди — правда, небольшие и только к раздаче мяса.

Марго предложила прогуляться в мастерскую кожевника. Игорь удивился:

— А как же бронзовый загар?

— В полдень самое опасное солнце. Успею еще вечером поваляться.

— Твоя Оксана сама отдыхает?

— Да. Учительница истории на пенсии. В прошлом году победила рак.

Игоря кольнула совесть: зря он хотел ей нагрубить. «Но не нагрубил же».

— Сильная дама. И стрижку объясняет.

Они прошли мимо проката автомобилей и моторных лодок: лодки стояли на прицепах вдоль обочины. Граффити на стене заброшенной постройки изображало мальчика, кричащего в рупор на монстров.

Днем, на солнце, море преобразилось, приобрело лазурный оттенок с зелеными бликами, вспыхнуло гребешками волн. На развилке, о которой говорила победившая рак Оксана, дорога разделилась на три. Правая уходила к набережной, узкой полосе щербатого бетона с низким парапетом и металлическими скамейками, изъеденными коррозией; на каменистом берегу гнили груды водорослей. Средняя дорога взбиралась на холм, густо поросший у подошвы хвойником и тростником. По левой приезжали автобусы.

Поднимаясь по грунтовой дорожке, Игорь прикинул, не придется ли им лезть на каменную оградку, если кто-нибудь надумает здесь проехать. Под подошвами шлепанцев хрустели щепки и сухая листва.

Фиговые деревья протягивали луковицы инжира. Спелые плоды зубасто распахнули алые пасти — Игорь вспомнил о лангольерах, пожирателях прошлого из экранизации одноименной повести Стивена Кинга. О лангольерах… и о патологии сына, с которой тот появился на свет.

Волчья пасть.

Срединная расщелина нёба.

Узнав о диагнозе сына, Игорь испытал страх. Марго же, как она призналась позже, грызло чувство вины. Красивые родители, благополучная семья, патологий в обозримом роду не было… Как такое могло случиться? В чем причина? В стрессе? Окружающей среде? Инфекции?

Страх не отпускал Игоря в течение года. Особенно во время кормления сына, которое превращалось в настоящее испытание. Из-за щели малыш не мог прижать соску к небу. При кормлении с ложки еда постоянно вываливалась изо рта. Поить приходилось аккуратно, по чуть-чуть, чтобы не захлебнулся.

Игорь вышел на лучшего в городе челюстно-лицевого хирурга. В полтора года после полного обследования Ника успешно прооперировали. Врачи наблюдали его каждые полгода после операции: верхняя челюсть формировалась хорошо, рубцы разглаживались, проблем с носовым дыханием не было.

Когда Ник подрос и стал задавать вопросы о своем лице, о шраме, Игорь рассказал ему о Тутанхамоне: «У самого известного фараона тоже было расщепленное небо. Ученые поняли это, когда изучили его мумию. И что, помешало это Тутанхамону стать крутым? Нисколечко».

По обе стороны дороги в окружении мандариновых и лимонных садов стояли приземистые домики. Побелевшие от солнца ставни, черепичные кровли, оштукатуренные стены приглушенных тонов. В виноградной тени прятались столики, лавки, хозяйственная утварь.

Странным образом дома и патио выглядели покинутыми, даже с бельем, сохнущим на веревках и балконах. В крошащейся ограде или треснувшем камне, вывернутом из обрамления клумбы, виделись приглушенные следы ветхости. Но это была ветхость особого, философского рода — ветхость безвременья, спокойствия, отрешенности, приятной усталости, простой греческой красоты.

Арочная терраса и балконная балюстрада с кисеей бугенвиллеи, малиновые гроздья цветов. Текущие по стенам виноградные лозы. Грецкий орех и гранат. Цветочный аромат щекотал ноздри.

Вдали открывался вид на сочно-зеленые равнины и бледно-голубую, в тон небу, горную гряду. Марго фотографировала, Ник гонялся за кузнечиками. Пропитанный солнечным светом изумрудный мир казался идеальным.

«Смог бы я жить на острове? Просто жить и писать? Насколько бы меня хватило, прежде чем захотелось бы сбежать, как с “острова феаков” сбежал на родную Итаку Одиссей?»

Игорь не знал ответа, но остро захотел вернуться сюда впредь. Не зря, видимо, местные звали Корфу «островом возвращений».

Легкий ветерок стих. Миндальные деревья и кипарисы неподвижно застыли в знойном воздухе.

Резкое движение на периферии взгляда заставило Игоря отпрянуть. Деревенский пес бросился на калитку, истерично заливаясь лаем и брызжа слюной. Слипшаяся от грязи шерсть, тощие ребра, узкая морда. Верхняя губа собаки искривилась, обнажив желтые клыки. Хвост мотался из стороны в сторону.

Ник отбежал и замер спиной к калитке, весь дрожа. Игорь пристально посмотрел на визгливого пса, надеясь, что тот заткнется, но псина только усилила звук. Игорь плюнул и пошел к сыну.

Ник всхлипывал, обхватив себя руками.

— Тоже испугался? Кабысдох плешивый. Выскочил как из-под земли.

— Кто? — сквозь слезы спросил сын.

— Кабысдох. Мы с друзьями так раньше собак дворовых называли. Да ты глянь на него: он сам нас боится. Вот и гавкает.

Игорь поискал взглядом Марго. Жена ушла вперед, щелкая телефоном направо и налево.

— Ну что, успокоился?

Ник все еще вздрагивал и опасливо косился на сотрясающего калитку пса. Раньше он так не реагировал. Лающая псина, конечно, всегда неприятно, но чтобы в слезы…

— Что тебе приснилось? — желая проверить догадку, спросил Игорь. — Что напугало ночью?

Ник прижался к нему и обнял, крепко, искренне, ища защиту. Игорь словно перенесся на годы назад. Глаза защипало.

«Все еще мой маленький сын, лучший друг».

— Волк, — тихо сказал Ник. — Большой волк.

— Теперь понятно. Волк — это страшно. Он хотел тебя укусить?

— Да. Но сначала он не был волком.

— Это как?

— Сначала он был высоким мужиком. Он стоял передо мной и смотрел. И вдруг начал меняться. Из его рук и ног начала лезть шерсть, одежда начала рваться, а руки и ноги вывернулись… Я не мог убежать, не мог крикнуть. А он все менялся, трясся и раздувался, под кожей что-то двигалось…

— Я видел такое в фильмах. Ты в интернете ничего страшного не смотрел?

— Нет.

— Верю. И что дальше?

— Его лицо начало рваться на куски, кожа расходилась, и из-под нее вылезла волчья морда… Глаза стали другими, желтыми. Рот растянулся, и там стало много острых зубов… клыков…

— Кошмар про оборотня. Мне бы пригодилось для новой книги.

— Забирай! Больше не хочу, чтобы такое снилось!

— Забираю, договорились. Больше не будет. Это все от перелета, турбулентности. Помнишь, как нас трясло?

Ник закивал.

— Ты тоже думал, что мы умрем? — спросил он.

— Были такие мысли, — признался Игорь. — И это нормально. Летишь в пузатой ракете черт знает на какой высоте, и от тебя ничего не зависит. Когда начало трясти, я прямо остолбенел. Сидел и ждал, чем закончится, — и это самое поганое. А потом увидел стюардесс, которые спокойно болтали на откидных сиденьях, и успокоился. Они через день летают, и ничего.

— А я иногда вижу мысли, маленькие и большие, черные и белые. Когда самолет трясло, видел большие в черную точку.

Игорь положил руку на плечо сына и повел его по дорожке. Мимо проехал мотороллер; из пыльного шлема торчало худое, ребристое, черное от загара тело, тонкие руки-кости сжимали руль. Игорь понял, что не слышит заливистого лая, а Ник дышит ровно, расслабленно.

«Заболтал и отвлек. На что еще годятся писатели?»

Они догнали Марго, которая пропустила сцену с собакой, зато нашла лавку кожевника.

Бетонный пандус поднимался от живой изгороди из фуксий к одноэтажному бледно-персиковому дому. Щит на входе предупреждал, что внутри позволено курить только хозяину. Стеклянная дверь была открыта, и они вошли.

— М-м, как пахнет, — сказала Марго.

Пахло действительно приятно. Сильнее всего чем-то древесным, растительным — Игорь решил, что это запах дубителей и масла.

— Фу, — поморщился Ник, чтобы не соглашаться с единодушием родителей.

«Дух противоречия».

Мастерская походила на музей. Изделия-экспонаты висели на беленых стенах и потолке, лежали и стояли на столах, тумбах и полу. Брелоки, ремни, кошельки, обложки, портмоне, чехлы, сумки, чемоданы, шляпы, галстуки-бабочки, детские игрушки.

На фоне этого полезного многообразия выделялись кожаные маски.

Маскарадные маски. Театральные маски настроений. Остроклювая маска чумного доктора. Рогатый череп. Голова свиньи с декоративными швами из грубых стежков. Ведьма. Краснолицый демон. Медведь. Собакоголовый Анубис. Маски богов и смертных, некоторые по-настоящему жуткие: в ином месте их можно было принять за лица, срезанные с живых людей.

Игорь повернулся к сыну и увидел, что тот замер с открытым ртом, уставившись на маску волка.

«Хоть бы фобии не развилось».

Хозяин магазина сидел в углу за швейной машиной, обложившись чертежами и картами раскроя. Это был мужчина за пятьдесят со взъерошенными седыми волосами и с бородой, в больших очках на кожаном шнурке. В уголке рта дымилась сигарета.

«Гермотим… Ну и имечко».

Занятый делом хозяин будто не заметил прихода посетителей.

— Доброго дня, — сказал Игорь на английском. — Отличный магазин.

Мужчина кивнул, не отрываясь от работы. Пепел просыпался на голубые джинсы, заляпанные краской. Светлая майка тоже не отличалась чистотой. Полки, заваленные всяким хламом, от компакт-дисков до анатомических фигурок, угрожающе нависали над столами с инструментами, отрезами кожи и катушками ниток. Желтым, пещерным светом горели настольные лампы.

— Русские? — спросил хозяин.

— Белорусы. Из Минска.

— Ясно. Я из Самоса.

— Как Пифагор?

Хозяин поднял голову и испытующе посмотрел на Игоря, словно колеблясь.

— Именно так.

— У вас отличный магазин.

Гермотим пожал плечами.

— Помогает коротать время. И, думаю, вам понравилась не сама мастерская, а отдельные товары.

— Вы правы. Маски.

— Они как обложки книг, верно? Хочется узнать, что под ними, внутри.

— Есть ли душа?

Гермотим отложил кромкорез и встал из-за стола.

— Интересная мысль. Душа, говорите? Псюхе, жизненная сила, если вспомнить Гомера. Вместилище страстей, чувств и инстинктов, однако не разума. Но если представить, что под маской, надетой на человека, нет души… Что из этого можно заключить?

— Что человек мертв.

— А если жив?

— Тогда его душа оставила тело и отправилась в путешествие.

— Эврика! И как выглядит такой человек, когда его душа странствует?

— Как человек, который погрузился в интересную книгу. Или он в трансе. Или спит.

— Именно. И хотя мне нравится ваша версия о путешествии по вымышленным мирам, особенно если это миры Лафферти, давайте остановимся на странствиях по просторам духовного мира. Согласны?

Гермотим вышел в зал, чтобы поздороваться с Марго и Ником. Кожа его лица вблизи отдавала нездоровой, отнюдь не оливковой желтизной.

— Звучит как шаманизм, — сказал Игорь, обкатав в голове сказанное хозяином. — Не очень-то вяжется с Грецией.

— С какой именно Грецией? — Гермотим обернулся к нему. — Со сферической Грецией, которая при беглом взгляде лучезарна и гармонична? С антропоморфными олимпийскими богами, которых выдумали поэты? Все это действительно далеко от шаманизма, да и вообще от архаичной религии и культуры. Но ведь были Скифия, Фракия, с культурой которых эллины познакомились, открыв Черное море…

— Азиатский след?

— Ага. И возвращаясь к снам: вы верите в сновидения?

— В каком смысле? Люди спят и видят сны, это неоспоримый факт. Как там у Сенкевича в «Камо грядеши»? «Я еще понимаю людей, которые не верят в богов, но как можно не верить в сны?»

— Вы иронизируете. Я не поддамся соблазну порассуждать о том, что бесконечным сном может быть все вокруг, и тогда все ваши восприятия и те сны, о которых вы говорите как о факте, окажутся лишь частичкой огромной иллюзии вне вашего сознания. Сенкевич же, устами Вестина, говорил об исполнении снов. Не пустых сновидений, а значимых, которые можно разделить на сны-метафоры, сны-видения и сны-предупреждения. Помните сны Сократа из «Федона»?

Игорь покачал головой. Бородатый кожевник уложил его на лопатки.

«Сам виноват: с горем пополам изжил из своих текстов неуместное цитирование, неплохо бы и за языком следить».

— Ого, — восхитилась Марго. — К выставке прилагается философская лекция.

Гермотим отвесил короткий поклон.

— Рваная и поверхностная.

— Как я вам завидую — жить в таком чудесном месте!

— У острова лишь один недостаток, — сказал хозяин.

— Какой? Лесные пожары?

— Аэропорт.

— Туристы?

Гермотим улыбнулся уголками глаз за линзами очков.

Марго рассмеялась. Игорь был рад, что жена вступила в разговор.

— Но и туристы бывают полезны, — заметила Марго. — Например, когда покупают эксклюзивные кожаные сумочки. Сколько стоит это чудо?

Нику спрятался за колонной, чтобы не видеть маски волка, и убивал время, рассматривая кошельки.

— Скоро пойдем? — спросил он, когда подошел Игорь.

— Совсем ничего не нравится? Ручная работа.

— Тут скучно.

— Ох, дружище. Тебе везде скучно без телефона или приставки. Это плохо. Умный человек всегда найдет занятие, даже в собственной голове, в разговоре с самим собой.

— Значит, я тупой!

— Ты слышишь совсем не то, что я хочу сказать.

— Тупой и глухой!

— Прекращай. — Игорь примирительно обнял сына.

Тот вывернулся из-под его руки. Игорь вздохнул.

— Можно вопрос? — обратился он к Гермотиму.

— Ваша жена собирается купить сумочку — у меня нет выбора.

Игорь не поверил в искренность его улыбки.

— Как вы решаете, какую маску сделать?

— А как вы решаете, какой рассказ написать?

Игорь удивленно уставился на мужчину.

— Браво! — воскликнула Марго. — Прочитали тебя, муженек, и на полку вернули. — Она подмигнула Игорю и вернулась взглядом к Гермотиму. — А чем я занимаюсь?

Гермотим сделал вид, что раздумывает.

— Судя по вашему английскому, думается мне, что это сфера айти или преподавание.

— Репетитор! Еще раз браво!

«Только на шею ему не вешайся».

— Я ответил на ваш вопрос? — спросил хозяин у Игоря.

«Вопросом на вопрос, но да, ответил, бородатый ты плут».

— Да. А я могу, — Игорь кивнул на стену с масками, — посмотреть ближе?

— Снимайте и разглядывайте. Но только одну.

— Какую?

— На ваш выбор.

«Таинственный, аж не могу».

Игорь снял со стены маску, висящую рядом с головой волка. Всмотрелся в благородное лицо.

— Это кто? Гермес? — спросил он наугад.

— Аполлон, — сказал Гермотим, занимаясь выбранной Марго сумочкой: светло-коричневая кожа, тиснение, изображающее поверженного стрелами змея-дракона.

«Пифон?»

Маска Аполлона была легкой и мягкой, на ощупь — как кожа человека. Игорь перевернул ее — проволочная окантовка, хлопчатобумажная прокладка — и вернул на крючок.

Гермотим обработал сумочку круглой кисточкой, завернул в вощеную бумагу и положил в бумажный пакет.

— Подарок юному туристу, который прячется от волка, — сказал он и опустил в пакет маленький сверток.

— Спасибо! — сказала Марго.

«Прячется от волка? Какого хрена?.. — Игорь прикусил язык. — Просто глазастый мужик, и ничего сверх».

Игорь оглянулся. Ник стоял в дверях и смотрел на улицу.

— Спасибо и от маленького туриста. Он сегодня немного не в духе…

Гермотим кивнул с прищуром, словно понимал лучше Игоря.

Они попрощались и вышли в послеполуденную духоту. Только сейчас Игорь понял, насколько прохладно было в магазине, при том что он не видел и не слышал кондиционера.

— Тебе мастер подарок сделал, — сказала Марго.

— Какой? — вяло отреагировал Ник.

— Не знаю. Он завернут.

— Можно я дома посмотрю?

— В номере?

— Да.

— Конечно.

Марго и Игорь переглянулись.

Они вернулись к отелю. Марго и Ник сразу пошли на пляж, а Игорь вызвался отнести покупку в номер.

Он свернул к бару и проглотил два виски с колой. Сигаретный дым дразнил ноздри. Третий виски — чистый — взял с собой, надеясь смыть осадок от разговора с кожевником. Что не так с этим чертовым Гермотимом, он сказать не мог. Тот вел себя как-то странно, путано, глумливо, что ли, и, возьмись Игорь перенести их диалог на бумагу, вышло бы неправдоподобно.

«Похоже, профдеформация: повсюду мерещатся ситуации и конфликты».

Галдеж у бассейна заглушал крики цикад. Группа подростков перегородила проход и даже не подумала расступиться: тебе надо, мужик, ты и обходи. Пухлый мальчишка окатил Игоря из водяного пистолета.

«Жиртрест мелкий!»

Мокрая футболка прилипла к животу. Игорь оставил пустой стакан на парапете наружной лестницы. Паршивый виски всосался в кровь. Ужасно хотелось курить.

«Нашел время бросать… Интересно, сколько здесь пачка стоит? Десять, двадцать евро?»

Уборщица запустила в кровать лебедя из полотенец, чем разочаровала Игоря.

«А слабо Парфенон скрутить?»

Он бросил пакет рядом с лебедем. На гладко застеленную простыню выкатился маленький сверток. Подарок Гермотима. Что это? Брелок для ключей? Игрушка? Вдруг эта штука испугает Ника?

Игоря взял сверток, взвесил в руке, потряс. Бумага на ощупь казалась влажной. Он пожал плечами и развернул.

Внутри оказался кошелек для мелочи в виде морской ракушки с зажимным фермуаром.

«Не волк — и на том спасибо».

Он открыл монетницу: пусто.

«Что ты рассчитывал там найти? Клык?»

Игорь приложил «ракушку» к уху, и ему почудилось, что он слышит далекое шипение. Бусинка фермуара холодила кожу. Он закрыл монетницу, завернул в бумагу и положил на кровать. Устроил рядом покупку Марго. На дне пакета остался прямоугольник визитной карточки. Игорь достал визитку: телефон, адрес магазина, адрес сайта («ты ж смотри»), кантом — бесшовный греческий орнамент, россыпь фоновых цифр. Игорь щелкнул визитку на телефон (поступал так всегда, чтобы не копить макулатуру) и выбросил в мусорное ведро. Затем задраил балконные двери и включил кондиционер.

Голова полнилась мягким дымом. В полуразобранном чемодане, который валялся у вместительного гардероба, помимо купленной в дьюти-фри бутылки виски, имелась прихваченная из дома бутылка армянского коньяка, но сомлевший от жары Игорь понял, что так его быстро развезет и надо бы притормозить.

На балконе дребезжал наружный блок кондиционера.

Он умылся прохладной водой из-под крана, выпил жменю активированного угля и пошел на пляж.

* * *

Яркий, блестящий день заслонил хмурые мысли. Остров очаровывал, убаюкивал, растворял в себе.

Игорь и Ник долго не выходили из моря, дурачились и сражались с волнами. Марго зашла в воду по колено и снимала их на телефон. Игорь любовался женой: стройные длинные ноги, округлые бедра, большая грудь. Он помахал ей рукой и подозвал Ника, чтобы тот нырнул с его плеч. Марго сделал несколько снимков, отнесла телефон на лежак, вернулась и подплыла к ним. Обрадованный Ник предложил маме надувной круг.

Лазурное у берега море плавилось и переливалось на солнце, искрило из глубины. Зеркальные блики слепили глаза. На горизонте застыла рыбацкая лодка; Игорь пытался разглядеть на ней людей, но не смог.

Накупавшись, отмокнув и придя в себя, он устроился с ридером на шезлонге, но глаза предательски слипались. Ник выкладывал на покрасневшей спине Марго узор из камешков. Игорь отложил ридер и накрыл лицо большой соломенной шляпой Марго.

— Вставай, соня. Весь пляж храпом разогнал.

— Долго я? — подхватился он.

— Часа два.

— Ужинать! — скомандовал Ник. — Животик урчит!

— Животик? Как-то ты скромно про свое бездонное брюхо…

— Это у тебя брюхо! Дебильное!

Игорь сел и строго посмотрел на сына.

— Как ты разговариваешь?

— А ты?

— Папа ведь просто пошутил, — встряла Марго. — А ты начал обзываться.

— Он тоже! Сказал «бездонное»!

— Даже если бы я тебя обозвал, не забывай, кто здесь старший. Понял?

Ник опустил взгляд в песок.

Игорь не терпел, когда в отношениях появлялись неуважение и наглость. Даже в отношениях с сыном.

— Ты меня понял?

— Да…

— Хорошо.

Он с минуту сидел неподвижно, смотрел на море, на молочный трафарет Албанских гор, потом встал и стал складывать купальное полотенце.

На ужин он взял себе и Марго кольца тушеного кальмара, помидоры, козий сыр, чиабатту, белое вино.

— Идеально, — сказала Марго. — Не хватает листьев салата.

— Сейчас принесу.

Ник усмехнулся с набитым ртом, нависая над горой куриных ножек и картофеля фри.

— Лучше бы рыбы взял, — сказала Марго. — Рыба полезней.

Сытые и разнеженные, они направились в деревню Астракери, прошли магазин Гермотима и свернули к оливковым рощам. Пологий склон сползал прямо к морю, листья олив серебрились на ветру. Среди пожухшей на солнце травы красовались ромашки и крокусы. Пронзительно кричали цикады. Ник погнался за яркой бабочкой.

Роща казалась древней, посаженной еще Афиной. Сухие, кряжистые, будто сплетенные из корней стволы замерли в мученических формах, из-под пушистых эфирных крон глядели черные дупла — а может, то были старческие беззубые рты. Под деревьями лежали свернутые сети для урожая. В эту минуту оливы никак не ассоциировались у Игоря с оливковым маслом или одноименным плодом, они наталкивали на мысль о думающем дереве в Апулии и уже сквозь нее выводили на энтов Толкина.

Игорь щелкнул несколько особенно причудливых олив, а потом долго возился, выставляя телефон для семейной фотографии автоспуском. Сразу просмотрел отснятое. На смазанном снимке из большого дупла к Нику тянулось что-то похожее на темную мохнатую руку. Игорь удалил неудачное фото и спрятал телефон.

— Пап, а ты видел призраков? — неожиданно спросил Ник.

— Именно призраков?

— Ну… вообще что-нибудь странное.

— Не-а. А если бы видел, то, простите за мой эсперанто, обосрался бы.

— Игорь! — возмутилась Марго.

Ник засмеялся.

— Пап смешной!

Тухнущее бледно-красное солнце неумолимо ползло вниз. Тропа снова вывела к частным домикам и цитрусовым садам и превратилась в узкую улицу. По розовому фасаду струился полосатый свободолюбивый флаг. Плоды на ветвях граната были исклеваны до красной глубины и напоминали рваные, подсыхающие раны. Остромордые коты сонно смотрели из-за оград и не отвечали на русское «кис-кис».

Улочка уперлась в рыбную таверну, полукруглая веранда нависала над вересковым склоном. Игорь остановился у рекламного штендера.

— Лобстер! Даже написано вкусно!

— Я пас. — Марго осторожно похлопала по животу.

— И я, — покачал головой Ник.

— А вот это неожиданно. Ну, значит, в другой раз. Возвращаемся.

Он глянул на веранду, завидуя тем, кто собирался побаловать себя свежеприготовленными морепродуктами на пустой желудок. Марго взяла его за руку, и они подошли к деревянной лестнице, сбегающей к берегу.

— Ничего себе, — сказал Игорь. — Особый заказ.

На мелководье стоял сервированный стол, за которым сидели мужчина и женщина. Тихая волна омывала их ноги, море наползало на валуны и, откатываясь, тянуло за собой ленты водорослей.

— Очень романтично. — Марго вздохнула со скрытым упреком. — Ой, нам машут… Смотрите, это же Оксана! — Марго замахала в ответ.

Из солидарности с Ником Игорь не стал поднимать руку. Он отошел вместе с сыном от лестницы и подождал Марго.

— Видела, с кем она сидит?

— Мужчина какой-то…

— Не узнала кожевника?

— Не-а… Ух ты, неожиданно.

— Наоборот. — Игорь усмехнулся. — Хахаля греческого, значит, нам посоветовала.

— Но магазин и правда хороший.

— Нормальный. Только лучше бы Гермотим не умничал, а торговал. Тогда не пришлось бы рекламировать магазин через псевдоаристократичных туристок, с которыми балуешься винчиком на закате.

— Оксана тоже хорошая. И умная.

— У тебя все хорошие.

— А ты бубнидло.

— Ха, папа — бубнидло! — обрадовался Ник.

— Абы не повидло. Ладно, пошли. Завтра утром в Роду.

— Во сколько?

— Надо глянуть расписание на ресепшен.

— Остановка далеко?

— Отельный автобус. Отходит от главного корпуса. Пять минут, и мы в Роде. Погуляем до обеда — и назад.

На быстро темнеющее небо словно плеснули марганцовки. В мазках фиолетового, лилового, розового горели золотые прожилки, и над этими воспаленными красками, над волнорезом и гаванью с рыбацкими лодками, отражаясь в зеркале моря, ослепительно сияла огромная луна.

* * *

«Я плавал в бассейне. Он глубокий, но я хорошо плаваю. С кругом еще веселей. Я кидаю его и прыгаю в дырку, потом всплываю и забираюсь на круг и плаваю на нем. Круто (я любитель бассейнов, море я считаю хуже).

Забрали маму на обед и пошли в троем гулять. Пошли кудато в гору. Вокруг растут оливки зеленые, также инжир. Сорвали один, открыли, внутри и косточки, и мякоть. Еще вокруг щелкают цыкады. Пробежала пара. Баба в бронике (с утижылением) и мужик с рюкзаком (внутри гири). За ними проехала машина. Мне стало страшно. Я думал, это убийцы за нами приехали.

Мы пошли дальше, погладили котика, зашли комуто на участок (без разрешения), посмотрели большой дом. И свернули направо, в какуюто узкую дорожку. Зашли в лес из оливок. Мы пошли с папой за деревья (по очереди) что бы пописять.

Уже вечерело, в лесу становилось темновато. Я не уверен, но может быть что-то колыхалось, также как воздух над костром, только черным цветом и убежало. Оно завыло. Я сказал родителям что услышал волка или собаку. Родители ничего не слышали. Папа сказал что волки тут не водятся. Это была собака. Мама добавила что наверное это была собака которая ходила по пляжу днем и просила есть.

Мы пошли дальше. Там была извилистая дорошка, по ней проехала машина. Мы стали спускаться по обочине. Вышли к дому с курицами. Курицы паслись без забора. Мы пошли дальше и вышли к ресторану. Там продавались креветки, кальмары и осменоги. Мы намерились туда как-нибудь пойти.

Домой мы пошли вдоль пристани. Там рассматривали корабли. Посмотрели заброшенный корабль. Недалеко был какойто пляж. Там плавал голый мальчик и рядом стоял его отец. Он стоял в плавках. По правой стороне пляжа был отель. Маленький и уютный отель за красивым садом. В этом отеле помещалось человек десять, а пляж был довольно большой. За пляжом была ущелина в скале и получился маленький бассейн, только попасть туда трудно. Исдалека я видел что там купаются черные собаки. Я выпучил глаза. Я был готов закричать, если морды повернутся ко мне и начнут скалиться, показывая свои желтые и острые зубы. Но я не закричал потомучто также боялся что папа накажет меня и не даст играть в телефон. Бесполезно спрашивать у него за что. Папа никогда не отвечает на такие вопросы».

* * *

Ник заворочался, пододеяльник (из-за жары не стали заправлять одеяла) сбился в ногах и наполовину сполз на пол. Игорь накрыл сына своим пододеяльником. Прижался ногами к его ногам. Ник не оттолкнул, как делал в последнее время («Пап, фу! У тебя ноги волосатые!»), а сонно улыбнулся с закрытыми глазами и пододвинулся ближе. Возможно, это был один из тех моментов, когда ты всецело принимаешь самое нужное — добро и тепло.

Игорь смотрел на лицо Ника.

«Мой сын, моя кровь, моя ДНК. Имеет ли это смысл?.. Я должен тебя отпустить, перестать злиться, если ты ведешь себя не так, как я ожидал. Принимать тебя самостоятельным, другим. Прости меня, если я делаю что-то не так. И за то, что еще сделаю».

Ник уже посапывал с приоткрытым ртом, в уголке блестела пузырчатая пленка слюны. Над верхней губой наметился светлый пушок.

«Не спеши взрослеть, пожалуйста».

Ник потянулся и закинул руки за голову. Игорь уловил едва заметный кисловатый запах пота из-под мышки сына и улыбнулся. Затем лег на спину и, делаясь невесомым, засыпая, предался воспоминаниям. Формат воспоминаний напоминал совковый фотоколлаж, но ему было плевать.

Вот полугодовалый Ник спит у него на груди…

Вот, сидя за столиком для кормления, заразительно смеется, когда Игорь с перемазанным пеной для бритья лицом резко выглядывает из-за шкафа…

Вот они гуляют по парку, и нет места интереснее и шире, чем этот зеленый кусочек города с неловкими чугунными фонарями и деревянными скульптурами…

Вот они, мокрые, счастливые, прячутся он внезапного летнего ливня под навесом кофейни, куда домчали на арендных самокатах, и лицо Ника сияет: «Лучший день рождения в моей жизни!»

Вот Ник собирает портфель в полосатом от жалюзи окне начальной школы…

Игоря разбудил какой-то шум.

Он прислушался, стараясь понять: да что же навязчиво подвывает? Откуда? Из коридора? С улицы? Он повернул голову и посмотрел в просвет между шторой и стеной. Полная луна болталась над пустырем на невидимой струне. Белая, яркая, ненастоящая.

«Я сплю…»

Балконная дверь была сдвинута на проветривание, ночь подчинялась стерильной белесой тишине — огромная луна впитывала звуки, как губка воду.

Гудело со стороны коридора — похоже, из душевой. Пустые трубы? Сквозняк? Игорь напряг слух и уловил в шуме механический характер. Ужасно не хотелось вставать, но подвывающий гул не смолкал, и пришлось выбраться из постели. Как же светло!

«Охренеть луна… Потому что тропик Рака недалеко? Да ну. Тогда в Египте она была бы великанской…»

Он открыл дверь в душевую — звук усилился. Зажег свет и поискал взглядом по стенам под потолком.

«Попался».

Оказалось, один из многочисленных выключателей справа от зеркала запускал канальный вентилятор за решеткой вентиляционного канала, поросшей серой бахромой, и, видимо, кто-то случайно нажал на него вечером. Или вредный вентилятор дождался, когда все заснут, и заворочался в сырой проточине.

Игорь щелкнул клавишей — стихло, прислушался к мочевому пузырю, помочился и вернулся в кровать.

— Чего топаешь, — спросонья зашипела Марго. — Как гвозди вколачиваешь.

— Ну ты и злая.

— Конечно. Спать хочется.

— Спи. И не надо благодарностей.

— Ти-ише. — Марго рванула из-под себя простыню и повернулась на бок, лицом к пустой кровати, на которой отказывался спать Ник.

Игорь посмотрел на сына.

От тяжести головы подушка промялась и загнулась краем, Игорь видел только половину лица Ника: половина приоткрытого рта, опущенное веко с длинными девчачьими ресницами. Он не видел шрама над верхней губой и представил, что его нет.

«А вдруг вторая половина — чужая?»

Лицо Ника тревожно потемнело, носик сморщился, Ник пискнул и часто-часто, поверхностно задышал. Мускулы лица судорожно задергались.

— Не-не-не… — запричитал он во сне.

Игорь погладил сына по волосам.

— Тише, все хорошо.

Голова Ника заметалась на подушке. Его тело, запутавшееся в простыне, вздрагивало и подергивалось, но Ник не просыпался, будто запутался в чем-то гораздо более опасном и цепком, чем кусок ткани.

Игорю гладил его по лицу, по рукам, пытаясь лаской проникнуть в кошмар и потушить его, как пожар. Ник вскрикнул и перевернулся на живот. Он извивался, словно пытался уползти. Загребая руками, откинул подушку и ткнулся взмокшим лицом в простыню.

Где он сейчас? От кого и чего спасается? Игорь пытался понять, что мучает его сына. Внутри сна Ник вел отчаянную борьбу, отголоски которой пыталось передать тело. Опасность, которой подвергался сейчас Ник, была для него реальной. Игорь тряхнул его за плечо, чтобы разбудить, вытащить из плохого места, но тот перекувыркнулся на спину и выгнулся дугой.

— Не-е-ет!

Ледяной призрачный палец прошелся по позвоночнику Игоря, в ладонях закололо: происходящее напоминало сцену из фильма об экзорцизме. Будто согласившись, что это уже слишком, Ник дернулся в последний раз, вытянулся на кровати и затих, его тело обмякло, а лицо расслабилось.

Марго принялась запоздало обнимать и нашептывать: видимо, ее разбудил финальный крик. Ник не реагировал, и Игорю стало страшно, оттого что он не слышит его дыхания.

— Он весь мокрый. — Марго отирала шею Ника.

— Он спит?

Игорь потянулся к Нику, чтобы удостовериться… в чем? Боже, в чем?!

Ник сделал глубокий, шумный вдох, закашлялся, проснулся и заплакал. Плач сына принес Игорю краткое облегчение, которое быстро заслонили тревожность и раздражение. Он понимал, что не должен злиться, что это эгоистично и несправедливо, но сорняк низкого чувства тянулся вверх, черный и гадкий, насосавшийся внезапных ночных страхов.

— Да хватит уже. За день отпуска уже на месяц наплакал.

— Игорь, не начинай. Плакать — это нормально.

— Не каждый же раз. Это все твоя теория о проявлении эмоции… Вот.

— Не моя, а психологов.

— Интернетовских самоучек, прошедших недельные курсы?

— Прекрати.

«И правда, заткнись. Не вымещай на ребенке свой испуг».

— Извини…

— Я хочу домой, — завыл Ник. — Хочу домой. Давайте уедем домой.

— Солнышко, но как? — Марго откинула влажную простыню и накрыла Ника своей. — У нас самолет через одиннадцать дней.

— Домой, я хочу домой.

— Ну, ну. Мы что-нибудь придумаем. Закрой глазки и просто полежи. Плохой сон больше не вернется.

«Если бы так…»

Игорь словил себя на мысли, что не разъединяет кошмары Ника. Чувствует в них единый исток, сериальную связь.

«Надеюсь, этот фильм двухсерийный. И главное, чтобы он не увидел Великого бога Пана». — Успокоить себя этой сомнительной шуткой не получилось, напротив: вышло зловеще.

Удивительно, но Ник почти сразу заснул: его голова замерла на подушке, рот приоткрылся, дыхание сделалось ровным. Марго кивнула на шкаф, и Игорь принес новую простыню. Марго обняла Ника и тоже почти сразу засопела.

Игорь лежал в темноте, глядя на подсвеченную луной штору. В голове ворочались плохие мысли; чтобы прогнать их, он склонился к сыну и поцеловал его в висок. Он думал, что уже не сможет уснуть, но незаметно погрузился в дремотное ничто, растворился в нем.

Его разбудил сигнал будильника.

Игорь нашарил на тумбочке телефон и оборвал трель. Повел глазами на письменный стол. Сердце его захолонуло, как сердце Хомы Брута в несравненном гоголевском «Вие», когда тот увидел стоявшую перед магическим кругом мертвую панночку.

Ник сутулился за письменным столом, и эта картина испугала Игоря: показалось, что за столом сидит похожая на Ника марионетка.

Сквозь щель между шторами лился солнечный свет. Граница, рубеж: Ник на одной стороне, Игорь — на другой.

— Эй, — позвал он, — что делаешь?

Ник не ответил, не обернулся. Он слегка покачивался, в такт движений правой руки. Писал? Рисовал?

Игорь напрягся. Он столько раз видел в ужастиках одержимых детей, которые рисовали всякую дьявольскую хрень, но только сейчас задумался: как поступил бы на месте родителей такого ребенка?

— Ник!

— Что? — огрызнулся сын. — Я пишу!

— Что пишешь?

— Дневник.

Игорь мысленно выдохнул. И только потом удивился.

— Встал раньше всех, сам, без нагоняя, и пишешь?

— Угу.

— Что-то в лесу сдохло. Надеюсь, не камень.

— Не мешай!

— Пускай пишет. — Проснувшаяся Марго коснулась руки Игоря.

— Да я только за…

Игорь сходил в душ, почистил зубы и, сидя на унитазе, полистал ленты социальных сетей.

В дверь постучали.

— Долго еще? — спросила Марго. — Всем хочется.

— Сейчас.

Когда он открыл дверь, Марго скользнула в душевую и приложила палец к губам. Игорь улыбнулся.

— Хочешь закрепить утреннюю традицию?

— Я поговорила с Никитой. Он сказал, что сел писать дневник, чтобы плохой сон не сбылся.

— Кто его этому научил?

— Говори тише. Не знаю. Услышал где-то. Что если рассказать сон, то он не сбудется. И решил для надежности написать.

— Ясно. Значит, пишет рассказ ужасов.

— Мы потом еще поговорим про фильмы, которые вы вместе смотрите. Я предупреждала, что испортишь ребенку психику.

— Да при чем здесь фильмы…

— Потом. И не трогай его сейчас. Допишет, и пойдем завтракать.

— С такой луной еще странно, что всем не снились кошмары.

— А что с луной?

— Не видела, какая здоровая? Всю ночь в окно светила, как прожектор.

Марго потерла шею и бросила на мужа полный сомнения взгляд.

— Могу я принять душ?

— Есть подозрение, что ты хочешь сделать это одна.

— Подозрение верное. Вон.

* * *

Первый автобус в Роду отправлялся в девять тридцать.

На офлайн-карте деревушка выглядела неровным треугольным лоскутком, основание которого лежало вдоль линии побережья, а вершина упиралась в шоссе. Зданий — не больше сорока. Чтобы обойти поселок быстрым шагом, хватит и получаса.

Автобус высадил на остановке в начале симпатичной набережной: белая мощеная дорожка, скамейки, пальмы, живая изгородь из кустов свинчатки, усыпанных веселыми голубыми соцветиями. Песчаный пляж был широким, с чистым желтоватым песком, причалом, волейбольной площадкой, стройными рядами зонтов и деревянных шезлонгов. Перед поездкой Игорь полистал сетевые заметки о Роде: заполучить лежак на весь день можно было, заказав в кафе капучино за два евро.

— Жаль, плавки не взяли.

— Я и без плавок могу, — сообщил Ник.

— Кто бы сомневался. Так, давайте сначала углубимся, дойдем до трассы, а потом вернемся по другой улочке к морю.

Повернувшись к пляжу спиной, они перешли дорогу. Игорь заметил, как Ник косится на сувенирную лавку возле автобусной остановки, словно за кисеей с ракушками кто-то прятался.

Улица текла между тавернами, отелями, прокатами автомобилей, частными домами, увитыми цветущими лианами. В сувенирных лавках торговали ликером из кумквата, керамикой в древнегреческом стиле, оливковым маслом, мешками из овечьей шерсти, деревянными открывалками в форме пениса, сандалиями, статуэтками, украшениями, картинами и иконами. Туристы спешили на пляж; матовое, с оливковым оттенком, население занималось своим неспешным делом; в тени машин и зданий отдыхали костлявые коты.

Ник остановился перед старым пикапом (Игорь не смог определить марку) в пятнах ржавчины и пузырях вздувшейся краски. На пыльном капоте, вытянув длинные лапы, развалился черно-рыжий — ржавый — котяра, остромордый и большеухий, как и другие корфуанские кошки, только у этого количество целых ушей равнялось единице.

— Хочешь погладить? — спросил Игорь.

Ник резко покрутил головой: испугался кошачьего увечья?

Они вышли к каменной церкви в византийском стиле. Звонница на три колокола с арочным входом, табличка на греческом. Игорь глянул по офлайн-карте: церковь носила имя Святого Георгия.

«Георгия Победоносца… Это же он убил змея-дракона, как Аполлон убил Пифона, а Зевс — Тифона?»

— Не пойду! Нет! — заголосил Ник, когда Марго ступила в арку.

— Почему? — захлопотала Марго. — Что случилось?

— Не хочу туда!

— Но почему? Можешь объяснить?

— Не пойду! Не хочу!

«Да что с ним такое?»

— Не хочешь — не иди, — сказал Игорь. — Подожди здесь, пока мы с мамой сходим.

— Нет! Не надо! Вы исчезнете!

Игорь глянул по сторонам, сколько зевак стало свидетелем этой сцены. Узкая улочка была пуста.

— Куда мы исчезнем, солнышко? — терпеливо сказала Марго. — Что ты такое говоришь.

— Не знаю куда! — Ник сорвался на хрип. — Мама, не ходи, пожалуйста… Я не хочу оставаться один…

— Опять из-за сна? — спросил Игорь. — Что тебе приснилось?

Ник прижался к маме, втиснул голову ей под мышку и содрогнулся от слез.

«Давно не плакали…»

Игорь посмотрел поверх низкой ограды на пеструю черепичную крышу церкви, потом в арку — на оштукатуренное здание с зелеными реечными дверьми, чем-то похожее на советские двухэтажные сараи. Небольшой садик. Керамические вазы с цветами. Ничего, что могло бы испугать… Но Игорь уже знал — чувствовал, — что Ника испугали не детали, а общее узнавание места из кошмара, в котором случилось что-то плохое.

«Мы с Марго исчезли… Ник потерялся? Допустим. А дальше? Какое зло подкараулило его в одиночестве? Долбаный оборотень?»

Игорь шагнул к жене и сыну и обнял обоих.

«Веришь в вещие сны?»

Он зажмурился. Мысль была неприятной. Жутковатой. Откуда она взялась? Какие пророчества могут быть в кошмаре о волке? Разве что символизм…

Два года назад он кружил вокруг темы оборотничества, планируя поучаствовать с рассказом в крупном сетевом хоррор-конкурсе, и перелопатил уйму информации о символизме образа волка.

В психоанализе опасный хищник символизировал жестокость, злобу, разрушительную силу, первобытные инстинкты. Страх перед диким, опасным, неопознанным. Возрождение и изменение — из-за связи с циклами луны. Темную половину личности.

В человеческой культуре волк отметился в фольклоре, мифологии, мистике. С одной стороны — ненасытное чудовище, причастное к миру духов, демоническая сущность, иногда чуть ли не воплощение дьявола. Покровитель мертвых, посредник между мирами, проводник в загробное царство. С другой стороны — символ древних культов, прародитель, тотем, пожирающий злых духов. Священное животное Аполлона, вестник славянского бога Велеса. Дажьбог, еще один славянский бог, умел перекидываться в огромного волка. Скандинавского Одина сопровождала волчья пара.

Двойственная природа волка выражалась также в том, что наряду с безжалостностью, коварством и разбоем он символизировал мужество, выносливость, защиту, удачную охоту. Он прекрасно чувствовал себя ночью, особенно ночью полной луны, а солнце слопал, кажется, у кельтов. Это не помешало волку стать символом древних солярных культов. Волчий лай предвещал дурное: войну, голод, холод. Волчий лай — предупреждал. Дуальность воплотилась и в образе оборотня, получеловека-полуволка: а под шкурой-то кто? Кровожадный убийца? Богатырь-защитник? (В былинах родителем волка-оборотня почему-то часто был змей.) Неоднозначная символика присутствовала и в сказках: где-то волк выступал верным помощником (отголоски божественного, тотемного почитания), где-то глупым, вечно оболваненным зверем, но чаще — жестоким, свирепым хищником. В колыбельных к непослушным детям приходил «серенький волчок»…

У Игоря долго не получалось нащупать идею рассказа, он заходил с разных сторон, но не слышал внутреннего возгласа: «вот оно!», не мог ухватить мелькавший хвост. Чуть было не начал писать об оборотнях на Луне, но, погуглив, наткнулся на рассказ «Быстрые сумерки» (фамилию автора не запомнил), в котором на орбиту послали команду космонавтов-оборотней. За неделю до окончания приема текстов он прекратил копаться в волчьей шерсти и сказал «сдаюсь». Устроил себе разгрузочный день с пивом и телевизором. Глянул скопившиеся хоррор-новинки и две серии сериала о маньяке, который не стал досматривать, потом залип на научно-познавательном канале. На середине программы о саранче он поставил видео на паузу, сходил в кабинет за блокнотом и ручкой, вернулся, перемотал на начало программы, включил и стал писать.

«Зеленая саранча: спокойная, любит уединение (ее отталкивает вид других особей). Черная саранча: агрессивная, стадная (тянется к толпе — так рождаются стаи). Т. е. две формы — активная (черная) и пассивная (зеленая).

Щекотка запускает метаморфоз, трансформацию. Если щекотать задние ноги зеленой саранчи, то она превратится из уединенного лентяя в разрушителя, т. е. в черную саранчу. Обратимость процесса: в долгой изоляции саранча снова зеленеет. [Человек в камере? Уже спокойный…] Причина метаморфоза: серотонин, который выделяется при щекотке (этот гормон есть и у человека) и меняет поведение саранчи.

Метаморфоз поведенческого изменения близок к человеческому: мы тоже меняем поведение исходя из обстоятельств. Меняем образ жизни. Подчиняемся общественной трансформации.

[Обыграть в рассказе трансформацию: 1) напрямую: человек, который превращается в прожорливую огромную саранчу (если долго щекотать?); 2) метафорически: люди — самые изменчивые существа на планете.]

[Закончить рассказ сценой нашествия людей-саранчи на город?]»

В итоге родился рассказ «Зеленое и черное», который взял конкурсное серебро и приз темных судей.

— Значит, поступим так, — сказал Игорь. — В церковь не пойдем: чего мы там не видели? Гуляем дальше, высматриваем кафе с вкусными напитками. Все согласны?

Он почувствовал, как Ник закивал. Еще несколько секунд они были одним целым, три человека с общими нервной системой и сердечным ритмом, а потом Игорь разорвал объятия.

Дорога спускалась к морю. Выставленные на тротуар столы и стулья приглашали присесть в ажурной тени и дождаться официанта. Высокие кактусы, раскинув по каменным стенам свои плоские стебли, поджидали кого-то в переулках. Сплоченные кусты фуксий скрывали несуществующие тайны. Желтые лица подсолнухов влюбленно глядели на белое солнце.

Торговая улица известила о себе туристическим шумом. Игорь, Марго и Ник вошли в ее зычное русло и погребли вправо, но улица неожиданно закончилась замусоренной парковкой. Дальше на несколько километров протянулась узкая полоса убогого галечного пляжа (местами высились груды камней), отделенного асфальтной дорогой от территории небольших отелей. Над скалистым албанским берегом, укравшим бескрайний горизонт, плыли серые облака. Налетел освежающий ветерок.

Они развернулись и пошли назад, в сторону автобусной остановки. Стойки с сувенирами, футболки с фамилиями Месси и Роналду («легендарные греки!»), рестораны и бары. Игоря привлекла вывеска «пиратского» ресторана с Веселым Роджером, но Марго и Ник потянули его дальше, к светлой террасе прибрежной кафешки. Они устроились среди разноцветных подушек и картин с видами острова. Ник заказал безалкогольную «Пина коладу», Игорь взял бокал греческой «Альфы», Марго решила обойтись водой, прихваченной из отеля.

— Вкусно? — спросил Игорь.

Ник на секунду оторвался от коктейля.

— Очень.

— Я рад. Ну что, расскажешь?

— Что?

— Сегодняшний сон.

Ник опустил взгляд в стакан и продолжал пить до тех пор, пока трубочка не зашелестела разочарованно между не успевшими растаять кубиками льда. Ник снял с края бокала ломтик ананаса и расправился с ним в два укуса. Игорь и Марго терпеливо ждали.

— Еще один стакан, и расскажу.

— Это шантаж… — начала было Марго, но Игорь уже поднял руку, подзывая официантку.

* * *

«Я расскажу сон, который приснился сегодня, после целого дня на острове.

Рано утром мы пошли на автобус, который едет в Роду. Рода это маленькая деревня, недалеко от оттеля, поэтому есть бессплатный трансфер. На самом деле мы собираемся ехать туда сейчас утром понастоящему, но мне приснилась поездка ночью. Как будто я уже там побывал.

Во сне мы сели в автобус и поехали по узкой дороге. Когда встречались 2 автобуса, каждый из водителей показывал свое вызшее мастерство. Один отьежал на обочину. А другой акуратно проезжал. А один раз водитель сдал назад и висел над обрывом, а другой проехал.

Когда мы доехали до Роды, нас высадили на остановке, вокруг которой были магазиньчики с сувенирами. Мы шли по колоритным улочкам и встречали рестораны и кафе и разноцветные домики. По правой строне был небольшой отель с водными горками, а по левой прокат мопедов. Мы с папой предстовляли на каком будет гонять. Мама много фоткалась. По улочках гуляли котики. Также они лежали на машинах, у одного черного котика не было уха.

Потом мы зашли в церковь. На входе была арка-колокольня. В церкви был небольшой алтарь, копилка на пожертвования. За копилкой была большая икона и много маленьких. Места мало на 4 человека. Потом мы пошли к морю, где мне захотелось пить. Папа дал мне деньги и сказал, что я могу сходить магаз. Я купил Кокаколу лимонную и вышел на улицу. Родителей не было. Я побежал к пляжу — нету. В настоящей жизни я бы ждал возле магазина, но во сне я рванул в ту маленькую церковь (как я думал что может родители ждут там). Когда я подбежал к церкви, прежде чем войти я остановился и положил руки на колени чтоб избавиться от отдышки. Потом я зашел внутрь. Родителей не было, зато в дальней части (хоть она была маленькая) церкви стоял отвернутый человек. Он стоял в тени, я видел только что он высоки. Он стал поворачиватся и тогда я увидел что у него странное вытянутое лицо, похожее на противогаз (когда папа работал в офисе, то однажды принес домой совецки противогаз, их продавали дешево на работе со склада). Страшный человек медлено повернулся и показал свою голову — голову волка. Я рванул не оглядываясь. Я бежал по маленьким улочкам, и после нескольки минут бега я повернулся. Оно стояло передомной и оно прыгнуло на меня, но папа (незнаю откуда он взялся) сбил меня с ног и спас.

Это разбудило меня. Я лежал в кровати и вдруг послышался лай в коридоре и затем голос девушки, она говорила по английски:

— Извините, это моя собака.

Я лежал в холодном поту и слушал что еще она скажет. Но ту начала гавкать собака и в коридоре закричал какойто мужик. И я опять проснулся. Теперь понастоящему».

* * *

— О чем думаешь? — спросила Марго.

Она сидела на лежаке, стряхивая налипший песок со стройных ног. Соломенный зонт поистрепался, и сквозь прорехи на ее лицо падали солнечные овалы.

— Не о чем, а о ком, — сказал он.

— И о ком же?

— О тебе кончено.

— Даже так. И что именно?

Игорь протянул руку и коснулся ее щиколотки.

— Ты похожа на нимфу.

— Ух ты, целый комплимент!

— И волосы твои отсвечивают коринфской медью.

— И все это ты надумал, глядя в противоположную от меня сторону?

— Зафиксировал твой образ в голове и любовался им.

— Ну и верткий вы народ — писатели.

Он улыбнулся и погладил ее по коленке. Покрутился на продавленном лежаке, надвинул панаму на лицо и закрыл глаза.

— Ник купается? — спросил он, чувствуя жгучее солнечное тепло сквозь ткань панамы. Тень ушла, но лень было сдвигаться, лишний раз шевелиться.

— Да.

— Видишь его?

— Вижу.

— Хорошо.

На самом деле он думал о Нике. О многом, что касалось сына, вперемешку. Кое-что из этого было чувствами, мимикрирующими под образы и воспоминания. Часть — тревогой, навеянной двумя неспокойными ночами. Немного грусти об утраченной нежности. Щепотка планов и дилетантского психоанализа.

«Вернемся в Минск — будет спать сам, всегда, без исключений. Поплачет и привыкнет. Если не дадим слабину, то через месяц забудем о проблеме».

Они вовремя не поставили сына на место (или не уговорили себя), и Игоря мучал вопрос: каких ждать последствий? Как это скажется на психике Ника? Как отразится на его будущей сексуальной жизни, на отношениях?

В своей комнате, в Минске, Ник в основном делал уроки и играл. Каждый божий вечер придумывал предлоги, чтобы не спать одному. Главный аргумент — страх темноты. Марго объясняла, проговаривала. Игорь пытался подкупить: новая кровать в виде гоночного автомобиля, постельное белье с принтом Minecraft, смешные силиконовые ночники. Срабатывало на одну-две ночи. Потом снова — умоляющий взгляд Кота в сапогах, нытье, истерики. Уложенный отдельно, Ник долго не мог заснуть, просыпался ночью и приходил к ним: волочил одеяло по полу и, сонный, забирался на родительскую кровать, ввинчиваясь между папой и мамой.

Отчасти Игорь надеялся, что никаких последствий не будет, скорее наоборот: Ник чувствует их тепло и заботу, впитывает модель сплоченной семьи. И не почувствует ли он себя отвергнутым, если резко изменить правила?

А может, дело действительно в темноте и ночных кошмарах?

Игорь понял, что боится предстоящей ночи.

Третья ночь на острове.

На счет три все заканчивается, и не всегда хорошо. Хома Брут не даст соврать.

«А если не спать всю ночь? Перехитрить, обмануть…»

Он понимал, что это глупо, что Марго — даже будь он весьма красноречив — не позволит ему «издеваться» над сыном. Да и что они будут делать? Сидеть до утра на пляже? Пялиться в телевизор, который вещает исключительно на немецком? И как долго им не спать? До крика петухов? Цикад?

Глупо, да. Но, будь выбор за ним, он бы попробовал. Не стоит недооценивать силу воображения. На пару с Ником они нафантазировали бы самый светлый хеппи-энд, сюжетно подкрепив его выполнением ритуала — ночным бодрствованием. Ник с радостью принял бы правила игры…

«Или попробовать?»

Игорь повернул голову набок — панама съехала и упала на песок — и открыл было рот, собираясь начать с фразы: «Отпустишь двух писателей в ночную?», но Марго на шезлонге не было.

Он приподнялся на локтях и посмотрел по сторонам.

Ник и белобрысый мальчишка возводили песочный замок. Оба строителя были увлечены процессом, отвлекаясь только на неуклюже, вразвалочку, как ребенок, который недавно научился ходить, кружащую вокруг замка малявку, скорее всего — сестру белобрысого мальчика. Ник не подпускал малявку, как бы случайно оказываясь между ней и строительным объектом. Его напарник, по праву брата, отгонял более грубо, периодически замахиваясь пластиковой лопаткой. Малявка надувала щеки, но не сдавалась.

Две девушки, держась за руки, зашли в море, потоптались и, загорелые, стройные, поплыли наперекор ленивой волне. Азиатская парочка перекидывалась мячом у берега.

В воде Марго тоже не было. Видимо, ушла в туалет. Но почему не сказала, чтобы он присмотрел за Ником?

Игорь поднялся и, обойдя округлого волосатого дядьку, который, кажется, заснул на лежаке с сигаретой во рту, подошел к сыну.

— Всем привет. Крутой замок.

— Угу, — буркнул Ник.

Белобрысый мальчишка увлеченно копал ров.

— А где вход будет?

— Нигде.

— Как тогда внутрь попасть? Нужен подъемный мост.

— Пап!

— Ты маму не видел?

— Не-а.

— Она не сказала, куда пойдет?

Ник покачал головой.

— Понял. Пройдусь к бару, посмотрю. Ты только сам в воду не лезь, добро?

— Хорошо.

— Тебе что-нибудь принести?

— «Спрайт»!

— Заказ принят.

Он вернулся к лежаку за телефоном и деньгами: решил взять в баре человеческого виски.

Непонятно переговариваясь, работники устанавливали музыкальную аппаратуру: намечался концерт. Игорь присмотрелся к грекам повнимательней, как писатель: кустистые брови, острые лица.

Марго сидела на веранде в компании Оксаны. В руках подруг отекали конденсатом бокалы со слоистыми коктейлями. Поздоровавшись с учительницей, Игорь посмотрел на Марго с упреком.

— Проснулся, тебя нет, Ник у воды копается.

— Нашел себе друга.

— Надо было мне сказать, что отойдешь.

— Я говорила. Ты вроде как кивнул.

Игорь вздохнул.

— Я на пляж.

— Не опекай его излишне. Ему надо взаимодействовать со сверстниками.

— Не буду.

Марго послала ему воздушный поцелуй, который увяз в облаке табачного дыма, производимого Оксаной.

Дойдя до угла барной стойки, Игорь поддался соблазну и свернул направо, к главному корпусу. В зоне ожидания кучковались туристы с чемоданами. Игорь пересек холл и попал в сувенирную лавку. Цены на сигареты были грабительскими, но, пока искал в себе силы уйти, он оказался у кассы с мятым полтинником евро в руке.

— «Кэмел» синий, зажигалку и этот журнал.

Он забрал сдачу, спрятал сигареты с зажигалкой в карман плавок и двинулся к пляжу, на ходу рассматривая журнал «Боги Древней Греции». Это был детский журнал из серии «Я люблю мифологию» с иллюстрациями некоего Иулиоса Марулакиса. Текст был на русском, но в выходных данных значилось афинское издательство Agyra.

Чтобы компенсировать покупку сигарет, он взял в баре бесплатный виски, который разбавил колой, «Спрайт» для Ника и вернулся на пляж. Ник и белобрысый мальчик занимались новым проектом, судя по пропорциям — маяком. Настырная малявка возилась в руинах замка.

Игорь распаковал пачку и закурил, чувствуя себя предателем. Откинулся на лежаке и полез в телефон. Интернет худо-бедно тянул. Игорь открыл галерею, выбрал снимок визитки Гермотима, запомнил адрес сайта и, перейдя в браузер, вбил его в адресную строку.

Помимо фотографий товаров, Гермотим выложил несколько снимков себя любимого. Гермотим у входа в лавку. Гермотим приложил к уху монетницу-ракушку, один в один как подарил Нику. Гермотим за работой. Штаны и футболка кожевника на фотографиях были чистыми, седые волосы причесаны, а среди рабочих завалов на столах не маячила полная окурков пепельница.

Рекламный текст сообщал:

«Geia sas! Греки используют эту фразу для приветствия и пожелания здоровья.

Сейчас я снова называю себя Гермотимом, и это мой магазин на Корфу.

Для вас я обычный ленивый грек. Люблю философствовать, пить узо, валяться в одиночестве под греческим солнцем. Когда я этого не делаю, то создаю из кожи разные вещи. Исключительно ручная работа и никакого китайского барахла. За чужие дизайнерские проекты не берусь.

В мой магазин запрещается входить людям в купальниках, даже если у вас канонические тела атлетов. Курить в магазине можно только мне. Не приносите с собой еду и напитки, разве что они будут надежно спрятаны на дне вашей сумки. Если ваши дети имеют привычку хватать все, что видят, оставьте их на улице.

Входите в магазин с открытой улыбкой и трезвой головой. Не задавайте дурацких вопросов. Читайте умные книги — не в моем магазине, а вообще. Без пытливого ума не познаете истинного, здравого; одними чувствами будете слепы и глухи.

Вот и все. Заходите, кого не отпугнула моя прямота.

Гермотим Макрис»

В панели навигации Игорь ткнул пальцем в заголовок «Заметки».

Первая заметка сообщала об античном обычае инкубации (храмового сна):

«Уединение в священном месте (храме, пещере и др.) совершалось для установления контакта с божеством, обретения мудрости посредством пророческого сновидения, выздоровления, перехода в иные миры. Практики религиозных сновидений включают в себя молитву, изоляцию, истязание плоти (например, индейцы отсекали сустав пальца, чтобы получить вещий сон), контакт со священным объектом (например, шкурой волка), инкубацию; возможны комбинации элементов. Инкубация практиковалась в Египте со времен минойской цивилизации. Олимпийские боги не одобряли подобные практики, поэтому о них молчит Гомер. Пещеры и расселины использовались для инкубации, т. к. считались входом в загробный мир…»

— А где мама? — Ник кинул надувной круг между лежаками и махом выдул стакан «Спрайта».

— С Оксаной.

— Это которая злая?

— Я бы сказал — серьезная. Лови познавательное чтиво.

— Не хочу читать.

— Там картинок больше, чем текста.

Ник взял журнал и плюхнулся на лежак. Судя по скорости переворачивания страниц, он действительно читал.

— Что там про Аполлона? — спросил Игорь, подумав об искусно сделанной маске из лавки Гермотима.

— Аполлон… — Ник поискал. — Нашел! «Аполлон — сын Зевса и земной красавицы Лето (Латоны). Круг обязанностей Аполлона был весьма широк. Бог света, покровитель наук и искусств, предводитель девяти муз, врачеватель, охранитель стад. Аполлон предсказывал будущее, его почитали в Дельфах, где находился знаменитый оракул».

— Негусто.

— А что такое «оракул»?

— Это жрец, который озвучивает предсказание божества.

— А Дельфы?

— Город в Древней Греции. Что такое «музы», знаешь?

— Знаю, по музыке проходили. Те, кто пишут вместо тебя.

Игорь поперхнулся виски с колой.

— Ага, если бы.

Ник перевернул еще несколько страниц.

— О, головоломки!

— А про богов тебе не интересно?

— Интересно. Но сначала головоломки.

Игорь вернулся к сайту Гермотима. Темой другой заметки были вспышки на Солнце:

«Солнечные вспышки могут иметь катастрофичные последствия для человечества. Энергетические бури поднимаются при коронарных выбросах. Потоки солнечной плазмы, движимые магнитным полем короны, иногда затягиваются узлами. Накопив критическое количество энергии, узлы лопаются — и Солнце выплевывает плазму (поток высокоэнергетических частиц) в космос.

Солнечные вспышки случаются постоянно, чаще всего они незначительны. Атмосфера и магнитное поле Земли защищают нас от губительных ударов плазменного хлыста (но кому-то придется принять таблетку от головной боли) и даже развлекают полярным сиянием.

Угрозу представляют крупные выбросы огненной плазмы, направленные в сторону Земли. Когда-нибудь супервспышка нанесет поистине сокрушительный удар: сварит в радиационном бульоне орбитальных астронавтов, тяжелые ионы уничтожат всю электронику, откинув человечество в каменный век, проредит численность суицидников, метеозависимых и сердечников (слипшиеся эритроциты сорвут джекпот из инфарктов и инсультов) или — худший из вариантов — разорвет атмосферу планеты в клочья…»

Предсказать содержание следующей заметки не взялся бы и оракул.

«Шаман одевается как скелет, переходит границу между мирами, обретает новые качества и общается с духами. Духи убивают шамана и обгладывают до костей. На голый скелет наращивается новая плоть. Обретя новое тело, шаман воскресает.

Трактовки и применение костей: человеческая суть; бренность; предок, мертвец; атрибут для гадания; строительный материал — хранилища и часовни…

Следы шаманизма в греческой культуре: рассказы о философах-магах, одновременно присутствующих в двух местах (биолокация), занимающихся целительством и воскрешением мертвых; Аполлон-стреловержец (ср. шаманские стрелы; шаман северных краев Абарид вручил своему учителю Пифагору стрелу Аполлона Гиперборейского); поющая голова Орфея (см. прорицающие головы в скандинавской мифологии); азиатские черты Аполлона в “Илиаде”…»

Игорь нахмурился. Инкубация, солнечные вспышки, шаманизм… Какое отношение это имеет к ремеслу кожевника? Как поможет продажам?

Раздел «Цитаты» содержал единственную запись:

«Критон. Странный сон, Сократ!

Сократ. А ведь смысл его как будто ясен, Критон.

Критон. Даже слишком, конечно».

Игорь закрыл сайт, вбил в поисковик «Гермотим». Пробежал взглядом по выдаче.

«Древнегреческий мистик… Мудрец архаической эпохи… Астральный путешественник…» Некислое портфолио! Так, что еще? «Шестой век до нашей эры… Аватар Пифагора, шаманская привилегия перерождаться… Мог несколько дней странствовать в снах…»

Игорь спрятал телефон, осушил стакан и отошел к прудику с черепашками. Поджег сигарету, затянулся, мазнул взглядом по ресторанной террасе. Островок бара скрывал столик, за которым сидели Марго и Оксана. Игорь сбил пепел под ноги и помахал Нику, который высматривал его, сидя на лежаке. Ник увидел папу, успокоился и вернулся к журналу.

— Растет малый?

Игорь посмотрел на круглое, рыхлое незнакомое лицо, подернутое сигаретным дымом. Мордатый мужик — кажется, тот самый, что кемарил с сигаретой, — показал подбородком в сторону пляжа.

— Твой сын?

Игорь кивнул.

— Сколько уже? Двенадцать?

— Почти одиннадцать.

— Взро-ослый! — уважительно протянул мужик. — Ты смотри, глазом моргнуть не успеешь, скажет: папа, пока.

— Запросто. Уже огрызается вовсю. Переходный возраст.

— И хорошо! Радуйся этому. Вот если, как задрот, слушаться во всем будет — у тебя проблемы. Он должен огрызаться. Должен. Научится на тебе, а потом в жизнь пойдет. А там надо добиваться целей — по работе, в жизни… Так что должен. А если будет размазней послушной, вот это вот все, иди уроки делай, и пошел сразу, тогда это жопа…

— Вы меня успокоили.

— Давай на ты! Серега.

— Игорь.

Мужик тряхнул его руку, словно проверял, крепко ли она держится в плечевом суставе.

— Ну реально ведь! Вот завтра выйдет на улицу, а ты такой: как он там без меня, кто ему мороженку купит? — Говоря, он качал головой, как игрушка на приборной панели автомобиля. — У меня тут у знакомого сын, семнадцать или восемнадцать, и такой: мам, хочу это, мам, купи то… Да сам иди и купи! На тебе денег — и иди. Кстати, тоже очень важный момент. Если он чего-то хочет, нельзя сразу бежать и покупать. Категорически. Когда ты ему покупаешь, он настраивается на тебя. А когда даешь деньги — он уже думает, а надо ли ему это или нет. Начинает соображать. Он сам должен пройти весь процесс: отстоять в очереди, посчитать деньги, отдать продавцу, взять сдачу, получить товар, проверить, принести… В семь лет дети в Таиланде уже торгуют, деньги зарабатывают и прочее! Поэтому к жизни уже приспособлены в двенадцать-тринадцать лет. А у нас в тридцать лет ходит: ма-ам, дай денег на проезд…

* * *

Они сидели за столиком под сенью мандаринового дерева, пили вино и смотрели на вызревающий закат. В ребристом зеркале моря закатные переливы обретали анимационную подвижность, море затянуло серебром, порозовело и внезапно вспыхнуло фантастической палитрой алого.

— Так вот куда деваются яркие краски, — сказал Игорь.

— Ты о чем?

— Выгоревшие ставни, стены, трава… Закатные ресурсы.

— Наконец-то решил написать романтическую вещь?

Марго положила голову Игорю на плечо. Опомнилась — и принялась фотографировать. Отдыхающие толпились вдоль берега, несколько человек забрались на блестящие, отливающие коралловым камни волнореза. Все словно ждали, когда из пылающего моря выйдет Посейдон.

Ник тянул поиграть в пинг-понг, но Игорь отвлек его телефоном, чтобы насладиться живой музыкой. Бассейны светились неоном, на плоской крыше одного из корпусов гремела вечеринка (оказалось, на крыше работает мини-бар), осторожные гекконы выползали из стенных щелей. Игорь и Ник оставили Марго с навязчивой Оксаной, которая потягивала у бассейна покупное шампанское, и сходили за ракетками и шариком. На пятой партии Ник выдохся и попросился в номер.

«Приглашение на казнь…»

Игорь стряхнул мрачные мысли, и они пошли забирать Марго.

— Мама, я, наверное, сегодня не засну, — сказал Никита, лежа между ними на кровати.

— Почему?

«Потому что боится волка».

— Там громко играет музыка.

— Сейчас папа дверь закроет. И музыка не будет мешать.

Игорь встал и прикрыл балконную дверь. Луна спряталась за невидимые облака, черное небо казалось халтурной декорацией.

— Пора бы и честь знать, — сказал он, глянув на часы. — Вот как отдыхать тем, кто живет в самом эпицентре грохота?

— Наверное, скоро закруглятся.

— Вы с Оксаной уже поклялись кровью в вечной дружбе?

— Чего? — не поняла Марго.

— Это из фильма «Оно», — пояснил Ник, — про страшного клоуна.

— Все с вами ясно. А потом ночью… — Она осеклась под взглядом Игоря, который сигнализировал «не напоминай», и виновато улыбнулась.

— Мам, а что бы ты делала, если бы все люди на планете побрились налысо?

— Не знаю. А ты?

— Я бы фоткался, выкладывал в соцсеть и прославился бы. Я бы не стригся, отращивал волосы дальше, и никто бы меня не догнал. И я попал бы в книгу рекордов Гиннеса.

— Отличный план, — сказал Игорь. — А теперь спать.

Ник закрыл глаза и довольно быстро засопел. Но вскинулся, когда Игорь положил телефон на тумбочку.

— Мамочка! Мама! Там что-то упало… Дай руку…

— Все хорошо. Это папа шумит. — Марго взяла его за руку и держала, пока Ник снова не уснул.

Игорь лежал с открытыми глазами, одолеваемый жуткими предчувствиями, как приговоренный: ждал нового вскрика.

— Не спишь? — шепотом спросила Марго.

— Нет.

— Я Оксане рассказала о кошмарах Никиты…

— Она еще и сомнолог?

— Зря ты. Вам надо поговорить, очень умная женщина.

Игорь прикусил язык: принижать других людей, часто малознакомых, — поганая привычка.

— Она считает сны мифическим местом, в котором когда-то был создан… нет, она сказала, выдуман наш мир. Это место не ограничено временем и пространством, там есть только общая вечность, которая существовала всегда. Поэтому во сне мы можем мгновенно перемещаться из одной точки в другую, из прошлого в будущее и обратно.

— И как это нам поможет?

— Никак. Просто решила рассказать. Не надо было?

Игорь почувствовал укол совести.

— Почему? Надо. И довольно интересно, хотя и не ново.

Ник забормотал во сне. Игорь потрогал его лоб. Едва теплый, нормальный, если учесть духоту в номере при закрытых дверях. Ник перевернулся на другой бок и затих.

— Спокойной ночи, — сказала Марго.

— Спокойной, — ответил Игорь.

Музыка стихла.

Он лежал в этой первобытной темноте, чувствуя себя ребенком в незнакомом доме. Прислушивался к далекому вою и пещерным шорохам и вдруг понял, почему человек придумал сон. Чтобы эта темнота быстрее закончилась. Чтобы не видеть и не слышать ее. Чтобы сбежать.

Правда, на обратной стороне бодрствования человека поджидали кошмары. Игорь не раз использовал сновидения как прием в своих текстах, но до сегодняшнего дня он не казался ему особенно страшным.

Он проснулся в темноте от ощущения чужого присутствия, призрачного давления, относящегося, вероятно, к сновидению, которого он не помнил.

Потянулся за телефоном, чтобы узнать, как близко спасительное утро, сколько еще осталось продержаться. 3:33. Загоревшийся экран осветил стену над изголовьем кровати.

Огромная тень нависала над Ником, слишком высокая, чтобы поместиться на белой стене, — вершина тени, похожая на большую лохматую голову, заползала на потолок. Тень струилась, словно темная вода.

Игорь выключил телефон и повернулся к сыну, стараясь выкинуть из головы сгусток тьмы, в котором его тревожное сознание рассмотрело контур антропоморфного тела с нечеловеческой головой, рывком опустившейся вниз, к подушке Ника, за миг до того, как погасла экранная подсветка.

Сердце учащенно билось, Игорь смотрел на лицо сына, искаженное, потерянное в темноте, и чего-то ждал, боясь поднять взгляд на стену. Его не покидало чувство, что на них, трех людей на кровати, кто-то смотрит. Склоняясь, пялится.

Кто-то или что-то.

Жуткий взгляд невидимого визитера воспринимался как давление слоя холодной воды, в котором, касаясь кожи, плавали гадкие раздавленные медузы.

Воздух закостенел и вонял мокрой шерстью.

Игорю казалось, что он задыхается, вдавленный в донный грунт чем-то невыносимым. Он закрыл глаза и постарался дышать размеренно, как если бы его подташнивало. Это помогло, необъяснимый страх развеялся, и он медленно погрузился в мертвое неподвижное сновидение. Если страшные образы и крутились у его сознания, то не смогли попасть внутрь.

Трупный спазм вытолкнул его на поверхность реальности. Игорь открыл глаза. Было светло и жарко: солнце успело нагреть комнату через задернутые шторы. Похоже, без будильника они проспали начало завтрака, но Игорь был рад, что наступил новый день, Ник не кричал ночью, теперь все будет хорошо.

«Все будет хорошо». Сколько людей использует это универсальное заклинание ежесекундно? И скольким оно помогает?

Он встал, чтобы открыть балконную дверь.

— Солнышко, что с тобой? — спросила за спиной Марго.

Игоря охватила холодная дрожь. В сознание вернулась ночь, лохматая тень расползлась по стене, как клякса, и заполнила собой номер, мир. От скверного предчувствия закололо в животе.

«Ничего не закончилось. Ник еще спит…»

Он повернулся и подступил к кровати.

Ник лежал, вытянув руки вдоль тела, одеревенелый. Его плечи были приподняты, а грудь вогнута, будто в нее уперлись лапы зверя. Игоря потрясло его пустое неподвижное лицо, по которому скользила ладонь Марго.

«Маска…»

Мир яви, как и мир кошмарных сновидений, имел свои глубины, и сейчас Игорь видел, насколько они чудовищны и невероятны. У него перехватило дыхание.

— Солнышко, проснись, — упрашивала Марго наряженным голосом.

Он почувствовал, будто его засасывает в черную мглу. Руки и ноги дрожали, ему казалось, что вместо мышц на кости намотаны размокшие веревки.

«Пожалуйста, открой глаза, пожалуйста…»

— Я не могу его разбудить, — с отчаянием сказала Марго.

Он продолжал парализованно стоять у кровати, чувствуя, как деревянная рама больно упирается в большие берцовые кости, и вдруг подумал, что если сейчас не сдвинется с места, если ничего не сделает, то его вывернет наизнанку, обнажив слизкий белесый налет мерзкого страха.

Какая-то его часть силилась втолковать, что они просто сгущают краски и паникуют на ровном месте. Сейчас Ник откроет глаза и…

Марго ударила сына по лицу. Пощечина прозвучала приглушенно: от потрясения и страха у Игоря заложило уши. Голова Ника качнулась на подушке, щека покраснела, но он не проснулся. Марго зажала рот рукой — той самой, которой ударила Ника.

Игорь справился с оцепенением, бросился к письменному столу и схватил трубку стационарного гостиничного телефона. Он поднес трубку к уху и замер, не зная, куда звонить. На столе лежала ламинированная памятка; плохо соображая, он пробежал взглядом по табличке с телефонами, вдруг засомневался и вернул трубку на место.

В душевой он сунул махровое полотенце под холодную воду и, глядя на свое бледное лицо в зеркале, попытался взять себя в руки.

«Твои шараханья не успокоят Марго…»

Он вернулся в комнату, сел на кровать и приложил влажное полотенце ко лбу Ника. Пока держал, проверил пульс на сонной артерии. Есть. Проверил дыхание. Дышит. Он провел полотенцем по щекам и шее сына. Ник не реагировал. Вернувшаяся паника вцепилась в разум. Игорь выронил полотенце, и оно, развернувшись, упало на лицо Ника. Марго сдавленно всхлипнула и сорвала полотенце.

— Почему он не просыпается? Игорь! Что с ним?!

Он не знал. В голове крутилась фраза «летаргический сон» и мелькало что-то смутное из «Мизери» Кинга: «Пчела… ее укусила пчела, и она впала в кому, а все подумали, что она умерла…»

— Я не знаю, — произнес он вслух.

«Господи, откуда… Я не врач… Врач!»

Он снова бросился к телефону, на этот раз с решительным намерением позвать на помощь.

— Страховка! — ахнула Марго и через секунду вытрясала содержимое сумочки на кровать. Схватила страховой полис. — Набирай! По мобильному! — Она продиктовала номер экстренной связи, потом выхватила у Игоря телефон и, ожидая соединения, набрала полные легкие воздуха. — Доброе утро! Мой сын…

Игорь плохо понимал, о чем она говорит с оператором сервисного центра: до него доходили лишь отдельные фразы. Фамилия. Номер полиса. Адрес отеля.

— Ассистент нашел клинику, — сказала она, договорив. — Они пришлют скорую.

Скорая приехала через час, показавшийся им вечностью. Игорь встретил машину на парковке. Молодой врач, грек с заспанным лицом, поспешил за ним в номер.

Забыв, как дышать, Игорь смотрел на врача, когда тот осматривал Ника. Его заколдованного мальчика. Молодой черноволосый грек был магом, и сейчас он увидит черную печать, порчу, скверну и снимет ее, сейчас, только закончит проверять пульс, дыхание…

— Что с моим сыном? — не выдержала Марго.

Лицо жены показалось Игорю незнакомым — заострившимся, мраморным.

— Отвезем его в больницу.

В дверь протиснулись два санитара с раскладными носилками.

— Скажите, что с ним, — стерильным голосом сказала Марго. — Почему он не просыпается?

— Пожалуйста, не нервничайте, — сказал врач, у которого, вероятно, не было детей. — Сердцебиение четкое, но надо провести диагностику. Соберите вещи мальчика…

* * *

В карете скорой помощи, мчащейся по тряскому серпантину, Игорь боялся смотреть на сына, пристегнутого к каталке. Он шарил взглядом по салону, пытаясь запомнить детали, чтобы потом рассказать Нику, но все пролетало насквозь. От тряски к горлу подкатывал ком тошноты. Игорь обнял Марго, ткнулся губами в ее волосы над ухом, но грохот кузова забрал произнесенные слова.

Марго держала безвольную руку Ника. В указательный палец сына, как крошечная пиранья, впился измеритель уровня кислорода в крови; в пандемию ковида прибор был на слуху, но Игорь никак не мог вспомнить название.

Санитары уткнулись в телефоны. Врач смотрел на Ника, будто на уравнение, решение которого он силился найти.

Игорь снова подумал о летаргическом сне. Что он знал о летаргии, кроме историй о погребенных заживо? Но ведь это про людей, которые кажутся мертвыми, без прощупываемого пульса и различимого дыхания… А Ник дышит, его сердце бьется — он проверял… да и врач… Кататонический ступор? Нет, тоже не то…

— У него бывают истерики? — спрашивал врач у Марго. — Как часто? Что-то могло его шокировать или напугать?

Госпиталь находился в городе Контокали — Игорь посмотрел на офлайн-карте, когда машина остановилась на парковке около большого сине-белого здания, раскрытого, как книга.

Игорь двигался и думал, словно оглушенный. В грязноватой и жаркой комнате ожидания он послушно сел на пластиковое сиденье. Марго вцепилась в халат врача и вместе с ним последовала за каталкой в металлический короб лифта. Двери закрылись, и Игорь остался один. От бессилия, невозможности хоть чем-то помочь хотелось выть.

Женщина в окошке регистратуры ни слова не понимала по-английски, как и несколько равнодушных людей в халатах, пойманных Игорем в коридоре. Он вернулся в комнату ожидания ни с чем.

Напротив сидел неопрятный старик в линялых красных шортах; он поднял голову и мрачно зыркнул на Игоря. Из коридора время от времени доносились ледяные стоны. По невидимым трубам в стене за спиной Игоря шумно бежала вода. Он закрыл глаза и представил, что слышит подземную реку.

Когда открыл глаза, старик пропал. Перед ним стояла Марго. Игорь поднялся и взял ее за руки.

— Его осмотрели, искали травмы…

Только теперь Марго заплакала.

Он обнял жену и принялся гладить по спине. Искал и не находил нужных — хоть каких-нибудь — слов.

— Они собираются делать энцефалограмму мозга, кардиограмму… Мне разрешили остаться с ним в палате…

— Они не говорят, что с ним?

Марго замотала головой.

— Езжай в отель, — сказала она. — Я буду звонить.

— Никуда я не поеду.

— Поедешь.

— Нет.

— Игорь, пожалуйста… Сейчас я не могу думать о вас двоих. Здесь нет условий. Езжай… Вдруг что-то понадобится привезти.

«Я там с ума сойду».

Они молча смотрели друг на друга, в ее глазах были мольба и боль, и он сдался.

— Ладно. Только держи меня в курсе всего. И я проведу тебя до палаты.

Ник лежал на современной койке с пультом управления, на белой простыне и подушке, накрытый тонким белым одеялом, среди белых стен, с повернутой набок головой. Неподвижный среди этой белизны, сливающийся с ней: трехдневный загар стерся, точно грим, а черты лица сделались резкими. Лицо сына выглядело истощенным, руки и ноги под одеялом показались слишком тонкими, как кости. Игорь вспомнил заметку о шаманах на сайте Гермотима, тряхнул головой, сморгнул и принялся рассматривать палату.

Новенькая мебель. Шкаф, тумбочка, передвижной столик. Откидное кресло, на котором, видимо, будет нести вахту Марго. Умывальник. Бандура кондиционера над окном. Икона над койкой… Игорь задержался на ней взглядом, мысленно сбивчиво прося о помощи, о чуде, если понадобится.

Вошедший в палату медбрат затараторил на греческом. Игорь понял, что его просят уйти. Он обнял Марго, напомнил, чтобы звонила по любому поводу, затем коснулся пальцами щеки Ника. На пороге он остановился и бросил взгляд в открытые двери ванной комнаты — на душевую кабину, табуретку и вешалку для капельниц. Представил, что на этой табуретке будут обмывать бесчувственное тело его сына, сжал челюсти и вышел в коридор.

* * *

Он сел в такси, даже не спросив о цене, и по пути в отель, когда за окном тянулась блестящая кромка воды, которую вскоре сменили холмы, поросшие вереском и кипарисами, старался очистить голову от любых мыслей. Разумеется, не вышло. Тогда он попробовал спрятаться в воспоминаниях — и оказался в прошлогодней Сицилии.

Вулканический песок напоминал темно-серую гречневую крупу. Он покрывал ровным слоем дороги, машины, террасы, крыши домов, воображение Игоря, который надеялся расчистить из-под пепла новый рассказ.

Извержение началось ночью с громовых раскатов, поначалу принятых Игорем за взрывы петард. Грохот длился несколько часов, а под самое утро, еще в темноте, вершину вулкана осветило яркое зарево, и кратер сыпанул красными искрами. К обеду вулкан «погас» и закашлялся пеплом.

Они снимали квартиру у подножия Этны, и извержение не только заворожило, но и заставило понервничать. Марго публиковала бесконечные посты в соцсетях. Ник ждал, когда из кратера поднимется космический корабль. Игорь готовился увидеть бегущие по склону потоки раскаленной лавы, как в голливудских фильмах конца девяностых с Томми Ли Джонсом или Пирсом Броснаном.

Для местных жизнь на острове текла своим чередом. Сицилийцы сметали с машин опустившуюся в долину вулканическую пыль и ехали на работу, отвозили детей в школу. На подъездных дорожках скапливались большие мешки с песком, которые потом увезут коммунальщики.

Игорь собрал горстку вулканического пепла в зиплок-пакет, прихваченный в аэропорту. Парочка твердых частиц впилась в ладонь, и он додумал, как они проникают под кожу и заражают его… древним злом, спавшим на дне вулкана или еще глубже, намного глубже.

Следующей ночью его разбудило шарканье ног: Ник пересек комнату, распахнул окно, и тогда Игорь окончательно проснулся, выскочил из постели и подскочил к сыну. Он обхватил его со спины, словно боялся, что тот перевалится через подоконник, пускай квартира и находилась на первом этаже. Ник стоял напряженный, он вздрогнул, пробормотал что-то и вернулся в кровать. На подоконнике остался пустой пакет, из которого Ник высыпал вулканический песок.

«Или… он его съел?» — неожиданно подумал Игорь, когда такси затормозило перед главным корпусом отеля.

* * *

Игорь расплатился и побрел к своему корпусу, глядя на отдыхающих непонимающим взглядом: как они могут радоваться, наслаждаться? Неужели еще вчера он был таким же беззаботным, расслабленным, растворенным в греческом безвременье? Черные душные мысли тяжело ворочались в голове. Он словно взирал на мир с глубины, куда проникали приглушенные звуки.

Он долго искал свой номер, пока не понял, что ошибся корпусом. Каждую минуту проверял телефон: новостей от Марго не было, а он боялся написать или позвонить сам.

Войдя в номер, Игорь сразу почувствовал густую сигаретную вонь. Балконная дверь была открыта, он рывком откатил ее до упора и, вывалившись на балкон, вцепился в перила.

— Тебе, сука, курить больше негде? — заорал он на бритоголового бородатого мужика, смолящего этажом ниже. — Ребенок твое дерьмо нюхать должен?

Мужик нахмурился. Борода его казалась привязанной.

— Was?

Игорь отступил, задыхаясь.

Ребенок… Почему он прикрылся ребенком? Потому что хотел, чтобы Ник оказался здесь, в номере? Его Ник с бесконечными вопросами и предположениями…

Игорь понял, что не сможет просто лежать на кровати и ждать новостей. Ему не следовало уезжать!

«Вернусь в госпиталь, пойду пешком, всего тридцать километров, чем дальше, тем лучше, чтобы не думать, чтобы устать… И пока буду идти, позвонит Марго и скажет, что все хорошо…»

Он написал Марго и стал ждать, но она не отвечала (даже не просмотрела сообщение), он не выдержал и принялся собирать вещи: зубные щетки, свою и Марго, бутылку воды, шлепанцы, футболку, трусы, носки Марго — она, кажется, собрала только вещи Ника. Увидел на столе монетницу в виде морской ракушки, схватил бездумно и бросил в сумку. Проверил паспорт, деньги и вышел из номера. У большого бассейна кольнуло сомнение, — закрыл ли дверь? — но он не стал возвращаться.

— Привет, — глухо сказало продолговатое размытое пятно, вставшее на пути. — Надо поговорить.

Пятно взяло его под руку и отвело в конец барной стойки, недалеко от прохода к хозяйственным постройкам. На стойке стояли два полных стакана с прозрачной жидкостью и пустая пепельница. Он сфокусировался на этих предметах, а потом перевел взгляд на пятно.

— Присядь, — сказала Оксана и забралась на треногий барный стул.

Он заторможенно смотрел на женщину, пытаясь понять, что она хочет.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Но его еще можно вернуть.

На темной шелушащейся коже блестели капли воды.

«О чем она говорит? Вернуть? Кого?.. Ника?..»

— Откуда?.. Вам звонила Марго?

Вместо ответа она похлопала ладонью по соседнему стулу. Наманикюренные ногти оставляли в воздухе бледно-красные полосы, похожие на ленты крови в воде.

Пока оглушенное сознание Игоря подбирало слова, оглушенное тело уселось на стул.

Оксана кивнула и закурила. Сигарету и зажигалку она, видимо, все это время держала в руке. Она затянулась и повела дымящей сигаретой, словно окуривая пространство рядом с собой. Игорь почувствовал запах горящего лавра.

— Пей, — сказала она и отпила из своего стакана.

— Серьезно? — выговорил он, слыша собственный голос иначе, будто у него были заложены уши.

— Пей, — повторила она.

Игорь мотнул головой.

— Мне надо идти…

— Я знаю. Вижу это… — Голос женщины изменился, сделался слишком хриплым, мученическим. Глаза подернулись мутной пленкой, как у какой-нибудь морской твари. — Но ты собираешься идти наугад…. Я помогу тебе… Дам направление…

— Что… — Он запнулся и опустил голову: его испугала надежда, на мгновение кольнувшая сердце, беспочвенная и наверняка ложная.

«Чем она мне поможет? Построит в приложении маршрут до больницы?.. И почему Марго позвонила ей?!»

Он порывисто встал — что-то плеснуло на грудь. Он осознал, что держит в руке полупустой стакан. Холодный горьковатый привкус во рту намекал на то, что он все-таки угостился напитком, причем дорогим джином с тоником, а не бесплатной бурдой.

«Да что со мной… Сижу и пью, когда мой сын…»

— Мне пора.

— Вход там, куда он боялся войти днем… Но входил ночью…

— Долбанулась? — с искаженным лицом проговорил он, схватил сумку и пошел прочь.

— Слушай море… — донеслось вслед.

«Дура чокнутая!»

Он вышел на набережную. На оконечности мола, вдоль которого стояли друг за другом рыбацкие лодки, торчало что-то похожее на уродливый черный маяк, которого раньше не было.

Игорь свернул влево и двинулся по пыльной дороге мимо диких садов и недостроенных домов. Он держался обочины, в тени оград и деревьев, хотя дорога пустовала. День был пронизан испепеляющим солнцем, воздух дрожал от звона цикад. Слова полоумной Оксаны цеплялись за сознание, и он пытался от них избавиться, словно от налипших на лицо водорослей. Ужасно ломило затылок.

Рода возникла внезапно, обступила домами, между которыми были натянуты веревки с бельем. Скутеры и мотоциклы жались к обшарпанным стенам. Игорь не помнил всей дороги к деревне — по ощущениям, его переместили из одного места в другое.

К церкви Святого Георгия.

Он прошел в арку звонницы и непонимающе повел головой. В мыслях путались горе, страх, голоса Оксаны и сына:

«Вход там, куда он боялся войти днем…»

«Я туда не пойду!»

Он сжал голову и зажмурился, как от сильной головной боли.

«А что, если Ник не проснется? Что, если он…»

Есть мысли, которых сознание вынести не может. Есть мысли, которые нельзя додумывать до конца — иначе сойдешь с ума. Как можно это представить? Как объять? Только из всепоглощающей любви взрастает такой неизъяснимый страх, подлинный кошмар.

«Все будет хорошо. Он здоровый, крепкий мальчик, он борец, он… мой сын…»

В глазах потемнело. Он должен помочь сыну! Должен его найти, пока не случилось нечто ужасное…

«Найти? Что значит “найти”? Он ведь в больнице…»

Игорь достал телефон. Сообщений от Марго не было. Позвонил — она не взяла.

«Вход там…»

Он посмотрел на часовню. На черепице сидел стервятник, выжидательно склонив набок лысую голову. Металлическое распятие на козырьке над входом выглядело ржавым.

«Священное место… Храмовый сон… Что там еще было в заметке?»

Игорь покопался в истории просмотра браузера и открыл страницу с сайтом Гермотима. Выскочило сообщение, что домен продается.

Он спрятал телефон и зашел в храм.

* * *

Крыша церкви была расписана сценами из жизни Святого Георгия. Настенная живопись напоминала итальянские фрески. Золотые паникадила, серебряные иконостасы, иконы в простых деревянных рамах. Красные с золотым узором бархатные занавески на окнах. Свет проникал в открытую дверь и круглое окошко за алтарем. В церковном подсвечнике горело две свечи. Число показалось Игорю символически неправильным — и он зажег третью свечу.

Затем опустил сумку на серую плитку пола, опустился на деревянный стул и стал ждать. Чего именно, он не знал. Или не собирался признаваться даже самому себе.

Головная боль стихла, череп словно наполнился теплым газом. Слипались глаза.

«Я ведь не хочу спать… Это самообман…»

Тем не менее он сдвинул два стула, попробовал улечься на них, встал, пододвинул третий стул и лег боком, подтянув колени к животу. Почувствовал, как дрожит под стульями пол.

«Мне это тоже кажется…»

Ритмичные колебания успокаивали, убаюкивали, как стук колес поезда. Веки медленно опустились, и сознание замерло в спасительной пустоте. Казалось, что время остановилось, и если приложить некоторое усилие, то удастся повернуть его вспять — и тогда все плохое не случится, отменится…

Время шипело, сопротивляясь. Его жалобы были похожи на гул морского прибоя, рокот волн, и тут Игорь понял, что источник шума находится под ним. Он открыл глаза и посмотрел вниз на сумку с вещами.

«Что-то внутри…»

Он нехотя протянул руку и открыл молнию. Порылся и выудил шепчущую «ракушку». Он прижал монетницу к груди и снова закрыл глаза. Гул стих.

Кто-то коснулся его лица. Игорь распахнул глаза, но никого не увидел. Он не чувствовал чужого присутствия. Касание повторилось: его легонько прихватили за ногу выше колена, тут же отпустили. Он не был уверен, что бодрствует. Тяжелые веки пульсировали. Он ощутил прохладные пальцы на шее, на кисти, на щиколотке. Волосы встали дыбом, он вскрикнул, но страха не было: в груди шевелилось что-то теплое, радостное. Сердце распухло и давило на ребра. Он не мог подобрать слова тому, что с ним происходит.

«Она что-то подмешала в джин с тоником…»

Мысль соскальзывала, словно не понимая, в каком из миров ее думают.

Перед глазами плыло, свод храма сделался плоским, уменьшился до единственной картины, на которой мученик Георгий лежал на земле, придавленный большим камнем. Веки Игоря опустились, и внешний мир сжался до тусклой линии, которая медленно превратилась в точку и растворилась во мраке гаснущего сознания.

«Охраняй Ника, — сказал он Марго во сне. — Бди рядом с его телом, пока я ищу его душу».

«Что, если я засну?» — спросила жена.

«Его унесут злые духи…»

Он открыл глаза и с усилием сел.

В круглое окошко сочился угасший свет. Пока он спал, кто-то притворил дверь. Или дверь и, следовательно, храм были другими.

Игорь поморщился от глупой мысли. И отругал себя за еще более глупый поступок: на что он надеялся?

Он вспомнил, где сейчас Ник, и сердце сдавило. Левой рукой он по-прежнему прижимал к груди монетницу-ракушку. Он положил ее на колени и вытащил телефон. Он всем сердцем надеялся на хорошие новости от Марго, но телефон не включался: разрядился. Игорь чертыхнулся и потянулся за сумкой, в которую клал зарядное устройство.

Сумки под стульями не было. Он вскочил, повалив два стула, и осмотрелся.

— Твою!

Он криво усмехнулся. Вот так история — украли сумку в доме божьем. Спасибо, что в карманы шорт не полезли: паспорт и деньги, как и телефон, были на месте.

Он лично бы их сжег, если бы это помогло Нику проснуться.

«А может, он уже проснулся, а Марго не может мне дозвониться! Надо найти зарядное!»

Он выбежал из храма в тусклый, мутный полумрак.

«Уже вечер? Сколько я спал?»

Потерянно оглядываясь, он прошел под аркой.

Грязные сумерки стекали с неба. Силуэты домов тянулись вверх, будто пытались выглядеть угрожающе. Дышалось тяжело: вместе со светом померк и воздух. Кожу покалывало, словно на руки, лицо и шею оседали невидимые частички пепла. Из переулков наползал холодный, липкий туман, высасывал из улицы жизнерадостные звуки, оставляя лишь шорохи, скрипы и стоны.

Игорь почти не удивлялся: сумрачная Рода соответствовала его скверному настроению, обреченности мыслей.

Совершенно не верилось в близость моря. Шлепанцы скользили по брусчатке, швы между камнями, казалось, напитались мраком. Он двигался в сторону набережной: найти зарядное, позвонить Марго…

В лицах прохожих проступали уродливые собачьи черты: отвисшие челюсти, широко расставленные глаза, стиснутые черепа. Его внимание то и дело притягивали серые тени, крадущиеся во дворах за деревьями.

Над пустынным морем горела яркая вампирская луна, к береговым огням, разлитым по бурой воде, тянулась бледная дорожка лунного света. Темное небо бесшовно смыкалось с морем. Уходящая волна обнажала ржавые железобетонные сваи — останки пирса. Грязная пена прибоя липла к огромным валунам, похожим на головы статуй.

Игорь молча смотрел на незнакомые море и пляж, потом развернулся и вошел в «пиратский» ресторан.

— У вас есть зарядное? — Он положил на барную стойку разряженный смартфон. — Мне надо срочно зарядить телефон.

Бармен косил на один глаз. Он кивнул на зону с диванами слева от стойки и ушел.

Игорь присел на обшарпанный кожаный диван. С потолка свисали флаги с Веселым Роджером. В настенных нишах гнездились символы смерти: черепа, кости, черные свечи. Телевизор на стене показывал паутину трещин. Пол был липким, в заведении гадко пахло помойкой.

Он достал из кармана шорт монетницу-ракушку, которая давила на бедро. «Ракушка» зашипела, как дешевая рация. Игорь поднял ее к лицу и открыл застежку.

— Игорь, это Гермотим, — сказала «ракушка». — Я связался с вами из-за мрачных событий, не только произошедших, но и тех, что могут произойти в очень близком будущем.

Игорь неосознанно приложил монетницу к уху.

— Вы послушали пифию и совершили инкубацию. Теперь будет проще поверить в остальное.

— В какое остальное? О чем речь?

— О возможности вернуть вашего сына.

— Вернуть откуда?

— Из владений Аида.

— Черт… И что, я должен поверить в эту чушь?

— Мы разговариваем через кожаную монетницу. Разве это не верно?

Игорь отнял «ракушку» от уха и посмотрел на нее как в первый раз. Спорить с очевидным было глупо. К тому же он хотел верить… верить в то, что может что-то сделать для Ника.

— Верно. Но… Аид?

От возможности существования потустороннего мира и своего присутствия в этом месте у него перехватило дыхание. Ледяной озноб прокатился по телу.

«Слушай море…»

— Не совсем. Для полного перехода необходим еще один ритуал.

— Какой?

— Скоро узнаете.

«Я сплю в церкви и вижу дурацкий сон. Или заснул раньше, в отеле или в траве на обочине, поэтому не помню дороги в Роду…»

— Значит, мой сын в аду? — спросил он, подыгрывая странному сновидению.

— Да. Его псюхе. И когда она забудет, откуда ее похитили, Волчий поселится в соме вашего сына.

— В соме? Это значит в теле?

— Именно так.

— Волчий. Кто это?

— Демон, известный под именем Аполлон.

— Аполлон? Жизнерадостный бог света?

— Ночью он волк, а ночь для него безбрежна. Смерть и забвение вернули его к архаической форме, изначальному обличью. Когда-то ему поклонялись как страшному зверю, тотемному волку — до того, как изобразили совершенным атлетом с арфой. Волчий и раньше был беспощаден, насылал эпидемии, избавлялся от обидчиков, но теперь покровительствует исключительно собственному безумию и пророчествует о гибели сфер. Долгие века, с тех времен, как крестное знамение Святого Георгия уничтожило храмовую статую Аполлона, а вместе с тем и его культ, он пребывал во тьме забвения. Искал лазейку, чтобы вернуться.

— Но почему мой сын?

— Причин и случаев может быть несколько, я не смогу их перечислить, они скрыты от…

— Это из-за того, что случилось в Сицилии? Там было извержение… А ведь вулканы — это врата, так? Спуск в подземный мир, в котором не сиделось вашему сучьему Аполлону! И этот пепел… все из-за него, да? Из-за долбаного пепла? Что это, его споры? Прах? Сицилия ведь была греческой… Почему мой сын, почему он?! Потому что родился с дефектом? Потому что прилетел на Корфу? Потому что ему просто не повезло?!

— Я не знаю. Возможно, вы правы и этот выбор отчасти слеп. В любом случае Волчий искал ребенка. У детей слабо развито рациональное начало, они восприимчивы и чувствительны к потустороннему, их легче завлечь на другую сторону. Волчий выбрал вашего сына, как выбирают место, где вырыть колодец.

— Пусть так. Античный оборотень похитил душу моего сына и собирается поселиться в его теле. Пифия Оксана дала мне мутный оракул, не в гекзаметрах, и на том спасибо… и подготовила к инкубации. А вы кем будете? Зевсом?

— Я лишь желаю стать богом. Прежде чем облечься в это тело и снова взять имя Гермотим, моя душа провела много жизней, человеческих и животных. Кара за мои прошлые поступки еще не исчерпана, я не могу исцелиться от череды перевоплощений.

— Примем на веру и эту фантасмагорию. Что дальше? Почему же вы не хотите возвращения Аполлона?

— Пробуждение Волчьего уже принесло немало бед. Эпидемии, военные конфликты, невиданные вспышки насилия. Его пришествие вызовет чудовищную вспышку на Солнце. Нескончаемые беды и скорбь постигнут мир. Я видел города, наполненные трупами и кровью. Я знаю это в точности. Послушайте меня. — Гермотим продолжал говорить, будто желая предупредить новые вопросы. — Вам наверняка кажется, что я озабочен не спасением мира, что мной движет отнюдь не человеколюбие. Это правда. Люди делают что попало, и я давно потерял к ним интерес. Мной руководит банальная месть. Волчий изнасиловал мою мать, Пифиаду…

— Пифиаду? Подождите… Хотите сказать, что вы Пифагор?

— Это самое известное из моих имен.

— Одуреть. И вы действительно не едите бобы?

— Что?

— Где-то читал, что Пифагор был враждебно настроен по отношению к бобам и запрещал их есть своим ученикам. Что не так с бобами? Они волшебные?

— Обсуждать это бессмысленно. Вам следует сосредоточиться на главном. Волчий не должен вернуться. Время отрицающих науку богов ушло навсегда, пускай так и останется.

Игорь попробовал осмыслить услышанное.

Бармен не возвращался. В дальнем углу ресторана, сдвинув столы, отдыхала компания мужчин. За столиком справа от прохода в закуток с бильярдным столом сидел тощий мужчина, казавшийся высоким, даже сутулясь над кальяном. Он медленно, осторожно поднимал к лицу ручку шланга, хватал губами мундштук и тянул. Игорь не видел дыма, но мужчину это не смущало. В нем виделось нечто от богомола: длинные, тонкие руки, отсутствие подбородка, большие, страшные, широко посаженные глаза.

— И как это работает? Все эти инкубации, осознанные сновидения? То, что происходит сейчас, реально? Или всего лишь сборник пророчеств, которые надо вспомнить, когда проснусь?

— Некоторые сновидения не менее реальны и опасны, чем действительность. Пускай это и реальность иного характера. Кошмары имеют свою сущность. Рассматривайте происходящее как объективный факт. Буквально. Это не только то, что вы видите, но и то, что с вами происходит. Не интерпретируйте, а реагируйте. Аид есть бесконечность последних и первых сновидений. Ты видел, как Волчий вторгся в сон твоего сына, и смог последовать за ним.

— Я снюсь Волчьему?

— Вы существуете в пространстве его мира, его длинного посмертного сна, но не зависите от него. В этом мире вы — эйдолон, привидение, тень, но тень уязвимая.

— Что будет, если я здесь умру?

— Это коснется вашего тела — оно станет пустым.

— Почему вы сами не остановите Аполлона?

— Геракл! Я больше не вижу снов и не могу к нему подобраться.

— Сколько у меня времени?

— Распоряжайтесь этим сновидением. Если пробудитесь, то уже ничего нельзя будет сделать.

Игорь уставился на стену за спиной мужчины, похожего на богомола. Стена шевелилась, будто бетон был кожей, под которой копошились костлявые руки.

Мужчина поднял на Игоря треугольное лицо. Складка гнева перечеркнула его лоб. На губах выступила пена. В глазах горело хищное безумие. Богомол громко скрежетнул зубами и резко встал, коротко дыша через нос.

«Что за черт…»

Он устремился к Игорю, несколькими длинными прыжками преодолел разделяющее их расстояние, размахнулся и ударил. Что-то рассекло воздух над головой Игоря и чиркнуло по черепу — будто ошпарило кипятком, затем раздался звук бьющегося стекла. Игорь повалился на бок и сполз с дивана на пол.

По крупным осколкам толстого красного стекла, на которые натыкались его пальцы, он понял, что ему едва не раскроили голову кальяном. Мелкие осколки впивались в ладони. Он поднялся с карачек и побежал.

Справа с металлическим грохотом, подпрыгивая и кувыркаясь, прокатился одноногий стол. Игорь мог только гадать, что происходит позади. Пыхтящая возня сменилась стуком ног. Над головой Игоря пронесся череп — один из тех, что украшали стены и барную стойку.

Игорь налетел на бильярдный стол и понял, что угодил в ловушку. Из комнаты не было выхода: ни одного окна, на дверях справа — таблички с обозначением санузла. При мысли, что он сейчас умрет, его пробрал озноб.

Он распластался по затертому, рваному, пахнущему тленом сукну и дотянулся до бильярдного шара с цифрой 10. На стол легла длинная костлявая тень, которая выглядела опасной сама по себе. Игорь развернулся.

Хозяин тени оказался дальше, чем он думал. Но быстро приближался с занесенной над головой пиратской саблей.

Игорь швырнул в него шар, красочно представив, словно это была сцена из рассказа, как тот врезается в дикое лицо.

«Получай!»

Шар одновременно попал и не попал в Богомола. Игорь не знал, как такое возможно, но краткое мгновение видел наслоившиеся картинки: на первой — голова мужчины от удара опрокидывалась назад, на другой — шар пролетал мимо и впечатывался в колонну.

Светильник на колонне со звоном разбился. Богомол лишь презрительно фыркнул, замедлившись, чтобы оглянуться на разрушение.

Игорь набросился на него, беспорядочно размахивая руками от страха и подхлестывая себе криком. Клинок сабли плашмя шлепнул по его затылку и спине. Они сцепились и потеряли равновесие. Падая, Игорь уперся плечом во впалую грудь и всем весом навалился на противника. Голова Богомола с костяным стуком шарахнулась о ножку перевернутого стола. Рот Игоря наполнился кислой слюной. Он сграбастал обмякшее тело за грудки и приложил затылком о пол, еще раз, и еще. Схватил подвернувшийся под руку бильярдный шар и опустил на треугольное лицо, на большой мутный глаз. Шар проломил скуловую кость, глаз лопнул, как раздавленный слизняк.

Игорь выронил обрызганный слизью шар, отполз, поднялся на ноги, перебирая по стене руками, и огляделся плывущим взглядом. Компания в углу как в ни в чем не бывало продолжала немую беседу. Бармен что-то поставил на столик перед диваном, на котором до этого сидел Игорь, и вышел на улицу.

Мертвое тело лежало на грязном, в осколках стекла, полу.

Пошатываясь, Игорь вернулся к дивану. Он рассчитывал увидеть на столе зарядку для смартфона, но там стояла глубокая тарелка с горкой темного, лежалого фарша.

Монетница закатилась под диван и шипела голосом Гермотима, монотонно спрашивающим, что случилось.

— Какой-то псих… — выдохнул Игорь, нащупав на ушибленной голове продолговатую шишку, и поведал о нападении.

— На таких нельзя смотреть, встречаться взглядом. Тогда они вас не заметят.

— Кто они?

— Керы. Демоны смерти.

— Это ведь все не по-настоящему…

— Я уже объяснял.

— Может, и тарелку сырого фарша объяснишь?

Он чувствовал возбуждение, которое считал постыдным и неправильным, и старался не смотреть на того, кого убил. Пускай и защищаясь, он совершил нечто жестокое. Даже если это был…

«Я убил демона. Звучит как название рассказа».

Мозг штормило, взгляд прыгал по помещению. Голые черепа скалились из ниш. Мокрая от пота футболка липла к телу. Он пытался вспомнить, как он во все это вляпался.

— Последний ритуал, — сказал Гермотим, но Игорь уже и сам догадался.

Обряд перехода. Чтобы попасть в загробное царство, он должен съесть сырое мясо, потустороннее яство, тем самым притворившись своим — мертвецом.

Он склонился над тарелкой.

Когда все закончится, он скажет Нику: «Ты обалдеешь, узнав, что со мной случилось!» — и увидит, как в глазах сына загорится азарт слушателя.

В фарше копошились белесые личинки.

— Хрена с два! — Он оттолкнул тарелку и, пошатываясь, словно опившийся сатирионом, вышел на улицу.

— Вернитесь, — настаивал Гермотим. — Вы должны завершить переход.

— Где мой сын? Как мне его найти?

— Вернитесь!

Он сунул «ракушку» в карман, миновал колоннаду, нырнул в портик и попал в запущенный сад. Мертвые кипарисы и мирты. Выгоревшая трава. Завядшие серые розы. Уродливые кариатиды: у статуй были безумные глаза и огромный, будто порванный рот. Считалось, что первые статуи упали на греческую землю с неба — подарок богов. Они были живыми и так сильно испугались падения (для статуй время идет иначе), что сошли с ума.

В темноте выли исступленными голосами. В воздухе стоял запах дыма. Из угла здания выскочила скрюченная старуха.

— Мальчик, я ищу мальчика. Короткие русые волосы, выбритые виски, зеленые глаза, шрам над губой…

— Знаю где! — ответила старуха и рассмеялась беззубым ртом.

Она махнула рукой и пошла впереди. Игорь последовал за ней. Он хотел расспросить старуху о мальчике, которого она видела, но, как ни старался, не мог ее нагнать: она всегда опережала его на два шага. Свернув в глухой, грязный проулок, она резко остановилась и ткнула рукой в лоскутную завесу.

— Живи! Комната!

Игорь понял, что Ника здесь нет. Старуха привела его в трущобы, чтобы сдать комнату.

Над головой, между плешивыми фасадами, на натянутых серых веревках, как сигнальные флаги, болталось, шевеля влажными конечностями, сохнущее белье. Возле стен лежали куски осыпавшейся штукатурки. Одноухий палевый кот обернулся и зашипел, будто хотел предупредить.

Старуха вцепилась в его руку, острая кромка грязных ногтей впилась в кожу. Игорь вырвал руку, развернулся и быстро зашагал прочь.

Его сына похитили, хоть он и знал, где сейчас находится его тело.

Оболочка.

Древняя тварь собиралась воплотиться в его сыне. И если это произойдет, что он увидит в его глазах?

«Ты правда поверил в этот бред?»

Взгляд метался между ветхими стенами, обломками колон, уродливыми статуями, зловонными лужами, тлеющими деревьями. Его трясло.

Пустынная дорога вела к полю, покрытому изящными белыми цветами асфоделя. Густые кисти соцветий покачивались на колючем ветру. В поле двигались гигантские скорпионы, черные, блестящие и гладкие, будто лакированные дьявольские комбайны. Они несли перед собой свои тяжелые вздутые клешни, коварные хвосты изгибались над рубчатыми спинами.

Затем его путь шел через мрачные рощи мертвых олив, неподвижный воздух рябил от кусачей мошкары, вскоре голые скрученные деревья остались позади, внизу, и он долго карабкался по каменистому склону, шумно дыша, как собака.

С плоской вершины он увидел коварный остров: обугленные стволы кипарисов, черные скалы у берега, беспокойное серое море. Под его ногами темнел залив с заиленным каменистым пляжем в форме ухмылки сумасшедшего, посреди которого, заметно покосившись, стоял деревянный крест с распятым человеком. Человек висел лицом к кресту, он был голым, весь в ранах и кровоподтеках, с разрубленным позвоночником, кожа под мышками раздулась от скопившейся жидкости.

Игорь хотел достать «ракушку», но передумал.

Иллюстрацией к его первому опубликованному рассказу был крест, к которому прибит плюшевый медведь, символ детства.

В темном зазеркалье Греции он стал спускаться с холма с мыслями об отце.

* * *

Отношения с отцом складывались спокойно, почти нейтрально. Общались, выпивали, когда Игорь навещал родителей. Отец звонил, когда Игорь, Марго и Ник собирались в путешествие, и желал хорошей дороги. Если кто-то болел — желал выздоровления. За этими звонками виделся силуэт мамы, укоряющей, напоминающей: «Давно с детьми разговаривал?» Игорь не обижался на некоторую безучастность, отстраненность отца. В его безразличии и неизменной невозмутимости было что-то подавленное, стоическое. Отец не умел проявлять чувств, никогда не извинялся. Казалось, его волнует только работа: постоянно в редактуре-корректуре, написании статей и заметок, читаемых книгах. Он читал все, что попадало в руки, от корки до корки — не бросил, с его слов, ни одной, даже безумно скучной книги, постоянно искал новых авторов. Но почему не читал истории, созданные собственным сыном?

Мама безумно гордилась Игорем, следила за его литературной карьерой и посвященными творчеству пабликами. Отец же делал вид, что ничего этого нет. В беседах не поднимал тему писательства сына, не спрашивал, над чем Игорь сейчас работает. Он высказался лишь однажды, после того, как в минской газете случилась дебютная публикация Игоря, студента пятого курса университета культуры и искусств, — короткий, на разворот, рассказ о подростковых буднях, созданный под впечатлением от прозы Чарльза Буковски и Ильи Стогова, со всеми атрибутами: пьянками, сексом, безнадегой. Игорь хорошо помнил, как отец заглянул в гостиную со свернутой в трубку газетой в руке, его лицо выражало странную смесь раздражения и смущения, он потряс газетой перед собой и, глядя мимо Игоря, словно у стены, спросил-упрекнул: «И зачем такое надо было писать?» И все. С тех пор — ни критики, ни похвалы, ни намека на интерес. Двадцать лет тишины.

Обсуждая это с Марго, Игорь рассеянно улыбался:

«Не читал, и ладно. Такой у меня батя, своеобразный».

«Но тебя ведь это расстраивает».

«Да нет…» Большую часть времени так и было. Он просто не думал об этом. А когда редко касался мыслью — пожимал плечами. Но иногда… этот колкий вопрос: «Неужели ему и правда все равно? Я ведь его сын…»

Игорь знал, что никогда не станет таким. Первую книгу Ника он повесит на стену в рамку, а все последующие будет ставить на специальную полку (полку гордости), после того как получит автограф автора. Он прочтет все книги своего сына еще до публикации, в черновом варианте, как самый преданный бета-ридер на свете.

Но все-таки, все-таки, все-таки почему отец не читал его сборники и романы? Почему…

Или читал — и боялся сказать, что ему не понравилось?

* * *

— Я возвращаюсь, — сказал он в монетницу.

— Хорошо, — ответило «море», которое он был готов теперь слушать: больше никаких гордости и высокомерия, он примет любую помощь. — Спускайтесь за сыном.

— Помогите его найти. Пожалуйста.

— Я вам больше не нужен. За мириадами дверей, открытых любовью родителя, находится единственное место. То, где сейчас их ребенок.

Засохшие виноградники на склонах разделяли руины каменных стен. Наверху виднелся черный монастырь, торчавший над заливом, как сгнивший зуб. Огромная бронзовая луна висела над изломанным краем далеких гор. Душные сумерки звенели от голодных насекомых. Мертвые оливковые рощи пульсировали ядовито-зеленым светом; Игорь не хотел думать о размере местных светлячков.

Покрытая пеплом дорога под ногами вдруг вспучилась, словно исполинский кулак саданул по ней снизу, в Игоря полетели комья земли, холмик опал, но тут же поднялся выше, корка земли треснула. Игорь не выдержал и побежал. И не останавливался, пока не достиг деревни.

Звук его шагов шел над ним в высоте между зданиями. Улицу перегораживали ржавые остовы машин. Завидев идущего навстречу прохожего, Игорь опускал взгляд. Видел лишь босые грязные ноги, на некоторых в свете факелов серебрилась чешуя. С фасадом исчезли вывески — он долго искал «пиратский» ресторан.

Сырой фарш выглядел отвратительно. Игорь сел за стол, пододвинул к себе тарелку и зачерпнул горсть слизистого на ощупь фарша. Отправил в рот и проглотил. Он старался сконцентрироваться на внутренней стороне боли — страхе за сына, отключиться от процесса поедания тухлого мяса, но не смог: его едва не вывернуло. Он справился с тошнотой и отщипнул новый кусочек, на этот раз меньше, из которого скатал шарик, надеясь, что так будет легче. Проглотил. Горло сдавил спазм.

«Я — тень, призрак, таинственный визитер, угроза. Я не завишу от монстра. Я — охотник на монстров…»

Он отщипнул еще, чувствуя копошение между пальцами, поэтому тщательно пережевал липкую массу, перед тем как проглотить. Старался не дышать. Старался думать о себе как об одном из тех идиотов, что едят разное на камеру. Гнилую селедку. Покрытую грибами говядину. Тухлые яйца. Заплесневелый рис. Испорченный тофу. Что они чувствовали, кроме отвращения? Считали себя особенными? Отчаянными храбрецами?

Он справился с очередным кусочком. Муторно кружилась голова. Внутренности судорожно вздрагивали. В желудок словно налили канализационной воды, в которую продолжали падать ошметки тухлятины. По подбородку и предплечью правой руки текла густая слизь.

Он поднял тарелку, выпил мясную жидкость, опустил тарелку на стол и встал, отчаянно пытаясь сглотнуть ком воздуха, уверенный, что помоечное содержимое желудка сейчас окажется на столешнице, на полу, везде.

Сделал два шага в направлении бильярдной комнаты, переступил через тело Богомола, упер руки в колени, жадно схватил воздух, зажмурился, выдохнул и продвинулся еще на два ковыляющих шага. Сплюнул под ноги длинную мерзкую слюну.

Поднял голову и остановившимся взглядом посмотрел на стойку для бильярдных киев и шаров. Затем обошел бильярдный стол, взял кий за тяжелое основание и ударил им о борт стола. Палка треснула посередине. Он отбросил ее и снял другую. Упер в пол и наступил на тонкий конец шафта. Кий сломался, образовав острие.

Вооруженный самодельным копьем, он добрался до двери в уборную, открыл дверь и («за мириадами дверей…») стал спускаться во тьму по каменным ступеням.

* * *

Пещера напоминала огромную каменную яму, в которой, возможно, некогда отбывал заточение один из сторуких Титанов. В бронзовых чашах на треножниках горел огонь, отбрасывая на высокий волнистый свод нервные тени. Черная порода блестела, точно кровь.

В глубине пещеры, между натечными колоннами стоял гигантский волк с грубой пепельной шерстью. Безобразная морда, красные глаза, подернутые пленкой безумия. Челюсти сочились черной слюной.

Волк стал на дыбы и ударил воздух передними лапами, но взгляд Игоря уже сместился вправо, где на невысоком постаменте, словно поставленный в угол, неподвижно, поникнув головой, руки по швам, в грязных шортах и майке стоял Ник.

Игорь едва сдержался, чтобы не позвать сына. Вместо этого он поднял копье.

«Я — сновидец, я — тень, я — непрошеный соавтор этого кошмара».

Он знал, что это финал истории. Каким бы он его сделал? Была ли у него власть хоть что-то изменить? Финальная схватка неизбежна, но как она сложится и кто выйдет победителем?

Напрашивался долгий изнурительный бой: злодей, большую часть повести находящийся в тени, требовал страничного объема. Герой наверняка будет ранен: клыки зверя полоснут по его ноге, а острые когти оставят на спине глубокие царапины. Герой, согласно канонам жанра, может погибнуть.

«Я не герой… И это не книга…»

Имеет ли не-литературный не-герой, вооруженный копьем из бильярдного кия, хоть какие-то шансы против безумного оборотня? Меньшие, чем у писателя, взявшегося описывать такую схватку, растянуть сцену на несколько страниц, не надругавшись над достоверностью.

«Достоверность? Я в аду, в подземной пещере, в кошмарном зазеркалье?.. Но что это мне дает? На что способен непрошеный соавтор?»

Он посмотрел на копье.

«Менять детали?»

Он представил, что держит в руке автомат. Переписал предложение. На секунду копье сделалось нечетким, дрогнуло, раздвоившись, как при диплопии, но тут же обрело четкость.

«Правки отклонены».

Волк опустился на лапы и оскалил острые желтые клыки до черных десен. Глаза наполнились кровожадной злобой.

Игорь сжал обломанный кий.

«Я — воин! Ингвар!»

Большой волк кинулся на него…

«Нет, не так…»

Большой волк бросился на него…

«Хм…»

Огромный волк бросился на него, целясь в грудь передними лапами: опрокинуть, загрызть, разорвать на куски…

«Еще раз…»

Огромный волк бросился на него, целясь передними лапами в грудь: свалить на землю, убить укусом в лицо, разорвать острыми клыками…

«Почти готово…»

Игорь дорабатывал сцену. Вносил правки, которые тут же отвергались, но позволили выиграть время, замедлили сверхъестественное существо.

Прыгнувший зверь то отдалялся, то приближался, рывками меняя наклон головы и ширину оскала, его тело дергалось и мерцало, как изображение на поврежденном видео, капли черной слюны исчезали и появлялись. Отредактированный прыжок волка дал Игорю преимущество: он успел шагнуть вперед — хват левой руки на задней части копья, правая на середине — и сделал выпад.

Показалось, что острие скользит по толстой шкуре, не причиняя вреда, Игорь едва не взвыл от разочарования, но вдруг ощутил сопротивление и протолкнул копье дальше, как при бильярдном ударе. Оружие вывернуло из рук.

Уродливая пасть щелкнула вхолостую. Монстр рухнул на землю. Игорь упал рядом, тут же перекатился через плечо, больно приложившись лопаткой о скалистый выступ, вскочил и метнулся к противнику.

Обломок палки проткнул шею зверя. По шерсти текла смолистая кровь. Игорь наклонился, выдернул копье, перехватил поудобнее, прицелился и со всей силы ударил в судорожно вздымающийся бок.

— Сдохни! — страшным голосом закричал он. — Сдохни, тварь!

Палка сломалась пополам.

Умирающий зверь вздрогнул, выпрямился и застыл.

Игорь не поверил. Это уловка, надо добить оборотня, но отломок палки в его руках был таким коротким и тупым… Он подтащил треножник, расшатал и опрокинул. Чаша перевернулась, и раскаленные угли посыпались на голову зверя. Запахло паленой шерстью.

Игорь согнулся, и содержимое желудка хлынуло на камни. Серый, с кровавыми прожилками фарш. Смрадный до ужаса.

Мускулы болезненно ныли. На подгибающихся ногах он подошел к сыну, который по-прежнему стоял как истукан, боясь поднять голову. Даже голос отца (если он, конечно, его узнал) не заставил его пошевелиться.

Игорь сгреб сына с пьедестала и стиснул в объятиях, не видя ничего из-за слез.

— Все позади… все хорошо… теперь все будет хорошо…

Он отстранился, чтобы осмотреть сына. Ник вздрогнул и посмотрел на него сонными глазами.

— Волк ушел? — вяло спросил он.

— Да. Ушел. Навсегда. И мы пойдем. Сейчас… Подожди секунду. Держи меня за руку и не отпускай.

Второй рукой Игорь полез в карман.

— Ракушка, — сказал Ник.

— Да. Волшебная ракушка. Она помогла мне найти тебя.

— Ты сделал это, — сказал Гермотим. — Я знал, что это возможно. В одной из вероятностей.

Игорь не нашел, что на это сказать. Открыл рот, закрыл.

Он повернулся к сыну и пожал плечами, словно разговор с ракушкой забавлял его.

— Я люблю тебя, — сказал он шепотом.

Смутившись, Ник прижался к нему.

— И я тебя… Фу! От тебя воняет!

— Есть немного, — усмехнулся Игорь.

— Еще как много! Просто гора вони!

— Ладно, ладно, не спорю. Сейчас договорю с дядей, и идем. Что дальше? — спросил он у монетницы. — Еще какие-нибудь ритуалы? Условия?

— Возвращайтесь. Не держи сына за руку, не касайся его, не говори с ним. Иди первым и не оборачивайся, — сказал Гермотим.

— Это другая легенда.

— Это всегда одна и та же легенда. Единственная.

Ракушка замолчала.

Навсегда.

* * *

Это оказалось сложнее, чем он думал.

Постоянно хотелось обернуться и проверить, идет ли Ник следом. Он не слышал шагов сына, его дыхания, и с каждой минутой тревога все больше наполняла его голову, распирала ее, точно газ.

Может, Ник отстал! Или его утащил в темноту демон смерти! Или…

«Просто иди. Выполни последнее условие».

Подходя к церкви, он услышал, как загудели цикады — воздух заполнился электрическим стрекотом, — и понял, что скоро все закончится. Прошел под аркой, под тремя чугунными колоколами, под железным крестом, под гладким, как нефрит, небом, пересек двор и открыл деревянную дверь.

Внутри был яркий свет.

Игорь посторонился, пропуская сына, и замер, опустив голову.

Ник прошел мимо. Игорь видел только его ноги — ноги юноши, которым его сын станет через пять лет.

Громкий, резкий, скребущий шум заставил его обернуться.

Огромный скорпион перевалился через ограду и, перебирая крабьими ногами, помчался к часовне.

Игорь даже не шелохнулся.

Изогнутый хвост взмыл вверх. Крючковатое жало на мгновение замерло, качнулось. Сильно и жгуче кольнуло в груди. Игорь опустил взгляд и увидел шершавые сегменты хитинового хвоста, покрытые жесткими волосками. Последний сегмент торчал из его груди, продолжаясь внутри, за вывернутыми ребрами, в омываемом ядом разорванном сердце, чем-то жарким и острым, потерянным словом, которое не удавалось нащупать, и не давал вздохнуть. Огромная клешня, кишащая гадкими наростами, сжала его шею, но все закончилось для Игоря раньше, все закончилось на убаюкивающей мысли:

«Ник в безопасности…»

В центре звучащего космоса продолжал гореть вечный огонь, вокруг которого в обрамлении неподвижных звезд вращались Земля, Противоземля, другие планеты, оборванные сны.

* * *

«Я пишу эти строки на высоте от девяти до одиннадцати тысяч метров — на такой высоте, если верить “Гуглу”, летают гражданские самолеты.

Возвращаюсь на Корфу.

Я бы хотел, чтобы с этим местом меня связывали счастливые воспоминания, как Даррелла-младшего, но это не так. В рассказе “Лето на Корфу” Джеральд Даррелл после долгого отсутствия возвращается на остров, где провел часть своего детства. Он опасается, что в своих воспоминаниях излишне идеализировал это место. Я не испытываю схожего беспокойства, потому что помню о Корфу только плохое. Я надеюсь как раз на обратное: увидеть остров не таким, каким его запомнил двадцать лет назад.

Джеральд возвращался с женой. Я лечу сам: Вероника и Юля, мои жена и дочь, остались в Минске. Я побоялся брать их с собой. Особенно дочь.

Не знаю, как объяснить те чувства, которые меня охватили, когда я нашел и прочитал свой старый дневник. (Казалось бы, писатель должен уметь описать все на свете, но всегда ли он чувствует, что описал все правильно, нашел нужные слова? Да и насчет настоящего писателя у меня большие сомнения.) Я больше не чувствовал себя в этих записях, магия детства рассеялась, остались лишь доказательства авторства. Это похоже на грустный фокус с подменой: куда делся мальчик?

Найденный дневник рассказал о страшных снах, которыми меня десятилетнего встретил Корфу. Я бы ни за что не вспомнил о них, если бы не это литературное свидетельство. Уверен, что видел кошмар и в ночь, после которой меня увезли в больницу, но не вижу смысла фантазировать по поводу его содержания.

Я помню маму, которая так сильно плакала и при этом улыбалась, обнимая меня, когда я пришел в себя, что я тоже заплакал от непонимания. А потом мама пыталась дозвониться до папы, и я видел, как она испугана, на этот раз — за него.

Папу так и не нашли. Ни тела, ни слова, ни электронного следа. А потом начались лесные пожары, и всем стало не до пропавшего на Ионическом острове туриста. Прибрежные деревни на северо-востоке, в том числе Рода и Астракери, наполнились людьми, ветер разносил пламя по холмам, леса полыхали, на солнце нельзя было находиться дольше десяти минут. Помню самолеты и вертолеты в небе. Помню вездесущую гарь. Сначала нас перевезли на лодке в другой отель, а потом мы улетели.

Мама возвращалась на Корфу еще несколько раз, оставляя меня с папиными родителями. Мы играли с дедушкой в шахматы и смотрели с бабушкой развивающие программы, ходили в кафе. Глаза бабушки часто были красные, она много плакала, и тогда я плакал вместе с ней. Дедушка не плакал, но был задумчивым, он уходил в спальню раньше всех, на тумбочке с его стороны кровати лежали книги папы.

Вести дневник меня заставлял папа. Я стал писателем, как он и хотел, но даже после n-ной публикации не уверен в своих силах и таланте. Интересно, как было у папы?

Почему я лечу на Корфу? Что собираюсь найти? Понять? Увидеть?

Хотел бы я знать. Стать ближе к папе, к последним воспоминаниям о нем? Разобраться в кошмарах?

Мне часто снятся дурные сны. Прогулки во мраке. Преследование неведомой твари. Чужеродные миры. Я не хочу описывать их подробно, потому что верю в силу слов. Вероятно, с таким признанием я попал бы на смех папы, писателя в жанре ужасов, но у каждого свои предрассудки. Поэтому я пишу для детей. Хотя и над этим могут посмеяться — люди, запускающие детские хоррор-серии.

Мама иногда говорит, что у меня был “лучший папка на свете”. Постоянно со мной играл, гулял, сочинял истории. Она повторяет это немного растерянно, словно держит в руках книгу неопределенного жанра, для которой нет правильной полки. “Помнишь, как ты в садике ходил и приставал к воспитателям: «А папа придет? А папа придет?»” Я помнил. Я помню больше, чем она думает. Больше, чем помнят о детстве другие взрослые.

Он продолжает играть со мной. Берет меня за руку во время прогулок. Рассказывает увлекательные истории. В моих снах. В своих книгах, даже в том жутком рассказе, где героя преследуют скорпионы.

Лучший папка на свете…»

Все включено

Интермедия

Фоя замолчала, и воцарилась тишина. Несколько секунд Иванов действительно ничего не слышал, контуженный историей, но больше — тем, что происходило внутри него. Затем звуки внешнего мира вторглись в ушные каналы: гомон цикад и шум прибоя. Он вдохнул полной грудью и не закашлял. Он вообще не кашлял, пока Фоя говорила. Ни затмений, ни пламени под ребрами.

Фоя, выдохнув из себя рассказ, молча смотрела на море. Иванов едва различал ее лицо в темноте. Заколка, как морской еж, ощетинилась иглами над пятном лба. Вдали по правую руку рассыпались вдоль побережья электрические светлячки, помечающие город. Горы слились с небом, а небо — с водой.

— Где вы прочли эту историю? — спросил Иванов, про себя терзаясь другим вопросом: почему у него ничего не болело, будто шероховатый голос Фои был лекарством?

— Нигде.

— Вы выдумали ее?

— Услышала в странствиях. — Кажется, Фоя устала. Еще бы, она говорила так долго. На чистейшем русском языке. — Вам понравилось?

— Да. — Он потер грудь. — Странно… странное ощущение… — Иванов размышлял о гипнозе.

— Странно-хорошее? — Фоя была совсем рядом, но он видел в южной темноте только белки и зубы.

— Странно-прекрасное, — сказал Иванов.

— Приходите сюда завтра. Я знаю другие истории.

Он мог бы ответить, что завтра занят — кончает с собой. Но не задумываясь выпалил:

— Я приду.

Фоя улыбнулась.

— А теперь вам пора.

— Я провожу вас к отелю.

— Не надо. Ступайте.

Иванов встал.

— Завтра… во сколько?

— На закате.

— До встречи…

Он пошел по покрывалу водорослей, забрался на склон и окинул взором пляж «Талассы». Фоя пропала. Отправилась на прогулку или решила искупаться в ночном море. Волны докатывались до покореженных шезлонгов. Иванов чувствовал себя абсолютно здоровым. И понимал, что это временно, что, возможно, эта поблажка — пауза перед рывком к новой стадии, новым высотам мучений.

С путаными мыслями он выбрался сквозь прореху в заборе и через пять минут поднимался по лесенкам своей гостиницы. Он не собирался возвращаться сюда, но какие-то греческие боги распорядились иначе. Босые пятки шлепали по плитке цвета терракоты.

Лампы заливали многоуровневое скопление глинобитных номеров желтоватым светом, но за перилами лестниц, за парапетами мостиков и террас была непроглядная тьма. Отпускники уже спали или, наоборот, тусовались внизу, у бара. Меж домишек маячило море. Выпорхнувшая цикада ударила Иванова в шею, забилась под подбородком и улетела во мрак. Позади зашаркало. Он обернулся. У подножья пройденной лестницы скользнула тень. Иванов постоял минуту, ожидая, что кто-то выйдет на террасу, почему-то представляя Фою, которая пошла следом за ним. Но никто так и не появился. С трудом найдя свой номер, Иванов врубил кондиционер и рухнул на кровать.

Во сне он вернулся к ржавым шезлонгам, под гробовую плиту отеля «Таласса». Из-за облаков выкатилась странная луна: почти всю ее поверхность занимало что-то вроде черного кратера, зрачка или опухоли, а вокруг этой аномалии теснились радужные пятнышки. Луна напоминала глаз осьминога и следила с небес за Ивановым. Так бог или психопат с винтовкой смотрит на пришлеца.

Иванов услышал песнь, приносимую волнами, звучащий из пучины тоскливый вокализ. Предплечья покрылись мурашками. Он видел обломок скалы, атакуемый волнами, а рядом с этим пористым истуканом кто-то стоял на поверхности моря: долговязое существо, озаренное чужой луной, скорбящая фигура у могилы.

Приступ кашля разбудил Иванова. На его губах подсыхала кровь.

Весь день он курсировал между бассейном и столовой, в толпе полнокровных, здоровых, загорелых и обгоревших соплеменников, заставлял себя есть и купаться: подсознательный косплей, пародирование соседей по гостинице, тех, что слюняво целовались, натирались кремами и плавали на надувных туканах. Он не отказался от суицида, но путевка была куплена на неделю: успеет утонуть, и не один раз.

Думая о произошедшем вчера, Иванов волновался, как влюбленный подросток. Внутри крепла парадоксальная, что греха таить, безумная мысль: страшная байка, рассказанная Фоей, убивала раковые клетки, блокировала опухоль или… он не знал, как облечь в слова то, что чувствовал.

Он нуждался в повторении удивительного опыта. В минимаркете у моря нашлись две книги на русском: «Традиционные сказки Греции» и «Значения черноземов для устойчивого развития». Иванов не стал уточнять: развития чего? Он добавил к покупке — резиновым тапкам взамен утраченной обуви — сказки. Читал, посматривая на часы и игнорируя сообщения от знакомых и коллег, приходящие на телефон. В мире не было ни одного человека, которого он назвал бы другом. Никого, кто занимал бы его сейчас так же сильно, как брюнетка с ценником на сандалии.

После ужина Иванов снова пришел к «Талассе». Рифмуясь со страшилками Фои, отель представился Иванову версией готического замка. Лето, солнце и близость моря лишь усиливали загадочный ореол. Фантазия состряпала короткометражку, в которой обшарпанные деревянные жалюзи поднимаются, и на балконе второго этажа возникает голый по пояс человек в глиняной маске. Два отверстия — чтобы целиться, третье — чтобы хохотать, и палец, сгибающийся и разгибающийся в подманивающем жесте.

Иванов закашлялся и разбудил котов, лежащих на ступеньках «Талассы». Четверо зверюг глянули на него враждебно, но не поменяли поз. Вытянутые тела в слипшейся шерсти почему-то напомнили о червях, жирных червях-переростках, покинувших могилу, чтобы погреться. Иванов юркнул в прореху забора и преодолел препятствие из сорняка, над которым вились мухи. Прыжок — и он на пустом пляже.

Солнце неумолимо двигалось к морю, размазывая по горизонту розовое суфле. Иванов ходил взад-вперед, поглядывая на часы, на небо, на «Талассу».

«Она не придет, — стучало в висках. — Ты свихнулся, если считаешь, что ее страшилка лечит онкологию».

Злясь на себя, на Крит, на кашель, Господа Бога и бывшую жену, Иванов сбросил тапки, разделся и поковылял в воду. Волны, насмехаясь, выталкивали обратно, разлетались высокими брызгами, ударяясь о губчатую скалу, к которой Иванов твердолобо шел. Оказавшись на достаточной глубине, он поплыл. Время замедлилось. Солнце застыло в одной точке. Иванов плавал вокруг скалы, думая, что вот сейчас лишится сил и его унесет туда, где нет кашля.

Смрад, чей источник находился где-то на берегу, застал врасплох. Иванов хлебнул морской воды и стал плеваться, оглядываясь. Он представил яму, доверху наполненную треской, неделю томившейся на жаре. Время сорвалось с цепи. Солнце рухнуло за горизонт. Иванов увидел Фою, с прямой спиной сидящую на шезлонге. Вонь исчезла так же резко, как появилась. Иванов погреб к берегу.

— Привет! Вы пришли!

Фоя улыбнулась. На ней были все те же сарафан и игольчатая заколка, но прибавилось украшений: копеечные браслетики на запястьях и тонких щиколотках, бусы и амулеты в виде морских коньков на плоской груди. Она выглядела как те путешествующие «дикарем» хиппи, что с мая и до конца бархатного сезона живут в палатках и отрываются на приморских фестивалях. И одновременно она не относилась ни к одному типу женщин, встреченных Ивановым за почти сорок лет жизни. Он не мог объяснить.

— Здравствуйте. — Фоя похлопала по волглой ткани соседнего шезлонга. Иванов принял приглашение. — Просохните.

— Чем вы занимались сегодня? — спросил Иванов.

— Спала.

— Ваш отель где-то рядом? Наверху?

— Да. — Казалось, глаза Фои стали еще светлее. Их откровенный взгляд блуждал по лицу Иванова. — Я выбросила ваши сигареты.

— Что?

— Здесь лежала пачка. — Фоя показала на ком из шортов и футболки Иванова. — Я бросила ее в море. Курение вредно.

— Ладно. — Он пожал плечами. — Не имеет значения. — Иванов прищурился. — Не понимаю. Вы из СНГ? Ваш русский идеален.

— Я родилась тут. — Фоя метнула в море камушек.

— А чем… кем вы работаете?

— Я не работаю.

Она была немногословна сегодня. Помолчав, переборов приступ кашля, Иванов сказал:

— Я прилетел на Крит, чтобы покончить с собой. Вчера, перед нашей встречей, я собирался утопиться.

Фоя не была удивлена, словно услышала что-то банальное, обыденное: «Перед встречей я собирался поиграть в мяч».

— Вы не слишком сосредоточены на цели, да?

— Есть такое дело…

— Это из-за коттеджа? — спросила Фоя.

— Какого коттеджа?

— Ваш вчерашний рассказ. Вы хотели умереть, потому что ничего не предприняли, чтобы остановить человека с винтовкой?

Иванов пораженно хлопнул ртом.

— Нет… Что? Я даже не уверен, была ли это настоящая винтовка. Я просто представил, что человек в таком безлюдном месте мог бы быть маньяком, но это только фантазия… шутка.

— Шутка, — повторила Фоя. — Хорошо.

— У меня рак легких, — брякнул Иванов, а Фоя продублировала с той же задоринкой в голосе:

— Хорошо. — И повела худым плечом.

Разговор не складывался. Иванов почувствовал себя очень глупо. Точно доверил незнакомке что-то ценное, а она вышвырнула это в волну, не рассматривая.

— Я, наверное, пойду, — сказал Иванов, не двигаясь с места. Его сердце взбудораженно екнуло, когда Фоя произнесла с нажимом:

— Истории. Вы — мне, я — вам.

Он сразу забыл обиды. Хотелось проверить абсурдную теорию. Ожидая такого поворота, Иванов успел подготовится.

— Я знаю историю про Грецию. Но она случилась не со мной.

Фоя опустила веки, ее белесые ресницы затрепетали.

Во Вроцлаве Иванов ходил выпить кофе с коллегой, смешливой эмигранткой из Беларуси по имени Люда. Люда любила путешествовать, а еще она была православной христианкой и в разных странах всегда посещала литургии. Эту историю Люда поведала Иванову, когда светская болтовня свернула к теме опасностей, подстерегающих туриста за границей.

Остров Родос, отель в захолустье, великий праздник Троицы. Люда встала пораньше и пошла по вымершему побережью к православной церквушке, которую давно приметила. Церквушка была закрыта. Вот те на! Люда воспользовалась «Гуглом» и обнаружила еще один храм дальше по трассе. Три километра — она надеялась успеть на службу и ускорила шаг.

Вторая церковь была открыта, но внутри никого не оказалось. Пригорюнившаяся Люда сфотографировала роспись и иконы и поставила за упокой почивших родственников свечу, бросив в жестяную шкатулку евро. В притворе снова проверила карту. «Гугл» сообщил, что есть и третий храм — на горе.

Иванов обычно слушал трещотку Люду вполуха, но тогда ее тон и изменившийся голос заставили проявить внимательность. По родосским лугам бродили, звеня колокольчиками, стада овец. Дорожка виляла вдоль пастбищ, и, как твердил мобильник, до храма было рукой подать.

Но вместо церкви Люда очутилась на территории огромного и совершенно точно заброшенного отеля. Меж серых глыб корпусов вымахал бурьян, а окна ощетинились битым стеклом. «Гугл» продолжал талдычить свое: храм рядом. Думая о пройденном расстоянии и впустую потраченном утре, Люда решила дать карте последний шанс.

«За тем поворотом», — сказал «Гугл».

«За поворотом было что-то вроде площади, — рассказала Люда негромко. — С большой цементной кадкой перед бывшей столовой. Кадка служила подставкой для конструкции из двух деревянных балок, сколоченных буквой “т”. К верхней перекладине были гвоздями прибиты голуби, ящерицы, мыши и смердящие, распадающиеся рыбины. К другим гвоздям крепилась проволока, а с нее свисали удавленники: коты и хорьки. Мухи облепили несчастных зверьков».

Иванов вообразил, как Люда вскрикивает и зажимает пухлой рукой рот. Как в ошарашивающей тишине, нарушаемой лишь жужжанием мух, проворачиваются, скалясь, трупики. По мнению «Гугла», это и был храм, и Люда поспела к службе. Приветствуя ее, сизый голубь ожил и забился о перекладину: распятый Святой Дух языческого капища, обустроенного возле столовой в заброшенной гостинице острова Родос.

— И она убежала, — сказал Иванов, а после зажмурился от удовольствия, подставляя бризу лицо. «Нет боли, — подумал он. — Нет кашля».

— Замечательно, — возвращая его в реальность, сказала Фоя. Она водила руками перед собой, будто сплетала незримые нити. Браслеты позвякивали. Закат отражался в ее зрачках. — Мне нравится.

— И мне. — Он не сказал, что пугливая фантазерка Люда могла перегреться на солнце, принять за жертвенник обыкновенную свалку с парой дохлых птиц. — Твоя очередь.

Фоя провела руками по ассиметричному лицу, к стянутым заколкой волосам. И начала говорить.

Максим Кабир

Александр Матюхин

Глас сирен

1

У меня есть мечта.

Ладно, всего лишь навязчивая идея. Я хочу повторить сцену из одного фильма, который назывался «Сказки темной стороны». Там черный кот, похожий на четвероногое воплощение Сатаны, забирался через рот в живот человека.

Когда этот фильм шел по телевизору, я как раз лежал на коленях у Хозяина и краем глаза наблюдал. Не люблю ужасы. Но сцена, где через рот вылезает мокрый кроваво-черный котище, настолько поразила меня, что я едва не зашипел от восхищения.

Хозяин сказал: «Ну-ну» — и погладил меня между ушами.

А я смотрел не отрываясь, запоминая кадр за кадром, и понимал, что хочу когда-нибудь повторить.

Представьте, заползти в открытый рот, цепляясь коготками за внутреннюю слизистую, глубже, в пищевод, проталкивая свое тело в это узкое, темное, но податливое пространство. Не хватает воздуха. В ноздри лезет удушающий запах. Когти вспарывают плоть, заполняя все вокруг жиром, кровью, слизью. А нужно лезть, лезть, глубже, чтобы оказаться внутри человека. Заполнить собой желудок. Стать единым целым со своим хозяином… Это и есть переход из одного состояния в другое. Как рождение. Как метаморфоза гусеницы. Как жертвоприношение.

Я, конечно, не псих.

Но.

Навязчивая идея на то и навязчивая, чтобы не отпускать. Она крутится в голове где-то на задворках.

Я думаю об этом каждый раз, когда Хозяин широко зевает или наряжается в свои белые одежды, которые называет туниками. Или когда он тащит очередного мертвого маргинала к Лигейе.

Я думаю: «Мне нужно туда, внутрь человека».

Хозяин говорит: «Брысь, не путайся под ногами».

Он не знает о моих мыслях, и это хорошо. До поры до времени ему и не нужно знать. У Хозяина свои заботы.

Со слов Хозяина, он нашел меня, спустившись осматривать подвалы старой заброшенной многоэтажки.

Это его бизнесменская фишка. Когда Хозяин скупает земли под застройку, то лично приезжает на место. Бродит там с фонариком, изучает. Ему нравится находить артефакты прошлой жизни, осколки брошенных судеб.

Старые советские газеты, выцветшие куски обоев, новогодние открытки тридцатых годов, колесики от машин, ржавые отвертки, зеленые горлышки от бутылок, разбухшие от влаги книги, детские горшки, разбитые унитазы, почерневшие колоды карт, рваная одежда, сваленные матрасы. Это не считая мусора, скопившегося от многолетних скитаний в темноте наркоманов, алкашей и бомжей. Звучит здорово?

Но Хозяин говорит, что это не главное. Он ищет участки, которые можно оградить забором и заняться теми вещами, которые делают его счастливым.

Каждое живое существо должно чем-то подпитываться. Как аккумуляторная батарейка. Если не зарядить вовремя — сядет, и дело с концом. Для меня это охота на мышей и блуждание в промежутках. Для гостей Хозяина — эмоции от шоу. Для самого Хозяина, безусловно, Праздник. Он наслаждался каждым мгновением, от подготовки Арены до финальных съемок, и далее — когда оставался один на один с прекрасной чернотой бесконечной музыки.

Я попробую рассказать понятнее.

Начну с Лигейи.

Это имя Хозяин дал неведомому существу из глубокого провала в подвале той самой заброшенной многоэтажки, где нахожусь сейчас и я.

Провал находится на месте прямоугольной плиты. Он кажется бездонным, потому что, если светить внутрь каким угодно фонарем (а Хозяин пробовал), луч света упирается в темноту примерно через два-три метра, и дальше больше ничего не видно. Как говорится, хоть глаза выколи.

В тот день, когда Хозяин пришел сюда впервые, он долго бродил с фонарем, разглядывал и записывал детали, а потом увидел провал. Хорошо, что не провалился, потому что в темноте легко можно было сделать неправильный шаг.

Он склонился над черной дырой, осветив торчащие куски ржавых арматур и осколки кирпичей, и услышал прекрасный женский голос. Голос раздался и потянулся откуда-то снизу, будто стебель невидимого растения, взошедший при виде человека. Голос позвал Хозяина к себе, в темноту. Призывал сделать шаг. Призывал нырнуть. Голос зачаровывал и опутывал.

Женщина пела о том, как соскучилась по жертвам. Подношения давно оскудели, пела она, никто не помнит прекраснейшую из любовниц древности. Поэтому будь добр, шагни в темноту. Это займет не так много времени. Раз — и готово, пела она! А внизу тебя ждет прекраснейшая. Она будет касаться тебя, ласкать, отрывать кусочки твоей плоти, пить твою кровь, рвать твою кожу, веки, щеки, вытаскивать внутренности, глаза, язык. И все это доставит тебе такое удовольствие, какое ты не испытывал никогда. Просто поверь. Просто позволь свежему сочному стеблю опутать твое сознание.

Пела она.

Хозяин рассказывал, что еще мгновение — и он действительно шагнул бы в провал, к голосу. Но в этот момент его отвлекло какое-то движение. Из темноты вышел я.

Говорит, я трясся от страха или холода.

Говорит, я был мокрый и израненный. Глаза слиплись от гноя, нос исцарапан, уши сломаны.

Говорит, я беззвучно открывал и закрывал рот. Бетонный пол вокруг был залит кровью.

Не жилец, так решил Хозяин.

Своим появлением я отвлек его от чарующего голоса, поэтому Хозяин взял меня на руки и торопливо понес подальше от провала. Мы спасли друг друга, так он потом говорил. А у меня не было сомнений, я мало что помнил.

2

Хозяин сколотил состояние в девяностые, когда началась приватизация. Он вовремя подсуетился, скупил по дешевке ваучеры у бабушек и дедушек в своем районе и обменял их на собственность. Сначала приобрел мелкий заводик на краю города, потом еще один. Потом подружился с несколькими авторитетами, для которых отмывал деньги, и в конце концов вышел на уровень крепкого предпринимателя со связями.

Уже в двухтысячные Хозяин легализовал бизнес, оформив собственную строительную фирму. Он скупал старый фонд, заброшенные или аварийные дома. Какие-то реставрировал, какие-то сносил под корень и отстраивал новенькие микрорайоны с пафосными названиями вроде «Экожизнь», «Район для райской жизни», «Выбирай будущее-Плаза» и так далее. Он был вхож в администрации района и области, где с давних пор обитали его друзья по девяностым, но не наглел и особо никуда не лез. Политика Хозяина не интересовала. Только бизнес. Причем деньги ради денег тоже его не устраивали. Заработанные капиталы Хозяин направлял на свое хобби.

Он был разведен, жена — бывшая одноклассница — в начале двухтысячных забрала двух сыновей и отправилась в Америку. Хозяин исправно отправлял ей алименты и разные материальные блага. Сыновей-близнецов он обожал, хотя не видел двадцать лет. Вряд ли они знали русский язык, потому что при редких созвонах общались исключительно по-английски. Хозяин неизменно после их общения выкуривал две-три сигареты разом, о чем-то глубоко размышляя, потом сообщал вслух: «Вот она, жизнь. Как повернулась, а?» У него была мечта — привезти сыновей сюда, в Подмосковье, показать им настоящую Россию. Но, кажется, сыновья не собирались никуда ехать. Как минимум в ближайшее время.

Поэтому Хозяин тосковал, время от времени напивался и мог часами рассказывать мне истории из своей жизни, рассуждать о жене и детях, об упущенных возможностях, хобби, бизнесе и удивительном времени, в котором мы все живем. Когда речь заходила о Лигейе, он, как правило, затихал и пытливо меня разглядывал, будто я мог ответить на все его вопросы.

— Кто там, внизу, а? — иногда спрашивал он, поглаживая меня между ушами. — Ты же, тварина лысая, прямиком оттуда. Я знаю. У нас с тобой есть кое-кто из прошлого, помнишь?

К этому моменту Хозяин, как правило, был уже под опиумом. Его пальцы тряслись, речь иногда становилась несвязной, зрачки расширялись.

Я не мог ответить. Я не помнил ничего из своей жизни до того, как почувствовал теплые струи воды, омывающие мое тело, и чуть не ослеп от яркого света лампы в подвале.

Каждый раз, когда начиналась суета с Праздником, он умолял, чтобы я не путался под ногами. Я пугал его гостей.

Сначала мне было непонятно. Я приветствовал каждого, кто спускался в подвал. Подбегал, терся о ноги, мяукал, требовал, чтобы гладили. Люди обычно шарахались.

— Кто это?

— Сфинкс. Древняя порода, прямиком из античности, — смеялся Хозяин. — Нашел на «Авито». Борзо выглядит, да? Я подумал, он отлично подходит к этому месту.

Тут стоит рассказать про подвал.

Насколько я знаю, у Хозяина шесть подвалов в разных городах Подмосковья. Он называет их Аренами и Амфитеатрами.

Моя Арена, со слов Хозяина, находится в Балашихе. Сверху — заброшенная «хрущевка» на четыре подъезда. Хозяин скупил место под реновацию и сейчас неторопливо занимается сносом. Он умелец в этом деле. Снос может занять два-три года, а потом еще пару лет уйдет на оформление документов, согласование чертежей и плана нового строительства. За это время Хозяин выкачает из Арены все, что ему нужно, а потом выроет здесь котлован и построит очередное дешевое жилье с претенциозным названием.

Но это потом, а сейчас Арена выглядит так: на входе — ресепшен, гардеробная, диваны и кофе. Далее несколько помещений для гостей и маргиналов, еще дальше сама Арена — круглое место силы, пол которой усыпан опилками. Арена огорожена высокой прочной металлической сеткой. Есть только один вход — калитка, запирающаяся на замок. Вокруг Арены, за сетью, выставлены ряды кресел и стульев, оборудованы ложи для VIP-гостей и места для съемки.

Когда здесь никого нет, я позволяю себе лежать в мягких креслах, которые пахнут человеческим потом, чипсами, опиумом и спермой. Отсюда хорошо видна Арена, она освещена двадцать четыре часа в сутки. Обычно сразу после боя на опилках остаются следы ног, много крови, но потом приходят уборщики и наводят порядок. Запах свежих опилок доставляет мне удовольствие.

Насколько знаю, в других местах Хозяин оборудует две-три Арены разом, так выгоднее, но здесь две трети подвала отданы черноте Лигейи. Поэтому Арена одна, но зато большая и самая популярная. А еще на этой Арене Хозяин получает то, что не может получить нигде, — настоящие эмоции.

Так или иначе, я стараюсь не показываться на глаза гостям и участникам. Мое место — в темноте. Я ухожу в промежутки, там меня ждут путешествие и приключение. Иногда возвращаюсь с добычей, но часто просто пережидаю, когда все закончится.

Однако в первый раз я был на Празднике и все видел.

Хозяин закончил оборудование Арены и привез первую партию маргиналов. Они спускались в подвал по одному, а Хозяин встречал каждого и рассаживал на диванах вдоль серой бетонной стены. Стойки ресепшена еще не было, как и черного, запасного, входа, чтобы разделить потоки гостей и участников.

— Тут пока недоделано. — Хозяин улыбался грубой, холодной улыбкой. — Ну ничего, это не проблема, да? Для вас точно не проблема.

Участники Праздника — это наркоманы, бомжи, алкоголики, собранные с разных уголков Москвы и Подмосковья. Насколько знаю, у Хозяина были доверенные лица, которые выискивали маргиналов во дворах, на железнодорожных переходах, в гаражах и вокруг магазинов типа «Красное и белое». Эти доверенные лица умели отлично договариваться и убеждать.

В подвал спустилось восемь человек. Мужчины, плохо одетые и дурно пахнущие. С грязными волосами, грязной кожей, грязными ногтями и в грязной одежде. Кто-то обернул вокруг драных кроссовок тряпки. Мужик, которому на вид было лет пятьдесят, постоянно дергал головой влево. Все пьяные. Кто-то попытался закурить, но Хозяин небрежным шлепком вышиб сигарету из его руки.

— Тут нельзя, — сказал он. — Хотите заработать, слушаем меня на «раз-два», понятно? Завтра у нас Праздник, поэтому с этой минуты вы не пьете, не курите, не блюете по углам и все такое. Вас подготовят, вы выспитесь и будете как огурчики. Ну, огурчики не первой свежести. Главное, парни, помните о деньгах. Каждому даю на руки перед Праздником. Как вы удержитесь за эти деньги — ваша проблема.

— Последнюю чекушечку можно, брат? — шлепая потрескавшимися губами, спросил худощавый и сильно загоревший мужичок. У него во рту не хватало половины зубов.

— Ни в коем случае. Дуйте на подготовку.

Из темноты вышли помощники Хозяина, крепкие бритоголовые мужчины. Они увели маргиналов за дверь, в комнаты для отдыха по коридору налево. Каждая комната была на четверых человек: две двухэтажные койки, тумбочки, шкаф для одежды. Там же, по коридору, общий душ и туалет. Минимум удобств, а главное — полная изоляция и охрана. Ни одному человеку, зашедшему в комнаты отдыха, не удалось бы уйти отсюда просто так. Некоторые пытались, я видел. У кого-то сдавали нервы. Не выйти, никак.

Когда подвал опустел, Хозяин повернулся ко мне и развел руками:

— Так и живем.

Я видел радость от предвкушения в его взгляде. Хозяину нравился Праздник. Не просто потому, что он зарабатывал деньги, а еще и потому, что хобби приносило то потаенное наслаждение, которое притаилось в глубине каждого человека и которого обычно стесняются и опасаются. Наслаждение из разряда смертных грехов. Противоречивое ощущение счастья и стыда. Тонкая грань между радостью и отвращением. А еще плохо контролируемое. В этом вся суть.

Творческие люди и маньяки поймут, о чем я.

Кажется, Хозяин хотел, чтобы я почувствовал то, что чувствует он. Самое первое ощущение, плохо осязаемое и передаваемое. Я стал его верным спутником. Первым за долгое-долгое время.

Именно поэтому он взял меня с собой на следующее утро, когда обходил комнаты отдыха с инструктажем. Хозяин принял опий, облачился в белый хитон, тунику, накинул эгиду из козьей шерсти и надел сандалии (я бы сам не разобрался, но Хозяин тщательно описал мне каждый элемент одежды). Хозяин выглядел комично, особенно из-за большого живота и широкой шеи, которая у него часто покрывалась красными пятнами из-за жары, но вряд ли кто-нибудь осмелился бы ему об этом сообщить.

В первой комнате сидело четверо вчерашних маргиналов. Их переодели, а вернее нарядили в какие-то смешные и странные вещи. Тут были латы золотого цвета, нарукавники, белые короткие юбки, ремни, сандалии, набедренные повязки и даже шлемы. Много такого, о чем я понятия не имел. В углу стояли прислоненные щиты разных размеров.

— Приветствую, воины! — сказал Хозяин, слегка перегнув с пафосностью. — Как настроение?

— Как будто мы клоуны, брат, — отозвался один из маргиналов.

Новые наряды не делали их культурнее. Все те же пьяные морды, желтые зубы, мешки под глазами, дряблая кожа и плавающие взгляды. Мне казалось, что они не понимают, где находятся и что происходит. Впрочем, я на тот момент тоже ничего не понимал.

— Нет, вы не клоуны. Отныне вы благородные гладиаторы, пробивающие себе дорогу в новую жизнь на Арене. — Хозяин обратился ко мне вполголоса: — Вон тот, крайний слева, — это скиссор. Гладиатор, у которого не будет щита, только короткий меч и что-то вроде современного секатора. В античности такое оружие с двумя лезвиями называлось «скисс». Знаешь, зачем оно нужно? Чтобы разрезать сети, легкие латы и наносить множество мелких ран. А вон тот, второй, будет ретиарием, то есть бойцом с сетью. При выходе на Арену ему выдадут сеть, трезубец и кинжал. Он тоже гладиатор…

— Что это за тварь крутится у вас под ногами? — вяло спросил один из маргиналов, кивнув на меня.

— Сфинкс, — отозвался Хозяин. — Кошачья порода такая, очень древняя и редкая.

— Морда как будто умная. Как будто понимает все.

— Конечно понимает. Сфинксы — умнейшие коты.

— Только страшные, как моя мамка, — сказал один из маргиналов, который теперь звался ретиарием.

Все четверо гнусно рассмеялись. Хозяин поправил эгиду. Шея его налилась красным, пятна пошли по щекам. Он внезапно рявкнул:

— А ну заткнулись все!

В комнате наступила тишина. Тогда Хозяин мрачно осмотрел каждого и произнес негромко, но с хищным напором:

— Ваши жизни не стоили ничего, пока вы не оказались в обители Праздника. Они и сейчас ничего не стоят. Один мой звонок — и вас распотрошат, как свиней, и закопают в ямах. Но я этого не сделаю, потому что даю таким, как вы, шанс стать свободными.

— Свободными от чего, начальник? — спросил один из них.

— От рабства. — Хозяин постучал указательным пальцем себе по виску. — Вы стали добровольными рабами своих желаний. Эти желания пожирают вас, вы не можете сопротивляться. Бухаете, колетесь, нюхаете, не можете найти нормальную работу, бесхребетные и безвольные. Но это изменится. Кто-то из вас выйдет отсюда свободным от желаний. Излечившимся!

Он воздел руки к потолку, с которого свисали шнуры проводки. Карикатурный Хозяин в одеждах то ли древнеримского императора, то ли греческого бога. Он говорил про рабов, но имел в виду и себя тоже, потому что ростки песни Лигейи плотно сидели в его голове.

Кто-то из маргиналов хмыкнул.

— Бабки вперед, как и договаривались.

— Будут вам бабки, заблудшие души, — сказал Хозяин и вышел.

Во второй комнате было то же самое. Четверо облаченных в доспехи гладиаторов мужчин встретили Хозяина со скепсисом и ухмылками. Один спившийся мужичок хрипло и нараспев произнес: «Славою гордый Атрид, беспредельно корыстолюбивый! Где для тебя обрести добродушным ахеям награду?»

Хозяин обращался ко мне: это фракиец, видишь, какой у него шлем?.. Это провокатор, он сражается с самнитами… вон как раз один тяжеловооруженный. Самнитами называли итальянцев, которые сражались с римлянами… ага…

Снова кто-то спросил, что я за тварь такая, и снова Хозяин поведал о сфинксах. Мне оставалось только крутить головой.

Походы по комнатам и диалоги порядком меня утомили. Хотелось забраться на какое-нибудь кресло, свернуться в комочек и вздремнуть, но Хозяин взял меня на руки и понес на Арену.

Там полным ходом шла подготовка к Празднику. Молчаливые слуги, одетые в белые туники и сандалии, насыпали свежие опилки, разравнивали их граблями. Несколько человек расставляли камеры, отлаживали звук. Кто-то возился с сетчатыми ограждениями. Выставляли свет. Готовили черные мешки.

У Хозяина было козырное место на возвышении — кресло, украшенное оливковыми ветвями и различными символиками, значения которых я не знал. Хозяин поднялся, усадил меня на широкий подлокотник и сказал:

— Друг мой, здесь сегодня случится настоящий Праздник. Падшие люди будут цепляться за жизнь и становиться лучше. Через боль и покаяние. Как в старые добрые времена. Раньше люди были проще, смотрели на мир иначе. Без психологии, политиканства и лишней болтовни. Правила были незамысловаты: кто сильнее, тот и выживает. Спросишь, при чем тут я? Не знаю. Такова моя судьба, наверное. Во-первых, однажды я решил устраивать гладиаторские бои, и это стало приносить бабки. Во-вторых, мне это нравится. Не знаю, как передать эмоции, которые у меня бурлят внутри, когда смотрю на Праздник. В-третьих… это романтика античности. Люблю историю. Все ролики в сети пересмотрел, кучу книг перечитал. Цицероны, скифы, сирены, хтонь… А еще, в-четвертых… мои дети, мои милые близнецы… я так по ним скучаю. Придет время, и мы снова станем вместе. — Он вздохнул, разглядывая ярко освещенную сцену, где расчерчивали места для гладиаторов. — Ты знал, что гладиаторские бои часто проводили возле кладбищ, где стояли алтари античных богов? То есть бой являлся неким актом жертвоприношения, Праздником услады богов, где погибающий воин — священная жертва… И вот я уже несколько дней размышляю. Там, в черноте провала тоже находится бог, как думаешь? Вдруг я именно тот, кто пришел сюда, чтобы принести свежие жертвы? Я — посредник, и мне зачтется. Я исполню свою мечту с вашей помощью, божьи твари.

Последнее Хозяин сказал голосом сумасшедшего. Впрочем, тогда мне было все равно, псих он конченый или просто эмоционально неуравновешен. Хозяин спас меня. Хозяин кормит меня. Он волен быть кем угодно, мне нет до этого дела. До поры до времени.

Хозяин толкует.

Есть интернет, а есть даркнет. Есть милые ролики котиков, а есть запрещенные трансляции, на которые вы никогда не наткнетесь просто так. Есть монетизация за просмотры, а есть крипта за хардкорный контент. И конечно же, больше всего платят не за котиков. Такова человеческая природа.

Когда Хозяин часами сидит в своем кабинете и лично монтирует отснятый материал, ему нужно выговориться, нужно погасить огонь в груди, который зарождается в момент Праздника. Обычно в это время Хозяин все еще выряжен будто актер, изображающий античного жителя. Кончики его сандалий и косой край туники — в каплях крови. Пальцы дрожат, на лысине пот. От Хозяина сладко пахнет смертью, и тут мне особенно хочется проделать трюк из фильма: забраться в его разгоряченное горло, раздирая когтями гортань. Но я просто лежу у его ног, или на диванчике у батареи, или под абажуром, и слушаю.

Хозяин толкует: идею Праздника ему подкинул случай.

Однажды, еще в начале двухтысячных, он выкупил несколько частных домов вместе с землей в какой-то деревеньке в ста километрах от Москвы. От друзей из правительства он получил информацию, что скоро в эту сторону потянутся новые микрорайоны, ветки метро и скоростные электрички, а значит, через пару лет земля будет стоить в разы дороже. Хотелось не просто инвестировать в покупку, а еще и что-нибудь построить, вроде небольшого элитного поселка «для своих», по европейским стандартам.

По старой привычке, Хозяин приехал на землю в одиночестве, осмотрел заброшенные домики. Люди побросали вещи и ушли оттуда. В полуразвалившейся бане лежали поленья, под шиферным козырьком стояла тренога, валялись ржавые топоры и пилы, огороды густо заросли травой, а на двух яблонях теснились на ветках зеленые недозрелые яблоки. Внутри домов остались стулья, столы, какая-то посуда, пустые шкафы и даже старые телевизоры. В сенях на скамейке выстроились в ряд пустые бутылки. Хозяин долго бродил там, напитываясь эмоциями. Ему нравилось бывать как бы сторонним наблюдателем чужих жизней.

В одном из домов, когда Хозяин стоял возле старой дровяной печки, приложив ладонь к шершавой синеватой штукатурке (хотел почувствовать ушедшее тепло), он расслышал странный далекий звук. Будто поскрипывание и короткие перестуки.

Хозяин осмотрел дом, прислушиваясь. Повторяющиеся звуки привели его к дверце в подпол, которая пряталась под ковром в дальней комнате, заваленной разным хламом. Дверца была закрыта не просто на щеколду, а еще и на висящий замок. Именно из-за дверцы слышались перестуки. Еще как будто кто-то скреб ногтями. Тихо и настырно.

На ум Хозяину сразу пришли сцены из фильмов ужасов, когда в таких вот подполах прятались зловещие мертвецы или призраки, но на улице был солнечный день, и в ужасы Хозяин не особо верил. Поэтому он принес из машины инструменты, вскрыл замок и распахнул дверцу.

Помимо удушливого, спертого запаха, на Хозяина вывалились хрипы и слабые стоны. Из черноты подвала потянулись костлявые, грязные руки с растопыренными пальцами. Они ощупывали пол, хватались за выступы. Потом показались головы и лица. Люди из подвала щурились, стонали, кричали и плакали. Всего их выбралось четверо: все мужчины, в обносках, шатающиеся от голода и бессилия, со впалыми глазами и щеками, заросшие и неимоверно грязные. Они таращились на Хозяина, протягивали к нему руки и просили спасти.

Проблема, о которой Хозяин подумал сразу же, заключалась в том, что если сюда приедут менты, то землю и дома опечатают на период следствия. А это не укладывалось в его бизнес-идею. Поэтому Хозяин не торопился. Он отвел плачущих людей на местную кухню, дал им воды и принес из машины упаковку протеиновых батончиков. Пока люди из подвала крошили батончики желтыми зубами, он попытался осторожно выяснить, что здесь произошло.

Все эти люди оказались обычными маргиналами — алкашня, попрошайки и бомжи из Москвы. В разное время к ним подходили незнакомцы и предлагали подработку на стройке. А потом все происходило по известной схеме: людей отвозили за город, отбирали паспорта, избивали и заставляли подписывать какие-то документы, после чего развозили кого куда. Основной поток приходился на Северный Кавказ, но и здесь, в Подмосковье, нашлась «работа». Конкретно эти четверо выступали спарринг-партнерами для нелегальных зрелищных съемок. Вернее, их просто избивали до полусмерти на камеры.

Всех держали в подвалах частных домов, кормили и поили, заставляли кое-как тренироваться, чтобы держать себя в форме. Потом кого-нибудь из них вывозили в незнакомое место, где находился самодельный ринг для боев без правил. Против пленника выходил какой-нибудь накачанный паренек и устраивал показательный бой. Сопротивляться было бессмысленно, как и надеяться на то, что тебя быстро вырубят одним ударом. Бой был направлен именно на долгое и красивое избиение, кровь, зрелищное ломание костей. Чем громче кричала жертва — тем лучше. Все это снималось на несколько камер. Скорее всего, записи избиений потом тиражировались и распространялись за хорошие деньги. В мире было много людей, которые жаждали настоящих эмоций от непостановочного насилия.

Изначально в подвале было двенадцать человек, выжило пятеро.

Какое-то время назад к ним перестали приходить, никто не приносил воду и еду. Были запасы из нескольких полторашек минералки и хлеба, но они быстро закончились. Выбраться из подвала люди не могли. Потом от голода умер самый старый из них, и его труп помог остальным продержаться еще какое-то время.

Изломанные, заросшие каннибалы смотрели на Хозяина как на спасителя. А он думал о том, как бы не вляпаться в эту историю глубже. Землю в заброшенной деревне он покупал по своим каналам, с хорошими скидками и откатами кому надо и почти наверняка знал тех, кто устраивал тут нелегальные съемки с избиениями. Нужно было всего лишь сделать несколько звонков, чтобы… чтобы продолжить инвестировать, а не разбираться с ментами.

Оставив людей в доме, Хозяин вышел на улицу и таки сделал несколько нужных звонков. Потом он стоял под жарким июньским солнцем, курил и смотрел на заросший сад и яблони. Тихая красота природы была сейчас особенно поэтична. Хозяин вспомнил, как жил у бабушки в деревне, собирал в банку колорадских жуков, гонялся за стрекозами и срывал спелую черешню прямо с ветки. Давно это было… Бабушкина деревня тоже давно умерла, ее сравняли с землей, перепахали, разделили на участки и продали.

Такова жизнь.

Кто-то ходит по земле ногами, а кто-то оказывается под землей.

Через два часа приехали знакомые по бизнесу на двух неприметных минивэнах. Увидев их из окна, люди из подвала бросились бежать, но сил у них было мало, поймали их быстро. Каждого поколотили, залили в глотки водяры и загрузили на задние сиденья авто. Хозяину в знак благодарности написали нужный адресок и дали приглашение на съемки в качестве зрителя.

Зрелище, говорили ему, будет незабываемым.

Через неделю после этого Хозяин отправился в глухое место где-то между Москвой и Владимиром. Городок на три тысячи жителей, где единственной достопримечательностью была администрация в здании девятнадцатого века. Он прошел строгий фейс-контроль, оказался среди зрителей перед яркой ареной, огражденной сеткой, и приготовился смотреть на то, как один человек калечит другого.

Примерно на десятой минуте боя Хозяин испытал откровение.

В тот первый для меня Праздник я лежал на коленях у Хозяина и смотрел на Арену.

Внизу на обычных стульях сидели зрители. Обычные люди на Праздник не приходят, здесь только избранные, прошедшие множество проверок или зарекомендовавшие себя как друзья и близкие знакомые Хозяина.

Лиц не видно, свет настроен так, что даже в метре от себя сложно кого-то разглядеть. Все внимание на Арену.

Хозяин толковал вот о чем: после посещения той деревни он долго думал о боях на смерть. Современные бои утратили эстетику и цель. Все делается ради денег, нет красоты и, главное, риска. Чем рискуют молодые качки из дорогущих спортзалов, которые ездят на дорогих же тачках, продают свое лицо для рекламы и дерутся на ринге раз в год? Это уже не бой, это продукт, развлечение. Красота заключается только в отточенных ударах, над которыми они трудятся месяцы напролет с личными тренерами…

А вот в подпольном бое Хозяин наблюдал интересное. На ринг вышел субтильный наркоша, похожий на Брэда Питта из фильма «Большой куш». Против него выставили какого-то кавказского бойца, громаду мышц, универсального солдата в штанах цвета хаки. Хозяин думал, что боец сломает наркошу быстро и кроваво, но вышло наоборот. Наркоша оказал сопротивление. Еще бы: он дрался не ради денег, а ради собственной жизни. Буквально выгрызал себе дополнительное время в этом мире. И вот в этом было откровение. Хозяин вдруг увидел в обычном человеке древние звериные инстинкты. Что-то, что давно исчезло под слоем культуры, интеллекта, образования, законов, либерализации, повальной грамотности, в пыли тех бытовых мелочей, которые Хозяин находил в заброшках.

Этот же наркоша очистился от шелухи современности. Превратился в античного гладиатора, бросающегося с голыми руками на мифического монстра. Ради выживания. Ради победы.

Конечно, он был слабее качка в штанах цвета хаки. Прошло три пятиминутных раунда, а наркоша уже валялся в пыли, глотая кровь и громко крича от боли. Сломанная в колене левая нога неестественно вывернулась. Никто не пришел к нему на помощь. Цивилизация развивалась не для того, чтобы спасать наркоманов.

Хозяин, сидящий в переднем ряду, отчетливо видел торчащую из кровавого месива кость. В этот момент он страстно желал поднять руку, сжатую в кулак, с оттопыренным большим пальцем.

Помиловать этого отважного бойца!

Но он не был императором, не был даже хозяином этого места.

Наркоше сломали шею под радостное улюлюканье толпы. А Хозяин понял, чего ему не хватало в жизни: настоящих эмоций.

Так появились его гладиаторские бои. Один на один. Ради свободы и жизни. Ради денег и будущего. Ради большой цели. Победитель неизменно оставался в живых, в этом и был главный смысл боев. Дрались не против суперкачков и богатеев, а друг против друга. Так честнее, так логичнее.

В тот первый для меня Праздник, когда я лежал на коленях у Хозяина, мне тоже пришло откровение. Я понял, что без черного провала, из которого доносилось притягательное женское пение, задумка Хозяина была неполной. Наверное, предыдущие Праздники оставляли ощущение недоделанности. А вот теперь все встало на свои места.

Из тех восьми человек, которые присутствовали на моем первом Празднике, выжило двое. Один ушел калекой, второй отделался сломанными пальцами.

Хозяин, сидящий на троне, важным неторопливым жестом помиловал проигравшего в финальном бою. Его глаза сверкали от восторга и предвкушения: в отдалении от Арены лежало шесть трупов, которые слуги уже упаковали в черные пакеты.

Стрим прошел великолепно, запись купили и скачали по защищенным каналам четыре сотни человек. Это были большие деньги, просто огромные. Я уже ориентировался в доходах Хозяина и разделял его радость.

Но он радовался не только доходу и Праздникам. Он радовался эмоциям и тому, что предстоит совершить после. Мелодия играла в его голове, пуская корни в глубины сознания.

3

Страх — тоже эмоция.

Хозяин боялся промежутков и черноты Лигейи. Я чувствовал этот страх, переходящий в ужас, едва Хозяину нужно было выйти за пределы освещенных пространств подвала.

За Ареной была открытая квадратная площадь с несколькими несущими колоннами и низкими потолками. Вдоль стен тянулись провода, вверх уходили вытяжки и трубы. Насколько я понимаю, весь подвал должен был быть таким — пустым, свободным, просторным, с запахами ржавчины, канализации и мусора. Нормальный подвал нормального дома. Но не здесь. За этой площадью с колоннами сгущалась темнота, которую Хозяин не торопился разгонять.

В темноте начинались промежутки. Стены сужались, оставляя проход шириной сантиметров в семьдесят, потолок становился ниже, а под ногами вместо бетонной плиты оказывался песок. Промежутки расходились в стороны, ветвились, петляли, запутывали. В них можно было ходить бесконечно долго.

Единственный путь, известный Хозяину, вел через первый узкий промежуток к провалу в бетонном полу. Если двигаться прямо, не обращая внимания на ответвления, то шагов через сто оказываешься на краю провала Лигейи. Так же идти обратно — не сворачивать и не поддаваться искушению. По этому маршруту Хозяин обычно перетаскивал трупы.

А я не ограничивался ста шагами.

Страха у меня тоже нет. Возможно, это работает на подсознательном уровне. Мне кажется, я сам — часть черноты. Рожденный в ней. С первых дней, едва я оказался в подвале, стало понятно, что моя ментальная пуповина уходит куда-то вглубь этих промежутков. Будто неведомая мать перегрызла кровавый отросток, но оставила целым другую связывающую нить. Я как будто знал, куда идти, зачем идти и что меня там будет ждать. Я чуял энергию промежутков, мог на запах дойти до любой точки внутри них, свернуть в нужную сторону и не заблудиться. Кажется, я знал о промежутках задолго до того, как появился здесь. Память не дает мне пробраться в глубину воспоминаний, от напряженных мыслительных процессов начинают болеть шрамы между ушами и на виске слева. Поэтому я стараюсь не думать, а делать.

Еще до первого Праздника, не зная, что задумал Хозяин, я отправился в путешествие по промежуткам.

Носом припал к земле, собирая запахи темноты: пыль, влага, сухость бетонной крошки и песка, лаванда, воск, мертвое дерево.

Один промежуток, второй, третий. Свет ослаб, не дотягивался, и вскоре я не видел ничего вокруг, отдавшись во власть ощущений.

Переход. Второй. Третий.

Лабиринт промежутков был бесконечен. Много позже я узнал новое словосочетание: лиминальное пространство. Это было оно, порождение современного разума. Место, вызывающее тревогу, а заодно искажающее реальность и время. Из него легко можно было выпасть в иное место. Промежутки были наполнены точками энергии, которые перенаправляли меня из одного пространства в другое.

Тут были звуки, и они распространялись отовсюду, без видимых привязок и ориентиров. Просто возникали, налетали, рассыпались эхом.

Чьи-то покашливания. Бормотания. Треск веток в костре. Звон битого стекла. Скрип петель. Музыка, разная. Далекое пение. О, прекрасное пение, от которого я дрожал в возбуждении.

Крики. Резкие и быстрые. Рычание хищников. Блеяние козы. Шумный трепет крыльев.

Невидимые звуки порождали в воображении образы. Я за ними и охотился. Мое любопытство заставляло мчаться в темноте за воображением.

В какой-то неуловимый момент промежутки вдруг расступались, и я оказывался в новом месте.

К примеру, в глаза ударял мягкий солнечный свет, всюду высились колонны, прямоугольные бетонные выступы. Жара давила между ушей. Передо мной ходили люди, одетые, как Хозяин перед Праздником, в сандалии и накидки, в белых тогах, с поясами, в платьях и юбках. Люди были смуглые, загоревшие и красивые. Кто-то нес плетеную корзину, полную фруктов. Несколько человек тащили быка за веревки, привязанные к его рогам. Бык упирался копытами в землю и громко фыркал, разбрызгивая вокруг слюну.

На меня шикали, пинали, чтобы убрался с дороги и не мешал. Люди разговаривали на непонятном языке. И запахи тут тоже были непонятные, высушенные до блеска солнца на песчинках. Я застывал в тени, принюхиваясь, шевеля ушами.

Другой мир. Древний, давно забытый.

Теперь здесь были узкие улицы. Дома не росли вверх, а будто растекались в стороны плоскими крышами. Они были без окон — только стены, густо замазанные серой массой. Кое-где росли деревья, но их было мало. Основные цвета вокруг — желтый, темно-желтый, густой оранжевый. И всюду пыль.

Женщина несла кувшин. Проехала телега, трясущаяся по неровной дороге. Толпа детей заприметила меня и стала кидаться пучками соломы и камешками. Мне пришлось нырнуть в темноту — и я снова оказывался в промежутках.

Сменялись запахи, исчезали источники света. Только стены и низкие потолки. Я побежал, ориентируясь на чутье. Сто шагов, двести, триста… выскочил возле черноты Лигейи и оказался в помещении возле Арены, под ярким ламповым светом.

Моя воображаемая пуповина подрагивала от напряжения. Мне хотелось тут же вернуться обратно, поискать другие промежутки и иные выходы из них. Но я удержался тогда. Во рту пересохло, в ушах простреливало. Путешествия требуют передышек, иначе не хватит сил вернуться.

В следующий раз я отправился в промежутки через неделю.

Между Праздниками всегда скучно: Хозяин оставляет меня в подвале одного, а сам уматывает по делам. Иногда он не появляется неделями. Вместо Хозяина приходят молчаливые слуги, которые меняют питьевую воду и туалет, досыпают еду. Я не люблю выходить к слугам, поэтому наблюдаю за ними из полумрака. Есть одна девушка, лет семнадцати, которой любопытно. Каждый раз, завершив процедуры, она садится на корточки, протягивает раскрытую ладонь, на которой лежит или кусочек мяса, или колбаса, или что-то еще съестное, и приговаривает:

— Кыс-кыс, чудище болотное. Ну, выходи, поглажу, погляжу.

Она не соображает, что я понимаю человеческую речь. Ей кажется, что я простой кот, только уродливый. Но я ведь существо из черноты, мне до ее мяса и ветчины дела нет. Это ведь не подношения и дары, а так, подачка. Поэтому я просто лениво разглядываю эту любопытную девушку и не шевелюсь.

Девушка, впрочем, не настаивает и каждый раз быстро уходит.

А я, когда становится совсем одиноко, отправляюсь в промежутки.

Второе путешествие вывело меня к яркому солнечному свету и стенам из серого кирпича, обожженного на огне. Вокруг — маленькие домики без окон. По пыльной улице шли смуглые мужчины с черными волосами и черными же бородами. Каждый нес сумки, из которых торчали пучки зелени, стебли каких-то растений, головы рыб. Один из мужчин, увидев меня, холодно улыбнулся, сказал что-то другим. Они остановились на расстоянии. Я не чувствовал опасности, но готов был в любую секунду юркнуть в темноту под лавкой, из-под которой вышел.

Мужчина достал из сумки рыбешку, не самую жирную, и швырнул в пыль. Она шмякнулась возле моих лап. Рыбешка вкусно пахла, она была свежа и еще жива. Я ухватился зубами за ее жабры и оттащил в тень. Разорвал живот, вытащил внутренности и принялся жрать, урча от сладости. Хозяин редко угощал меня свежей рыбой. В основном кормом и похлебками.

Мужчины негромко переговаривались на своем языке, они были довольны. На улице появилось несколько женщин, тоже смуглых, ухоженных. Каждая несла высокие кувшины с тремя круглыми ручками. Они тоже остановились, разглядывая, как я жру рыбу. Мне не то чтобы было неловко, но я понимал, что накормили меня не просто так. Эти люди чего-то ожидали.

Я жрал неторопливо, разгрыз голову, высосал глаза. Мужчины шептались и тыкали пальцами в мою сторону. Женщины отошли в тень дома, потому что солнце поднялось высоко в безоблачном небе и жарило в полную силу. Несколько раз пробегали дети, не обратившие на нас внимания, и еще я заметил людей, одетых в тряпье, грязных и старых. Они походили на тех алкашей и наркоманов, которых приводил Хозяин, — столпились вдалеке, будто между ними и мужчинами с сумками была проведена невидимая черта, и тоже внимательно за мной следили.

Я наконец дожрал. Чуть не лопнул. Хотелось еще, но это уже жадность, так нельзя. Поэтому просто лениво развернулся и удалился в темноту, под лавку. Темнота расступилась, я вышел в коридоры, которые сразу же слизали чужие запахи, жару, горячий ветер. За спиной охнули и заговорили на разный лад. Судя по интонациям, восхищенно и испуганно. Голоса вспыхнули и почти сразу же затихли.

Один поворот, другой, стены раздвинулись, земляной пол сменился бетонным.

И тут я сообразил, чего эти люди от меня ждали. Благословения.

Хозяин тоже сообразил, но раньше и по иному поводу.

После того первого Праздника, когда гости ушли, а слуги прибрались, убрали камеры, приглушили свет и в подвале стало пусто и тихо, Хозяин взялся за дело.

— Понимаешь ли, суть в том, что голос из того провала не утихает, — говорил мне Хозяин, надевая дождевик, перчатки, маску на рот и нос и малярные очки. — Она зовет, просит. Знаешь, как я ее назвал? Лигейя. Там ее чернота.

Хозяин приподнимал мешок с трупом за ноги и медленно волок прочь от ярко освещенного круга Арены в темноту. Я шел рядом, заинтересованно слушая.

В это время вокруг зарождалось тихое женское пение. Оно как будто возникало отовсюду разом, пускало ростки в темноте и распускалось бутонами красивых звуков.

— Лигейя — это такое существо, сирена. Сладкоголосая, как из древнегреческой мифологии. Говорят, она сводила с ума мужчин, которые в нее влюблялись. Вот так запросто. Не знаю, как она тут оказалась, да и вообще — сирена ли это.

Я видел Хозяина в сгущающейся темноте. Он потел, на шее проступали вены от напряжения. Тащить труп, должно быть, тяжело, особенно в такой экипировке и особенно когда ты принял опиум.

Пение нарастало, пока мы приближались к провалу. Звуки опутывали меня, как крепкие стебли. Хозяин тоже замедлил шаг, тряс головой вправо-влево. Слов не было, только мелодия, чарующая и странная.

— Короче, ее зов делает мужчин безумцами, — говорил Хозяин как бы с натугой. — Чтобы вернуть себе силу и красоту, она подманивает их и сжирает. В общем, она много кого сжирает. Все хтонические твари такие, я читал.

Мне хотелось спросить: а почему именно Лигейя? Почему не Эрида, Артемида или еще кто-то? Но Хозяин остановился на краю провала, положил мешок на землю и сказал:

— Я сам не знаю, почему Лигейя. Это все из-за ее зова. Мне показалось, что она позвала меня и назвалась именно так. Заточенная забытая тварь. А я услышал ее, понимаешь? Это не случайность, а предзнаменование. Мои гладиаторские бои наконец обрели смысл. И смерть этих недоумков тоже приобрела смысл. Настоящие гладиаторы бились не только за деньги, свободу и славу, а за то, чтобы получить благословение. Каждый из них. — Носком ботинка Хозяин несильно пнул мешок. — Мое жертвоприношение сладкоголосой Лигейе. Держи первого да благослови меня на новые свершения.

Хозяин столкнул мешок в черноту, и мы оба стояли на краю и прислушивались, когда же он упадет. Звука падения не было, но в какой-то момент крепкие узы мелодии оборвались. Женщина больше не звала Хозяина к себе. Наступила тишина.

Спустя минуты три Хозяин почему-то стащил маску, очки и швырнул следом, а потом отправился к Арене за следующим мешком.

Когда я подхожу к провалу один, Лигейя молчит. Мне кажется, что я ей неинтересен. Слишком мелкая сошка. Или она чувствует своего, из той хтони, которая затерялась в черноте.

Иногда я прихожу просто так, ложусь на край и смотрю вниз. Мне хочется, чтобы Лигейя — или кто там на самом деле — выползла, показалась. В самых откровенных мечтах я представлял, что Лигейя выглядит так же, как я. Вдруг она моя мать? Вдруг я когда-то потерялся, выбравшись из провала в этот мир? Не хотелось думать наоборот: что меня выкинули специально, как слепого котенка выбрасывают в озеро сразу после рождения, потому что слишком сложно оставлять его в живых. Кто я такой? Непонятно. Боль между ушами нарастает, кривой шрам будто наливается кровью и давит на голову. Воспоминания не хотят пробуждаться. Я живу здесь и сейчас, в подвале у Хозяина — и больше мне ничего не ведомо.

Я лежу так часами, но никто не появляется и не поет. Никто не рассказывает, в чем мое предназначение.

Мне одиноко. Хозяин отправляется на волю, слуги расходятся, и остаюсь только я, навеки заточенный в этих стенах и промежутках. Я думаю о том, что никогда не смогу выйти отсюда, меня не выпустят, я из другого мира, и от тоски хоть вой.

Если Хозяина нет больше недели, я действительно подвываю. Неосознанно, будто раненый щенок. Только мое же собственное эхо становится моим спутником.

Еще я думаю, что мог бы уйти через промежутки навсегда, в те далекие миры, которые давно засыпало песком и разрушило ветром. Уйти — и не возвращаться. Мне будут поклоняться, будут приносить жертвы, меня будут любить и уважать, и я никогда не останусь в одиночестве.

Я бы хотел умереть в окружении людей-слуг.

Но что-то подсказывает мне, что промежутки не отпустят. Лигейя не отпустит. Рано или поздно они позовут меня, и я не смогу сопротивляться. Не зря же я тут, правильно? Всему свое предназначение, пусть пока и непонятно какое.

Но как же тоскливо в тишине и одиночестве.

Наверное, именно поэтому, когда в очередной раз девушка задержалась на пороге темноты и света и протянула кусок копченой курицы, я не удержался и сделал шаг в ее сторону.

Самая большая оплошность в моей подвальной жизни. Я совершил ее.

4

Она сидит на корточках и протягивает вкусно пахнущий кусок. Говорит:

— Ну, кис-кис, или как там тебя подозвать? Ты же умный, по глазам вижу. Давай, чертяка, подходи, пожри нормально.

Она одета в шорты и черные берцы, из которых выглядывают белые носочки с котиками. Синяя футболка, короткая, выше пупка, и плотно обтягивающая небольшую грудь. Черные волосы собраны в хвост. На шее пульсирует вена, мне ее хорошо видно. По этой быстрой пульсации — будто под кожу забралась личинка — я понимаю, что девушка нервничает.

— Ну же, чего ты? Что за дикое животное? Давно бы уже привык.

Она говорит негромко, но эхо все равно разлетается по темноте за моей спиной и тонет среди коридоров.

Если честно, я рад звукам ее голоса. Последние два дня я особенно сильно страдал от одиночества. Сто раз обошел подвал, потыкался носом в бетонные ступеньки, поднялся до закрытой входной двери, полежал под дверью в кабинет Хозяина и ходил в промежутки.

Мне подносили дары прекрасные гречанки, а загорелые дети гладили между ушами. Запах сухого песка и жар летнего солнца до сих пор оставались на моей коже. Я лежал на дорогих белых тканях, слушая прекрасную музыку, разносившуюся по древнему городу, и иногда дремал, позволяя прохожим укладывать к моим лапам виноградины, оливы и листья лавра. Я просыпался и гулял, но никогда не заходил далеко от места под лавкой, где в темноте скрывался лаз в мой мир. Возможно, когда-нибудь я преодолею страх или захочу остаться в прошлом навсегда, но не сейчас. Холодный бетонный пол подвала казался более родным и настоящим.

Едва я уходил в темноту — наступала тишина, будто античный мир был не настоящим, а просто хорошим реалистичным сном. Как проверить? Неизвестно. Меня окутывало одиночество, и оно было пронзительно-холодным, невыносимым.

Девушка говорит:

— Я хочу всего лишь разглядеть тебя, ну. Ты прикольный. Тварина этакая. Находка. Долго тут прячешься?

А я не знаю, сколько прячусь. Не слежу за временем. Может, месяц, а может, год.

В конце концов не выдерживаю. Осторожно выхожу в круг света, в эти плавающие пылинки, которые некому разогнать. Разглядываю девушку. Она таращится во все глаза, но не отступает, а продолжает держать лакомство в раскрытой ладони.

— У, громадина.

Подхожу, беру ломтики курицы и быстро съедаю. Даст ли еще?

Она сбрасывает со спины рюкзак, роется в нем, достает распакованную пачку с куриным мясом, отщипывает немного и снова протягивает.

— На, жри, красавчик.

Ну я и жру, чего мелочиться. Урчу от удовольствия. Позволяю девушке положить ладонь мне между ушами.

— Теплый, — говорит она. — А я думала, ты ледяной. Ну, типа мертвый.

Ага, просто так тут шляюсь, как призрак.

Еще один кусочек падает на пол передо мной. Жру. Девушка говорит:

— Не знаю, понимаешь ли ты меня, но должен понимать, иначе все зря. В общем, нам надо подружиться. Не знаю, как тебя называют, но меня — Сиона. Запомнишь?

Не реагирую, потому что привык не реагировать на человеческую речь. Даже Хозяин — который точно знает, что я его понимаю и слушаю, — иногда заглядывает в мои зеленые глаза и бормочет: «Хрен тебя разберет, лысый черт, тупой ты или только притворяешься».

— Ага. В общем, нам надо подружиться, — повторяет Сиона.

В ее руках появляется что-то. Я не успеваю отреагировать, а шею уже сцепляет кожаный ошейник, под передними лапами просовывается ремешок, туго застегивается на затылке. Девушка роняет вскрытую упаковку, вскакивает на ноги, держа длинный поводок.

Меня заковали!

Прыгаю в темноту, но ошейник больно впивается в кожу, голова дергается, я резко подаюсь назад и падаю. Дергаюсь снова, с силой. Девушка уперлась ногами в пол, локти прижала к животу, держит меня на привязи.

Я дергаюсь, прыгаю, пытаюсь утащить ее за собой. Не получается. Я слишком слаб.

Тогда меняю тактику: прыгаю на девушку, целясь когтями в обнаженные участки кожи, но она отбегает, потом еще раз, и при этом ведет поводком так, что у меня передергивается ремешок под лапами и сбивает. Я не могу бежать, не могу прыгать и не могу напасть как следует.

— Успокойся! Успокойся! — приговаривает девушка.

Она ходит по кругу, точно по краю света. Вижу, как она вспотела от напряжения. На руках вздулись вены. Тут жарко. Я снова меняю тактику и просто падаю в центре света, злобно разглядывая Сиону. Жду, когда она ослабит хватку, чтобы рвануть к промежуткам или к черноте Лигейи.

Но Сиона настороже. Интересно, что она задумала вообще? Похитить меня у Хозяина и продать? Забрать себе? Или просто развлекается? В окружении Хозяина все немного сумасшедшие, тем более им приходится работать на Праздниках. А это зрелище не для здоровых умом.

— Значит, не бесись, — говорит девушка, глядя на меня. Хватка не ослабевает. Я злобно урчу. — Мне кое-что от тебя нужно. Как только получу, сразу исчезну, как не бывало. Врубаешься? Похищать тебя, избивать или еще что-то такое не собираюсь. Даже в мыслях нет. Играем по правилам, и тогда все будет хорошо. Я заберу свое, а ты делай что хочешь.

Заберет свое.

Ага. Дочь какого-нибудь алкаша или наркомана, которого забрал на Праздник Хозяин. Вычислила и пришла мстить. Или блогерша, которая с дружками снимает разоблачительные ролики. Может, какой-нибудь «Гринпис» или общество защиты животных. Короче, где-то конспирация Хозяина дала трещину, и вот последствия.

— Отведи меня в промежутки, — говорит вдруг девушка.

Я даже перестаю дергаться от удивления. Наверное, она видит, что я ее понимаю, и продолжает, торопливо и сбивчиво:

— Мне нужно туда, к точкам пересечения реальностей, или как их правильно называть? Ты не помнишь? Промежутки в темноте, которые ведут в другие места. Мне очень нужно.

Хочется спросить, откуда она знает и как вообще тут оказалась, но я просто таращусь на нее. В ноздри навязчиво лезет запах копченой курицы. Хочется жрать, инстинкты.

— Ты же знаешь, как туда попасть, да? Вернее, это не вопрос. Я уверена, что знаешь. Ты та самая тварина, которая может перемещаться между мирами. Я наслышана. Проведи, а? Это все, что мне нужно. Найти кое-кого.

Сиона достает из кармана шорт что-то. Протягивает на ладони.

Я вижу птичье перышко, оно серого цвета с яркими белыми прожилками. Мне почему-то кажется, что я видел похожее раньше. И не одно. Эффект узнавания так силен, что я не сдерживаюсь и подхожу ближе.

Я слышу тихое, едва слышное звучание — песнь Лигейи. Мелодия тянется из темноты, касается моих ушей и рассыпается. Раз, другой, третий. Перо в руке Сионы дрожит, как на сквозняке.

Сиона открывает рот и тихонько подпевает в унисон.

Это сводит меня с ума. Я снова начинаю бешено метаться по кругу света, а девушка держит меня на поводке. Она едва перебирает ногами, упирается, тащит. Ошейник саднит кожу, я чувствую жжение под мышками и на животе. Поводок закручивается, больно ударяет по лапам. Песнь слаба здесь, под светом, и быстро рассыпается на мелкую какофонию звуков.

— Остановись, слышишь?

Мне страшно. Я ору, зову Хозяина. Конечно, никто не слышит, кроме этой странной девушки, у которой на запястьях остаются красные полоски от натянутого поводка.

Песнь затихает, и в тот же миг затихаю и я. Как будто до этого что-то взяло меня изнутри за сердце и сжало, а сейчас отпустило. Становится легче дышать. Страх уже не такой безумный. Я падаю мордой в бетонную крошку и тяжело дышу, разглядывая Сиону. Кто ты, ведьма? Из каких миров? Может, ты выбралась из черноты, одна из забытых богинь, которым не место в современности? Она будто понимает мой взгляд, присаживается на корточки и говорит:

— Ничего страшного не произойдет. Ты, должно быть, не совсем помнишь свое предназначение. Я вижу шрамы у тебя на черепе. Тебя били? Или ты сам? Потерял память? Но если ты не помнишь, я подскажу. Тебе нужно проводить путников сквозь промежутки, из одного мира в другой. А у каждого свой путь, он проходит через точки к своему предназначению, понимаешь? Если к тебе приходит такой путник, ты не можешь отказать. Нужно провести. Ты ведь провел своего Хозяина сюда. Теперь проведи меня.

Мне хочется ответить, что, вообще-то, Хозяин сам нашел меня возле того провала. Я его никуда не водил. Но потом понимаю, что это неправда. Я не помню ничего до момента, когда открыл глаза и увидел жестяной потолок, лампу на шнурке, ржавые разводы по углам и лицо Хозяина, склонившееся надо мной. Я лежал у него в кабинете, завернутый в одеяло цвета хаки. Хозяин был небрит, и от него несло сигаретами и перегаром. Он улыбался. «Очнулся, красавчик».

Возможно, он нашел меня где-то в другом месте. Например, в кругу света или среди старых зассанных матрасов и пустых пивных бутылок. Может, я валялся на осколках стекла или завернутый в куски стекловаты. Мне неведомо. Я верил словам Хозяина и никогда не ставил их под сомнение.

Но где-то же я видел раньше подобные перышки?..

— Проводи меня, пожалуйста. Мой путь предначертан, — просит Сиона. — Пойдем. Тебе нужно просто идти. Как самый обычный кот, который гуляет сам по себе. Промежутки сами покажут дорогу.

Мы несколько секунд смотрим друг на друга. Я решаюсь. Не потому, что закован в ошейник, и не потому, что мне вдруг стало ее жаль. Во мне проснулось любопытство.

Хитрое и подлое любопытство.

Я поднимаюсь на лапы и медленно иду прочь из круга света. Пыль расступается, окружает темнота. Сиона торопливо идет за мной, держа поводок двумя руками. Перышко она уже куда-то дела.

Сначала бетонный пол, ширь подвала, несущие колонны. Потом пространство незаметно сужается, стены оказываются близко справа и слева, начинается промежуток. Он черен, пахнет плесенью и водорослями. Сиона тихо ойкает где-то сзади. Не оборачиваюсь. Под ногами становится податливо и мягко. Пыль здесь своя, потусторонняя.

Слева — черный проем. Поворачиваю. Потом через три или четыре шага — еще раз влево. Мы в лабиринте. Наши шаги больше не слышны. Впереди точка энергии — промежуток из одного мира в другой. Только я и бродячие коты знают, как их учуять.

Еще один поворот. Запахи сменяются. Воздух сухой и жаркий. Мне кажется, я слышу вдалеке шепоты на незнакомых языках. Еще немного, и точка останется позади, мы окажемся под лавкой где-то в античной стране, а загорелые жители старого города сойдут с ума от увиденного. Еще бы, женщина в шортах и берцах, да еще в носках.

Они примут ее за демона и разорвут в тот же миг. Я внутренне усмехнулся. Поделом. Мне любопытно, как Сиона выкрутится из подобного.

Мы сворачиваем еще два раза, и я едва успеваю затормозить перед провалом. Впервые не учуял запах Лигейи. Надо же. Точка энергии сместилась куда-то влево. Промежуток вывел к провалу. Я мог бы свалиться, утащить Сиону за собой, и все бы для меня закончилось навсегда.

Прямоугольная дыра, заполненная чернотой, как будто ждет. Сиона удивленно охает. В тот же миг из черноты стремительно вырастает мелодия. Нота за нотой, она вспыхивает над провалом и погружается в уши. Мелодия ласкает мой слух, но я не могу разобрать голоса. Она делает меня бессильным и податливым, как та земля из коридоров. Медленно ложусь на краю, свесив передние лапы. Поворачиваю голову и вижу Сиону.

Она стоит, вытянувшись, на цыпочках, будто вместо позвоночника воткнули спицу. Руки, прижатые к бедрам, дрожат. Подбородок задран вверх. Глаза закрыты. Только губы шевелятся. Сиона пробует подпевать. Мелодия сочится из ее рта и как будто плывет в обратную сторону, вниз, к Лигейе. Только это уже другая мелодия. Похожая, но другая. Она касается моих ушей и обжигает. Трясу головой, шиплю от боли, пытаюсь вышибить мелодию из головы. Потом понимаю, что проще всего смириться.

Эти мелодии переплетаются между собой, как нити. Они крепки, мне их не разорвать.

Одна мелодия — печаль. Вторая — мудрость. Забытая тоска по сгинувшим мирам. Тем, где люди верили в богов, которые управляли всем вокруг: поднимали и катили солнце, насылали на урожай саранчу или засуху, швыряли корабли в объятия сладкоголосых сирен или пылили колесницами по звездному небу. Те миры были проще и страшнее. С закатом они сужались до робких огней разведенных костров, а с рассветом расширялись до видимых горизонтов. Люди устраивали мистерии, ставили бронзовые гермы и кидали под ноги божкам оболы — и это все, что требовалось им для жизни. Остальное брали на себя хтонические сущности, память о которых давно стерлась.

Вверх-вниз. Через мои уши, через мое сознание. Закрываю глаза.

Не знаю, сколько длится молчаливое пение двух существ, но в какой-то момент оно обрывается, и очарование исчезает. Меня словно берут за шиворот и встряхивают. Действительно — тянут за ошейник.

Поднимаюсь, нехотя разглядывая Сиону. В наступившей тишине чего-то не хватает, из этого пазла вытащили необходимую деталь, пропала гармония.

Я хорошо вижу в темноте, а Сиона щурится, водит головой. Она бормочет:

— Отведи меня назад. Пожалуйста, отведи меня назад.

Хочется спросить, кто же она такая.

Отхожу от провала, ныряю в первый подвернувшийся промежуток и наугад вывожу Сиону в подвал. Темнота здесь другая, серая и рыхлая, с пылью и снующими фотонами. Редкие лампы нарезают блины света. Едва увидев свет, Сиона склоняется надо мной и отстегивает ошейник. Говорит:

— Прости, это было глупо. Но я не знала, куда мы придем. В этом и смысл, понимаешь? Ты забыл, а я-то знаю. Ты всегда находишь правильный путь через промежутки.

Разглядываю Сиону, не торопясь возвращаться в тень. Признаться, я надеялся, что ее разорвут на части, сожгут или распнут. Возможно, что Лигейя поглотит ее, как всех жертв Хозяина. Но то, что я увидел и услышал, — интереснее. Теперь я тут не один такой, странный.

— Я вернусь еще раз, — говорит Сиона. — Дело пока не закончено. И еще принесу тебе кое-что. От твоих шрамов и от головных болей. Как плата. Проводникам всегда платят. Спасибо.

Молчу. Сиона гладит меня между ушами теплой ладонью и уходит. Слышу, как тяжело шаркают берцы по бетону, потом скрипит замок, открывается и закрывается дверь.

Я не одинок.

Через два дня заявляется Хозяин. Он гладко выбрит, нарядно одет — как может быть нарядно одет строитель и бандит из девяностых, — и от него пахнет одеколоном и сигаретами. Хозяин зажигает все возможные лампы, разгоняя свет по подвалу. Темнота остается только там, куда ходить не следует. Хозяин мечется из кабинета на Арену, из Арены на ступеньки лестницы и обратно. Потом замирает около бетонной колонны и торжественно объявляет пустоте, что скоро случится Праздник.

Он всегда так себя ведет, я уже привык. Некий ритуал, граничащий с комедией. Дальше последуют долгие хлопоты: появится прислуга, которая начнет полноценную установку Арены. Освещение, камеры, настройки соединений и доступа — каждый раз заново. Приведут маргиналов, найденных на задворках цивилизации, где-то за МКАДом, разведут по комнатам и нарядят в гладиаторские одежды. Соберутся зрители, демократическая элита, прячущая лица и старающаяся не узнавать друг друга. Запустится трансляция.

Потом будет Праздник. И жертвоприношение. И снова — тишина и одиночество.

Вроде все как обычно, но мир изменился. Теперь я знаю, что я не просто уродливый кот, найденный в темноте, а проводник. У меня есть цель. И из-за этого оживленные метания Хозяина больше не радуют меня, не дают ощущения надвигающейся эйфории. Потому что мое место не здесь. Мне бы вспомнить где, но пока не получается.

Я стал замечать, что все чаще, оставаясь один, не сплю и не брожу в промежутках, поддавшись инстинктам, а размышляю об этом странном месте. В сущности, я никогда не был за пределами подвала. Я не знаю, есть ли что-то на самом деле там, за дверью.

Подвал — моя личная реальность, а вокруг реальности нет ничего, чему бы я мог верить. Как те миры, в которые я приходил через точки промежутков. Еда, которой меня кормили античные жители, была вкусной и сытной. Жаркое солнце кружило голову, от него темнело в глазах. Пыль и песок забивались в ноздри. Но… я возвращался обратно и через пару часов не мог с уверенностью сказать, не было ли мое путешествие сном.

Подвал — это место Хозяина. Его цель, его услада. Он спускается сюда — из ниоткуда — всегда счастливый, расчетливый, гордый. Он Император и Диктатор. Празднует. Отдает жертвоприношение. Исчезает.

Может быть, Хозяин выходит за дверь подвала и растворяется в черноте, теряет плоть и сознание? Может, его жизнь по-настоящему существует только здесь?

Все мы жертвы мифологии. Жертвы черноты и мелодии, которая непрерывно прорастает в наших головах.

Так я думаю много дней, и мне кажется, что от напряжения у меня постоянно болит голова. Я жду, когда придет Сиона и попросит меня еще раз проводить ее в нужное место. Вскоре мне начинает казаться, что мы с ней найдем правильный путь к моим неразгаданным вопросам.

Ну или я просто сошел с ума. Так ведь тоже бывает от мозгового перенапряжения.

Потом Хозяин приносит нечто удивительное. Это скульптура получеловека-полуптицы. Она невысокая, метра полтора. Горчичного цвета. Верхняя половина — человеческая, женская: красивое лицо с отверстиями вместо глаз и губ, длинные руки и небольшая грудь. Нижняя половина — птичья, то есть с оперением, хвостом и кривыми лапками, на которых скульптура стоит. Из лопаток существа растут крылья.

Скульптура старая, сразу видно, множество раз чищенная и подлатанная. Кое-где высохшие кляксы краски.

Хозяин пристраивает скульптуру слева от своего кресла, откуда он обычно наблюдает за гладиаторскими боями.

— Раритетище! — говорит он, ощупывая толстыми пальцами хрупкое личико женщины. — Через трех перекупов достал. Знаешь, что это? Хотя откуда тебе знать… Сирена! Античная вещь, прямиком из Афин. Ее раскопали еще восемьдесят лет назад, до Второй мировой. Потом быстро продали в частную коллекцию, она моталась по всей Европе, пока не оказалась в Москве. Ну а тут я. Деньжищи отвалил — будь здоров.

Я не вижу в скульптуре ничего особенного. Люди любят придумывать себе формы для поклонения.

— Это особенная скульптура, — добавляет Хозяин. — Она полая. Древние греки помещали внутрь девочек на праздники и особенно на гладиаторские бои, и те пели песни изнутри, пока шли сражения. Якобы настоящая сирена поет. Инфернальное музыкальное сопровождение! А? Каково? А теперь представь, как обрадуется Лигейя, когда услышит настоящую песнь сирены! Это все для нее.

Взгляд Хозяина безумен. Лигейя овладевала им. Рано или поздно она заберет самую главную жертву. Что тогда? Я раньше не задумывался, а теперь понял. Тогда наступит чернота повсюду. Не будет больше спасительного круга света или коридоров, через которые можно сбежать.

Обхожу скульптуру, принюхиваясь. Замечаю кое-что. Ее крылья. Неизвестный скульптор постарался, тщательно прорисовал каждое перышко. Одно к одному. Они изумительно похожи на то, настоящее перо, лежащее на ладони у Сионы.

Какие-то мысли вспыхивают и тают на границе сознания. Начинает болеть голова, в тех местах, где у меня шрамы. Хозяин гладит меня между ушами, приговаривая:

— Это будет лучший Праздник на твоей памяти. Обещаю.

У него звонит телефон. Хозяин уходит к кабинету, скрывается за хлипкой дверью. Я слышу, что голос его изменился. Это тембр любящего отца, теплота близкого человека. Что-то от мелодии из черноты. Подхожу ближе.

— Конечно. Когда? Я скину сколько нужно. Очень жду! — почти кричит Хозяин. Он отвернулся к стене, на которой в рамке висит старая фотография: близнецы лет десяти, светловолосые, в курточках и с бейсбольными битами в руках. Оба улыбаются в камеру. Оба неуловимо похожи на Хозяина, прищуром глаз, ямочками на щеках, холодными взглядами, проступающими даже сквозь детскую непосредственность. — Я покажу вам все, что у меня есть. Вы будете в восторге! Обещаю! Напишите, как купите билеты. Трансфер с меня. Доставлю в лучшем виде.

Этот короткий звонок что-то меняет в Хозяине. Он поворачивается, и я вижу в его глазах новый виток эйфории. Понимаю: грядущий Праздник будет уникальным вдвойне. Девятый вал.

— Дети приедут, — выдыхает Хозяин. — Господи, они действительно приедут. Наконец-то.

Мне стало сниться то перышко. В снах я гляжу на серо-белые переливы и лазурные нити, опоясывающие перо, и мне хочется оторвать взгляд и осмотреться. Я знаю, что кто-то стоит рядом и ждет, когда я обращу на него внимание и вспомню. Но я не могу пошевелиться. Глаза прикованы к перышку. Я парализован, узник сонной болезни. Кошмар заканчивается пробуждением.

И есть еще другой сон. В нем я ползу в тесном и влажном пространстве. Стенки тоннеля податливые, мягкие, темно-розового цвета. Я цепляюсь коготками и подтягиваюсь куда-то вверх, ощущая, как кожа с каждым движением покрывается холодной слизью.

Мне нужно вылезти наверх. Я как будто осуществил свою мечту, но пробираюсь не в горло Хозяина, а наоборот — изнутри наружу. Но это не Хозяин, я знаю точно. Перед глазами мельтешат огни, в ушах звенит сталь, кричат от боли, шепчут, молятся, смеются. Многоголосье переходит в нестройное пение, и я узнаю мелодию из черноты Лигейи. Постепенно становится меньше воздуха, мне трудно дышать. Я подтягиваюсь вверх. Узкий тоннель дрожит и обволакивает. Я дергаюсь изо всех сил и упираюсь головой в плотные, мокрые ткани. Мне нужно выбраться, срочно, но не получается. Бью наотмашь когтями, разрывая, но под слоем ткани появляется другой, и еще. Шиплю от злости и отчаяния. Бью. Мелодия заглушает все остальные звуки.

Бью. Просыпаюсь. Я не выбрался.

Дни перед Праздниками обычно насыщены суетой. Тут много прислуги, которая чистит подвал, убирается, сколачивает новые сцены, расставляет аппаратуру и так далее и тому подобное.

Все они как будто не замечают черной границы, очерчивающей обычный подвал от коридоров. Ни один человек не подходит к месту, где заканчивается полоска света. Они прячут взгляды, сутулятся, отворачиваются и торопятся обратно, в теплоту включенных ламп и прожекторов.

В даркнете Хозяин зарабатывает едва ли не больше, чем на своем строительном бизнесе. Люди любят смотреть на смерти, особенно в прямом эфире. Видеоролики, где несчастные разбиваются на мотоциклах, ломают кости, падая с высоты, или случайно стреляют себе в головы (а иногда и не случайно), привлекают огромное внимание, я уже говорил. Хтонь у нас в головах. Смерть и насилие — табуированный экстаз. За него готовы платить всегда.

Но в этот раз Хозяин устраивает Праздник не только из-за желаний, психических отклонений и прочего. Он ждет сыновей из Америки.

Мы смотрели кино, когда Хозяин вдруг поставил на паузу и ударился в воспоминания. Часть я уже слышал, часть — нет.

В девяностые Хозяин был умен во многих вещах, смекалист и хваток, но отвратительно глуп в семейных делах. Жену любил до безумия, но считал, что деньги для нее важнее внимания, доброты и заботы. Дома появлялся редко, тихие семейные вечера или выходные игнорировал, но зато исправно завозил дорогие подарки или просто сумки с банкнотами — покупай что хочешь. На рождение детей купил квартиру в Подмосковье и дорогую машину. Как-то раз арендовал круизный лайнер, хотел вдвоем с женой плыть дня три в тишине и любви, но не смог отказать друзьям, которые узнали и напросились. В итоге круиз закончился шумной пьянкой, две проститутки выпали за борт, а жена в истерике требовала, чтобы ее спустили на берег.

Очухался и поумнел он, когда жена оформила загранпаспорт, получила визы и умчала в Америку с детьми. Сидя в пустой квартире, где по шкафам и сейчас были рассованы пачки денег, Хозяин понял, что счастье не в этих вот купюрах, а в любви.

Сначала он хотел разыскать супругу через знакомых и убить, причем с особой жестокостью, чтобы предательница умирала долго и успела хорошенько понять, как сильно он ее любит. Потом запал угас, у Хозяина возникли мелкие проблемы в бизнесе и в криминале, его самого чуть не укокошили несколько раз, и из передряг Хозяин вышел более компромиссным, хоть и потрепанным. Подозреваю, в те моменты, когда Хозяин бегал с «калашом» по лабиринтам гаражей и расстреливал рэкетиров, сунувшихся на его территорию, или когда он лично перерезал горло какому-то мелкому вору в законе, а потом обосновывал перед сходкой, почему он прав, — вот тогда-то и треснуло что-то в его сознании. Потом эта трещина расширилась, углубилась и наполнилась темнотой в достаточной мере.

Жену он в итоге отыскал, когда детям уже исполнилось по десять лет. Терпеливо писал письма, налаживал связи. Потом стал переводить немного денег, но не навязывался, держал дистанцию. В конце концов даже начал звонить раз в месяц, болтать, рассказывать новости, а с наступлением новых технологий вовсе устраивал видеоконференции. Величайшей мечтой Хозяина было, как я уже говорил, привезти детей к себе и показать им бизнес, подвалы, гладиаторские бои. Хозяин почему-то ни на минуту не сомневался, что дети оценят и поймут.

…На этом моменте Хозяин сбился с гладкой истории, замолчал, задумчиво разглядывая экран телевизора. Потом добавил негромко:

— Да, надеюсь, мы когда-нибудь будем вместе и я все им покажу.

Кажется, он до мелочей представил себе происходящее: как спускается в подвал вместе с сыновьями, ведет их к Арене, показывает зрительские места, потом комнатки для гладиаторов, кабинет и, наконец, уводит в черноту, к провалу — и дает насладиться мелодией, что польется в их уши и объединит их всех навек.

Ни капли сомнения. Я слушал и урчал. Урчал и слушал. Мне хотелось расцарапать губы Хозяина и забраться в его горло. А он рассказывал, что тяжело существовать, когда некому передать любимое дело. Он был еще не стар, но ощущение одиночества, должно быть, разъедало его. Хотелось передать ключи от собственной Империи в достойные руки.

И вот — свершилось. Бывшая супруга сжалилась (а также получила какую-то невероятную сумму денег, что смахивало на откровенный подкуп). Сыновьям оформили визы, Хозяин купил билеты, обсудил сроки приезда и прочие мелочи («Жить будут у меня! Не тратьте ни копейки, все куплю!»), и теперь, с этого момента ощущение настоящего Праздника раздирало его изнутри. Будто моими коготками.

…Он сидел на диване в темноте, перед экраном телевизора и рассказывал мне о детях. Раз за разом. О мелодии, которую они обязательно услышат, в отличие от разных бездарностей. О черноте Лигейи. Обо мне. Хозяин косился на меня, трепал между ушами и приговаривал:

— Ты ведь спасешь их тоже, как спас меня, да? Проведешь теми же тропами, я знаю. Ты умеешь. Ты мой умница.

Раньше Хозяин об этом не говорил. Я вспомнил о Сионе. О промежутках и о черноте.

Он что-то скрывал. Он использовал меня. Рано или поздно я узнаю как, но сейчас оставалось мурлыкать и мечтать. Мечтать и мурлыкать.

Интерлюдия

Недавно хозяин приводил музыканта.

Парню было лет двадцать пять, не больше. Типичный то ли панк, то ли рокер, который еще не определился. Светлые длинные волосы, дурацкая бороденка, тонкие усики. Одет в разноцветную рубашку с короткими рукавами, шорты и резиновые тапочки. Сам был нескладный, высокий, бледный, но при этом держался громко и нагло.

— О-хо-хо, это шик! — сказал он, едва спустился в подвал. Тут же коротко крикнул несколько раз, прислушался. — Эхо обалденное, акустика зачет!

Хозяин провел его в кабинет. Я крутился рядом, не показываясь. Не люблю незваных гостей. Из кабинета донеслось:

— Так, пацан, слушай. Тебя мне порекомендовали. Не абы кто, а сам Моренко. Он в музыке сечет, ты знаешь. Я ему помогал в девяностые не наломать дров в Москве, поэтому за ним должок.

— А должок — это, стало быть, я? — спросил парень.

— Ага. Твой талант. Моренко сказал, ты музыкант со вкусом и идеальным слухом. Мелодии по нотам разобрать можешь.

— Обижаете. Не только по нотам. Всю партию в чистом виде распишу.

— Вот и славно. — Хозяин что-то еще добавил негромко.

— Устроит, — сказал парень. — Зашазамлю как надо. Показывайте, чего там.

Хозяин вышел из кабинета, поводил взглядом по сторонам.

— Кыс-кыс! — Он знал, что я не отзываюсь на идиотское кошачье. — Выходи, дурень, ты мне нужен. Я же знаю, что ты где-то по углам прячешься.

Я осторожно вышел. Мне чего, несложно. Парень, стоящий сзади Хозяина, присвистнул.

— Ну и чудовище. Скиф?

— Сфинкс. Редкая мутация, отклонение от нормы.

— Нормальное такое отклонение. У него морда как будто человеческая, но с кошачьими челюстью и носом.

Хозяин присел на корточки, и я позволил ему погладить меня между ушами.

— Сходим втроем к Лигейе, — шепнул он. — Это важно, сейчас. Держись наготове, если что.

Я шевельнул хвостом. Понял, не дурак. Потом повел их в темноту. Хозяин и так знал дорогу, но вне Праздников к провалу не совался. Мало ли.

Потолок стал ниже, чернота окутала и поплотнела. Парень пару раз удивленно присвистывал, потом затих. Когда мы остановились на краю, Хозяин сказал:

— Ну вот. Сейчас будет мелодия. Мне нужно, чтобы ты записал и разложил. Как там… в чистом виде. Не подведи, пацан.

— Мелодия откуда? Из дыры?

Я отошел в привычный угол, за которым начинались промежутки, видимые только мне. Парень стоял опасно, у края, так, что носки тапочек касались черноты. Ему достаточно было даже не шага, а неосторожного движения, чтобы свалиться вниз. Хозяин вытянулся по струнке от напряжения.

Мы ждали, пока Лигейя почует людей и запоет.

Минуту, две, три.

— И чего слушать-то? — спросил пацан негромко.

Хозяин зашипел на него, ругнулся негромко:

— Стой, пока я не скажу. Наберись терпения. Ща, недолго ждать!

И действительно, я почувствовал вибрацию, поднимающуюся из провала. Она нарастала, нарастала и поднялась свежими ростками над чернотой. Мелодия мягко коснулась ушей. Меня сразу же наполнило тоской и теплотой одновременно. Я понял, как далеко нахожусь от настоящего дома, от родной земли. Нас разделяют не только пространство и время, но и измерения, хтоническая сущность бытия. Я услышал гром барабанов, который будил меня по утрам, доносившийся с тренировочных полей. Я вспомнил, как мама вылизывала меня с ног до пят, а рабыни другого Хозяина приносили куски мяса и клали на горячий камень перед моей семьей.

Парень дернулся и едва не упал. Его ушей тоже коснулась мелодия. Теперь он был в ее власти, стебли проникали в сознание и пустили ростки.

— Прелесть какая… — выдохнул он. — Постойте-ка… Мило…

— Следи за ним, — прохрипел Хозяин, обращаясь ко мне.

Я тоже понял, что парень сейчас лишен сознания, подскочил к нему и, вцепившись зубами в шорты, оттащил. Мои клыки разодрали кожу на его ляжке, и парень вскрикнул. Потом заорал:

— ВЫТАЩИТЕ ЭТО ИЗ МЕНЯ! — и бросился в темноту.

Ростки мелодии рванулись за ним, я слышал их изменившуюся и затянувшуюся тональность. Лигейя поймала жертву и не желала отпускать. Я мысленно крикнул ей: «Не надо, он не жертва!», но Лигейя не слышала меня, не могла и не хотела.

— Лови! — закричал Хозяин.

Я кинулся за парнем. Он прыгнул влево, потом вправо, побежал вперед, касаясь ладонями шершавых стен промежутков. Головой зацепил потолок.

— ВЫТАЩИТЕЭТОИЗМЕНЯВЫТАЩИТЕЭТОИЗ…

Его крик метался рваным эхо по темноте, переходил в хрип и возвышался снова.

Мне показалось, что из провала за спиной смеется древнее чудовище. Лигейя играла.

Мы мчались по коридорам, хотя мелодия уже оборвалась и исчезла. Это не я вел человека, а он — меня. Эта погоня пугала. Парень продолжал орать, и я слышал, что его голосовые связки вот-вот разорвутся, что он устал и задыхается от бега, но не может остановиться. Мелодия пустила корни. Мелодия разрывала его сознание, как цветок разрывает почву, перед тем как выбраться наружу.

Где-то в бесконечности промежутков он упал. Я подбежал и увидел, что парень дергается в конвульсиях, царапает виски и вырывает волосы.

— Вытащитеэтоизменя, вытащитеэтоизменя… — И еще он вдруг перешел на другие слова, мне непонятные. — Каппрррррричозо! Диминуэндо! Тише! Нон тропо! Нон тропо!

Он несколько раз сильно ударил себя по лицу ладонью и затих, распластавшись на земле с открытым ртом. Лицо было в крови, губы лопнули. Я слышал затихающее эхо его криков, перемешавшееся со хтонической песнью.

Так мы находились в темноте какое-то время. Я не знал, что с ним делать, но в итоге придумал. Одно и второе действие.

В конце концов, мне ведь нужно тренироваться, чтобы осуществить свою мечту.

Я подошел к парню, забрался ему на грудь. Парень лежал без сознания и тихо хрипел. Я заглянул в его распахнутый рот, задержал дыхание, осторожно сунулся мордой вглубь, между зубами, подмял его язык и нырнул в горло. Будет смешно, если парень конвульсивно сожмет челюсти и задушит меня. Мы здесь и останемся, вдвоем навечно.

Но все прошло идеально. Наверное, даже лучше, чем идеально.

После этого я долго вылизывал себя и урчал от удовольствия. А затем взял парня за шиворот и осторожно потащил из коридоров прочь, к Хозяину.

Вернул, как говорится, в чистом виде. Только мертвым.

А еще недавно со мной снова разговаривала Сиона.

Редкий день перед Праздником, когда в подвале было пусто. Маргиналов еще не привели, конструкцию Арены уже закончили, образовалась недолгая пауза.

Сиона появилась незаметно, позвала: «Кис-кис!», но я, конечно, отозвался не поэтому.

Она села на пол, скрестив ноги в черных берцах, положила перед собой черный пакет, распахнула его.

— Кис-кис, тебе это, наверное, понравится.

Недавно я уже ощутил запах свежей крови у себя на усах, на кончике носа. Ее вкус — на языке. До этого мне не приходилось касаться крови, Хозяин и его слуги тщательно убирали сцену, не давая приблизиться. Но с парнем-музыкантом… я лакал, лизал, глотал. Свежая горячая кровь, о, она была прекрасна, как нежный десерт в дополнение к основному блюду.

Этот же запах шел от пакета, и я выглянул из темноты почти сразу. Подошел, осторожно, сунул нос. Обнаружил в пакете мертвую курицу. Ее убили недавно, кровь не свернулась, была густой и свежей. Отрубленная голова лежала тут же, и заплывший пленкой куриный глаз смотрел на меня.

— Это тебе, проводник. Как знак моего уважения и смиренной надежды, что ты проведешь меня еще в одно место. Куда нужно.

Я осторожно сомкнул челюсти на тушке, вытащил ее и отволок в темноту. Мне не хотелось есть, но запах крови ударил в голову. Я рвал зубами плоть, сдирал перья, давился пухом, вгрызаясь в курицу. Кровь потекла по полу, тонкие косточки с хрустом ломались. Сиона терпеливо ждала. В какой-то момент она вдруг начала насвистывать мелодию. Губы ее вытянулись, показался тонкий, острый язычок, как будто раздвоенный.

Мелодия пустила ростки при ярком свете и проникла в темноту, нисколько не преломляясь.

В мелодии присутствовали грусть и нотки безутешного горя, перекрываемые безумием. Я уловил желание поделиться старинными секретами, навострил уши. Мне привиделось, что темнота обратилась в ночное море, что вокруг волны, неспешно наседающие друг на друга. Где-то над головой была луна, укрытая рваными тучами. Воздух свеж и пахнет солью, как куриная кровь. И еще я увидел скалы — черные клыки, торчащие из воды. Волны разбивались о них с шипением, оставляя белую — слишком белую! — пену на плоских выступах.

Вокруг скал на волнах болтались останки кораблей: торчали сломанные мачты, носы, весла, полотна парусины. Болтались так же и человеческие трупы, лицами вниз, опустившие руки, будто каждый мертвец хотел разглядеть что-то в толще воды, на дне, тянулся туда. Влажные затылки и спины, обтянутые мокрыми одеждами, блестели в свете луны и казались чрезмерно выбеленными.

Я мотнул головой, пытаясь вырваться из наваждения, но резкая транспозиция мелодии окунула меня в соленую воду, и, когда я вынырнул, задыхаясь от удивления, поступательное портаменто выхватило силуэты на вершине скалы.

На меня смотрели две прекрасные девушки. Они были обнажены по пояс, груди закрывали черные волосы. Я особенно четко различил их лица — тонкие, аккуратные, с большими глазами, греческими носами и чувственными губами. Обе они опирались руками о выступ, как будто придерживали свои хрупкие тела на весу. Та, что была слева, вдруг оттолкнулась и прыгнула. Она летела быстро, я заметил, что вторая половина тела у нее змеиная, с длинным извивающимся хвостом. Издав в воздухе хищный громкий рев, девушка исчезла под водой. Брызги окропили мое лицо.

Вторая девушка открыла рот и запела. Я узнал — это была песня Лигейи. Песня без слов, пустившая корни в сознании людей.

Кто-то под водой схватил меня за ноги и резко дернул вниз. Я захлебнулся, закричал, ослепнув от миллиарда пузырьков воздуха… и снова оказался в темноте перед мертвой курицей, внутренности которой расплылись в крови по полу.

Сиона перестала петь и пытливо смотрела на меня из круга света возле Арены.

— Ты все увидел? — спросила она. — Все понятно? Одну мы нашли, и ее песня уже со мной. Осталась вторая. Она потерялась где-то в промежутках. Сорвалась. Поет, зовет, и только ты можешь помочь.

Я навострил уши и слушал. Меня все еще покачивало на волнах затихшей мелодии.

— Они мои сестры, — сказала Сиона. — Если тебе вдруг непонятно. И твое предназначение очень простое. Скоро я наберусь сил и принесу тебе обещанный подарок. Настоящий, на Праздник. Тогда все встанет на свои места.

5

Я не знаю, как вспомнить предназначение. Что для этого нужно? Впасть в гипноз? Бить себя по голове, пока не наступит просветление? Найти тайные дневники или научиться разговаривать и спросить у Хозяина?

Мне тоскливо от мысли, что память сыграла такую шутку. Я разглядываю в зеркало свою физиономию, мотаю головой, чтобы лучше было видно шрамы: один справа от уха до затылка, второй аккурат между ушами, будто мне провели лоботомию и вырезали участок мозга, отвечающий за воспоминания. Лучше бы лишили эмоций, как правильно.

В подвале тихо. Вновь представляю, что за его пределами пустота и первобытная хтоническая сущность — плоть от плоти любой мифологии. Хочется убежать в коридоры или сходить к провалу, надеясь, что Лигейя поговорит со мной. Труп музыканта должен был сделать ее доброй хотя бы на время, разве не так?

Но в этот же момент дверь подвала распахивается и врывается Хозяин. Он снова под опиумом, это видно по походке и улыбке. Рубашка расстегнута на две пуговицы снизу, так что виден пупок, обросший волосами. Волосы растрепаны.

— Добро пожаловать, гости дорогие! — кричит Хозяин и пропускает кого-то внутрь.

Из темноты вылупляются два молодых человека, близнецы. Оба очень похожи на Хозяина чертами лица, но не фигурами. Он — толстый и коренастый, они — худые, высокие. Оба в костюмах, в рубашечках и галстуках. Судя по блуждающим взглядам, совершенно не понимают, куда их привели.

— Это мой храм! — кричит Хозяин, тщательно растирая губы и лоб ладонью. Эхо разлетается по подвалу. — У каждого императора был храм, где он мог остаться наедине со своими мыслями, помолиться богам и расслабиться! Будьте как дома, не стесняйтесь!

Молодые люди спускаются, втягивая головы в плечи, запустив руки в карманы брюк. Им неловко и, возможно, страшно. Хозяин же, одурманенный опиумом, кричит снова:

— Сейчас все расскажу! Все покажу! Эх, как же я этого ждал! Как же мне хотелось! Минутку, минутку погодите!

Он бежит, на ходу пытаясь заправить рубашку в джинсы, ко мне, в темный угол перед Ареной и стульями. Видит меня, падает на колени и шипит:

— Милый мой, дорогой, ты видишь? Видишь? Это мои сыновья! Они здесь! Они приехали! Я уж и не надеялся! Думал, как в настоящем… а они живые, все еще живые! Милый мой, теперь нужно обратно, туда, ко мне!

Он бормочет что-то еще несвязное, мне сложно понять, и я смотрю в его широко распахнутые глаза, красные от наркотиков, и киваю. Киваю. Киваю.

— Хоть сейчас, а? Сейчас сможешь, а? — Хозяин тряс головой. — Нет, погоди. Дорогой, не нужно торопиться. У меня же бомжи и наркоманы. Все готово к Празднику! Давай устроим, да? Все чин чином, чтоб финальный аккорд, умаслим Лигейю, и сразу в путь! Я верю в тебя, дорогой! Ты умный кот, умный сфинкс, тьфу, короче… Не торопимся, ага? Завтра все решим! Завтра решим!

Близнецы замечают меня. Я вижу страх в их глазах. Еще бы. Живешь себе в Америке, где-нибудь в тихом штате, а потом приезжаешь в неизвестную страну, где тебя встречает незнакомец под опиумом, тащит в подвал и показывает меня.

И это только начало, дорогие.

Раскрасневшийся, вспотевший Хозяин поднимается на ноги, тащит сыновей мимо Арены, пустующих кресел и трона, тараторит, как на экскурсии:

— Тут у нас справа будут биться гладиаторы. Опилки, песок, все как положено. В античности назывались амфитеатрами, но у меня просто Арена. Кресла, стулья, скамейки, ничего необычного. Разбирающиеся конструкции, беру в аренду. Вон там местечко — это трон. Для меня. Вы тоже будете сидеть слева и справа, потому что элита. Камеры еще вот тут и вот тут… не обращайте пока внимания. Вы там не хакеры случайно?.. Сейчас покажу главное. Гладиаторов! Как на подбор в этот раз, лучшие маргиналы Балашихи, Реутова, Железнодорожного. Сам отбирал, сортировал и все такое. Вы должны оценить, парни! Ради вас старался! Я как только узнал…

Я неторопливо иду следом. Братья то и дело оглядываются, будто ожидают, что я на них брошусь. Вообще странно, что они до сих пор не сбежали отсюда. Видно же, что дело нездоровое.

Хозяин отпирает первую комнату. В ней на койках сидят бледные, худые мужчины. Так сразу и не определить возраст из-за того, что все они небритые, помятые, изуродованные наркотиками и алкоголем. Скорее всего, ни один из них не доживет до второго боя и уж тем более не победит.

— Здорово, бойцы! — восклицает Хозяин, шмыгая носом. — Как обустроились? Как удобства в номере?

— Помыться бы, — отвечает один из маргиналов. — И что там по деньгам? Обещали на руки пятьдесят процентов сразу.

— Деньги будут, деньги есть. Сегодня же принесут, попрошу не беспокоиться. — Хозяин берет сыновей за плечи, подводит к дверям, заставляет смотреть внутрь комнаты. Оттуда несет перегаром и потными, грязными телами. Сыновья молча смотрят. Воды в рот набрали, что ли? Или так сильно напуганы. — Вот, видите? Через два дня у нас Праздник, и эти милые люди — главные участники. Буду болеть за каждого!

Потом Хозяин водит сыновей по остальным комнатам, показывает других бомжей и алкашей. Появляются молчаливые помощники. Кто-то уводит людей мыться, кто-то собирает вещи и разносит гладиаторские одежды, упакованные в целлофан, будто постельное белье в поезде. Неприметный человечек, от которого постоянно несет тухлой рыбой, раздает бомжам деньги, слюнявя пальцы каждый раз перед отсчетом зеленых купюр.

— Больше всего ставок вон на того плечистого, — говорит Хозяин сыновьям. — Толстоват, конечно, но есть силы, это видно.

Двигаемся дальше, по очерченным границам света в подвале. Хозяин продолжает экскурсионным тоном. Про свой бизнес и недвижимость, про заработок в теневом интернете, про гладиаторские бои и опиум. Рубашка снова вылезает из джинсов.

— А почему мама не приехала? — спрашивает он вдруг, останавливаясь.

Сыновья молчат. Они кажутся ненастоящими, будто Хозяин их выдумал, там, в хтонической темноте, и приволок в подвал, чтобы материализовать для себя.

— Мы любили друг друга, — продолжает Хозяин, растирая губы и нос до красноты. — Так сильно, что я никого больше после нее не полюбил. Это трагедия, парни. Я не знаю, за что мне такое проклятие, но выбора не было. Только факт…

Он стоит на границе света и тьмы. Один шаг назад — и окажется на пути к Лигейе. Хотел ли Хозяин показывать сыновьям провал? Боялся ли, что они услышат мелодию и сойдут с ума, как тот музыкант?

Хозяин громко сглатывает и делает шаг вперед. Руки тянутся к губам и носу.

— А еще, — говорит он, — тут случилась неприятность. Кое-кто захотел разрушить мой бизнес, представляете? Прямо перед вашим приездом. Ладно бы рейдерский захват там, или рэкет, или разборки старые настигли… нет. Другой формат. Лезут изнутри, чтобы развалить вот это вот все! Тащите сюда.

Он машет рукой куда-то в сторону. Я вижу, как из-за колонн выходят его амбалы, из числа телохранителей, и тащат перед собой Сиону.

Она боса, в рубашке с короткими рукавами и в армейских шортах. Под левым глазом распух синяк, губы разбиты в кровь, ссадины на плечах и лице.

— Вот, поглядите! — говорит Хозяин с показным сожалением. — Устроилась на уборку, неплохие деньги, между прочим, а сама знаете, что делала? Вынюхивала про мой бизнес. Совала нос в мои дела. То там, то там, котейку моего подкормить пыталась, даже в темноту с ним заходила. Наглая, наглая тварь!

Хозяин отвешивает Сионе пощечину. Она не произносит ни звука, хотя корчится от боли.

— Поглядите! — повторяет Хозяин. — Беспредел! Куда ты полезла, милая? Я же тебя с говном съем. Работаешь на кого-то? — Он поворачивается к застывшим безмолвным сыновьям. — Работает на кого-то. Но не признается. Молчит. Уж мы выбивали, выбивали… Не знаю, что с ней делать. Вернее, знаю. Это я так, образно. Да, милая? Ты у меня заговоришь. Дня через три. Вот Праздник пройдет, и заговоришь. Смотрите, что я придумал!

Он обращается к сыновьям, но и на меня поглядывает. А я в этот момент размышляю: есть ли в происходящем моя вина?

Мне не жаль Сиону. Если честно, я вообще не испытываю особых эмоций, кроме легкой досады, что мы не успели сходить в коридоры за ее второй сестрой. Куда бы привел путь, интересно? В какие миры и времена? Теперь уже не узнаю. Мне бы хотелось сочувствовать, все же Сиона навела меня на кое-какие мысли, но что есть, то есть.

Смотрю с любопытством, как еще два амбала аккуратно приносят античную скульптуру сирены. Ту самую, полую внутри.

— Упакуйте, — ленивым голосом говорит Хозяин.

Сыновья, должно быть, в глубоком шоке.

Сиона дергается, но безуспешно. Она щуплая, низенькая, а амбалы крепкие. Один из них накрывает Сиону рыболовной сетью с мелкими ячейками, а второй достает веревку и плотно обматывает Сиону от шеи до пояса.

— Тэк… — Хозяин подходит и сам бьет девушку под колени сзади.

Она падает. Амбалы действуют жестко и быстро — приматывают колени Сионы к груди, потом поднимают и засовывают ее в такой позе внутрь скульптуры. Мне кажется, что она не влезет, слишком большая, но амбалы управляются быстро. Сиона не кричит, не стонет. Взгляд ее блуждает по помещению, задерживается то на близнецах, то на мне. От этого ее взгляда неловко, нужно отвернуться, но я продолжаю наблюдать.

Мне хочется узнать, что будет дальше. Как далеко зайдет грань безумия Хозяина.

Сиона исчезает внутри, теперь мне видны только ее глаза на месте глаз скульптуры. В бронзовых губах аккуратные дырочки, звук проходит сквозь них с легким присвистом.

Сиона вдруг произносит несколько слов на латыни. Я не знаю языка, но он мне знаком. Из прошлого, из тех античных времен, когда я принимал жертвоприношения.

— Чертовка, — говорит Хозяин негромко. — Это тебе не воровать по углам. Будешь знать. Поставьте скульптуру возле моего кресла. Послезавтра милая девушка исполнит нам песнь сирен или умрет.

Амбалы уносят скульптуру, и Хозяин снова обращает все свое внимание на близнецов.

— Два дня, парни. После чего мы отправимся с вами домой. Там ваш настоящий дом, кто бы что ни думал. Вы ведь со мной? Семья наконец вместе. Мы вместе!

Хозяин кричит, задрав голову к потолку. Близнецы смотрят на него, и я все еще не понимаю, настоящие они или плод коллективного воображения. Подхожу ближе, дотрагиваюсь лапой до лакированных ботинок одного из них. Он торопливо одергивает ногу. Живой. Наверное.

— Пойдемте, угощу вас крафтом, настоящим, мой друг варит в Питере, — говорит Хозяин и увлекает близнецов в сторону своего кабинета. — Мозги выносит начисто. Вы такой в своих США не видели, точно вам говорю.

Следом я уже не иду, остаюсь на границе света и тени. Амбалы, поднявшись на несколько рядов вверх, устанавливают скульптуру возле Хозяйского кресла. Мне слышится, как Сиона негромко что-то напевает. Кажется, на латыни. Еще мне кажется, она позволяет мелодии просачиваться сквозь отверстия бронзовых губ помимо своей воли. Мелодия создана не Сионой. Это хтонь.

В древности хтонью называли силы природы — необузданные, иррациональные, могучие. Люди не находили объяснений, например, раскатам грома, молниям, землетрясениям, и поэтому брались за мифологию, чтобы хоть как-то объяснить происходящее вокруг и навести порядок. Каждому природному явлению было дано существо — хтония, — потустороннее и, следуя логике, гораздо более могущественное, чем то явление, которое оно обуздало.

Хтонии повелевали штормами, вихрями, погодой, отвечали за ночь и день, за грозовые тучи и болезни. Они выбрались из преисподней первобытного сознания и плотно засели во всех существующих мифологиях и верованиях мира. Как будто пустили корни.

А ведь как бывает. Если во что-то сильно верить, то оно непременно обретает реальность. Так и со хтонью. Боги Древней Греции или Рима, мифологические существа, расселенные по Земле, возникли и остались с нами навсегда. Кто-то видит их, кто-то нет. Кто-то верит, а кто-то называет сказками. Кто-то старается не обращать внимания, даже когда хтонический монстр поднимается из толщи воды на набережной какого-нибудь приморского городка. Но это все не отменяет того факта, что они существуют.

Землетрясения ведь никуда не делись. Как не исчезла песня волн, разбивающихся о скалы. Солнце продолжает светить над головами, а Земля несется сквозь бесконечность со скоростью, которую никто из людей не может вообразить. Кто жонглирует планетами? Кто повелевает гравитацией? Кто двигает тектонические плиты и выбрасывает магму сквозь жерла вулканов? Кто вкладывает в головы людей музыку?..

Я существую. Лигейя существует. Даже Сиона — кто бы она ни была на самом деле — существует. Хтонь среди нас продолжает существовать. И доказательство этому — промежутки между мирами.

Если это безумие, то что тогда разум?

С той минуты, как Сиона, заточенная в скульптуре сирены, начала напевать, древняя мелодия следует за мной. В пиано проступает далекий шум античной толпы, дробь барабанов, лязг оружия. Скрипят колеса и деревянные подмостки, шумит прибой. Закрываю глаза и вижу себя на лысом холме, залитом солнцем. Внизу вокруг рябь воды. Солнечные блики играют на редких волнах. Вода прозрачная настолько, что мне видны чудовища, лежащие на дне. Они огромные и старые. Водоросли давно проросли сквозь их тела. Раковины закрыли их глаза, рты, забились в жабры. Кораллы забрались в их глотки. Но чудовища не мертвы, я знаю. Они ждут своего часа. Ждут, когда появится проводник и покажет им дорогу в ту реальность, где от них будет польза.

Если это безумие, то…

Через три часа Хозяин и его сыновья уходят. Амбалы из охраны тоже, попутно выключив везде свет. Становится тихо и темно. Подвал погружается в первородное состояние.

Мелодия дрожит на моих усах. Я поднимаюсь к Хозяйскому креслу и сажусь рядом со скульптурой. В круглых дырках на месте глаз — чернота. Но я слышу, как Сиона шевелится. Представляю ее, скрюченную под сеткой, связанную, с болезненно затекшими суставами.

Она вдруг говорит оттуда, изнутри:

— Ты, главное, будь на месте, когда придет время. Телксиопа где-то далеко, но я чувствую ее. Мы триедины, наша песнь должна звучать совместно. Иначе это просто осколки зеркала, в которых нет отражения. Ты поможешь. Ты наш. Нужно только усилие воли. А теперь держи подарок, который я обещала.

Голос у нее не уставший, обычный. Будто не били и не связывали. Но он внезапно ломается, проникает сквозь бронзовые губы и бьет меня резким, острым звуком. И это не метафора. Настоящий физический удар.

Он такой силы, что я скатываюсь по рядам, роняя стулья и ударяясь головой о ступени. Пытаюсь приземлиться на лапы, как настоящий кот, но левая подворачивается, и я вываливаюсь на Арену, носом в пыль. Сверху падает тяжелый деревянный стул. Что-то ломается между ушами. Глаза наполняются светом.

И еще этот звук. Он оказывается внутри. Сверлит, как дрель.

Боль охватывает тело, я бьюсь в судорогах и теряю сознание. Ну или проваливаюсь в иной мир, кому как удобнее воспринимать.

Я вспоминаю, как бегал по пустым промежуткам, без цели, развлечения ради. Нос в пол — пыль из-под лап. Сквозь щели в каменных стенах проросла трава, рыжий мох пучками торчит из плит, которыми вымощена мостовая. Всюду монетки, черепки кувшинов и ваз, глиняные миски, внутри которых давно высохли остатки еды.

Я — проводник, древний хтонический демон, которому поклонялись путешественники. В моих силах менять тени предметов, жонглировать звездами, менять расположение солнца на небе и показывать верный путь тем, кто этого искренне желает. В обмен на жизнь, разум, судьбу или что душе угодно. Нас немного, но мы везде, в точках миров, которые рассыпаны по Вселенной, как горошины. Тому, кто поклоняется нам, повезло. Но увидеть нас и приручить — это большое искусство, утраченное много тысячелетий назад. О нас не слагали мифы, не писали на пергаменте, не рисовали наши изображения на пирамидах или в свитках. Мы те сущности, о которых большинство людей решили забыть.

А зря.

Мне нравилось бегать вот так. Промежутки пересекаются между собой во временах, местах, в мирах и измерениях. Неизвестно, что окажется за очередным поворотом. Иногда появляются путники, и я провожу их по назначению, а иногда я сам оказываюсь где-то, где никогда не был. Любопытство — это лучшее изобретение природы.

Сворачиваю, бегу по мостовой, разглядывая окна домов, пожарные лестницы, мусорные баки, припаркованные автомобили. Очередная точка в промежутке выводит меня в новый мир.

В ноздри бьет запах бензина и машинного масла. Запоздало слышу грохот автомобилей, гудки, скрежет тормозов. В глаза бьет красный свет, кто-то кричит. Прыгаю в подворотню, распугивая крыс, которые копошатся в мусорных мешках, но не успеваю. Что-то огромное, металлические, тяжелое — монстр тысячелетия — бьет меня под ребра, подбрасывает. Я кружусь в горячем воздухе, пропитанном запахами фастфуда и сигарет, и падаю головой об асфальт. Череп трещит, боль заставляет биться в судорогах. Как все быстро меняется…

Я лежу в собственной крови, вижу одним глазом, как из черного автомобиля выскакивает Хозяин и бежит ко мне. Это другой Хозяин — он моложе, без бороды, трезв и не под воздействием наркотиков. Мешки под глазами не такие огромные, одет в деловой костюм с галстуком, причесан. Это какой-то правильный Хозяин… из настоящей своей жизни. Из настоящего мира.

Он присаживается передо мной на корточки.

— Ох, бедолага. — От Хозяина пахнет дорогим одеколоном, а не перегаром. — Ты как же это выскочил? Тварина какая…

Я лежу в узком проулке между многоэтажками. Жарко. Кровь быстро застывает на зубах и забивается в ноздри. Хозяин уходит к машине, возвращается с несколькими промасленными тряпками и аккуратно заматывает меня, переносит в салон.

— Ты, это, не подыхай, главное. Сейчас разберемся. Вытащим. Бедолага, блин.

Меня куда-то везут, и я понимаю, что отдаляюсь от точки, впервые в своей бесконечно долгой жизни. Ничего страшного, выживу. Закрываю единственный уцелевший глаз и пытаюсь поймать пересечения энергии, невидимые линии, пересекающиеся в точках промежутков, куда я мог бы сбежать. Хозяин не знает, что я бессмертен, но он видит, что я — уязвим. Мне нужно уйти в промежутки, чтобы восстановиться, но пока я не могу этого сделать.

Точки мелькают в разных местах города, пока мы мчимся куда-то. Хозяин включает радио, и я слышу веселую музыку, потом обрывки новостей, что-то о стихийном бедствии на Волге, о пандемии и конце света. Когда диктор начинает рассказывать о том, как в Америке вводят локдаун, Хозяин выключает радио.

— Идиоты безмозглые, — бормочет он. — Тупые твари. Скоты. Все за деньги. Все ради наживы. Никакой человечности.

Автомобиль останавливается. Рядом есть промежутки. Я улавливаю их вибрацию. Энергия столь сильна, что мои поломанные позвонки начинают срастаться даже на расстоянии. Хозяин берет меня на руки, несет. Лязгает замок, скрипят металлические петли. Слышны звуки далекой стройки.

— Сейчас-сейчас.

Снова щелканье замка, открывается дверь. Запах сырости. Короткое мгновение темноты, потом вспышка желтоватого света. Хозяин куда-то спускается. Кладет меня на холодную поверхность.

Тряпки, в которые я был завернут, распахиваются. Я вижу подвал с низким потолком, серыми стенами, колоннами. Тут пусто и тихо. Горят две лампы на шнурках, а дальше — темнота. В этой темноте есть промежуток. Всего несколько шагов, и я окажусь в своем мире, сотканном из тысяч других миров.

Но надо бы еще туда добраться…

Чувствую, как вытекший глаз начинает зарастать. Это процесс небыстрый. Мне нужен покой хотя бы на несколько дней.

Хозяин пытливо разглядывает меня. Потом говорит:

— Ну ты, конечно, знатная тварюга. Как тебя в город занесло вообще? Ты ведь не кот. Ни рыба ни мясо, хе-хе. Интересно… Погоди. Сейчас-сейчас.

Он уходит в небольшое помещение с квадратным стеклянным окном. Возвращается с кучей еды. Там колбаса, сыр, молоко в тетрапаке, хлеб, несколько оливок и даже йогурт. Все это укладывает на полу у стены, предварительно застелив клеенкой. Тут же рядом раскладывает клетчатый плед и переносит меня. Возится, как с младенцем. Раздвигает челюсти двумя пальцами, просовывает крошки белого хлеба.

— Пожри немного. Потом водички дам. У меня есть ветеринар знакомый, он примчится, осмотрит. Сделаем шины, повязки, то-се. Ты у меня не сдохнешь, понял? Сегодня больше никто не умрет. — Глаза у него набухают от слез, и Хозяин быстро их смахивает. Шмыгает носом. — Чего-то я… блин. Ладно. Займемся сейчас, ты, главное, дыши.

От воды и хлеба меня тошнит. Сил немного, и я проваливаюсь в бессознательный сон. Когда прихожу в себя, вижу худого человека с вытянутым лицом. Он накладывает шину мне на левую переднюю лапу. Хозяин мельтешит где-то позади.

— Видишь, Валерьяныч, что я говорил? Глаз у него был вытекший совершенно, а теперь? А? Погляди?

— Тиш-ш-ш, не бубни под руку. Вижу два глаза. Больше ничего не вижу. У тебя глюки были, вот и все. Перенервничал, переутомился, видится всякое.

— Но это же не кот, Валерьяныч, а? Ну ты погляди на него. Черт из табакерки. Я, значит, отвлекся на полминуты, мне бывшая написала херню… написала… а он как выскочит из подворотни — и прямо под колеса. Как выжил, не знаю.

— Выжил и выжил, чего уж теперь. Не мешай. Подлатаем, и будет как новенький.

От Валерьяныча пахнет лекарствами. Он заматывает меня в бинты чуть ли не с ног до головы. Вправляет кости, которые еще не вправились сами. Делает уколы. Не скажу, что это сильно мне помогает, но есть что-то и в его действиях, и в реакции Хозяина заботливое, бережное. Будто два жреца выхаживают своего бога в этом подземном храме из бетона. Мне нравится это отношение.

Пытаюсь вспомнить, сколько раз меня пытались убить в разных мирах и временах. Промежутки искажаются, а нравы остаются.

Меня сжигали, забивали камнями, разрезали ножами и рубили топорами. Мне сворачивали шею, ломали кости. Меня подвешивали на веревках, замуровывали заживо, клали в саркофаги вместе с умершими правителями. Мне заливали рот расплавленными воском и бронзой. Мне выкалывали глаза — здесь я сбился со счета, сколько раз. Меня привязывали за лапы к лошади и пускали ее резвиться по полю.

Признаться, убивали меня больше, чем выхаживали. Гораздо больше.

Хозяин заворачивает меня в полотенце. Валерьяныч бубнит:

— Так. Процедуры стандартные. Вода, бульончик куриный, мази вот. Таблетки ему растворяй, запихивай промеж зубов. Даже если будет царапаться и кусаться. Короче, как за больными животными ухаживать, ага.

— У меня животных-то никогда и не было.

— Вот и научишься. Никогда не поздно.

Какие-то лекарства действуют, и я проваливаюсь в сон.

Потом начинается череда обрывочных воспоминаний, пока я залечиваюсь. Мне нужно много сна.

Просыпаюсь и вижу Хозяина, который растворяет таблетку с водой в столовой ложке. Таблетка горькая. В рот будто натолкали песка. Хозяин гладит между ушами и приговаривает:

— Не дергайся, дурень. Тебе же лучше будет.

Просыпаюсь и вижу, что меня перенесли на диван. Я лежу рядом с Хозяином, завернутый в полотенце. Свет погашен, работает телевизор, по которому идет какой-то фильм про гладиаторов. Мне нравятся красивые одежды, доспехи, высокие дома и чистые улицы античного городка, изображенного в фильме. Ничего общего с реальностью, но сделано с любовью.

Просыпаюсь в следующий раз. Я снова на диване, но горит свет и телевизор выключен. За металлическим столом поодаль сидит Хозяин. Перед ним шеренга пустых пивных бутылок и большой бокал, наполненный наполовину. Хозяин пьян, это чувствуется по запаху.

— Оба умерли, — говорит он, увидев, что я не сплю. — Оба, представляешь? Там, в Пиндосии проклятой своей. Говорил их матери: привези ко мне, я врачей найму нормальных. А нет. Ей, видишь ли, невмоготу со мной общаться. Сучка крашеная. И что в итоге? Два гроба.

Хозяин опустошил бокал и тут же наполнил его снова.

— Я их последний раз видел вот такими. Три годика. Как две вишенки, не отличить. У Бори крохотная родинка на подбородке, а у Аркаши глаза, если присмотреться, не совсем голубые, а с такими коричневыми точками по кругу. Вот и все отличия. Близнецы настоящие, в общем. Все представлял, когда встретимся. Думал, стукнет им двадцать один год, приедут сами. Письма писал. Они даже вроде собирались. А тут…

Просыпаюсь снова, потерявшись во времени. Не знаю, где и когда. Хозяин пьет, но уже не пиво. Что-то покрепче. Густой запах перегара. Видя, что я открыл глаза, он продолжает рассказывать про умерших сыновей. Я впервые слышу все те истории про его жизнь, которые потом всплывут не раз. Сбиваюсь на сон, но каждый раз, просыпаясь, вижу Хозяина с алкоголем и слушаю рассказы. У Хозяина запой. Он плачет. Много курит. Появляется щетина, исчезает костюм. Часто Хозяин сидит обнаженный по пояс, и я вижу синюю наколку на его плече: голова гладиатора в шлеме.

Через какое-то время просыпаюсь и понимаю, что выздоровел. Могу встать на лапы, глаза видят одинаково хорошо, вернулся нормальный нюх, сломанные ребра больше не рвут внутренности. Хозяин спит на диване, раскинув руки, похрапывая. Пол усыпан пустыми бутылками.

Легко подбегаю к дверям. Подвал пуст и темен. Где-то там промежуток, можно легко найти по запаху. Сто метров — и я снова буду предоставлен сам себе, древний путешественник и проводник, без конечной цели и с бесконечными дорогами.

Что-то удерживает меня. Не физически, а морально. Наверное, впервые в жизни. Оборачиваюсь и смотрю на Хозяина. Он спит, погруженный в тревожные сны. Его жизнь разрушилась, и, наверное, можно подсчитать, сколько дней осталось до того, как Хозяин напьется в очередной раз и решит отправиться за сыновьями.

Мне жаль его. Потому что Хозяин не бросил меня на дороге в проулке, а подобрал, вылечил, смотрел со мной фильмы, совал между зубами горькие таблетки, приводил врачей, менял еду и памперсы, вытаскивал гной из моего выбитого глаза. Он относился ко мне не как к проводнику, не как к богу, а как к обычному существу.

Чем я мог отплатить?

Подхожу к Хозяину и коротко бью его лапой по щеке. Хозяин просыпается, разглядывает меня сквозь щелочки разбухших век. Хрипит:

— А, ничего себе. Живой и здоровый, курилка. Класс. Ну, чего теперь?

Иду к дверям, оборачиваюсь, показывая, что жду Хозяина. Иди, значит, за мной. Он соображает не сразу, долго растирает щеки ладонями, потом тяжело встает, ищет обувь, охает, ворчит, хрипит.

Потом мы выходим в подвал. Я легко ориентируюсь на запах. Тело, соскучившееся по нагрузкам, требует бегать, разминаться, прыгать, но я сдерживаюсь. Огибаю несколько колонн, сворачиваю в темноту, которая незаметна человеческому глазу. Хозяин идет следом.

— Чего там у тебя? Класс.

Вот они — промежутки. Стены раздвигаются, образуя узкую улочку, вымощенную булыжниками. Стены облеплены штукатуркой, ветер гонит обрывки газет. Не останавливаюсь, прохожу через точку и погружаюсь в переход между мирами. Хозяин тоже не останавливается. Удивленно восклицает:

— Это что за хренота?

Я бы хотел ему объяснить: это мой подарок за заботу. Укажу путь в тот мир, где ты нужен. Куда тебе необходимо попасть. Я не знаю пункта назначения, но промежутки всегда выводят к правильному месту.

Мы идем по мостовой. Сворачиваю несколько раз, погружаясь в темноту, и булыжники сменяются деревянными подмостками. Стены тоже становятся деревянными, потом кирпичными, потом вовсе покрываются облицовкой.

— Что это? Что я купил? Тут подвал километра на три?

Кажется, он так до конца и не поверил в происходящее.

Слышится эхо мертвых музыкантов, звон посуды, песни на разные голоса. Мы бредем сквозь иллюзорный мир, наслоившийся на настоящий. Невидимые люди проходят сквозь нас, а мы — сквозь них, вызывая легкий озноб.

Сворачиваю снова. Вокруг чернота, стены растворяются в ней, дует ледяной ветер. Я вижу вдалеке белые точки света. В этот момент слышится мелодия. Она стремительно прорастает из черноты, касается моих ушей и проникает в мозг.

Я сбиваюсь с маршрута. Оступаюсь.

Мелодия пускает ростки мне в голову, и я падаю, ноги подкашиваются, и чернота хватает меня в цепкие объятия. Тот, кто нападает, — быстр и расчетлив. Чувствую, как меня тащат за задние лапы вниз, на глубину. Впиваюсь когтями в стены. Они влажные и податливые, как кровеносные сосуды. Распарываю ткань, кричу от боли. Мелодия заставляет меня орать, лишает сил. Внизу — древнее голодное существо, которое жрет все без разбору. Я для него — очередная муха.

Дергаюсь. Дергаюсь. Когти едва держат. Что-то невидимое швыряет меня из стороны в сторону, ломает кости. Я пулей вылетаю куда-то наверх, хотя не вижу ничего из-за черноты, и ударяюсь головой о бетонный столб. Между ушами снова хрустит и трещит. Мелодия льется сквозь изломанные кости, заполняя собой тело. Она стирает воспоминания, будто поверх старых мыслей записали новые.

Кричу от боли не переставая. Где-то рядом Хозяин. Он тоже кричит. Он думает, что это ловушка. Я затащил его сюда. Я виноват.

Но мы хотя бы выживаем.

Хтонь. Сила природы — необузданная и неуправляемая. Она затекала в провал между мирами, как нефть. Скапливалась на дне тысячелетиями. Никто не замечал ее, никто не знал о ней.

Иногда в хтоническую черноту попадались зеваки. Кто-то блуждал по промежуткам и проваливался, кто-то разрывал тонкую ткань миров — и падал камнем в черноту. Кто-то искал путь специально, начитавшись пергаментов, книг. Конец был у всех един: хтонь отлавливала, окутывала чернотой, ломала кости, высасывала сознание и оставляла при себе.

Когда-то давно в хтонь угодила Лигейя, сорвавшаяся со скалы во время шторма. Одна из сестер-сирен. Не буду утверждать наверняка, но ей вроде бы удалось выжить. Она пела в черноте, то ли призывая на помощь, то ли заманивая случайных путников.

На нее я и наткнулся, забыв об осторожности и окрыленный первым за долгое время путешествием. Я едва не стал жертвой и еле выбрался, лишившись памяти. А Хозяин… он тоже заразился мелодией. Его сознание заросло чернотой. Лигейя поработила его разум. Она требовала жертвоприношений, обожания, идолопоклонства — и Хозяин стал беспрекословно все выполнять.

Он выволок меня из черноты провала в другой мир. Залечил снова. Занялся подпольными гладиаторскими боями, чтобы обеспечить Лигейю жертвами. И еще — он понял, что получил новый шанс встретиться с сыновьями.

Встретиться — и вернуться с ними обратно.

6

Хозяин приходит в день Праздника, и я вижу его как бы в двух ипостасях: в прошлом и настоящем.

Он ухожен, подтянут, выбрит, одет в дорогой костюм. Наверняка посещает бассейн три раза в неделю, бегает, питается брокколи и зеленой фасолью, ужинает тостами с красной рыбой и авокадо. Он успешный риэлтор и владелец строительной компании.

Одновременно с этим Хозяин оброс седоватой бородой, полнеющий, безвкусно одетый. Он только что выпил пива и поел жареных крылышек, выкурил опиума. У этого Хозяина заплывшее жиром лицо и опиумная одышка, желтоватые ногти, гнилые зубы, а главное — в его глазах плескается чернота.

Хозяин пленен красотой мелодии, пустившей корни в сознании. Он забрасывает провал трупами, чтобы угодить твари, сидящей на дне.

Одновременно с этим Хозяин любит своих сыновей, которые живы и мертвы — с какого ракурса посмотреть. Он готов сделать все, чтобы быть с ними.

Я тоже как бы раздваиваюсь: мне жаль Хозяина, но я вижу его безумие. Хочу его спасти, но готов сбросить в черноту вслед за теми, кого он отправил на тот свет.

Я лежу на Хозяйском кресле, возле каменной скульптуры сирены, положив голову на лапы, и наблюдаю. Мне хочется отправиться в промежутки навсегда.

Вокруг Арены невзрачные полутени расставляют и настраивают оборудование. Гудят вентиляторы, светятся мониторы, камеры, выставляется свет, отрабатывается звук.

Раз-два-три, как слышно?

Суетятся мелкие работники. Никакой Праздник не обходится без них. Тут же Хозяин — бродит среди людей, задает вопросы, дает советы. Двуликий демон, повелевающий жизнями. Правильный и неправильный. Оглушенный наркотиками и любовью к сыновьям.

Суета.

Едва Сиона вскрыла корку воспоминаний под черепной коробкой, они хлынули, как застоявшийся гной. Я вспомнил всю свою долгую прошлую жизнь. Вспомнил падение в черноту Лигейи, ее животную страсть и сводящее с ума пение. Мелодия до сих пор во мне.

Сиона время от времени шевелится внутри скульптуры. Теперь я понимаю, что она никакая не девушка. Тоже двуликая, обманщица. Имя ей — Телксиона. Ей не больно сидеть внутри скульптуры. Она сама хотела забраться внутрь — и я тоже знаю для чего. Все секреты и интриги этого мира теперь открылись предо мной. Вот что значит обрести память.

Вижу сыновей Хозяина. Они обходят сцену, поднимаются к креслу и садятся с двух сторон. Сыновья по-прежнему молчаливы и похожи на тень. Они и есть тени этого мира, воплощенные грезы Хозяина, который нашел свой путь в реальность, которая хотела бы быть реальностью, но таковой не является. Я всего лишь похож на кота и сфинкса, так почему одному из миллиона миров нельзя быть похожим на реальность?..

Скоро все начнется.

Камеры настроены, охрана выставлена, Арена ярко освещена. Первую пару маргиналов выводят из комнаты. Один — с галльским щитом и копьем, второй — с кнутом и дубинкой. Оба растеряны, оглядываются. О подобном никто из них не подозревал.

Я видел множество боев. Наркоманы и бомжи согласятся на любые деньги, пока не осознают, во что вляпались. Их планирование жизни вряд ли распространяется на день вперед, поэтому, когда они видят настоящую Арену, зрителей на стульях и креслах, видят камеры, — не верят. Потом их подводят ближе. Хватка охраны крепка и уверенна. Ноги маргиналов подгибаются от страха и понимания. Лица искажаются. Тут много разных вариантов развития событий: кто-то падает на колени и просит его отпустить, кто-то орет от ужаса и вырывается, кто-то начинает размахивать оружием и «быковать», а кто-то не верит до последнего — на их лицах блуждающие улыбки и растерянно бегающие глаза.

Финал для всех одинаковый. Их затаскивают на Арену, закрывают двери и объявляют, что живым выйдет только один. Смотрели фильмы ужасов вроде «Хостела» или «Пилы»? Мне кажется, Хозяин взял за основу что-то подобное, скрестил с любовью к гладиаторским боям и добавил щепотку опиума и безумия.

Короче, с этими двумя произошло все то же самое, предсказуемое.

«Мы так не договаривались!», «Это обман!», «Не нужны мне ваши деньги!».

Вот только их поведение подогревает публику еще больше. Извращенцы этого мира кричат и улюлюкают, делают первые ставки. Светятся красным огоньки камер. Зрители даркнета прилипли носами к экранам. Обоих маргиналов выталкивают на песок. С лязгом захлопывается дверь.

Но.

Есть одна новая деталь.

Хозяин до сих пор не сел в свое кресло. Он внизу, у Арены. Хозяин берет микрофон и говорит:

— Дамы и господа! Сегодня у нас не обычный Праздник! Знаете, как бывает. Много лет ждешь чего-то, ждешь. Вроде бы есть мечта, но исполнение ее совершенно невозможно. Этакая мечта в вакууме. И вот однажды происходит чудо. Я не подберу другого слова. Именно чудо. Мечта становится явью. Ты не веришь, протираешь глаза, щипаешь себя — и понимаешь, что все возможно. Такая мечта исполнилась у меня недавно. Мои дети, мои ангелочки приехали ко мне! Вон они! Встаньте, ну! Ангелы, встаньте!

Лица гостей обращаются к близнецам. Те поднимаются, неуверенно, кланяются. Воздух наполняется звуками аплодисментов. Хозяин улыбается так, будто хочет разорвать губы до крови. Лица близнецов безжизненные.

Я же кручу в голове одну мысль: каждый человек способен на сострадание. Но почему-то мало кто пользуется. Испугаться, разозлиться, обрадоваться, грустить, замкнуться в себе, завидовать и радоваться — проще. Потому что сострадание требует жертвы. Человек отдает частичку себя в обмен на возможность пожалеть другого — кота, человека, маргинала. А ведь никто не хочет отдавать.

Мне любопытно. Я понимаю, что произойдет на сегодняшнем Празднике, потому что вспомнил все. И я пытаюсь найти в себе это самое сострадание, к Хозяину. Ведь он отдал частичку себя, когда вытащил меня из-под колес.

Смогу ли я? Да, да, я не человек. Но все же.

— Они умерли, мои дети! — говорит вдруг Хозяин дрогнувшим голосом. Публика затихает. — Я не видел их много лет, только переписывался и обменивался короткими видео. Ждал, когда выучатся и приедут. Но они не приехали, потому что заболели и умерли от той болезни, которая охватила весь мир. Кажется, что я свихнулся и провалился в какой-то жуткий сон, где мне нравится убивать людей ради сладкоголосой твари, сидящей в черном провале. Я приношу их в жертву, предварительно организовывая зрелище на потеху публике. Не скажу, что мне это нравится. Не скажу, что я хотел бы такого. Но… моя ненависть к жизни так сильна, что я не могу остановиться. Кажется, я выхожу за пределы подвала и застываю, как муха в янтаре. Я не могу жить, потому что знаю, что мои сыновья мертвы. Потом появляются люди, Арена, ложе, кот этот странный и — мелодия в моей голове. Я бросаю трупы в черноту, и мне становится легче. Иногда я думаю, что рано или поздно эта черная дыра в моей душе заполнится до основания, и я смогу вернуться. Но иногда — иногда — приходят другие мысли. О проводнике, который вытащит меня отсюда вместе с сыновьями. Что-то совершенно фантастическое и яркое. Я в это не верю, но хочу верить, понимаете? Вы снимаете, да? Транслируете? Это как ложное воспоминание. Как будто я жил в другом мире. Я верю в них и не верю одновременно.

Он поворачивается к одной из камер, пошатывается, протягивает руки.

Публика молчит.

В этот момент скульптура начинает петь.

То есть не скульптура, конечно, а сладкоголосая Телксиона. Она поет про трех сестер, которые жили на Скале Сирен. Она поет про ураган, вызванный богами, который смыл их в воду и разбросал по мирам. Она поет про найденную Лигейю и все еще не найденную Телксиопу. Я понимаю, что сейчас произойдет.

Ведь рядом со мной сирена. И в черной бездне провала — сирена.

Песнь Лигейи вспарывает пространство подвала и пускает ростки в голову каждого, кто находится здесь. Хозяин застывает, странно подрагивая подбородком.

Я смотрю на него и пытаюсь найти в себе сострадание. Мне нужно пожалеть Хозяина. Спасти его. Но все, чего я хочу сейчас, — забраться через его горло внутрь и свернуться там калачиком. Иногда мифические твари такие проказники.

Две песни переплетаются между собой. Взмывают вверх и обрушиваются на головы людей.

Люди сходят с ума.

Их много. Человек сорок.

Вскакивают, роняя стулья и кресла. Бегут друг на друга. Охрана выхватывает оружие и начинает стрелять, но не прицельно, а хаотично, будто их руки дергают за невидимые ниточки. Пули рикошетят, попадают в лампы, прожекторы, ноутбуки и в других людей. Вижу, как один человек резко дергает головой, а его левая щека разрывается, в сторону летят брызги крови.

Те, у кого нет оружия, вцепляются друг в друга руками и зубами. Валят на пол. Катаются, яростно раздирая одежду, кожу, плоть. Всюду хрипы, стоны, кровь. Воздух мгновенно пропитывается сладким запахом смерти.

Скульптура поет. Сквозь каменные губы льется мелодия.

Лигейя тоже поет.

Мне кажется, что я слышу третий мотив, исчезающе-далекий, проходящий сквозь расстояние и время.

Люди убивают друг друга. Толстый мужичок с коротким ежиком седых волос ломает шею хрупкой девушке с яркими красными губами. Качок в костюме валит худощавого старика на пол, садится ему на спину, собирает его седые волосы в кулак и быстрыми, сильными движениями поднимает и опрокидывает старческую голову — лицо несчастного ударяется о пол с мягким шлепающим звуком, оставляя кровавые кляксы.

Два гладиатора нападают друг на друга, но никто не наблюдает за их коротким диким сражением на Арене. Тот, который был с дубинкой, обречен, потому что в его глазах больше нет сознания. Он озверел. Бежит на второго, вопя так, что я вижу вздувшиеся вены на висках, и напарывается на длинную пику. Вопль прерывается. Выживший гладиатор добивает раненого, возя его по песку на копье, потом выбегает с Арены и бросается на первого встречного.

Между рядами тоже дерутся, опрокидывая стулья и кресла. Кто-то кричит. Кто-то хрипит.

Вижу, как одного охранника повалили сразу четверо и запинали ногами до смерти.

Через Арену бежит, хромая, мужчина, но ему навстречу выскакивают двое, валят, ломают руки, потом челюсть и бьют по голове ногами, пока мужчина не перестает шевелиться.

Близнецы сидят по обе стороны от меня, выпрямив спины, неподвижно. Они наблюдают за происходящим с интересом и даже весельем. По крайней мере, вижу легкие улыбки на их лицах. Насилие им нравится, папины гены.

Хозяина вижу тоже. Он как дикий зверь, в эпицентре бойни. Бросается то на одного, то на другого. Рубашка порвана, брюки в крови, шея исцарапана. В руке штатив, которым хозяин орудует как дубинкой. На кулак намотан черный шнур.

Вот Хозяин сильным ударом опрокидывает человека, добивает штативом. Вот он накидывает петлю из шнура на шею другому и затягивает так сильно, что мне видны полоски крови, скользящие обреченному за воротник рубашки. Лицо Хозяина в густых мелких каплях. Хищная улыбка не сходит с его лица.

И чернота в глазах. Чернота эта полностью подчинила не только его, но и всех в подвале.

Количество трупов растет стремительно. Людей затаптывают, ломают им шеи и конечности, протыкают любыми удобными предметами. Кровь всюду. Арена покрыта кровью, пол, стулья. Мигают красные лампочки аппаратуры, ведется трансляция. Зрители по ту сторону получили невероятный Праздник. О таком Хозяин и мечтал.

Мелодия нарастает, бьет по ушам, и я уже сам не понимаю, слышу ли что-то кроме песни сирен. Звуки побоища становятся приглушенными, как доносящиеся из-под воды. Люди дерутся на лестнице возле двери в подвал. Несколько человек подбежали к границе с чернотой, но даже в подобном безумии не осмелились зайти в нее. Кого-то повалили между креслами и забили оторванной спинкой стула.

Закрываю глаза и наслаждаюсь мелодией. Она из моего детства, когда хтонь только зарождалась в разумах первых людей.

Когда глаза открываю, вижу, что на Арене стоят Хозяин и гладиатор. Только это уже не тот худощавый маргинал с копьем. Он преобразился. Руки окрепли, тело обросло мускулами, кожа потемнела от загара. Гладиатор стоит уверенно, разглядывая противника спокойным взглядом.

Песнь сирен кружится над Ареной, оседая в кровавом песке. Вокруг Хозяина и гладиатора — только трупы и постанывающие от боли умирающие безумцы.

— Я ждал этого, — говорит Хозяин, натягивая шнур от ноутбука двумя руками. — Дети должны видеть, что их батя — герой.

Близнецы смотрят молча. Уже не улыбаются. Они похожи на манекены.

Песнь внезапно смолкает, и подвал в одно мгновение наполняется криками, стонами, воплями, хрипами. Хозяин и гладиатор бегут друг на друга. Я приподнимаюсь на лапах, чтобы лучше увидеть это удивительное зрелище.

Бой длится минуты три. Гладиатор выставляет перед собой копье, но Хозяин ловко обматывает его шнуром, ведет острие в сторону, оказывается возле гладиатора и бьет его лбом, целясь между глаз. Гладиатор уворачивается. Подсечка — и Хозяин падает в пыль, выворачивая копье из рук соперника. Гладиатор наваливается сверху, ударяет несколько раз Хозяина по нижней челюсти. Не разобрать, появилась ли кровь, или это чужая на лице у Хозяина. Но у него находятся силы ответить.

Хозяин уворачивается от очередного удара, обхватывает ноги гладиатора и валит его рядом. Заползает сверху, обхватывает своими большими грязными ладонями голову, приподнимает и с силой опускает в песок. Приподнимает — опускает. И так несколько раз. На песке появляются следы крови. Гладиатор каким-то чудом впивается скрюченными пальцами Хозяину в лицо, расцарапывает кожу, рвет щеки. Пальцы лезут в открытый рот, и Хозяин дробит их зубами, мотает головой, как взбесившийся пес.

Но гладиатор не умирает. Внезапно он вскидывает свободную руку и погружает два пальца Хозяину в глаз, вминая веко. Хозяин вопит так, что этот крик перекрывает все остальные в подвале. Близнецы одновременно вскакивают, но не бегут, а смотрят, смотрят, что же будет дальше.

Хозяин вдавливает голову гладиатора в песок и наваливается сверху всей своей массой. Гладиатор же погружает палец глубже в глазницу, пока наружу не начинает вытекать серо-кровавая жидкость.

Голова гладиатора лопается, как арбуз. В сторону разлетаются осколки черепа. Хозяин падает сверху, ломая пальцы, в какой-то нелепой позе, будто свернул сам себе шею. Лицо его повернуто ко мне, и я вижу приоткрытый рот и единственный глаз, нелепо белый среди кровавых капель, который таращится то ли на меня, то ли на сыновей.

Меня охватывает легкая паника. Хозяин мертв. Все вокруг мертвы. А я ведь надеялся, что у меня получится проявить сострадание к этим несчастным смертным. Разве они не заслуживают хотя бы раз?

Близнецы не двигаются. Я не двигаюсь. Сирены молчат. Постепенно — минут через двадцать или часа через четыре — затихают последние стоны и хрипы, и в подвале становится очень тихо.

Никогда еще Праздник не проходил столь торжественно. Кажется, микроскопические капли крови до сих пор висят в воздухе. Трансляция все еще идет.

Скульптура трескается от макушки, разламывается на куски, которые падают к ногам близнецов. Пыль смешивается с кровью и ошметками сети. Телксиона потягивается, разминает красивое обнаженное тело, потом берет меня на руки и гладит между ушами.

Ей не трудно меня держать. Будто плюшевую игрушку.

— Нам пора, — говорит Телксиона. Я вижу, что у нее потрескались губы, а между бровями набухли капли пота. — Пора приниматься за работу.

7

Я решил, что работа — это найти третью сестру сирен. Ведь что я умею? Только проводить людей сквозь промежутки. Но Телксиона думает иначе.

Она спускается к многочисленным трупам и оглядывает подвал.

Одна за другой гаснут камеры и экраны мониторов. Где-то в кольцах проводов искрится электричество, и лампы над головами мигают.

— Ведем всех к Лигейе, — говорит Телксиона. — Показывай куда.

И мы занимаемся долгим и изнурительным трудом: Телксиона берет случайный труп за руки и тащит в черноту. Я веду ее к провалу, выбирая кратчайший путь. Труп падает, чернота поглощает его. Не слышно звуков падения, но я знаю, что они достигли цели. Вернее, проворная и обворожительная Лигейя не даст им пропасть.

Трупов много. Телксиона не останавливается на передышку, вышагивает босыми ногами по чавкающему от крови полу, тащит одного за другим. Ее обнаженное красивое тело блестит от пота. Волосы взмокли. Мы ходим туда и обратно раз за разом. Монотонное жертвоприношение, не имеющее уже ничего общего с Праздником.

Близнецы все это время стоят наверху, у кресла и разбитой скульптуры. Наблюдают за нашей работой и молчат. Они похожи на призраков, таковыми и являются, и я не знаю, как долго они продержатся без Хозяина, который сформировал ради них эту реальность.

Я тоже вспотел. Мне хочется выпить воды, лечь и уснуть. Говорят, коты вообще не любят трудиться.

Но я иду за Телксионой, ведомый ростками ее мелодии, застрявшими в голове. Туда-обратно. Раз за разом.

Трупы заканчиваются незаметно. Телксиона подходит к мертвому Хозяину, ногой переворачивает его на спину. Хозяин раскидывает руки и смотрит мутным глазом в потолок. Я хочу, чтобы Телксиона не бросала его в провал. Хозяин — мой.

Кажется, Телксиона понимает мою безмолвную просьбу, берет за запястье труп гладиатора и утаскивает его. Обратно не возвращается.

Мы стоим на краю провала и чего-то ждем. Чернота стала плотнее, это заметно. Из провала несет смертью, гнилью, теплым ветром.

Мы ждем.

Я замечаю какое-то движение и вижу, как из черноты снизу появляется женщина. Она очень похожа на Телксиону, только старше и красивее. Мне не суждено оценивать красоту в привычном смысле этого слова, но я понимаю, что эти черты лица, изгибы тела, волосы, шея, губы… Любой мужчина сойдет с ума, увидев перед собой Лигейю. Она и была рождена для того, чтобы сводить с ума.

Лигейя, дикая сущность природы, неторопливо поднимается к нам, будто бы по воздуху, но на самом деле под ногами у нее выстилаются трупы. Гигантская колонна мертвецов поднимается из бездны, образуя то ли пирамиду, то ли лестницу. В черноте белеют мертвые лица, раскинутые руки и ноги, изогнутые спины.

— Я ждала, что ты спасешь меня, сестра, — говорит Лигейя. — Каким же долгим и трудным было мое пребывание на дне древней вечности. — Она смотрит на меня и улыбается. — Тебе тоже спасибо, милый. В твою честь по всей Элладе зажгут костры и заиграет музыка.

Я помню ее необузданный нрав, который чуть не поглотил нас с Хозяином. Мне до сих пор не по себе от густого мрака, в который я тогда провалился.

— Нам еще нужно найти Телксиопу, сестра, — говорит негромко Телксиона. — Проводник отведет нас прямо сейчас. Не будем терять время.

— О, я с радостью.

Лигейя идет к нам, и трупы под ее ногами ползут, переворачиваются в такт шагам. Она легко спрыгивает на бетонный пол. Треплет меня между ушами. У Лигейи ледяные пальцы, холод этот просачивается сквозь череп и уничтожает ростки мелодии. Я снова свободен и независим, каковым был много времени назад. Мне бы сбежать, воспользовавшись мгновением.

Но я хочу помочь. Я не могу отказаться, это было бы неправильно. И я веду их.

Промежутки длинны и бесконечны. Стены сначала бетонные, потом кирпичные, где-то висят обрывки обоев, есть оконные рамы, забитые досками. Под ногами то паркет, то бетон, то пыль, опилки и песок. Где-то пахнет мочой и в углах темнеют пятна, где-то валяются мешки с мусором, глиняные черепки. На одном из поворотов натыкаемся на мраморную голову скульптуры какого-то бога. Так их и забывали, обретая новую веру: сносили головы, закапывали, отправляли в никуда.

Я ориентируюсь не на точки пересечений, а на интуицию. Так лучше.

Затем стены расступаются, и мы оказываемся на песчаном берегу моря. Я был уже здесь в одном из видений.

Волны медленно накатывают одна на другую, оставляя серую пену, пузырящуюся в обрывках гниющих водорослей. Над головой — тучи от горизонта до горизонта. Берег уходит полумесяцем вдаль. Кое-где торчат редкие кусты, но нет деревьев, только каменные выступы и скалы вдалеке.

Этот мир, это место забвения и пустоты. Прохладный ветер пахнет солью. Я слышу тихую и слабую песню и первым иду по песку в сторону звуков. Прекрасные женщины идут за мной, ни о чем не говоря.

Мы огибаем несколько холмов, и вскоре я вижу женщину, Телксиопу. Она сидит на берегу, так, что набегающие волны касаются кончиков пальцев ног, и неотрывно смотрит вдаль. В море перед ней — несколько изувеченных, израненных кораблей. Их мачты торчат из воды, разодранные паруса трепещут на ветру. К небу задраны носы. На волнах качаются доски, бочки, весла и — трупы. Множество трупов. Песнь сирены дотянулась до каждого.

— Сестра! — кричат Лигейя и Телксиона одновременно.

Я растягиваюсь на песке, отдыхая и наблюдая за этим милым воссоединением. На все про все уходит несколько минут, после чего счастливые сестры обращаются ко мне.

— Проводишь нас в наш мир?

Каждый идет своим путем, и каждый находит ту дорогу, которую считает правильной.

Мы возвращаемся в темноту промежутков, сестры выбирают повороты и улочки, и вскоре я ощущаю тепло воздуха и холод камней. Мы оказываемся на высокой скале, под облачным небом, будто и не уходили из прошлого мира. Но место изменилось. Мир другой. Тысячи лет перемотались, как пленка на кассете с моим любимым фильмом.

Шумно бьется вода о скалы, вдалеке видны корабли — аргонавты, Одиссей или кто-то еще, о ком никогда не сложат историй.

Сирены гладят меня по очереди, преподносят дары и отпускают навсегда.

Мне даже немного жаль уходить от них. Это были интересное приключение и интересный опыт.

Но нужно возвращаться. Еще осталось несколько незавершенных дел.

В подвале близнецы. Они терпеливо ждут.

Всюду кровь, но она постепенно высыхает и впитывается. Провал больше не наполнен чернотой, это просто разлом в бетонных плитах, который легко можно засыпать песком.

При виде меня близнецы как будто оживают и следуют за мной по пятам. Я единственный их ориентир. Веду близнецов в промежутки. Распутываю историю до конца.

Мы выходим в подворотню, где сто миллионов лет назад Хозяин размазал меня по радиатору своей машины. Звуки большого города на мгновение оглушают. Сиренам бы тут не понравилось, потому что их никто бы не услышал в бесконечном грохоте строек, мчащихся автомобилей, автобусов и метро, в постоянном дребезжании рекламных щитов, гуле электричества, хлопании многочисленных окон и дверей, в гомоне голосов и топоте миллионов ног. Большие города — не про искусство.

Близнецы осматриваются, и я вижу в их взглядах облегчение и узнавание. Не знаю, вспомнят ли они об отце, попадут ли домой и вообще выживут ли до конца дня, но я свою часть сострадания выполнил. Хозяин был добр ко мне — и я добр к его отпрыскам.

Прощайте.

Ухожу в промежутки, вечный гуляка и проводник. Мелкий бог, забытый людьми. Впрочем, и не нужно, чтобы меня помнили.

Мне бы бродить вечно, как раньше, из одного мира в другой, от точки к точке, собирать жертвоприношения и дары, слушать музыку Вселенной и глазеть на попрошаек, застывших вдоль стен.

Но я хочу вернуться в подвал и доделать то, о чем мечтал с самого начала.

Ну вы же понимаете. Подсознание играет в игры как с людьми, так и с богами.

В подвале больше нет музыки. Где-то за запертыми дверьми зовут на помощь, до хрипоты, забытые маргиналы. Потрескивает электричество. Какие-то камеры до сих пор ведут трансляции. Кто-то наверняка терпеливо ждет.

Подхожу к мертвому Хозяину. Он лежит на спине, раскинув руки. Рот приоткрыт. Да-да. Приоткрыт.

Раздвигаю лапами его челюсти, разрываю щеки и медленно погружаюсь в нирвану собственной мечты, в еще один промежуток, где гулять бы и гулять, да места маловато. Мне всего-то хочется добраться туда, где темно и тихо. Полежать внутри, свернувшись клубком.

Боги иногда ведут себя нелогично.

А потом я пройду еще одну точку и окажусь там, куда стремился.

Если вы встретите меня, не удивляйтесь. Просто идите следом. Это не я выбираю ваш путь. Вы сами. Я всего лишь показываю дорогу.

Тут тепло и влажно. Тут хорошо. Промежуток пульсирует внутри мертвого тела.

Я вернусь. Но попозже. Вернусь. Но попозже.

Все включено

Интерлюдия

Группа дородных студенток бултыхалась в голубой воде, напоминая резвящихся тюленей. На третий день отпуска Иванов сидел у бассейна, медитируя над сборником сказок, и глотал кофе. От передозировки кофеином началась тахикардия. У Иванова дрожали руки. Он думал о Фое.

О том, как все закончилось накануне: точно так же, как позавчера. Поведав историю, Фоя сказала, что ему пора, и осталась на шезлонге в сгущающейся тьме.

Малейшие сомнения отпали, а мысли о суициде отодвинулись на задний план. Слушая истории Фои — и рассказывая Фое истории, — он переставал кашлять. Будто она заговаривала рак. Ничего не болело, он чувствовал себя совершенно здоровым, и этот эффект длился до самого утра.

Может, жениться на ней? Иванов усмехнулся, но улыбка увяла, как только он вспомнил ночной кошмар, вернее, серию кошмаров, и во рту появился привкус железа.

Сначала ему приснилось, будто он очутился в туннеле под трассой. Со сводов капала черная жижа, а на стенах вместо дельфинов гнездились морские чудовища, левиафаны, настолько отталкивающие, что у сновидца застучали от благоговейного страха зубы. И он был несказанно счастлив смене локации: морфеев монтаж перенес Иванова в столовую. Он шел вдоль прилавков, накладывая в тарелку салаты, и замер у емкости с пюре. В картофельной размазне, наполовину закопанный, лежал младенец. Его кожа была синюшного цвета, непропорционально крупная голова ворочалась, крошечный рот раззевался, издавая вибрирующую песнь цикад. Ручки и ножки ребеночка заканчивались толстыми щупальцами, усеянными присосками, они тянулись к Иванову. Щупальце поменьше извивалось в паху уродливого младенца. Вместо глаз у него были морские анемоны.

Иванов попытался разбудить себя и телепортировался в новый кошмар. Свысока он видел бушующее море и знал, что стоит на балконе «Талассы». Волны окатывали обломок скалы. На пористом камне, как девочка на шаре у Пикассо, балансировала фигура с четырьмя длинными руками. Иванов напряг зрение, и в этот миг за его спиной в глубине номера кто-то засопел.

Иванов проснулся.

И три часа спустя он чувствовал гадостный привкус кошмара.

Фоя, Фоя, Фоя… кто ты такая? Колдунья? Или на пляже «Талассы» я говорю сам с собой и слушаю ветер?

Иванов захлопнул книгу и рассеянным взором окинул холмы загорающей плоти. Брови поползли на лоб. В бассейне, в мелкой части, где глубина, судя по отметке, достигала пятидесяти сантиметров, сидел, прислонившись к синему бортику, человек с кожей черной и измятой, как мусорный пакет. Сидел в треугольнике тени, погрузившись по шею в воду, и, хотя у него не было глаз, смотрел прямо на Иванова.

Гость, просочившийся в реальность из ночного кошмара. Иванов вскочил со стула. Местечко в тени было пусто. Он принял за черную голову покачивающийся на воде мяч и блики, отраженные бортиком.

Рецепция предлагала билеты на островной транспорт. Иванов решил скоротать время и прошвырнуться. Спускаясь к остановке, он кашлял так сильно, что едва не сверзился со ступенек.

Автобус выплюнул его в послеполуденное пекло у грациозной православной церкви и памятника какому-то воинственному усачу. Он прошел сквозь средневековые ворота и очутился в старом городе.

Вокруг возвышались белые дома с голубой чешуей осыпающейся краски на деревянных жалюзи и утопленных в нишах дверях; сгнившие рамы и притолоки можно было крошить пальцами. На подоконниках стояли горшки с цветами и возлежали толстейшие коты, под выцветшими навесами сушилось белье. Балконы терялись в плюще и вьюнке. Окна были крошечными, попадались такие, в которые едва ли пролез бы мужской кулак или нос пожилой сплетницы, но и они имели занавески. Автобусы застревали в руслах тесных улиц, поверху перетянутых проводами, забитых амфорами. Худые грудастые гречанки сосали электронные сигареты и кричали на своих ленивых мужчин. Вдоль набережной выстроились, как на парад, рестораны в неуместном прованском стиле, благоухающие жареной рыбой и кальмарами в кляре. Сувенирные магазины предлагали средства от сглаза и фаллические открывашки, а супермаркеты — кондиционируемый рай изобилия. Нищету по мере сил вытеснили в закоулки, тайные проходы, подальше от массажных салонов, дорогих таверн, венецианской крепости и маяка. Заглядывая за покосившиеся заборы, за пекарни и спортплощадки, Иванов обнаруживал уголки, которые были то ли свалкой шифера и разобранных строительных лесов, то ли чьим-то задним двором, но, верно, и тем и другим: чумазые дети возились там с куклами и велосипедами, а взрослые ловили кайф, миксуя ракию, травку, жару и черт знает что еще.

Иванов постоянно отвлекался: на измаранные граффити железные двери с врезанными в створки вентиляторами, дверные молоточки в форме рук, причудливые пристройки. Он нашел общественный пляж, взял бутылку пива «Мифос» и сел на бетонный парапет. Он прилетел в Грецию, чтобы умереть, но после двух вечеров с Фоей казалось, что он, наоборот, умрет, если покинет Крит. Истории загадочной женщины стали наркотиком, зависимость развилась моментально. Пока рассказываешь и слушаешь, легкие очищены.

«Бред. — Внутренний голос говорил с интонациями бывшей жены. — Ты сам понимаешь, что мелешь?»

«Отвянь», — мысленно огрызнулся Иванов. Из воды выбрался мальчик лет шести в мокрой футболке с цифрой 10 и надписью «Месси». Он согнулся и заскреб пальцами по песку. Энергично, как собака.

Иванов отхлебнул из горлышка и поперхнулся пивом.

Мальчик вынул из песка что-то черное, величиной с мобильник. Иванову, ослепленному солнцем, померещилось, что это — большой жук с блестящим хитиновым покровом и поджатыми лапками. Стиснув в кулаке добычу, мальчик бросился обратно в море, нырнул… Иванов следил за волнами, затаив дыхание. Мальчик выплыл метрах в сорока, чтобы пропасть в цементной трубе под пирсом.

«А может, я и впрямь сумасшедший», — подумал Иванов.

Он понял, что это не так и важно. Главное — новая история. Часы отсчитали пять, он отправился на поиски остановки, но заблудился в городском лабиринте и промахнулся мимо туристического района. Не было ни ресторанов, ни магазинов, ни разглядывающих сувениры толп. Узкие улицы изгибались, заставленные низкими столами, на которых увядали комнатные растения. Помидоры черри росли у дверных проемов, заслоняя побегами керамические дощечки с номерами домов. Щербатые лестницы вели к рушащимся лоджиям. Тени проводов пересекали плитку. Здания были очень старыми, может быть, семнадцатый век, и в иной раз вызвали бы в Иванове интерес. Но сейчас он спешил, не награждая вниманием колонны, вмурованные в фасады, арки с изображениями осьминогов в замковых камнях и пороги, выложенные галькой. Он запыхался и рассердился. В зарешеченной выемке в стене наружный блок допотопного кондиционера загрохотал и затрясся, как одержимая бесом стиральная машинка. Иванов глянул в распахнутое окно дома, мимо которого шел. Скромная мебель ютилась в окутанных полумраком средневековых покоях. Мертвецы цвета сепии наблюдали с семейных фотографий. В дальней части помещения что-то угольно-черное стало подниматься со скрипнувшего кресла-качалки, выпрямляясь и похрустывая костями. Иванов закашлял в окно и побежал за угол. Он во всех красках представил, как там, в полутьме критской квартиры облизывает клыки голодный монстр, что-то сотканное из ракушек, голода, пыли и греческих баек.

Через минуту Иванов выбрался к православному храму и скверу, обсаженному иностранцами. Автобус с гармошкой собирал пассажиров. Иванов ткнул водителю билетик и вцепился в поручень, дрожа от нетерпения. Он подумал, что истории Фои приоткрыли некие дверцы — голубые на белом фоне дверцы между мирами — и тени потустороннего острова явили себя слушателю.

Автобус мчал вдоль изгородей и придорожных закусочных с местным фастфудом. За деревцами мелькнул остов недостроенного отеля. В зыбком мареве он напомнил Иванову рентгеновский снимок какого-то доисторического зверя. Под железобетонными ребрами прятались от жары овцы. Прижимали к каркасу здания головы, издали похожие на голые черепа, и беззвучно блеяли.

Или не овцы. Призраки. Или этот остров — призрак. Все равно.

Вонь тухлой рыбы показалась Иванову благовониями, когда он продирался сквозь заросли бурьяна от старой «Талассы» к заиленному пляжу. Ветер сразу унес неприятный запах. Фоя сидела на шезлонге — у Иванова отлегло от сердца, и он зачастил:

— Я боялся, что вы… ты… что я опоздал…

Пальцы на ногах Фои были длинными, как пальцы рук у младенца, и сгибались птичьими когтями, нетерпеливо царапая песок. Иванов задержал на них взгляд, закашлял и сел возле Фои. В груди полыхало.

— Как прошел твой день? — спросила женщина, мягко улыбаясь. Десятки браслетов пощелкивали на ее запястьях, с них свисали бирки с ценниками.

— Мой день… день… — Он схватил себя за ворот. — Потом! Мне надо рассказать историю… сейчас… слушай…

И он рассказал то, что сочинил по дороге сюда: бесхитростную страшилку о мальчике, утонувшем в Критском море. Его тело так и не нашли, убитые горем родители вернулись домой, Греция стала для них адом. Они не знали, что морские боги вдохнули в труп мальчика вторую жизнь, жизнь, которая показалась бы ужасающей смертным. Теперь его дом — пронзающая пирс труба, которую малыш покидает, чтобы плавать и охотиться на больших жуков. Взрослые не видят его — только дети и умирающие от рака способны разглядеть резвящегося у береговой линии малыша; ровесники принимают его за обыкновенного ребенка, пока утопленник не подходит к ним близко, пока не открывает рот, набитый песком и панцирями жуков, пока не впивается в живых сморщенными, как высохшие оливки, глазами. Если он позовет детей играть, они пойдут за ним в трубу — не смогут не пойти, — и очередные сломленные горем родители сядут в самолет в аэропорту Казандзакиса и будут рыдать, глядя на пустое кресло.

Иванов договорил и замлел, наслаждаясь тем, как легкие перекачивают воздух.

— Это может длиться постоянно? — спросил он.

— Что именно? — Фоя поигрывала бусами, ее верхняя губа дрожала, задираясь и обнажая зубы, похожие на осколки ракушек. Впрочем, Иванов не был уверен, на что конкретно похожи зубы собеседницы: лицо Фои пряталось в тени. Под ее шезлонгом что-то нетерпеливо стучало.

— Отсутствие кашля, — выдохнул Иванов.

— Я не врач, — ответила Фоя жестко. — Я лишь путешествую, слушаю и рассказываю истории.

— Расскажи. — Иванов потянулся к ней. Зашипели волны. Шезлонги клацали друг о друга, как железные челюсти. Фою оросило брызгами, но она не моргнула. Пока она рассказывала, водяная блоха ползала по ее зрачку.

Максим Кабир

Владимир Чубуков

Гадаринские свиньи

I

Был Петр Нилыч Зорницын крут нравом, упрям и настойчив, при этом натура легкая на подъем, он быстро воспламенялся от какой-нибудь мыслишки, что занозой застрянет в уме. Удачливый и оборотистый купец, он порой совершал рисковые поступки, впутывался в опасные предприятия, однако всегда выходил сухим из воды, удача и спасительное чувство меры сопутствовали ему в самых сомнительных и скользких положениях.

Зорницыны издавна числились московскими купцами, чуть ли не со времен Петра Великого, но во второй половине девятнадцатого столетия в их роду случился раскол: младший брат Петра Нилыча, Никита Нилыч, решительно не пожелал заниматься коммерцией, но поступил в Императорскую Медико-хирургическую академию в Петербурге и стал доктором медицины, специалистом по душевным и нервным болезням. Отец, Нил Нилыч, поначалу едва не проклял отпрыска, потом все же примирился с ним, сменил гнев на милость, но так — как бы сквозь зубы. Зато у Петра Нилыча решение младшего брата вызвало глубокое уважение и сильнейшее впечатление произвело на него.

Петр Нилыч вел дела на южной окраине империи, в Тихорецке, в Екатеринодаре, в Новороссийске, но часто наведывался в Петербург — и по торговым делам, и чтобы повидаться с братом, который приоткрывал для него завесу таинственного мира медицинской науки, развившейся так, что она уж перешла от врачевания тела к самой душе, этой неуловимой потусторонней материи. Психиатрия в то время была еще довольно молодым направлением, имелось в ней множество нехоженых троп, и брезжили над ними перспективы ошеломительных открытий.

Брат демонстрировал Петру Нилычу методику гипноза, которая казалась ему подлинным чудом, однако, как объяснял Никита, не было никакого чуда, все совершалось на строго научных основаниях. Никита знакомил Петра с различными случаями душевных заболеваний у своих пациентов, и Петру Нилычу казалось иногда, что, окунаясь в мир психиатрии, он заглядывает в самый ад, который начинается не после смерти, а уже здесь, в земной жизни, прямо за углом привычного обыденного существования, которое гораздо ближе к мрачной потусторонней бездне, чем можно подумать.

Искренних друзей у Петра Нилыча, кроме брата, пожалуй, и не было, разве что один скромный попик, протоиерей Александр Черченко, служивший в станице Челбасовской, к северу от Екатеринодара, в той станице у Петра Нилыча были дом и склады.

Отец Александр, скромный, низенький и щупленький, казался полной противоположностью дородному и властному купцу. Даже бороды у них взаимно отрицали друг друга: окладистая, густая, с самодовольными усами над нею — у Петра Нилыча и жидкая мочалочка — у отца Александра. Может, тем и снискал священник расположение купца, что столь разительно с ним контрастировал? Или потому они сошлись, что оба были вдовцы? Как бы там ни было, эта парочка часто вела долгие задушевные беседы за чаем да наливками, которыми, надо заметить, не злоупотребляли. Оба если пили хмельное, то в меру — не чтобы забыться, а чтобы усилить взаимную душевность в дружеских посиделках.

Отец Александр имел кое-какие вольнодумные соображения, в которых признавался лишь Петру Нилычу. К примеру, он полагал, что ангелы, демоны и души людские — материальны, только материя их тонка, вроде легкого газа. Допускал и возможность переселения душ из тела в тело, особенно из животного в человека, чем, кстати, объяснял зверский нрав у многих особей человеческих. Злые звериные души, говорил он, входят в утробы грешных женщин, облекаются плотью людской, рождаются в человеческом виде, а после смерти, выйдя из тел, проваливаются в ад; вообще, звери, умирая, в ад не отправляются, объяснял он, однако самые свирепые из них получают право на ад после человеческого воплощения, ибо тем и отличается от зверя человек, что ему доступен ад, который для зверей закрыт. И другие странные, на грани ереси, а то и прямо еретические мыслишки высказывал, прихлебывая ароматный чаек.

Он-то и надоумил Петра Нилыча совершить путешествие во Святую Землю, в Палестину, где сам побывал однажды, прочитав книгу Андрея Николаевича Муравьева «Путешествие ко святым местам в 1830 году» и загоревшись идеей паломничества после смерти любезной своей супруги Софьи: думал таким образом развеять глубокую тоску, что грызла его овдовевшую душу.

Петр Нилыч, наслушавшись рассказов отца Александра о Святой Земле, тоже загорелся жаждой странствий и в тысяча восемьсот восемьдесят первом году сорвался с места и отправился в путь, прихватив с собой отца Александра в качестве компаньона.

Когда Петр Нилыч ездил в Ставрополь ходатайствовать у правящего архиерея о продолжительном отпуске для отца Александра, то главной причиной, почему хочет взять его с собой, указал собственное благочестие: дескать, ни на единый день не желал оставаться без иерея Божия, без его молитв и благословений, а если в пути придется Богу душу отдать, то чтоб было кому напутствовать умирающего исповедью и святым причастием. Высказывая все это в лицо епископу Герману, Петр Нилыч смотрел на архипастыря с бесстыжей искренностью и даже сам верил в тот момент своим словам, дивясь на собственную чуть ли не праведность. А где-то в затылочной части головы ползали две червивые мыслишки: одна — «эк и ловко я морочу!», другая же — «а вдруг… и впрямь помирать придется?»

Отправились они в путешествие через Одессу, откуда на Святую Землю отбывали почти все русские паломники. Из Одессы паломников доставляли пароходами — через Черное, Эгейское и Средиземное моря — в Яффу. Можно было воспользоваться услугами Императорского православного палестинского общества или же услугами частной компании — Русского общества пароходства и торговли. В Одессе было еще то удобство, что на подворьях русских афонских монастырей паломники выправляли себе через монахов-паспортистов заграничные паспорта, необходимые в путешествии.

Одиннадцать долгих месяцев пропадали друзья в Палестине. Затем вернулись в родные края.

Возвращались через порт Новороссийск, на торговом судне, пришедшем из Константинополя. И вернулись не налегке, как отбывали, а с тремя возами деревянных ящиков, которые Петр Нилыч выгрузил в один из своих складов в станице Челбасовской и оставил там под замком, в секрете.

На вопросы любопытных, что же такое привезли они из своего паломничества, Петр Нилыч коротко ответил: «Реликвии». На дальнейшие расспросы отмалчивался, обмолвился лишь о том, что говорить про свой груз пока не будет, рано еще; все привезенное должен сперва осмотреть профессор, который будет выписан из столицы.

Отец Александр тоже хранил молчание. Обычно говорливый, он стал слишком уж немногословен. Даже в своих церковных проповедях, против обыкновения, сделался сух и краток. За Петром Нилычем тоже стали замечать чрезмерное молчание, и строгий взгляд его потяжелел и часто бывал неподвижен. Какая-то едва уловимая печать лежала на всем облике обоих паломников, роднила их друг с другом и отделяла от всех прочих. Словно бы легкая туманная дымка стояла у них перед лицами, сопровождая их повсюду, чуть размывая черты, сбивая резкость восприятия, отдаляя от других лиц.

Вскоре появился и обещанный профессор — Иосиф Михайлович Тригубский, — крючконосый, бородка эспаньолкой, взгляд из-под строгих бровей как пирамидальный бур для горных пород, так и сверлит сквозь пенсне. С тремя помощниками он затворялся на складе и тихо делал там свое дело. Через неделю к нему прибыло еще пятеро помощников, а позже и еще новые появлялись, то по одному, то по двое-трое.

Работники Петра Нилыча, разгружавшие возы, не знали о содержимом ящиков ничего, первым вскрывал их профессор с помощниками, работники же после разгрузки в склад не допускались.

Самый любознательный из них, Стенька Голобок, сумел-таки подсмотреть за профессором и увидел, чем тот занимается в складских стенах. После этого он ходил потрясенный, с таким выражением на лице, словно глазами обменялся с мертвецом. Петр Нилыч заметил этот дикий Стенькин взгляд, смекнул, в чем дело, и пригрозил Стеньке, что наделает ремней из его шкуры, если тот раньше срока разболтает про увиденное на складе.

— Когда надо будет, сам все скажу и покажу людям. А ты вперед меня не лезь, не то сильно пожалеешь. Понял? — грозно произнес Петр Нилыч, показывая струхнувшему Стеньке дюжий кулачище.

Прошло долгих два года, и время наконец настало.

Но не сам Петр Нилыч объявил народу о том, что за реликвии он привез, а поручил это отцу Александру, который рассказал обо всем в церкви на проповеди, в день воскресный.

Выйдя по окончании Литургии с крестом на амвон, священник заговорил:

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! Вы сегодня слышали, как читалось в храме евангельское слово от Луки, повествующее об исцелении гадаринского бесноватого. Но, думаю, вы, как обычно, мало что поняли, поэтому прочту вам это место из Евангелия не по-церковнославянски, а в русском переводе, который выпущен по благословению Святейшего правительствующего синода. Вот послушайте. — Священник открыл книгу на заложенной странице и начал читать: — «И приплыли в страну Гадаринскую, лежащую против Галилеи». — Оторвался от страницы и пояснил: — Плыли они по озеру. Его называли и Генисаретским, и Тивериадским озером, и Галилейским морем. Оно такое овальное по форме, верст тридцать в длину, и вода в нем синяя-синяя. Река Иордан в это озеро впадает на одном конце, а на другом конце из него выходит. На одном берегу озера Галилея, а на другом — страна Гадаринская, область города Гадара. Там же был и город Гергеса, недалеко от которого высилась на берегу озера гора с обрывом. Поэтому евангелист Матфей называет эту местность страной Гергесинской, а не Гадаринской, как евангелисты Лука и Марк. То и другое название одинаково справедливо. В те места и приплыл в лодке Господь наш Иисус Христос со своими учениками. Читаю дальше. «Когда же Он вышел на берег, встретил Его один человек из города, одержимый бесами». Евангелист Матфей, рассказывая эту же историю, говорит, что не один был бесноватый, а два бесноватых, оба весьма свирепые. Почему такая разница в рассказах? Потому что один из тех бесноватых был особенно страшен и лют, а другой ходил за ним повсюду, как собака на привязи, подражал ему и во всем подчинялся. Поэтому можно было говорить только об одном, самом главном из них, а другого молча подразумевать, или говорить более конкретно про двоих. В Священном Писании часто опускаются некоторые детали для краткости, и не все люди, о которых повествуется, исчисляются. Так, например, евангелист Матфей, рассказывая о том, как Господь Иисус Христос накормил толпу народа хлебами и рыбой, говорит: «Евших было около пяти тысяч человек, кроме женщин и детей». Женщины и дети не исчисляются, хотя если их посчитать, то оказалось бы не пять тысяч человек, а десять или пятнадцать тысяч. Но Матфей решил их не считать. Так и здесь. Один евангелист говорит про двух бесноватых, а два других — про одного, наиболее страшного и главного из двоих, второго же просто не считают. Итак, Христа встречает «один человек из города, одержимый бесами с давнего времени, и в одежду не одевавшийся, и живший не в доме, а в гробах». То есть что значит — живший во гробах? Они там хоронили покойников в пещерах, высеченных в известняке. Порода не твердая, так что можно было делать ходы, ниши в стенах прокапывать и там хоронить. В этих пещерах бесноватый как раз и обитал. Сейчас там, кстати, люди живут, в тех пещерах. Представляете? Раньше там хоронили мертвецов, а теперь живые поселились в том самом пещерном могильнике, где прежде только бесноватому пришло в голову обитать, потому что бесы ему такую мысль нашептали. Теперь же там семьями живут. Нынешние люди не чета прежним. Измельчали душой! Прежние люди посчитали бы ниже своего достоинства селиться в пещерных могильниках, для них такое немыслимо было. Но времена меняются. Не удивлюсь, если в будущем, лет через сто, на месте всех кладбищ доходные дома вырастут, а мертвецам места не останется, их просто будут сжигать, а прах высыпать на свалку. Так вот, продолжим. Встретился, значит, Христу бесноватый, живший во гробах. Читаю далее: «Он, увидев Иисуса, вскричал, пал пред Ним и громким голосом сказал: что Тебе до меня, Иисус, Сын Бога Всевышнего? Умоляю Тебя, не мучь меня. Ибо Иисус повелел нечистому духу выйти из сего человека, потому что он долгое время мучил его, так что его связывали цепями и узами, сберегая его, но он разрывал узы и был гоним бесом в пустыни. Иисус спросил его: как тебе имя? Он сказал: легион, — потому что много бесов вошло в него. И они просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в бездну. Тут же на горе паслось большое стадо свиней, и бесы просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, выйдя из человека, вошли в свиней, и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло». Евангелист Марк, рассказывая ту же историю, говорит, что свиней в том стаде было около двух тысяч. Кстати, откуда там вообще взялись свиньи, да еще в таком количестве, если свинина была запрещена в пищу по закону Моисееву? Дело в том, что в той местности греки строили города, десяток городов возвели, они называются Десятиградие, по-гречески — Декаполис, это были города, выстроенные по греческому образцу, и жили там греки вместе с евреями, но греков было больше. Евреи, которые сами свинину не ели, продавали ее грекам, для того и свиней разводили. Заметим вот что. Христос велит бесу выйти из человека, и бес на это говорит: «Не мучай меня». Евангелист Матфей, рассказывая ту же историю, прибавляет еще одну фразу, которую бесы произнесли устами того бесноватого: «Что Тебе до нас, Иисус, Сын Божий? Пришел Ты сюда прежде времени мучить нас». Что значит «прежде времени»? Все бесы приговорены к мучениям в вечном огне геенны, но геенна откроется после второго пришествия Христа и Страшного Суда, на котором Господь объявит бесам приговор и отошлет их в вечное мучение. Вот они и говорят Ему, зачем Он пришел мучить их раньше назначенного времени. Но разве ж Он их мучил? Что Он с ними делал такого, что бесам стало страшно и больно? Сказано, что Он повелел им выйти из человека. Но мы знаем из Евангелия, что, когда Христос повелевал людям исцеляться, из Него вместе с повелением исходила сила. «Сила Господня являлась в исцелении», — говорит евангелист Лука. И сам Христос говорит о Себе: «Я перстом Божиим изгоняю бесов». Перст Божий — это луч силы Божией. Как у нас с вами есть две руки, по пять пальцев на каждой, так и у Бога есть сила милующая, это как бы одна Его рука, правая, и сила наказующая, как бы левая рука. Обе эти силы Божьи разделяются на отдельные лучи, как у нас руки разделяются на пальцы. У Бога, конечно, не пять лучей каждой силы, а побольше. Один луч — это как бы один перст Божий. Касается Господь таким лучом разума людского — и просвещает его, внушает светлые и святые помыслы, а мрачные и греховные прогоняет. Касается сердца — и смягчается оно, и уходят из него злоба и жестокость, гнев и зависть, жадность, и похоть нечистая, и прочие греховные чувствия. А ежели бес гнездится в человеке, то луч силы Божьей, коснувшись, изгоняет его прочь. Поэтому когда повелевает Христос бесам выйти вон из души и тела человеческого, то слова подкрепляются действием силы Божьей, которая лучом своим касается бесов и гонит их. Вот это самое — изгнание из человека — для бесов-то и есть мучение. Оторви попробуй развратника от блудницы, прогони вон из блудилища — что он почувствует? Мучение! Потому что не дали ему похоть свою насытить. И бес, когда входит в человека, делает это с похотью, с великой похотью, мучает несчастную душу его, и тело мучает, а сам при этом тает и млеет, как всякий развратник от скверного гадостного наслаждения. Но проникает в бесноватую душу луч силы Божьей, ослепляет и обжигает беса, гонит прочь, и это для демона мучение, подобное тому, какое явится в конце времен, когда откроются врата геенны. Ведь там, в геенне, бесы не смогут уже мучить людей, и одно только это будет им страшной пыткой, не говоря уж о прочих причинах мучений, коих у каждого грешника достаточно. Заметьте еще, что бесы, изгнанные из человека, просят Господа, дабы не повелел им идти в бездну. Что это значит, о чем это они? Апостол Петр во втором своем послании говорит, что согрешивших ангелов Бог связал узами адского мрака и в этих узах соблюдает их до судного дня. Это означает, что главнейших бесов вместе с сатаной Господь заключил в адской бездне, а бесам помельче дана свобода действовать среди людей, но и они боятся, как бы не отослали их в бездну ада, которая даже бесам страшна. Для нас, людей, это вот что значит. Пока мы с вами живем здесь, то сталкиваемся с самими мелкими бесами, которым дал Господь право искушать нас, чтобы наталкивать на грехи и подчинять нас бесовской власти. Чем больше грешим, тем больше подчиняемся. И до того доходит, что некоторые прямо одержимы становятся и начинают бесноваться. И это все мелкие бесы делают. А как умрем во грехах нераскаянных, так отправимся в ад и там познакомимся с самими страшными бесами, сидящими безвылазно в аду, которым Бог даровал право мучить нас после смерти. Вот что такое жизнь наша! Хождение по бесам — по бесам и под бесами, от бесов мелких к бесам великим, страшным и чудовищным. Ходим мы всю жизнь свою среди бесов, которые невидимо кишат вокруг нас и над нами, ходим над адской пропастью, а как срок земного хождения нашего кончается, то отверзается пропасть, и летит душа, кувыркаясь, в адскую бездну, которая и самих бесов, над землей обитающих, пугает. Вот они, устрашенные возможностью отправиться в бездну, и начали умолять Христа позволить им войти в свиней. Заметьте, не взяли и просто так вошли, а просили дозволения. Это значит, что и в человека бес входит не раньше, чем Господь позволит. Как бы ни хотел он войти, но ежели не позволяет Бог, то войти не может. А Бог не позволяет бесам входить только в тех, кто живет по-божески, все же прочие открыты для бесов, как двери без замков. Итак, дозволил Господь бесам войти в гадаринских свиней, и огромное свиное стадо возбесновалось и бросилось с обрыва в озеро. Бесов в том бесноватом сидело так много, целый легион, что хватило на все стадо. Не удивляйтесь этому, душа человека — она ведь сама как бездна, в нее многое способно поместиться, а бесы — существа утонченные, могут так истончиться, что в любую щелочку пролезут и в малый объем набьются великим числом.

Отец Александр замолк и обвел прихожан строгим, мрачным взглядом, который по возвращении из паломничества стал у него особенно тяжел. Когда первый раз отправился он в паломничество после смерти супруги своей, то отбыл мрачным, а вернулся просветлевшим. В этот же раз вышло обратное: отбыл с огоньком радостного предвкушения в глазах, но вернулся сумрачным; если и был свет в его глазах, то какой-то лунный.

— Вы все знаете, — продолжил он, — что мы с почтенным Петром Нилычем привезли кое-что из Святой Земли. Но содержалось все до сих пор в секрете. Пора теперь сказать вам и показать, ибо все готово. Вот я и говорю, по поручению Петра Нилыча. Сподобились мы с ним отыскать такое, чего ни один паломник доселе не встречал во Святой Земле. Ну, может, кто и встречал, но, по крайней мере, никто об этом не рассказывал. Отыскали мы, сторговались, и Петр Нилыч это купил, так что стало оно достоянием нашего Отечества. Купил же он вот что — кости тех самых гадаринских свиней, в которых бесы вошли, после чего свиньи бросились с обрыва в озеро. Те кости имеют свойство — бесов к себе притягивать неодолимо. Поэтому, если подвести к костям бесноватого, бесы тотчас выходят из него, к тем костям бросаются и липнут к ним, не в силах отлепиться. Сегодня Петр Нилыч откроет для всех желающих двери своего склада, где хранятся кости, чтобы каждый мог воочию увидеть. Ибо все уже готово.

Что значило выражение «все уже готово», никто не понял, но все страшно взволновались от услышанного. Говор волною пробежал по храму. Сказанное священником и озадачило, и ошеломило, и возбудило жгучее любопытство. Все крутили головами, чтобы увидеть Петра Нилыча, стоявшего тут же, в храме, стоявшего прямо, словно колонна, на которую опирается тяжелый свод.

Когда он выходил из храма, перед ним почтительно расступались, и он шествовал свободно, будто источал невыносимый жар, от коего толпа близ него испарялась, как сырость, что обращается в пар от раскаленного металла.

День был ноябрьский, но не холодный, не промозглый — сухой, прошитый легкой прохладцей, будто тонкою нитью. Природа, казалось, затаилась и затихла, задержала дыхание, и даже слабый ветерок не веял над землей, и гибкая ветвь не качалась. Серая облачная дымка застилала небо, скрывая солнце, и чудилось, будто весь мир заточили под серый свод, отделив его от ангелов и Бога, надзирающих свыше за делами земными.

Склад, куда два года назад сгрузили «реликвии», был с того дня открыт для всех желающих, и кости выставлены на всеобщее обозрение.

И тут народ, пришедший полюбопытствовать, удивился дважды.

Удивило то, в каком виде пребывали кости. Не лежали они грудами на полу, как предполагали любопытные, но стояли, собранные в цельные скелеты, скрепленные клеем, винтами, проволокой и металлическими штырями, как в каком-нибудь научном музее. И было тех скелетов такое множество, что становилось жутко обозревать ряды белых костяных чудовищ, словно вышедших из загробного мира.

Столичный профессор со своими помощниками потрудился на славу, конструируя те скелеты.

Но не только свиные скелеты удивили любопытную толпу. Было и еще кое-что необыкновенное. Прислужником, отворявшим двери склада, оказался Митяй, местный блажной, которого все станичники хорошо знали. Было ему от роду двадцать четыре года, разум его однажды дорос до степени однолетнего дитяти, да так и застыл на той черте. Говорить Митяй почти не умел, все больше по-звериному и по-птичьему кричал, щебетал да квакал. Зато понимал гораздо более, чем способен сказать. Нрав имел легкий, дурашливый и, как выразился отец Александр, «созерцательный». Однажды он ласково сказал Митяю: «Ты у нас настоящий созерцатель», — и блажной с тех пор, встречая священника, закрывал ладонями глаза и радостно выкрикивал: «Сорцаль! Сорцаль!»

Митяй часто пускался в странствия и пропадал куда-то из станицы, так что местные, бывало, по неделе, а то и по две не видели его, а потом вновь появлялся как ни в чем не бывало. Подобным образом пропал он и перед обнародованием свиных костей, так что дней пять с ним никто не сталкивался. И вдруг все увидели его у Петра Нилыча в работниках, да еще каким увидели!

Был Митяй уже не блажной, не убогий, но пришел в полный разум, взгляд наполнился мыслью, выражение возросшего ума ясно обозначилось в нем.

Как выяснилось, Митяй был первым, на ком Петр Нилыч с отцом Александром испытали силу гадаринских костей. Священник давно уже настаивал на проверке, но Петр Нилыч все медлил, все тянул: то ли боялся, то ли намеренно хотел продлить тревожную сладость ожидания. Наконец он поручил двум особо доверенным работникам найти и привести Митяя, которого затем завели на склад.

Митяй, увидав скелеты, застыл на месте и стоял неподвижно в такой нелепой позе, в какой и полминуты человеку не простоять за неудобством положения. Затем его словно прошибло электричеством, он вздрогнул, дернулся всем телом, пал на четвереньки и пополз, хрюкая, будто заправская свинья. Постепенно хрюканье у него перешло в смех, поначалу дикий и безумный, будто чайка хохочет с высоты, а затем в смех человеческий и осмысленный. Митяй упал на пол и валялся, перекатываясь с боку на бок от смеха, затем разрыдался, но не горько, а радостно, как порой рыдают от сильнейшего потрясения во время счастья, прихлынувшего к сердцу.

Дивились люди, глядя в проясневшее лицо Митяя. Дивились, рассматривая зловещие конструкции из костей.

Кроме местных, были там и приехавшие в Челбасовскую сотрудники газет — «Кубанские областные новости», «Кубань», «Донская пчела» и «Ставропольские губернские новости», — всех пригласил Петр Нилыч.

Был в числе приезжих гостей и младший брат Петра Нилыча, Никита, впервые посетивший Кубань и братнее гнездо. Такой же высокий, как и Петр, даже выше на полвершка, Никита был менее мясист и щекаст, из него, по выражению Петра, «кость так и перла», он казался языческим идолом, вытесанный топором из старого и прочного древесного ствола. Своим костюмом, пошитым в Париже, Никита Нилыч более походил на европейца, нежели брат, но над тем костюмом нависала такая дикая и обширная бородища, какой позавидовал бы и самый дремучий старовер. Борода Петра Нилыча рядом с той бородищей казалась недоразвитой бороденкой.

Никита Нилыч привез с собой из Петербурга женщину, свою душевнобольную пациентку, на которой собирался испытать эти чудесные кости, о которых ему с таким воодушевлением рассказывал брат. Болящую еще с вечера поместили в доме, заперли в отдельной комнатке, чтоб не сбежала. Петр Нилыч, уверенный в целебной силе костей, решил провести испытание публично, на глазах у газетных людей, и хорошо, если Никита расскажет им перед испытанием подробности про свою больную. Тот согласился, но при этом скептически покачал бородищей, сказав: «Ох, смотри, Петя! Пусть будет по-твоему, но, если что, я умываю руки, мое дело стороннее. Рискуешь ты сильно. Как бы конфуз не вышел с твоей затеей».

Петр Нилыч рассказал газетным людям про то, как увидел силу оных костей на Святой Земле, в Ум-Кейс, где кости хранились в одной из кладбищенских пещер, вырытых в известняке. Увидел он исцеление бесноватого и загорелся мыслью во что бы то ни стало привезти эти кости в Россию, заплатив за них, если потребуется, высокую цену. Поскольку церковной святыней те кости не числились, то сделка прошла без вмешательства духовных чинов; ни католические, ни православные русские и греческие монахи свой нос в его дела не сунули и вывозу костей не воспрепятствовали. А те, кто продавал ему кости, были настолько жадны, что, продав сперва половину всех костей, потом сами догнали Петра Нилыча, чтобы забрал и оставшиеся. Затем Петр Нилыч рассказал, как исцелился Митяй, всем тут известный дурачок. Представил газетным людям самого Митяя, те с ним поговорили и убедились, что парень вполне обыкновенный, с развитым по возрасту умом.

— Конечно, у вас недоверие ко мне, — говорил Петр Нилыч, — вы ж не знали Митяя, каким он был всегда, и не видели, как он исцелялся, а верить на слово, без доказательств и надежных свидетельств, разумному человеку не прилично. Поэтому мы сейчас и устроим проверку, чтоб вы сами смогли убедиться во всем. Я специально вызвал из Петербурга родного брата моего, Никиту Нилыча Зорницына, доктора медицины. Он тоже, как и вы, еще не доверяет мне и тоже хочет убедиться во всем на опыте.

Никита Нилыч сказал, что заведует кафедрой душевных и нервных болезней в Императорской военно-хирургической академии, называвшейся до недавних пор медико-хирургической, и ему, конечно, любопытно, каким это образом кости исцеляют душевные болезни.

— Есть такое мнение, — говорил он, — что душевная болезнь — это одно, а беснование, одержимость злыми духами — нечто другое. Некое духовное лицо, которое занимается чтением заклинательных молитв над бесноватыми, говорило мне вот что. Этот почтенный иеромонах устраивает болящим проверку, перед тем как молиться над ними по Требнику. Беседуя с больным, он наливает в стакан воды и дает ему выпить, но не говорит при этом, что вода не простая, а святая, великая агиасма, освященная на праздник Крещения Господня. Эту святую воду он подсовывает больному под видом простой воды. И смотрит на реакцию. Если больной воду спокойно выпьет, то иеромонах заключает из этого, что тот не бесноватый, а просто душевнобольной, и посылает его к врачам. Но если больной шарахнется от той воды, как черт от ладана, и не станет ее пить, то это для иеромонаха знак, что медицина тут не поможет, потому что в человеке сидит бес, да еще, возможно, не один. Иеромонах тот, между прочим, сам с медицинским образованием, выпускник той же академии, что и я, поэтому я к его мнению прислушиваюсь. И вот появилась у меня пациентка, излечить которую мне никак не удавалось. Провел я над ней эксперимент, дал ей дважды выпить воды, только один раз простой воды налил, и она спокойно выпила ее, а затем святой крещенской, и тут она заартачилась, отшатнулась от стакана, даже с некоторым испугом и с омерзением. При этом я и намека не сделал, что вода святая, она и знать не знала о том. Однако почуяла святость воды! Как? Это вопрос, на который медицина ответа дать не может, потому что нет в науке таких категорий, как «святое» и «не святое». Вот я и привез ее сюда. Самому любопытно посмотреть, что будет. Медицинская наука в моем лице заняла выжидательную позицию. Посмотрим, помогут ли эти расхваленные кости?

Работники Петра Нилыча вывели из дома, поддерживая с двух сторон, женщину лет сорока. Она что-то беззвучно бормотала, губы ее шевелились, выпученные круглые глаза с тревогой зыркали по сторонам, зрачки были чрезмерно расширены, желтые зубы виднелись в приоткрытом рту.

Больную завели на склад, и та, увидев скелеты, начала вырываться.

Как ни удерживали ее работники, но она сумела-таки выкрутиться из крепкой мужской хватки, но не бросилась прочь, а, наоборот, подскочила к ближайшему скелету и пала пред ним на колени. По телу пробежали судороги, она выгнулась и завалилась на спину. Так и лежала, ногами к скелету, извиваясь всем телом, будто ее насаживали на шарнир. Было в ее движениях что-то до непристойности сладострастное. Она жадно хватала воздух ртом, словно впиваясь в него зубами и отгрызая куски.

И вдруг кто-то из наблюдавших за ней воскликнул:

— Живот! Смотрите! На живот!

Тут все и увидели, что ее живот увеличился и продолжает расти. Его словно накачивали воздухом.

А дальше произошло нечто вовсе безобразное. Женщина, продолжая извиваться, задрала платье к самому поясу, ловко стянула с себя исподнее и, расставив голые ноги, принялась изображать роды.

Все окаменели вокруг нее. Один только Никита Нилыч стоял спокойный, невозмутимый, скрестив руки на груди. Внимательно наблюдал он за своей пациенткой, будто рассматривал диковинного зверька.

Больная тужилась вполне достоверно. Казалось, она и впрямь беременна и вот-вот родит. Когда же совершились наконец фальшивые роды, ее вздувшийся живот мгновенно опал, и всем почудилось одно и то же: меж ног у нее словно бы вышло что-то едва видимое, как бы задрожало марево в горячем воздухе, протянулись струи сигаретного дыма, мелкий сор закружился на ветру.

Ноги у больной распрямились, она расслабилась в изнеможении, закрыла глаза, дыхание стало ровным.

Потом, разлепивши веки, она спросила слабым голосом:

— Что было со мной?

Никита Нилыч подбежал к ней, начал щупать пульс, оттягивать веки и заглядывать в глаза, задавал вопросы о самочувствии. Она кратко и тихо отвечала ему.

— Послушайте, господа, это же феноменально! — взволнованно воскликнул Никита Нилыч, поднимаясь над женщиной и возбужденным взглядом обводя присутствующих. — Она пришла в себя, она… она вменяема!

Отец Александр перекрестился, пробормотав молитву себе в усы.

II

Известие об исцелении душевнобольной у гадаринских костей облетело юг России и Кавказский край. В станицу Челбасовскую, к Петру Нилычу, потянулся народ. Множество праздных и любопытных тоже совало нос, однако и по делу приезжали: кто-то привозил больных на исцеление, кто-то предлагал деньги за свиные кости, желая увезти с собой хоть немного тех чудодейственных реликвий. Петр Нилыч никому не отказывал. Больных беспрепятственно допускал в склад, а с покупателями торговался о цене, стараясь продать кости подороже.

Бесноватые исцелялись у костей без всяких молитв и церковных чинопоследований. Не надо было открывать Требник и служить молебен, достаточно было просто подвести больного к свиному скелету, как бесы тут же оставляли его.

То самое, что кости не требовали обязательной веры и православной обрядности, привлекло к ним раскольников, сектантов и иноверцев, которые гнушались православными святынями и никогда бы не пришли за чудесным исцелением в какую-нибудь православную обитель, не стали бы участвовать в молебнах, что служились священниками по книгам, одобренным церковными властями. Здесь же они нашли для себя дверь, прямо ведущую в иной, высший мир, в обход правительствующей Греко-Российской Церкви с ее попами, митрополитами и синодальными обер-прокурорами, поэтому потянулись к гадаринским костям представители всевозможных раскольничьих толков и согласий, хлысты, скопцы, молокане, штундисты, пашковцы, лютеране, католики, магометане и даже откровенные безбожники.

Самый момент освобождения от власти бесов происходил по-разному. Кто-то трясся и корчился, а потом затихал с облегчением. Кто-то плясал дикий танец — и падал наземь в изнеможении. Кого-то тошнило и рвало, и во время рвоты бесы выходили вон из тела. В одном случае выход случился вместе с сильнейшим поносом. Безобразных сцен со вздутием живота и фальшивыми родами, как произошло с пациенткой Никиты Нилыча, не повторялось, но были случаи кровотечения у женщин, вроде менструального, когда кровь обильно струилась по ногам. Произошло один раз и нечто вовсе смешное: бесноватый мещанин быстро-быстро ползал по кругу на четвереньках и необычайно громко раз за разом испускал кишечные газы, наполняя воздух нестерпимым зловонием.

Часть скелетов Петр Нилыч выгодно распродал и этим втрое перекрыл свои расходы по путешествию в Святую Землю и покупке там полного комплекта костей. В коммерческом отношении предприятие оказалось весьма прибыльным, но более важным для Петра Нилыча все же было прикосновение к тайне, к сокровенной мистической силе, что становилась явной прямо на глазах, творя чудеса, перед которыми пасовала медицинская наука, а порой даже и Церковь. Среди тех, кто исцелился у гадаринских костей, были такие фигуры, что уже опробовали на себе различные церковные святыни: и мощи, и чудотворные иконы, и святые источники, — но нигде не получили облегчения в своем состоянии, зато гадаринские кости освободили их от нечистых духов легко, быстро и без долгих, нудных молитв.

Никита Нилыч еще дважды привозил в Челбасовскую своих пациентов, наблюдал за их исцелением, но почему-то его это не радовало. Напротив, он был сумрачен и обеспокоен, какая-то мысль точила его изнутри, но мысль эту он не мог ясно сформулировать даже для самого себя.

— Нехорошее у меня предчувствие, Петя, — говорил он брату, — темное здесь какое-то дело, мутное, с непредсказуемым развитием.

— Что ж тебе не нравится? — спрашивал Петр Нилыч.

— Во-первых, мне твой Митяй не понравился, — отвечал Никита Нилыч. — Он исцелился, а ведь бесноватым-то и не был, просто имел заторможенное с детства умственное развитие. Если кости притягивают к себе бесов, выманивают их из людей, то каким же это образом, позволь спросить, исцелился Митяй, который не бесновался? Я ведь поговорил с батюшкой вашим, с отцом Александром, и он сказал мне, что Митяя не раз причащал Святых Христовых Таин, и никогда Митяй не вел себя на причастии как бесноватый. Бесноватые ведь спокойно причащаться не могут, упираются они, боятся, так что силой приходится подводить их к Чаше. А Митяй принимал причастие спокойно, даже с благоговением. Так что ж с ним произошло у костей этих, если в нем не было бесов, которых кости могли бы выманить из человека? Во-вторых, не понравились мне и другие случаи. Я ведь еще трех таких же, как Митяй, к тебе привез — все отсталые в умственном развитии, но ничуть не бесноватые. Все они святую воду спокойно пили, всех водили в храм на причастие, и от святого креста при иерейском благословении не шарахались, никакого отвращения к святыне у них не наблюдалось — и вдруг все трое задергались у костей, как будто электрический флюид через них проскочил, и все поумнели.

— Так не поглупели же! — улыбнулся Петр Нилыч. — Наилучшим же образом все обошлось. Чего ты обеспокоился?

— Я все-таки ученый, — промолвил Никита Нилыч, — мне закономерности важны. Если я чего-то не понимаю, значит я что-то упустил, какие-то данные не учел, и меня это совсем не устраивает.

— Ну, ты человек ученый и мудреный, — Петр хлопнул брата ладонью по плечу, — а мы люди простые. Я вижу конечный результат и делаю вывод, что расчет, стало быть, верен оказался. В коммерции оно ведь так все и устроено: верный расчет — и барыш есть, расчет неверен — и барыша нет. А тут сплошная польза отовсюду: и болящие исцеляются, и я прибыль имею. А разве не на то самое наука направлена — на извлечение пользы из всего, откуда только можно?

На это Никита Нилыч ничего брату не возразил.

Некоторые приезжие из тех, что исцелились перед костями, так и оставались в Челбасовской: видимо, боялись, что вдали от костей бесы опять овладеют ими. Другие, уехав восвояси, вскоре возвращались. Исцеленные нанимались к Петру Нилычу в работники, чтобы быть поближе к костям. Тот нанимал их задешево, и число его работников увеличивалось.

Однажды он застал на складе одного такого работника из исцеленных, Прохора Семенова, старовера-беспоповца Спасова согласия; тот, стоя на коленях перед свиным скелетом, бил поклоны и что-то бормотал как бы в забытьи. Оказалось, Прохор исповедовал пред скелетом свои грехи. Невозмутимый, отрешенный, словно во хмелю, но при этом в полной трезвости, он сказал Петру Нилычу:

— Ежели кости к себе бесóв притягивают, то ведь и грехи должны притягивать. Вот я и решил поисповедаться, чтобы, значит, грехи из меня вытянулись.

Петр Нилыч вспомнил, что беспоповцы исповедуются обычно пред иконами, потому что исповеди пред священниками не признают, священства-то у них нет, а иерархию Греко-Восточной Российской Церкви они ни во что не ставят. И подумал, что этот беспоповец резонно рассуждает: если реликвия вытягивает из человека бесов, то почему бы ей, действительно, не вытягивать заодно и грехи? Стало быть, когда для тебя нет нигде священника, который мог бы твою исповедь принять и от грехов разрешить, то куда ж тебе пойти? Вот как раз сюда и пойти — к гадаринским костям.

Петр Нилыч не стал делать Прохору выговор, не стал запрещать ему и впредь приходить на склад, чтобы открывать душу перед костями. Пусть делает как хочет, как ему совесть велит, даже если это и выглядит безумно. В словах Прохора была своя логика и полная в ней убежденность, а Петр Нилыч уважал чужие убеждения, особенно твердые, такие, за которые человек голову готов сложить. Пусть даже и вздор те убеждения, но если кто-то душу за них положить согласен, то такой вздор нужно уважить.

Постепенно вокруг костей сколотилась чуть ли не целая секта. Работники разных убеждений, никогда бы друг с другом в одной моленной колен не преклонившие, собирались на складе и молились перед свиными скелетами. Каждый по-своему молился, каждый был себе на уме, но со стороны казалось, что все они одной конфессии.

Петр Нилыч, понаблюдав за молящимися со стороны, усмехнулся себе в усы и решил: «Пущай молятся! Препятствовать не буду».

III

Прошло более года после выставления костей на всеобщее обозрение, как заявился к Петру Нилычу некий приезжий господин. Прилично одетый, роста невысокого, худощав и тонкокостен, кожа белесо-бледная, волосы, напротив, черны как сажа, аккуратные усики тонкой полоской увенчали какие-то земноводные губы амфибии, гладковыбритый подбородок торчит клинышком, совершенно круглые, навыкате, соломенно-желтые глаза, кажется, источают сияние, только не теплое человеческое, а холодное, бесцветное, словно горят два кристалла самородной серы.

Представился он Эрнстом Карловичем Айзенштайном, русским немцем, лютеранином по вероисповеданию и теологом, взявшимся изучать феномен гадаринских костей.

— Ничего от вас не прошу, — говорил он Петру Нилычу, — ибо никакой выгоды не ищу, кроме лишь голого познания. Собираю сведения, записываю и анализирую. И только! Все, что мне нужно, это просто побеседовать с теми, кто имел хоть некоторое касательство до костей — кто исцелялся перед ними, молился или всего лишь приходил на них поглазеть. А вам могу быть полезен сведениями, которыми располагаю. Я побывал во всех городах, где находятся кости, купленные у вас, знаю обо всех их перемещениях — не только кто купил, но и кто кому перепродал. Всюду имею осведомителей и знаю, что происходит с костями и вокруг костей. Напоследок решил наведаться к вам, уважаемый Петр Нилович, дабы изучить предмет в его источнике. С вами, как с первым приобретателем костей, могу поделиться самыми конфиденциальными сведениями, мною добытыми. Ведь вам, наверное, любопытно было бы узнать, что творится с костями, приобретенными у вас? Какие вокруг них складываются ситуации и комбинации? А? Вижу по глазам, что любопытно. А мне есть что рассказать, уж поверьте!

Такого гостя Петр Нилыч, конечно, не мог отпустить без расспросов, поэтому пригласил к себе, выделил ему комнату в своем доме и дал полную свободу в собирании сведений среди своих работников. А тот, в свою очередь, поведал Петру Нилычу много занимательного.

IV

Великолуцкий уезд Псковской губернии славился своими дикими помещиками восемнадцатого столетия. Екатерина Великая запретила высочайшим указом тысяча семьсот шестьдесят седьмого года подавать крестьянам жалобы на помещиков под угрозой каторжных работ и публичных наказаний, но лютость помещиков великолукских была столь велика, что не ограничилась зверствами в отношении крестьянского сословия — помещики свирепствовали и друг против друга, доходя до рукопашных боев с палочными ударами с обеих сторон и с битвой слуг за своих господ. В пылу той вражды доставалось не только помещикам, но и помещичьим женам. Да что там жены — даже официальные лица страдали, когда, к примеру, один помещик душил и нещадно драл за волосы бургомистра городского магистрата, а другой сек розгами уездного исправника, прибывшего к нему для допроса. Кроме помещичьих битв равных с равными, подобных столкновениям армий двух сильных держав, были и куда более обидные конфликты, когда богатый и сильный нападал на того, кто беднее и слабее. Одним из отличившихся на сем поприще был помещик Федор Лавров, который десять лет безнаказанно грабил соседа своего, помещика Василевского: уводил скот, увозил рожь, насиловал крепостных девушек Василевского. Тщетно искал Василевский суда, Лавров с легкостью откупался от ответственности, то подмазывая корыстных приказных, то даже угрожая им. Доведенный до отчаяния Василевский, не имея возможностей противостоять Лаврову ни силой, ни законным действием, обращал взор к небу и в молитвах искал помощи у Бога.

И вот однажды, в Троицын День, в церкви, наполненной праздничной толпой, несчастный помещик Василевский стоял на коленях пред иконой Святой Троицы, горячо и скорбно молясь, изливая в молитве всю горечь сердца. Его обидчик Лавров находился тут же, самодовольно сидел на стуле возле левого клироса, смотрел на Василевского с ухмылкой и произнес то, что ясно услышали многие:

— Не молись, не молись Троице. Не молись иконе. А помолись мне: захочу — помилую, захочу — сгублю!

От столь кощунственных слов пробежал по толпе возмущенный говор.

По окончании службы народ повалил из церкви под ясное небо летнего денька, на которое вдруг наползла туча, как раз когда из церкви вышел Лавров. То, что случилось дальше, словно бы перенесло очевидцев в далекую глубь веков, в библейские времена. Прогремел гром, и Лаврова убило ударом молнии.

Случай достоверный, хоть имеет характер как бы сверхъестественный, он описан Михаилом Ивановичем Семевским, членом Археографической комиссии и автором труда «Историко-этнографические заметки о Великих Луках и Великолуцком уезде», откуда вся читающая Россия узнала о страшной и знаменательной гибели помещика Лаврова.

Но Айзенштайн поведал Петру Нилычу неожиданное продолжение этой истории. Один из гадаринских скелетов купил у Петра Нилыча помещик Аркадий Лавров, потомок того самого убитого молнией Федора Лаврова. В отличие от своего предка, Аркадий Лавров был человеколюбив и мягок — мягок во всех отношениях, нравственном и телесном. Пухлый и крупный, он ступал по земле осторожно и, казалось, плыл над ней, одновременно боязливо и величественно, легко касаясь земли утончавшимися книзу ножками, над которыми, как воздушный шар, высилось округлое тело. Был он большой любитель чтения философских трактатов на французском языке. Бейль, Мелье, Монтень, Вольтер, Монтескье, Кондильяк, Дидро, Гольбах, Ламетри, Руссо, Гельвеций — все они числились его кумирами и наставниками. Впрочем, далеко не всякого француза он почитал, некоторых, к примеру Декарта и Паскаля, терпеть не мог. О своем жестоком предке говорил с большим сожалением как о человеке дремучем, непросвещенном и потому позволявшем себе столь постыдные безобразия. Смерть его от удара молнии считал не Божьим наказанием, но чистой случайностью, в которой был, впрочем, некий театральный эффект, оказавший мистическое впечатление на невежественную толпу, готовую что угодно объяснить чудесным провидением и волей Божьей, тогда как для объяснения достаточно естественно-научных причин, ибо не должно сущностям умножаться сверх необходимости.

Убежденный материалист, Аркадий Лавров, достигнув тридцати двух лет, впервые в своей жизни столкнулся с явлением, которое приоткрыло для него дверь в темный подвал бытия. У него начались страшные видения, в которых являлся его предок Федор Лавров. Голый и перекошенный, тот входил глубокой ночью в опочивальню, ступая с тихим призвуком босых стоп, липнущих к паркету, приближался к кровати, на которой Аркадий спал со своею супругой Алевтиной, и стоял неподвижно, молча всматриваясь в Алевтину.

Аркадий обычно просыпался сразу, как только призрак входил в комнату, и наблюдал, ни жив ни мертв, его приближение. Лунный свет падал на лицо страшной фигуры, и Аркадий узнавал в ней своего свирепого предка, чей портрет кисти крепостного живописца Лукьяна висел у него в гостиной.

Алевтина при этих ночных посещениях не просыпалась, даже напротив — спала крепче обычного, никакие тряска и пихания локтем под бок не в силах были ее пробудить. Лицо ее мертвело, каждая черточка его словно впивалась в лик, продавливаясь в самое себя.

Предок не обращал внимания на Аркадия, но во все глаза смотрел на его супругу. Кошачий блеск и хищный потусторонний восторг наполняли его взгляд. Рот призрака приоткрывался, и язык, будто жирный слизень, выползал из черной дыры, влажно облизывая губы.

У Аркадия при этом мутился разум, и он, оцепенело застывший на ложе, неотрывно смотря на привидение, постепенно проваливался в сон, как будто созерцание призрачной фигуры оказывало на мозг снотворное действие.

В одну из таких ночей Аркадий наконец нашел в себе силы и заговорил с явившимся:

— Это ты, Федор Кондратьевич? — спросил он.

— Я, Аркаша, голубчик, я, — ответила фигура, обратив взор на Аркадия.

— Что надобно тебе?

— Мне-то? Да ничего почти. Вот бабоньку свою мне отдай, а больше ничего и не надобно. Больно хороша она у тебя. Сладенькая, жирненькая — я таких люблю. Небось, в складочках жирка своего потеет жарко и вкусно, да? И повизгивает, тонко так повизгивает во время этого самого, ну, ты понимаешь, да? Отдай ее мне, Аркаша, по-хорошему прошу.

— Да что ты мелешь! — возмутился Аркадий. — Она мне супруга законная.

— Брось, Аркаша, ты же умный человек, а все туда же, в суеверия валишься. Ну какая, к черту, супруга? И что значит — законная? Шелуха это все, а не твердые понятия. Кто эту чушь придумал-то — законы, супружество это ваше? Люди придумали? Так грош им цена, людишкам этим! Или, может, скажешь, Бог придумал? Так ведь нет никакого Бога. Да ты и сам знаешь! Если вдруг надумаешь Богу помолиться, то остановись вовремя и лучше мне помолись, толку будет больше.

Предок тихо и жутко рассмеялся.

От этого смеха у Аркадия похолодело в утробе, и что-то склизко-тошнотное заворочалось в кишках.

Отсмеявшись, мертвец продолжил:

— Мы с тобой так поступим, правнучек любезный. Я войду в твое брюхо, благо что оно у тебя просторное и есть где поместиться, спрячусь там и, сидя в брюхе, буду управлять подбрюшьем твоим. А ты в это время овладеешь своей бабенкой, возьмешь ее, да погрубее, хе-хе, как злой барин — девку дворовую, и этак по-барски, по-нашему ее отделаешь. А я, в тебе сидючи, все это прочувствую. Что, договорились, Аркаша? Не слышу — чего молчишь-то?

Аркадий, застыв от ужаса и омерзения, неподвижно смотрел на мертвеца, склонявшегося над ним все ниже и ниже.

— Облобызаем друг друга в честь договора нашего, — прошептал призрак, и губы его коснулись щеки Аркадия, а у того губы, в свою очередь, коснулись призрачной щеки. Было при том отвратительное ощущение, будто Аркадий дотронулся до холодного студня, вроде морской медузы.

А потом призрак прыгнул на него, навалился всем телом — и провалился внутрь Аркадия. Живот у него вспучился, и донеслось оттуда утробное урчание, в котором почудился самодовольный смех.

После этого Аркадий как обезумел. Он схватил спящую супругу свою, грубо и быстро овладел ею. Но Алевтина не только не проснулась при этом — она, кажется, совершенно перестала дышать и умерла, так что Аркадий решил, будто овладел трупом, уже начинающим холодеть. Эта мысль так дико возбудила его, что он зверем завыл от нечеловеческого наслаждения. А вспученный живот его при этом колыхался и безумно хохотал.

Когда все закончилось, Аркадий отвалился от супруги, и сознание скользнуло в забытье, как в донный ил.

Пробудившись днем, он обнаружил, что Алевтина мертва. Совершенно холодное, безжизненное тело лежало на постели. Приоткрытые губы как будто хотели вымолвить последнее слово, и, глядя на эти губы, Аркадий почувствовал, что вот-вот поймет слово, ухватит его почти истаявший отзвук, еще висящий в воздухе, и услышит, услышит его!

И он услышал-таки ее последнее слово — не ушами услышал, а самим мозгом, как будто мозг в черепной коробке превратился в одно большое ухо, чуткое к эфирным веяниям и колебаниям.

— Будь ты проклят, — так услышал Аркадий последние слова Алевтины.

Доктор, вызванный из Великих Лук, засвидетельствовал смерть молодой еще помещицы, и Алевтину Лаврову, отпев в Церкви, похоронили на семейном кладбище.

По истечении сорокового дня после смерти покойница явилась овдовевшему супругу своему, ночью вошла в его спальню, да не одна, а с Федором Лавровым, оба мертвеца в бесстыжей наготе, и сказала оцепеневшему от жути Аркадию:

— Все решено. Сорок дней ходила я по мытарствам, демоны против меня изыскивали обвинения пред Богом, грехи мои вытаскивали на свет, всю мою жизнь перетряхнули — и много чего нашли, поэтому Бог отверг мою душу, возгнушался ею и отдал ему. — Алевтина кивнула на Федора Кондратьевича, осклабившегося в смрадной ухмылке. — Теперь мы с ним — одна сатана. Подвинься, Аркашенька!

И Алевтина с Федором Кондратьевичем возлегли на ложе супругов Лавровых. Аркадий скатился с кровати на пол, вскочил и наблюдал, как два похотливых мертвеца терзают друг дружку своими ласками, больше похожими на мучительную борьбу смертельных врагов.

Зрелище было насколько омерзительным, настолько и завораживающим. Не в силах оторваться, Аркадий смотрел на любовную игру призраков, и ему казалось временами, что видит двух сцепившихся огромных тварей — то пауков, то жаб, то осьминогов. Быть может, и не казалось, но те и впрямь теряли человеческий облик и преображались в животное подобие; видимо, души мертвых, отвергнутых и проклятых Богом, не удерживались в антропоморфном обличье, которое стало для них противоестественным.

Во время яростного пароксизма страсти искаженная фигура Алевтины выбросила из себя длинное щупальце, оно обвилось вокруг ноги Аркадия и потянуло его на себя, а Федор Кондратьевич, повернув к потомку лицо, блестящее от пота или, быть может, от трупного яда, глядя безумными вытаращенными глазами, выкрикнул:

— К нам иди, Аркаша, голубчик, иди же! — и расхохотался.

Аркадий вырвал ногу из объятий щупальца и выбежал из опочивальни, а в спину ему несся хохот Федора Кондратьевича, оплетенный, словно усохшая ветвь — тонким вьюнком, визгливым хохотком Алевтины.

Аркадий решил, что стал жертвой душевного расстройства, что все явления из мира мертвых суть болезненные галлюцинации помраченного рассудка. Он показывался врачам, ездил и в Москву к Алексею Яковлевичу Кожевникову, но все, и Кожевников в том числе, признали его здоровым, видения же сочли плодом воображения в перевозбужденном состоянии.

А видения между тем продолжали преследовать Аркадия, лишая его сна.

Поняв, что доктора ему не помогут, он уж было решил в отчаянии прибегнуть к помощи религии, в которую не верил — пойти на исповедь, отслужить молебен или что еще там положено делать в таких случаях, — но тут услышал про феномен гадаринских костей в одной из Кубанских станиц. Кости исцеляли бесноватых и сумасшедших без всяких суеверных ритуалов, в этом он увидел выход для себя и поехал на Кубань, в станицу Челбасовскую.

Но идти к костям в числе прочих искателей исцеления и устраивать постыдное представление на глазах у толпы он счел ниже своего достоинства. Поэтому решил раскошелиться и купить себе один свиной скелет, не самый крупный. С этим скелетом, упакованным в деревянный ящик, отбыл из Челбасовской к себе в имение.

Скелет распорядился поставить в опочивальне и, затворившись, решил испытать его действие.

Но, сколько ни сидел перед тем скелетом, не ощутил в себе ни малейшей перемены. И подумал, что тут одно из двух: либо кости не на всех душевнобольных действуют, либо он вовсе не болен, как и сказали ему доктора. Но если так, если он и впрямь здоров, то из этого следовал вывод: стало быть, он пережил не галлюцинации, а подлинные видения из загробного мира. Этот вывод ему совсем не понравился. Признать подлинность видений он решительно не желал, ведь это противоречило здравому смыслу, а просвещенный разум не может стерпеть таковых противоречий.

«Проклятая страна! — помышлял он в раздражении, обычно не свойственном его мягкому характеру; но теперь злобное чувство шипело в нем, как серная кислота, сжирающая медный пятак. — Все здесь пропитано суеверием и мракобесием, даже воздух наполнен этим. От почвы до неба над головой — все отравлено религиозным дурманом. Еще бы, Святая Русь! Чтоб она сгнила на корню, эта родина мракобесия! Даже мне, просвещенному человеку, мерещится здесь черт знает что! Надышался русским духом! Надо было мне во Франции оставаться, а сюда и носа не казать, в эту дырищу. Но нет, поперся в родные пенаты из какой-то наиглупейшей сентиментальности: родная почва-де, корни пустить, приобщиться, так сказать… Вот и приобщился!»

Тут Аркадию пришла на ум одна идея. Он передвинул скелет, стоявший на подставке, к окну, спрятал его под штору и стал дожидаться ночи.

Ночью опять явилась загробная парочка и завладела кроватью, на которой принялась вытворять привычные непотребства. Аркадий покорно уступил им место, подошел к окну, зажег свечи в канделябре, стоявшем на столике у окна, и потянул за шнурок, двигающий штору. Половина шторы съехала в сторону, открыв спрятанный за нею свиной скелет.

Призраки какое-то время еще продолжали свою возню, но вскоре замерли и оба уставились на костяную конструкцию. Свечное пламя над канделябром дрогнуло, и тени на свиных костях двинулись, отчего показалось, будто сам скелет пошевелился.

Лица призраков превратились в две маски застывшего ужаса. Аркадий уселся в кресло, закинул ногу на ногу и с любопытством наблюдал.

Федор и Алевтина сползли с кровати и на четвереньках, дрожа всеми членами, медленно, со страхом двинулись к скелету. Они худели на глазах и, когда встали перед скелетом, сами уже были как два скелета, обтянутые кожей.

У Аркадия вдруг зачесалось в носу, он зажмурился и громко чихнул, вздрогнув всем телом, а когда открыл глаза, ни Федора, ни Алевтины не было вовсе, но перед свиным скелетом, где они стояли на четвереньках, шевелились на полу гадкие белесые опарыши.

С той ночи мертвецы перестали являться Аркадию, и он вздохнул с облегчением. Зато начали сниться почти одинаковые, странные и осязаемо-натуральные сны. Снилось, что он стал оборотнем и превращается в хряка. Сначала снилось, что он просыпается в своей опочивальне, и это пробуждение казалось ему совершенно реальным до тех пор, пока не начиналась метаморфоза.

Он становился хряком, выходил из усадьбы и шел на кладбище, на могилу к Алевтине, рыл землю, в то время как мертвая Алевтина прокапывалась снизу. В конце концов покойница высвобождалась из могилы, садилась верхом на хряка Аркадия, и тот носился с нею на спине по ночным просторам, под лучами колдовской луны.

Наконец привозил Алевтину обратно к ее могиле, и там, перед надгробием, она отдавалась ему, а он, яростно хрюкая, наслаждался ее гниющей плотью, иногда даже кусал ее в любовных припадках и выгрызал из ее тела куски.

Наутро он видел, что весь перепачкан сырой землей, а придя на кладбище, наблюдал оскверненную, разворошенную могилу Алевтины, которую тут же распоряжался привести в порядок.

Ему приходила мысль раскопать могилу целиком, посмотреть на состояние гроба и покойницы: не разрушена ли гробовая крышка и не повреждено ли мертвое тело, не найдутся ли на нем следы, скажем, от свиных зубов? Но он гнал эту мысль прочь. Его просвещенный разум не мог допустить, что сны, которые ему снятся, вовсе не сны, ведь это было бы попранием всего святого для него — всей основы основ рационального мышления. Да если б он только начал проверять вздорную теорию, то тем самым уже попрал бы основы.

«Это сны — и точка! — рассуждал он. — И нечего тут наводить туман. А что могила бывает повреждена, и земля, и грязь на теле, так этому есть какое-то разумное объяснение, не может быть, чтоб его не было, и когда-нибудь оно непременно отыщется».

Объяснение не заставило себя ждать. Аркадий съездил в Петербург к доктору Ивану Павловичу Мержеевскому, который под гипнозом выяснил, что Аркадий страдает сомнамбулизмом и ходит во сне на могилу своей супруги, роется там в земле, а потом, спящий и перепачканный, возвращается в постель. При этом ему снится фантастический сон, будто он становится хряком, на котором катается покойница.

Айзенштайн, повествуя Петру Нилычу про Аркадия, говорил:

— Он рассказывал мне о диагнозе Мержеевского и радовался как дитя. Радовался, что так разумно все объяснилось и, стало быть, законы природы стоят нерушимо, а естественно-научная истина не сдалась под натиском мракобесия. Но я, когда имел честь гостить у него в усадьбе, видел на семейном кладбище, у могилы Алевтины Лавровой, следы свиных копыт, и мне показалось, что эти следы были там намеренно затоптаны, лишь парочка случайно уцелела, и еще подметил, что Аркадий Павлович тоже обратил внимание на те же следы, что и я, но только сделал вид, будто ничего не замечает, хотя тень досады все ж таки мелькнула у него на лице. И я подумал тогда, что именно он те следы и затаптывал, дабы скрыть свидетельства. Неспроста ведь он не стал выкапывать гроб, чтобы посмотреть на состояние крышки и состояние тела. Короче, решил я устроить ему проверку. Откланялся и отбыл восвояси. Просидел два дня в Великих Луках, а на третью ночь тайно нагрянул к нему в имение. Нанял в Великих Луках кучера, чтобы ночью меня возил. Прибыл, затаился близ барской усадьбы и ждал. В третьем часу ночи из усадьбы вышел хряк, прошел на кладбище и начал рылом раскапывать могилу Алевтины. А потом…

Айзенштайн замолчал, как будто подбирая нужные слова, и Петр Нилыч нетерпеливо подстегнул:

— Ну, что потом-то, что?!

— Не знаю даже, как вам и сказать. Показалось мне, что из могилы кто-то выбирается, кто-то шевелит землю снизу, пробиваясь наверх. И посыпалась та земля, и просела, но вот что странно: никто так и не выбрался из-под нее. Точнее, никого я не увидел. Но было явственное чувство, что кто-то там есть. Невидимый. Этот невидимый разворошил могильную землю, я даже увидел, как земля продавливается под невидимой ногой. Затем этот невидимый сел на хряка, у того чуть прогнулась спина и дрогнули ноги, а на боку появилась вмятина, как будто в его бок вжалось невидимое колено. И хряк побежал, унося невидимку. Человек я не из робких, но тут на меня повеяло таким страхом, что начал я задыхаться. То, что выбралось незримо из могилы, представляло страшную угрозу, оно излучало ледяной ужас, и даже я, наблюдавший со стороны, почувствовал его. Не стал я дожидаться возвращения хряка, но плюнул на все и постарался быстрее оттуда убраться. До коляски со своим кучером я почти бежал, словно за мной гнались по пятам, хотя никто, конечно, меня не преследовал. Но какой-то холодный дьявольский сквозняк все дул и дул мне в спину. Как будто язык чудовищной твари, кравшейся по пятам, облизывал меня меж лопаток. Так-то, Петр Нилович! И потом остаток ночи не мог я унять дрожь, а днем иногда вздрагивал вдруг и непроизвольно озирался.

Беседу с Айзенштайном прервал отец Александр, который пожаловал к Петру Нилычу.

Петр Нилыч представил Эрнста Карловича и священника друг другу, велел подать на стол еще один чайный прибор, и вот уже все трое сидели за столом и угощались.

— Давеча ко мне Митяй приходил, — промолвил отец Александр, пригубив ароматного чаю, — да не один приходил, а с невестою. Хотим, говорит, обвенчаться…

— Митяй?! Обвенчаться?! — поразился Петр Нилыч.

— Так и я удивился, — продолжал священник. — Хотя чего удивляться-то, в принципе? Здраво рассуждая, этого и следовало ожидать. Невеста у него — особа молодая, из тех, что исцелились тут от беснования. Олесею звать. Странненькая. Как бы это… с присвистом. Побеседовал я с ней. И выяснил, что девица-то некрещеная. Но не из инородцев — нет, русская. Из Ровненского уезда Волынской губернии, из Полесья. Отца она не знала никогда. Говорит, мужчин у них в семье отродясь не было, только бабы одни — прабабка ее, бабка и мать, которую она тоже не знала, потому что мать вскоре после родов умерла. Каждая женщина в этому роду — ведьма, и каждая растила дочку себе на смену, с малолетства обучала колдовству. Но от кого родила, кто отец — неизвестно. Бабка говорила Олесе, что как подрастет, так она ее с женихом познакомит, что жених у нее будет знатный. Но кто он, жених этот, она не знает. Живет эта семейка в лесу, на отшибе, в нескольких верстах от глухой деревеньки Казимирка, в урочище Бисов Кут. Крестьяне местные с этими лесными ведьмами дел не имеют, если увидят, стороной обходят. Издавна дурная слава о них идет. Но положил глаз на Олесю молодой барин, местный помещик Иван Тимофеевич. Обещал Олесе, что женится на ней. Поехал в столицу и ее с собой прихватил, чтобы свет ей показать, да и подальше от полесских крестьян увезти, которые ее даже в церковь пускать не хотели, гнали прочь. В общем, привез в столицу, пожил там с ней какое-то время — год или больше, по заграницам с ней поездил. Но так и не женился. А ее там бросил, в Петербурге. Тогда у Олеси припадки начались. Или, наоборот, сначала припадки начались, а потом он ее бросил, я тут не вполне все понял, она сбивчиво рассказывала. В общем, привез ее сюда кто-то из сердобольных знакомых того барина да здесь и оставил, а Митяй, вишь, ее подобрал. Жениться, говорит, хочу. Но препона в том, что девушка некрещеная, а креститься не желает ни в какую. Сказала мне: «При крещении нужно говорить, что, мол, отрекаюсь от тебя, сатана. Но как же я отрекусь? Не могу я от него отречься! Я с малолетства сатане посвящена, у меня и силы колдовские от него, они ведь пропадут, ежели отрекусь». Пытался я образумить ее — нет! Уперлась и стоит на своем. Митяй говорит: «А можно как-нибудь обвенчать нас без ее крещения?» Но да как же можно такое? Никак нельзя! Тупик получается. Ушел от меня Митяй в раздумьях. А вчера снова заявился. Говорит, придумал он выход. И умолял меня, чтоб я за него пред тобою, Петр Нилыч, походатайствовал, упросил тебя, чтоб ты, значит, дал Митяю на время одну свинью, в смысле, один скелет — тот самый, пред которым Митяй исцелился от малоумия. «Этот скелет, — говорит Митяй, — меня на разумную жизнь благословил, он и на семейную жизнь меня благословит, и с Олесей моей обвенчает». Говорит мне это, а у самого глаза горят и дрожь бежит по рукам. Говорит: «Ежели не даст Петр Нилыч мне свинью, то у меня выхода другого нет, как только руки на себя наложить, и тогда прощайте, батюшка, прощайте, Петр Нилыч!» Вишь оно как! Вот я и пришел к тебе…

Петр Нилыч, глядя на взволнованного священника, вдруг расхохотался и с силою стукнул кулаком по столу несколько раз.

— Ну дает Митяй! Ох и выдумщик! Будет ему свинья! Так и быть.

— Но только как же можно это — без венчания, со свиньей? — пробормотал священник.

— Ты, отче, не переживай, — произнес Петр Нилыч. — Не то еще увидим! Сектанты всякие, вон, без венчания женятся, и ничего.

— Так то ж сектанты! А тут Митяй… наш Митяй!

— Наш Митяй — фигура особая. — Петр Нилыч поднял вверх указательный палец. — И судьба у него особая, ты не равняй его со всякими прочими. Где ты такого второго, как Митяй, видал, а? — Священник мрачно промолчал, и Петр Нилыч заключил: — То-то! Второго нет. А значит, как говорится, Богу — Богово, кесарю — кесарево, а Митяю — Митяево.

Айзенштайн при этой беседе молча зыркал глазами то на купца, то на священника и карандашиком делал пометки в записной книжке, которую достал из внутреннего кармана сюртука.

V

Петр Нилыч пожаловал Митяю свинью, тот самый скелет, пред которым Митяй пришел в здравый разум, и присовокупил еще двадцать пять рублей — подарок ему на свадьбу.

Свинью доставили к Митяю в хату, где он жил с матерью-вдовицей, постоянно пропадавшей в паломничествах по монастырям. По малолетству она и Митяя водила с собой по святым местам, но потом перестала и ходила одна, оставляя сына в станице, на попечение своего старшего брата, чья семья жила по соседству. Митяй же, привыкнув странствовать с матерью, часто и сам пускался в одиночные странствия. Есть такая порода людей, которым на месте не сидится, но смысл жизни и успокоение чувств находят они лишь в постоянном движении, неважно куда — куда-нибудь, в манящую даль, куда сначала улетит мечта вместе с зачарованным взором, а потом туда затягивает и тело.

Когда мать Митяя, Агафья Мартыновна, узнала, каким диким образом задумал ее сын венчаться с нехристью и ведьмой, то собрала вещи в дорогу и ушла в паломничество. Сказала, будет слезно молить Бога, дабы наказал Митяя и образумил.

А Митяй только рад был, что старуха устранилась, освободив хату для молодых. Он сколотил и поставил посреди хаты обширное брачное ложе замысловатой конструкции, этакий Ноев ковчег в миниатюре.

Длина ковчега — пять аршин или одиннадцать футов и восемь дюймов. Первые три аршина от киля занимало собственно ложе, устроенное в виде углубления с покатыми стенками. А два аршина от кормы предназначены были для возвышения, на котором, как на постаменте, установили скелет. На самой корме, позади скелета высилось нечто вроде виселицы, устроенной глаголем, в форме буквы «Г». Ее горизонтальная балка простиралась над скелетом, и казалось, будто скелет поставлен на эшафот для казни через повешение. На самом деле виселица предназначалась для того, чтобы крепить к ней балдахин, укрывающий весь ковчег. Этот балдахин Олеся сшила из кусков дешевой ткани — ксандрейки, бязи, озяма, кострыжа, мухояра, — из всего, что Митяй нашел дома, в материнских запасах, и докупил на подаренные Петром Нилычем деньги.

Митяй, чрезвычайно довольный придуманной им конструкцией, с гордостью показывал ее всем желающим, приходившим поглазеть на столь необычайное ложе.

— Ковчег, стало быть, для плаванья по волнам моря житейского, — говорил он при этом.

Невеста его, Олеся, казалась девицей скромной и миловидной, пока сидела или стояла без движения, потупив взор, но едва начинала двигаться и поднимала глаза, как сразу неприятно поражала, во-первых, дергаными движениями, словно она не живой человек, а кукла-марионетка, подвешенная на нитях и управляемая сверху скрытым кукловодом, а во-вторых, поражала своим взглядом — оцепенело-зачарованным. Густые тени обрамляли ее широко распахнутые зеленые глаза, которые словно утопали, погружаясь вглубь головы, и молили о помощи: «Спасите нас, вытащите, мы тонем, тонем!» Впечатлительные натуры невольно цеплялись за этот проваливающийся взгляд и начинали проваливаться вместе с ним — до тех пор, пока не отшатывались от девушки, стряхивая наваждение.

В ночь, когда Митяй с Олесей праздновали свадьбу, на станицу обрушился ливень, и новобрачные, войдя в свой ковчег, чувствовали себя подобно детям праведного Ноя, плывущего с присными своими по водам всемирного потопа.

На брачном ложе Митяй обнаружил неожиданные свойства своей невесты. Она ни за что не согласна была находиться под мужем, но желала только восседать на нем сверху, другим положениям противилась. От приступов удовольствия начинала грязно ругаться, разражаясь омерзительной площадной бранью. А на самом острие наслаждения, закатив зрачки, изогнулась змеей — даже шея ее, казалось, вдруг вытянулась и стала длиннее, — задрожала от спазма и выплеснула в лицо Митяю поток рвоты.

Потрясенный, он смотрел на нее. Глаза его блестели двумя каплями студня среди рвотной массы, что маской легла на лицо.

Придя в себя, Олеся сильно удивилась тому, что сотворила. С недоумением рассматривала покрытое рвотой лицо Митяя. Какая-то мучительная мысль пробивалась в ее голове сквозь недоумение.

— Я не хотела этого, — растерянно пробормотала она и, помолчав, прибавила: — Внутри меня что-то такое… загадочное, что ли. Я чувствую это. Словно запертая дверь, а ключа нет.

— Ты ругалась так скверно. Ты откуда слова такие знаешь? — спросил Митяй.

— От бабушки слышала, — отвечала Олеся.

Они заснули, убаюканные шумом дождя. Ночь сомкнула на них свои челюсти, сделала глотательное движение и втянула их в свою глотку. Спящие скользили, проваливались, углублялись.

Митяй пробудился в утробе ночи. Последний тончайший слой паутины сна, неразорванный, облепил его разум. Сквозь вуаль паутины он видел, как над ним поднимается Олеся. Под застывшими, влипшими в небытие глазами плясали ее губы, извиваясь, будто червь, свернувшийся кольцом. Она походила на сухое дерево с корявыми сучьями рук, что раскачивались на ветру. Но неподвижен был воздух. Единственный ветер, что веял в хате, был ветром страха, он пронизывал Митяя до костей, и казалось, что кости его гремят на ветру.

Он разлепил пересохшие губы, но не смог вымолвить ни слова, речь умирала в гортани, рассыпаясь в прах.

Олеся склонилась к нему. Червь ее губ содрогался в конвульсиях. Она впилась Митяю в основание шеи и, прокусив кожу, принялась пить его кровь, а с ней, кажется, и саму душу.

Скованный ужасом, он не смел шевельнуться. Лежал неподвижный, бессильный, немой.

Днем он спросил Олесю: зачем же она такое творила — пила кровь из него?

Олеся улыбнулась лукаво и ласково и показала ему книжицу, подаренную отцом Александром. Когда священник убеждал ее принять святое крещение, а она отказывалась, он сунул ей в руки книжечку и сказал:

— Уж если ты креститься не хочешь и без венчания с Митяем будешь жить, то хоть вот это возьми, почитаешь, тут про христианский брак рассказывается, про обязанности супругов относительно друг друга. Хотя бы это… Постой! — спохватился он. — А ты читать-то умеешь? Грамоту знаешь?

— Да уж знаю, — ответила она, забирая у священника книжку.

И вот эту самую книжку предъявила Митяю на его вопрос: зачем она пьет его кровь?

— Тут написано, что я из тебя кровь должна пить.

— Тут? — удивился Митяй.

Читать он еще не выучился, поэтому сам проверить ее слова не мог.

— Ага, — подтвердила она. — Прямо тут. Прописано, что муж — глава для жены, как Иисус Христос — глава для Церкви. А это и значит, что я должна кровь твою пить.

— Как же оно это так значит? — Митяй смотрел на нее с недоверием.

— Я некрещеная — и то знаю, а ты не знаешь! Ваш Христос ведь дал вам, христианам, плоть и кровь свою в пищу. «Причастие» называется. А если муж для жены — как Христос для Церкви, то, значит, тоже должен давать жене в пищу свою плоть и кровь. Скажи еще спасибо, что я только кровь из тебя пила. В следующий раз отгрызу тебе чего-нибудь. Пойди к попу своему и спроси у него, должны ли верующие в Христа кровь его пить, а еще спроси: должен ли муж жену любить, как Христос любит Церковь? А если должен, то, значит, пусть кровью своей жену поит.

Подавленный этой логикой, Митяй пошел к отцу Александру — выяснять. Рассказал батюшке про кровопитие и пересказал ему Олесины слова. Тот, выслушав его, рассмеялся и произнес:

— Нашел ты себе счастье, Митяй! А я ведь говорил тебе, что нельзя на нехристи жениться, что или пусть крестится она, и тогда я вас обвенчаю как положено, или брак ваш — не брак, а блуд. А ты мне — что? Все равно, де, женюсь, свинья нас обвенчает! Пожинай теперь плоды. Ведьма твоя умнее тебя оказалась. Будешь ее теперь до конца дней своих кровью поить.

С тех пор как Митяй пришел в разум, в его взгляде замечали некоторую надменность, смешанную с удалым восторгом: вот, дескать, каков я, полюбуйтесь! Но после первой брачной ночи проступила во взгляде растерянность, и осанка Митяя несколько просела.

VI

Игумен Антоний Гусятников, настоятель Иоанно-Богословского монастыря, что в Орловской губернии, задумался: что ж делать ему с графским подарком? Задумался крепко, ибо подарок был в некотором роде скандальный, можно даже сказать — вопиющий, но не принять его значило бы обидеть графа Комаровского, благодетеля обители и добрейшей души человека, от всего сердца желавшего угодить отцу игумену и сделать ему приятное, и вот — сделавшего…

Игумен мрачно смотрел на подарок, стоявший посреди кельи. Мерзость! Да еще какая зловещая! На деревянной подставке стоял перед ним свиной скелет. Два аршина в высоту, три аршина в длину — немалая, надо заметить, была свинья, внушительная зверюга.

Граф думал, что делает благое дело, купив этот скелет и подарив его обители, преподносил свой подарок с блеском восторга в глазах. Идея купить гадаринские кости так захватила его, что он и не думал в своем экзальтированном энтузиазме, насколько же такой подарок сомнителен.

Отец игумен в связи с этим вспомнил высказывание преосвященного Игнатия Брянчанинова, которое ему до того нравилось, что он твердо помнил его наизусть и не раз повторял, выговаривая тому или иному монаху, наломавшему дров:

«Придет ли тебе какая благая мысль? Остановись. Никак не устремись к исполнению ее с опрометчивостию, необдуманно. Ощутишь ли в сердце какое благое влечение? Остановись. Не дерзай увлечься им. Справься с Евангелием. Рассмотри: согласны ли со всесвятым учением Господа благая мысль твоя и твое благое влечение сердечное. Вскоре усмотришь, что нет никакого согласия между евангельским добром и добром падшего человеческого естества».

Впрочем, вспомнив золотые слова преосвященного Игнатия, отец игумен задумался:

«Ну, допустим, наш граф решил бы именно так и поступить, когда его захватила идея купить эти кости, — взять да и свериться с Евангелием. И что бы он в Евангелии вычитал на сей счет? Что не следует деньги тратить на такое дело? Нет ведь! Историю про бесноватых свиней, бросившихся в озеро, он бы в Евангелии нашел. А запрета приобретать их кости — не нашел бы. Так и купец, что купил их на Святой Земле и в Россию привез: не усмотрела его совесть никаких препятствий к такому приобретению. Он же просто рассуждал: раз бесноватые у костей исцеляются, то надо те кости брать и домой везти. Вот и граф рассуждал. А я-то сам!.. Тоже ведь хорош. Принял подарок с лживой улыбкой, ни слова не возразил.

Пожалуй, вот как поступлю, — пришла игумену мысль. — Уберу эти кости подальше с глаз людских, особенно женских. Нам только бабской ажитации вокруг костей не хватало. Кости же в скит отправлю, куда женскому полу доступа нет. А в скиту их так спрячут, что никто и видеть не будет. Графу же, если спросит потом, скажу, дескать, мы его подарок в скиту держим. Посылаем-де, к тем костям одержимых особо лютыми бесами, которые не исцелились после отчитки у мощей. Так и граф доволен будет, и кости эти мерзкие от греха подальше уберем».

В Иоанно-Богословском монастыре практиковалась отчитка — так попросту назывался чин заклинательных молитв — у мощей местночтимого подвижника монаха Елисея, который почти две сотни лет назад подвизался в этих местах. Елисей во множестве изгонял бесов из одержимых, по большей части — местных крестьян, среди которых крепки были языческие суеверия, поэтому и одержимые среди них обретались во множестве. Елисей изгонял бесов прилюдно, на холме, нависшем над оврагом. В овраге, под холмом, чернел провал в каменистой почве. Тот провал местные жители назвали Чертовой Пастью и считали входом в преисподнюю. Все, кто колдовал, приходили к Чертовой Пасти как к бесовской святыне, чтобы принести жертву и живьем бросить в яму какую-нибудь живность — кролика, собаку, кошку, даже цыплят и жаб кидали. А у кого цели посерьезней, те кидали в провал свиней, коров, лошадей и — страшно вымолвить — детей.

Считалось, что выбраться из Чертовой Пасти невозможно, ибо бесы хватали все, попавшее туда, и утаскивали в ад. Но если все ж таки выбиралось наружу некое животное, то это была уже адская тварь, а возможно, и сам черт в животном обличье.

Чтобы истребить суеверия, монах Елисей устраивал изгнание бесов на холме, прямо над Чертовой Пастью, и увещевал местных, приходящих поглазеть на изгнание, чтоб покаялись и отстали от языческих заблуждений. На кого-то проповедь Елисея оказывала действие, и некоторые приносили покаяние, но, как известно, там, где является благодать Божия, там и сатана начинает сильнее искушать, поэтому колдуны в тех местах никогда не переводились.

Потом на месте, где стояла отшельническая келья Елисея, построили монастырь, и мощи Елисея, положив в медную раку, поставили в монастырском храме. У мощей завели обычай читать заклинательные молитвы для изгнания злых духов, и поток бесноватых, приводимых на отчитку, не иссякал. Граф Комаровский, сам наблюдавший, как исцеляются одержимые, вдохновившись зрелищем, решил поспособствовать делу исцеления несчастных и приобрел у купца Зорницына скелет гадаринской свиньи, полагая, что окажет этим большую услугу монастырю, что со свиньей дело изгнания бесов пойдет у монахов еще успешней.

Человек рассудительный в мирских делах, он был наивным дитем в вопросах веры и благочестия. Граф хоть и числился православным с рождения, но всю свою жизнь был индифферентен к религии, однако на старости лет в нем пробудилось горячее религиозное чувство. Граф начал ездить по монастырям, занялся благотворительностью, усердно жертвуя обителям родной Орловской губернии.

Игумен Антоний не нашел в себе сил огорчить графа отказом от его подарка, поэтому приходилось теперь выкручиваться, чтобы не вышло из подарка какого-нибудь вреда.

Игумен велел своему келейнику сходить в скит и срочно позвать к нему скитоначальника, архимандрита Варфоломея.

Когда тот явился, игумен рассказал ему про неловкую ситуацию и показал графский подарок. Увидев свиные кости, отец Варфоломей перекрестился и на вопрос игумена — как бы получше этот скелет спрятать, но так, чтобы не было потом неловко перед графом, если спросит или захочет посмотреть на свой подарок, — отвечал:

— Я знаю, что с этой свиньей делать. Мы ее к Нифонту подселим. У него же вторая келья пустует, вот пусть свинья там и стоит, а Нифонту накажу за ней следить. Пыль с нее будет тряпочкой стирать.

— Точно! — обрадовался игумен Антоний. — Так и сделаем.

Скитский монах Нифонт был фигурой весьма своеобразной. Жил он в домике на две кельи, и вторая келья в нем пустовала с тех пор, как четыре года назад преставился столетний иеросхимонах Пантелеймон, у которого Нифонт был учеником и келейником. Старец Пантелеймон перед смертью благословил Нифонта юродствовать, и тот уже пятый год исполнял завет своего старца, притворялся безумцем и только входил в раж, все глубже вживаясь в образ Христа ради юродивого. В этой роли Нифонт был невыносим для окружающих, и келью рядом с ним, когда она освободилась после Пантелеймона, никто занимать не хотел.

Почти вся скитская братия жаловалась на Нифонта скитоначальнику, но тот не мог с ним управиться и отвечал на жалобы, чтоб терпели.

Теперь же появилась возможность если и не поставить Нифонта на место, то хотя бы указать ему, кто в скиту настоящий хозяин.

Монах Нифонт, в миру Флор Трифонович Слюсарь, пришел в монастырь из мещан, после трехлетнего послушничества был пострижен в рясофор и получил при постриге новое имя Нифонт, в честь святого Нифонта Константианского. Новоиспеченный монах отправился в монастырскую библиотеку и взял там почитать житие святого Нифонта — чтобы знать, чье имя он теперь носит и что это за святой такой назначен ему в небесные покровители.

Получил он рукописную книгу в добротном переплете из плотного картона и ситца, писанную старательным полууставом. Некий монах Ларион сообщал на первой странице, что списал он житие святого Нифонта, глаголемого мниха, епископа Констанции, града Кипрского, жившего в четвертом столетии по Рождестве Христовом, руководствуясь Четьими-Минеями, во-первых, святителя Макария, митрополита Московского, а во-вторых, святителя Димитрия, митрополита Ростовского.

Прочитанное житие так потрясло впечатлительного молодого монаха, что он понаделал из него обширных выписок в тетрадь и постоянно перечитывал их вместе с Евангелиями и апостольскими посланиями, которые читал по главе ежедневно.

Святой Нифонт был сыном знатных родителей, вырос в Пафлагонии, что на севере Малой Азии, в городе Плагион. В отрочестве его отправили в Константинополь, получать образование. Жил он там в доме Савватия, назначенного в Пафлагонию воеводой, под надзором его жены и пресвитера Петра, также проживавшего в доме Савватия. Пресвитер Петр как раз и занимался образованием мальчика.

Отрок был религиозен, даже вставал на молитву по ночам, зажигая свечи и кадило, мечтая подражать святым подвижникам, о которых слышал от своего наставника.

Но с возрастом его нрав постепенно портился. Театральные представления, ночные пирушки в компании веселых друзей, вино, драки, кражи, развратные женщины — юноша катился вниз по наклонной. Докатился даже — страшно вымолвить — до гнусного содомского греха.

Один из его прежних благочестивых приятелей, некий Василий, как-то сказал Нифонту:

«Ты жив телом, но уже умер душою, и только тень твоя ходит среди людей».

Эти слова были первым, что поразило монаха Нифонта в книге. Прочитав их, он задумался.

«А я сам разве не мертвая душа в живом теле? — размышлял он, подняв над страницами лицо. — Я разве живу? Или я просто движусь, как тень, над землей? А если я — тень, то кто ж ее отбрасывает? Может, это дьявол ходит среди людей и отбрасывает тени, сам невидимый, а тени зримые и как бы осязаемые, и я — одна из тех дьявольских теней?»

Не по себе стало монаху от таких мыслей. И почудилось ему, что по голой коже его, под подрясником, ползают могильные черви, а в затылок веет чьим-то легким, холодным дыханием, что течет струйкой по воздуху. Нифонт тревожно оглянулся. Никого. Но какая-то тень в углу кельи как будто шевельнулась, и вовсе не от колебания пламени свечи — сама по себе.

Он продолжил чтение и далее вычитал в житии святого, как тот пришел в гости к еще одному своему благочестивому приятелю, Никодиму, а тот, едва глянув на Нифонта, с которым уже долго не виделся, вдруг похолодел.

«Чего ты так смотришь-то на меня, будто на незнакомца?» — спросил обеспокоенный Нифонт.

Никодим слегка пришел в себя и отвечал:

«Ты уж поверь, братец, но я впервые вижу тебя таким. У тебя лицо страшное. Оно черное, как у эфиопа. Что с тобой?»

«Что со мной?» — повторил потрясенный Нифонт, шевельнув пересохшими вдруг губами.

Никодим поднес другу бронзовое зеркало, и тот, всмотревшись в отражение на начищенной глади, увидел темное, жуткое лицо.

В расстроенных чувствах возвращался Нифонт домой, размышляя по дороге: если его душа уже мертва и черна от смертных грехов и эта дьявольская чернота даже выступила на лице, просочившись из душевных глубин, то что же будет с его душой и телом, когда он воскреснет из мертвых и предстанет на Страшный Суд?

Прочитав это место в житии, монах Нифонт отложил книгу. Ему мучительно захотелось взглянуть на собственное лицо. Но зеркала у него не было. Да, наверное, и во всем монастыре не сыскать ни одного зеркала. Впрочем, кое-как рассмотреть себя можно в оконном стекле. Вечерело, и мрак сгустился за окном, в потемневшем окне отражался огонек свечи, при которой Нифонт читал книгу.

Взяв свечу, он приблизился с нею к окну и всмотрелся в отражение на стекле. Собственное лицо словно выплыло из глубокой тьмы, и монаху представилось, что это его грешная душа после смерти тела выныривает из ада, ибо ей дозволено повидаться с кем-то из живых, дабы проникнуть в чужой сон и присниться спящему: авось, тот, увидев во сне мертвеца, вспомнит про него наяву и помолится об упокоении грешной его души…

Змеиная жуть скользила по телу, когда всматривался монах в собственное отражение, словно в призрак, исшедший из загробных недр и приблизившийся к пограничной черте меж двух миров. Отражение собственного лица показалось ему неестественно темным, отмеченным печатью уродства.

Он тяжело опустился обратно на стул и продолжил чтение.

Юный Нифонт меж тем возвращался домой.

Там ему пришла мысль встать среди ночи на молитву, чего он давно уже не делал: «Встану, помолюсь Богу, и, как Он захочет поступить со мной, пусть так и поступит». Но тут же другая мысль закопошилась под сердцем, как насекомое: «Станешь молиться ночью — потеряешь рассудок, сделаешься юродивым, и всякий будет смеяться над тобой».

Чтобы избавиться от наваждения этой бесовской мысли, Нифонт тряс головой и говорил самому себе вслух:

«Да что ж такое! Когда я развратничал, ничего со мной не случалось, с ума не сходил, а теперь, значит, едва начну молиться Богу, так сразу разум и потеряю? Да будь ты проклят, демон, который внушает мне такой бред!»

И встал он ночью с постели, и начал молиться, обратившись лицом к восточной стене.

Но вдруг стена исчезла, ее поглотил сгустившийся мрак. Комната Нифонта уже не ограничивалась стеной в своей восточной части, но проваливалась во тьму, а в ней — Нифонт нутром это ощутил — скрывался вход в преисподнюю. Шагни во тьму, окунись в нее, как в черную воду, — и тут же канешь, уйдешь на дно, будто камень, брошенный в омут. Эта зловещая тьма, сожравшая часть комнаты, медленно приближалась к Нифонту, ползла, завоевывая пространство, вершок за вершком, поглощала пол, стены, потолок, свет, воздух.

Повеяло ветерком: это воздух утекал во тьму и пустоту и звал за собой, обдавая тело прохладными струями. Нифонт попятился и ощутил, что тело облеплено невидимой паутиной, чьи нити натянулись и тащат его в черноту. Безумный страх покрыл его с головы до ног, и хладен был тот страх — холодней могильной земли.

Ослабев ногами, приблизился Нифонт к своей постели, повалился на нее и лежал, трясясь всем телом, умоляя Бога, чтобы не позволил страшной живой тьме сожрать его. Разум мутился, мысли бежали, как рябь по воде. Нифонта постепенно затягивало в сон.

Утром пошел он в храм Божий и молился там, стоя пред иконой Богоматери, прося ее о помощи, и лик на иконе — показалось Нифонту — улыбнулся ему.

С тех пор он часто приходил в тот храм и молился пред той иконой, и каждый раз ему виделась та же улыбка, возникающая на святом лике.

Но один раз он увидел тот лик гневным, взирающим с неприязнью, и, задумавшись, вспомнил, что накануне смотрел на человека, творящего бесчинства, и мысленно осудил его. Тогда понял, что грех осуждения делает его мерзким в глазах Божьих, поэтому и смотрит на него с гневом святая Богородица. Он исповедал свой грех пред Богом, долго молился и каялся, а потом, взглянув на икону, обнаружил, что небесная улыбка вновь вернулась и Богородица уже не гневается на него.

И так учила его Матерь Божья, являя ему гневным свой лик на иконе, когда он согрешал, и сменяя гнев на улыбку, когда он раскаивался в грехе.

Прочитав об этом, монах Нифонт тоскливо взглянул на иконы в своей келье. В этот час лики казались совсем темными, только лик Спасителя на главной иконе небольшого келейного иконостаса слегка освещался огоньком лампады.

«Уж мне-то никто из них не улыбнется», — мрачно подумал он и продолжил чтение.

Далее в житии описывались чудесные происшествия со святым Нифонтом, когда он упал в колодец и чудом спасся и когда тяжко болел и был чудесно исцелен.

Описания чудес мало трогали монаха Нифонта, поэтому здесь он только равнодушно скользнул взглядом по строчкам, зато задержался на описании аскетических методов, которые применял святой Нифонт.

Тот носил камень во рту, помышляя: «Лучше тебе поедать камни, чем уязвлять словами людей», и взял себе за правило с силою бить себя по лицу сорок раз, если у него случайно вырывалось непотребное или бранное слово. При этом дьявол вкладывал ему помысел: «Да что ж ты, окаянный, лица своего не жалеешь! Это ж образ Божий, а ты его бьешь!» На этот лукавый помысел святой Нифонт отвечал мысленно: «Господа бьют своих рабов за всякие нарушения. А плоть моя — мой раб. Хочу — и бью. Кто мне запретит?»

Когда святой Нифонт молился однажды в полуночи, дьявол явился в виде черного скворца, который прыгал перед ним, у самых его ног. Другой раз явился дьявол в виде черного пса и бросился на Нифонта. Но тот оградил себя крестным знамением, и бесовское видение исчезло.

Когда святой Нифонт чувствовал голод, в его комнате чудесным образом возникала пища, мясная и рыбная, но святой не притрагивался к ней, брезгуя подношениями дьявола.

Ощутив плотское вожделение, когда нечистый огонь разгорается в членах тела, он ел один сухой хлеб с понедельника по пятницу, лишь в субботу и воскресенье дозволял себе обычную пищу, потом перешел на одни овощи, потом не прикасался к пище по два дня подряд, а то и по целой неделе морил себя голодом и жаждой. Когда невыносимо хотелось пить, ставил перед собой сосуд с водой, смотрел на нее, но не пил, набирал ее в рот и выплевывал себе под ноги.

Наконец дьявол явился святому и произнес: «Ты победил меня, Нифонт!»

Тот уразумел дьявольскую хитрость, понял, что лукавый хочет подтолкнуть его к тщеславию, и ответил: «Не я тебя побеждаю, а сила Бога нашего, ограждающего рабов своих».

Однажды ему приснился невыразимо развратный сон, в котором он согрешил с малым дитем. Проснувшись, Нифонт взял трость и начал бить себя по бедрам, так что плоть его покрылась синяками и струпьями. При этом исповедался Богу и молился: «Господи, помилуй меня, содомлянам уподобившегося!»

Бог послал Нифонту видение во сне, и тот увидел потустороннюю дорогу в рай, по которой души умерших восходят к Богу. Но на дороге стояли заставы демонов, представших в виде огромных и страшных черных людей с оружием в руках, и умершие толпились пред той дорогой, боясь по ней идти. Ангел, приблизившись к Нифонту, задал вопрос: «Просил ли ты у Бога даровать тебе смирение?» Нифонт ответил, что всегда просит у Бога смирение, и ангел сказал: «Бог даровал тебе, смотри же, что будет». Ангел разрезал ножом его грудь, вырвал сердце и бросил его наземь перед толпой. Затем вставил в грудь новое сердце, лучше прежнего, и сказал, что теперь он сможет пройти той дорогой и черные люди его не остановят. Тогда все вокруг начали просить ангела тоже даровать им новое сердце, ангел же сказал: «Так идите и просите у Бога с постом и молитвой, и Он подаст вам. Но если не просите смирения, то и не получите, и не пройдете по этой дороге. А она — единственный путь в рай». Нифонт же двинулся вперед по дороге и одну за другой проходил через заставы бесовской стражи, которая остановить его не могла.

Когда же он пробудился, Дух Святой сказал ему: «Внимай, великое искушение восстанет на тебя, но тебя не одолеет».

Все прочитанное поражало воображение монаха Нифонта, который живо представлял себя на месте своего святого тезки и словно бы сам участвовал во всех событиях. Но больше всего поразило его то самое великое искушение, о котором Дух Святой предупредил подвижника.

Это было искушение сатанинским атеизмом.

Если встал ночью на молитву — жди искушений; так самое тяжкое и мрачное искушение пришло к святому Нифонту как раз в час ночной молитвы. Молитву прервал страшный шум, а вместе с ним пришел цепенящий страх, от которого помрачился ум подвижника.

Дьявол поразил не плоть Нифонта, но разумную часть его души.

В библейской книге Иова рассказывается, как дьявол искушал праведного Иова, но, прежде чем приступить к искушениям, просил разрешения у Бога. Тот позволил нечистому духу напасть на праведника, однако сразу обозначил и границу, которую дьяволу нельзя переступать.

«Кожу за кожу, а за жизнь свою отдаст человек все, что есть у него. Но простри руку Твою и коснись кости его и плоти — благословит ли он Тебя?» — так сказал сатана Создателю, выпрашивая разрешение искусить Иова.

«И сказал Господь сатане: вот, он в руке твоей, только душу его сбереги».

Тогда сатана поразил Иова проказой и наблюдал, ожидая, что праведник вот-вот проклянет своего Творца.

Иов выстоял в искушении, но сила того искушения была ограничена, она касалась лишь материи тела, душа Иова осталась неприкосновенна, ибо Бог оградил ее прещением: «Только душу его сбереги».

Когда Нифонт был еще послушником и звали его Флором, он читал книгу Иова и задумался при чтении: «А что, если Бог позволил бы сатане поразить болезнью не только тело Иова, но и душу его, и стал бы тот душевнобольным, вот что б тогда было?»

Мысль эта показалась ему неблагочестивой, и он постарался ее прогнать. Однако след от нее остался в сознании. И вот прошло время, и бывший Флор, теперь уж монах Нифонт, читал о том, как Бог отдал святого подвижника Нифонта в руки дьявола и позволил злому духу то, чего не позволял при искушении Иова, — коснуться самой души и поразить ее болезнью. Говоря иначе, дьявол сделал святого Нифонта психически больным.

Мрак затмил сознание подвижника, ядовитый туман безумия наполз на него. Святой подвижник словно бы попал живьем в чрево кошмарной твари, и желудочный сок чудовища начал переваривать его душу, его разум, его самосознание.

Подвижник хотел помолиться, но не мог: произносил слова молитвы устами, но это был пустой, мертвый звук, ум не отзывался на слова, как будто их проговаривала кукла без разума, сознания и совести. Молитву невозможно было произнести мысленно. А ведь, казалось бы, чего проще! Произнеси в уме два слова: «Господи, помилуй!» — но нет, они выскользали из ума, как юркие рыбешки из негнущихся пальцев паралитика, опущенных в воду. Разум святого Нифонта потерял способность молиться, хотя и не утратил способность мыслить.

«Грешный Нифонт, — сказал он сам себе, — вот и легли грехи твои тебе на шею, и пришло искушение, которого ты так боялся».

Самое страшное, невыносимое, кошмарное — оно и пришло к святому Нифонту. Жуткий мрак пронизал его разум, обволок его мысли, заполз ему в сердце.

И в этом мраке раздался голос. Потусторонний голос, донесшийся из ада. Голос, в котором эхо подземных пещер переплелось с ужасом самых страшных снов. Голос, от которого дрожь бежала по телу, от которого всякая плоть хотела превратиться в труп, чтобы распасться в гниль и обратиться в пустое черное ничто.

Это был голос дьявола, получившего власть, залезшего под кожу, под мясо, в сердцевину кости, в самые интимные глубины сознания.

«Не пытайся молиться, — сказал дьявол, — а не то… Ведь мы тут с тобой одни, и все что угодно может случиться».

Подвижник с трудом ответил, продираясь разумом сквозь сгущенный мысленный мрак:

«Я не повинуюсь демону. Если Бог определил убить меня, я приму приговор Бога моего. Если же не поручил Бог тебе сотворить это со мной, то я над тобой только посмеюсь».

Но дьявольский голос возразил:

«А что, Бог есть? Нет Бога! Само по себе все существует. С чего ты взял, что есть какой-то Бог? Чушь! Да и что такое Бог? Нет Бога, нет!»

Нифонт застонал и заскрежетал зубами, процедив:

«Сгинь! Прочь! Я верю, что Бог есть и будет».

А тьма смеялась вокруг, волнуясь, как море, хохотала, водила хороводы хохота вокруг него, плескала отравленным смехом, лизала его бесчисленными языками, лобызала липкой мерзостью холодных губ.

В этой тьме, в этом хохоте, в разлиянной отраве святой Нифонт вставал на молитву — как привык это делать утром и вечером — и молился пред иконой, произнося заученные слова, которые теперь потеряли для него всякий смысл. Слово за словом выговаривали его уста, и казалось, будто жует он пустую шелуху от подсолнечных семян. Смысл утекал из слов молитвы, как вода из расколотого сосуда. Разум не понимал значения ни одного молитвенного слова и тонул в тошнотворной пустоте. «Я не знаю, что говорю!» — с горечью думал святой и вновь с большим усилием начинал молитву с самого начала — как будто пытался разжечь костер на сильном ветру.

А под черепом все звенел и звенел дьявольский голос, внушавший: «Бога нет! Нет Бога!» Каждое слово нечистого духа порождало эхо, которое раскатывалось по всей душе и всему телу, до последних закоулков мысли и плоти, и было то эхо невыносимой смертной тоской, липнущим унынием, зияющим отчаянием, и не мог человек найти себе места, ибо жизнь его превратилась в пытку, чьим орудием стал его собственный разум, от которого некуда бежать, негде укрыться.

Обезумевший, мятущийся человек заставлял себя усилием воли подниматься на молитву и шевелить губами, с которых сыпался прах молитвенных слов, и все ждал — не произведет ли хоть одна пылинка праха отклик в уме. Но ум выталкивал прочь из себя всякий смысл всякого молитвенного слова.

«Зачем ты это делаешь? — шептал ему на ухо дьявол. — Перестань зря сотрясать воздух, и сразу станет легче. Не мучай себя так».

«Пусть я утону в разврате, дойду до убийства, до любого злодеяния, но все равно не отрекусь от Христа», — отвечал святой.

«Да что ты говоришь! — восклицал дьявол. — По-твоему, есть Христос? Нет никакого Христа! Да кто наврал тебе, что он есть? Его не было и нет. Я один владею всем. Зачем ты оставил меня, своего господина?»

«Есть Христос, есть! А ты пошел прочь!» — скрипел зубами святой.

«Так если Бог есть, — извивался дьявольский голос, — то покажи мне Его. Покажи — и, клянусь тебе, я сразу уверую! Чтоб мне провалиться — уверую и аллилуйю воспою, только покажи, дай хоть одним глазком глянуть! Что, не можешь показать? А давай-ка я тебе себя покажу…»

И чернейшая тьма застилала взор, и безобразное видение выныривало из той тьмы, плюясь жгучим хохотом.

Капля воды и камень точит. А разумный смысл святого точило дьявольское слово. И впадал он в невольное сомнение от этого насилия, и временами начинал сомневаться в бытии Божества, затем отряхивался от наваждения и продолжал твердить, что Бог есть, был и будет, но вскоре вновь тонул в зыбучем песке сомнения.

Четыре года продолжалась эта пытка…

— Четыре года! — эхом отозвался монах Нифонт, всматриваясь в буквы, начертанные на странице.

Он до того вживался в прочитанное, что сам едва не сходил с ума в омуте дьявольского кошмара, который вырывался из рукописных строк и разливался по келье, затопляя ее.

Представив себе мучительную протяженность этих четырех лет, где каждый день как звериная челюсть, и каждый час как острый зуб, и всеми днями своими те четыре года вгрызаются в тело и душу, — вообразив весь ужас, монах Нифонт заплакал от жалости… и не понял, от жалости к кому: к святому Нифонту или к другому Нифонту, грешному, к себе самому?

Кряжистый, широкоплечий, низколобый, похожий на вывороченный с корнем крепкий пень, вечно хмурый, казавшийся насупленным по причине строения надбровных дуг, утонувший лицом в зарослях клокастой угольно-черной бороды, — он сидел, плакал, как обиженный ребенок.

Четыре года! Это ж сколько дней? Больше тысячи.

Ему не хватило воздуха, он начал сипеть и задыхаться и чуть не порвал дрожащими грубыми ручищами подрясник на широкой груди.

Он встал, опрокинув стул, прошагал к аналою перед иконами, тяжко опустился рядом с ним на колени и просипел, широко разевая рот, как рыба на берегу:

— Боже мой, Боже, почто ж Ты оставил мя еси?!

И лишь стукнувшись лбом об пол, опомнился, что оставил-то Бог вовсе не его, а того Нифонта, святого и древнего.

Он продолжил чтение, впился в рукопись глазами и пальцами, словно хотел ее пожрать, и его обожгло, когда прочел, как святой Нифонт пал наземь пред иконой Христа и отчаянно молился:

«Боже, Боже мой, вонми ми, вскую оставил мя еси! Дай же мне знать, что Ты и вправду Бог. А нет — так я брошу все, что делал во имя Твое, и стану исполнять все, что дьявол ни повелит!»

И когда душа его уже висела над пропастью на последней нити, готовой оборваться, — тогда-то и озарился светом лик Христов на иконе, как будто ожил и посмотрел прямо на Нифонта. Ослепленный сиянием неземного света, Нифонт пал лицом на пол и молил Христа не гневаться на него за то, что Его искушал.

С того часа святой Нифонт был светел и радостен, и все, знавшие его, дивились: да что ж такое случилось с ним? Столько лет ходил он угрюмый, согнувшись крюком, источая мрак всем видом своим, рыл землю глазами, а когда вдруг поднимал их, то нагонял мертвящей тоски и жути на всякого, кто ловил этот подземный взгляд.

Монах Нифонт, дочитав до этого места в житии, готов был прыгать от радости. Его вовремя остановило воспоминание, что он все-таки рясофорный монах, уже не послушник и тем паче не мирянин.

Много еще интересного и поучительного вычитал он в житии святого Нифонта, который, будучи искушен, получил дар видеть ангелов, бесов и тайны сердец людских. Узнал, к примеру, что бесы, приставленные к святым подвижникам, чтобы искушать их, не всегда с охотой вредят им, но делают это из страха перед бесами высших степеней иерархии, которые надзирают за низшими чинами и карают их, если те отлынивают от своих бесовских обязанностей. Узнал, как состязаются ангелы с бесами за души умерших людей, проходящих через бесовские мытарства, как раскаявшиеся грешники выскользают невредимыми из рук бесовских, а нераскаянные, даже если носили священный сан, — низвергаются бесами с того или другого мытарства и летят в адскую пропасть.

Но из всего прочитанного самое сильное впечатление произвела на монаха история искушения безбожием с ее мрачным психиатрическим колоритом (монах Нифонт, впрочем, и слова такого знать не знал — «психиатрический»), в ней он увидел как бы вырванный и кровоточащий кусок человеческой души, который лежит перед тобой, живой, шевелящийся, пронизанный токами мучительной боли.

Каждый раз, перечитывая потом эту историю, он с головой окунался в ее темный кошмар, словно с камнем на шее лез в черную полынью. И воспоминались ему слова блаженного старца Серафима Саровского, сказавшего: «Жизнь наша есть как бы дом искушений и пыток».

«Вот уж точно — дом пыток, — думал монах Нифонт, — темный, мрачный дом с заколоченными дверями и окнами, и там, во мраке смрадном, держит нас мучитель-дьявол, который каждому приготовил свои пытки».

В конце рукописи с житием святого Нифонта помещалась приписка, сделанная другой рукой, другими чернилами и шрифтом уже гражданским, а не уставным:

«Историк Николай Иванович Костомаров в статье “Мистическая повесть о Нифонте. Памятник русской литературы XIII века”, напечатанной в “Русском слове”, литературно-ученом журнале, издаваемом графом Кушелевым-Безбородко, в мартовской книжке журнала за 1861 год, пишет нижеследующее:

Рукописная повесть о Нифонте сохранилась в харатейном списке, в листе, составленном в XIII веке и хранящемся в библиотеке Троицко-Сергиевской Лавры. Он написан крупным, четким уставом, блестящими, но несколько побледневшими от времени чернилами.

Повесть эта не считалась у нас никогда в кругу церковных сочинений, напротив, в некоторых перечнях отреченных (апокрифических) книг иногда помещается и она.

В редком из житий отшельников можно не встретить борьбы с духами, но нигде эта борьба не высказана с такими подробностями и в таких затейливых образах, с таким признаком таланта и роскошной фантазии. Вся повесть составляет ряд духовидений и напоминает сочинения Сведенборга, Юстина Кернера, Каганье и других духовидцев близкого к нам времени».

Прочитав эту приписку, монах Нифонт нахмурился и пробормотал себе под нос:

— Ишь ты, Костомаров! Кости он марает, что ли? Хм. Косто… маров!

Переваривая в себе события, описанные в житии святого Нифонта, монах Нифонт загорелся неотвязной и опасной мыслью. Захотелось ему просить Бога, чтобы Он и ему послал искушение безбожием, чтобы дозволил сатане свести его с ума. Мысль эта показалась Нифонту страшной, но при этом такой желанной, что просто влюбился он в ту мысль, будто в живого человека — в дикую, опасную и притягательную девицу.

Наконец Нифонт осмелился помолиться об этом Богу, но обставил свою молитву как бы смиренными увертками: «Не прогревайся, Боже, на просьбу мою. Не откажи в ней, но только если есть на то святая воля Твоя. Прости мне, что я, наверное, не то прошу, чего следовало, но, если можно, исполни просьбу мою», — и все в таком извилистом духе.

Молился, а сам чувствовал, как подлый страх точит его, ибо о чем просил, того и боялся до оторопи, а чего боялся, того вожделел.

Нифонт в ту пору жил еще не в скиту, который отстоял от монастыря в двух верстах, а в самом монастыре, до скитского жительства с его более строгим уставом он пока не дорос. В монастыре же всегда бывало много мирян. В скит миряне тоже заходили, но в меньшем числе, и, главное, в скит не пускали женщин, которые свободно разгуливали по монастырю и в монастырском храме толкались на службе. По воскресеньям там служили две божественные Литургии, раннюю, в пять часов утра, и позднюю — в восемь. Монахи все ходили на раннюю Литургию, чтобы не встречаться в храме с женщинами, но среди местных крестьянок попадались такие настырные бабы, что приходили в монастырь ни свет ни заря, дабы попасть на раннюю службу. Одна такая — немолодая, длинноносая, губастая, вся в веснушках — подошла к Нифонту в храме, во время ранней Литургии, заглянула ему в лицо и, обнажая огромные, как у лошади, кривые зубы, проговорила:

— Он тебе передать велел. Если хочешь, чтоб твоя молитва сбылась, приходи ночью под Свиную гору и полезай в Чертову Пасть.

— Какая молитва? — испуганно отшатнулся Нифонт, уже понимая, о какой молитве речь.

Баба молча смотрела на него, неподвижный взгляд ее жег и завораживал.

— Кто велел передать? — еще спросил Нифонт.

— Как это кто? — отозвалась баба. — Черт велел.

Она принялась копаться в складках своего сарафана, пальцы ее, как пауки, ползали в них, она что-то развязала там, раздвинула ткань и ловко вытащила наружу свою голую вислую грудь.

— Видишь? — Она ткнула пальцем в черные отметины на бледной коже груди, похожие на пятна плесени. — Персты чертовы. Схватил меня и след оставил, а тебе велел передать. Рожа его в твою превратилась, показал он тебя и говорит: вот, значит, как чернец тот выглядит. Велел: иди и передай. А тебя, сказал, Нифонтом звать. Ты ведь Нифонт, да?

Потрясенный, ушел Нифонт из храма, когда кончилась служба. И весь день думал о словах крестьянки. О дьявольском послании, ему адресованном и через эту отвратительную бабу переданном. «Наверняка ведь чертова баба занималась ворожбой, — подумал Нифонт, — потому бес и выбрал ее как надежного посредника».

Но что оно значило, бесовское послание? Выдал ли Бог разрешение дьяволу искусить Нифонта? Или нет на то воли Божьей, а дьявол сам решил Нифонта заманить в искушение — так сказать, за спиной у Бога?

«Если Бог дьяволу дал право меня искусить, — рассуждал Нифонт, — то, стало быть, есть на то воля Божья. Тогда можно ничего не бояться и полезть в Чертову Пасть. Воля Божья всегда к хорошему ведет, даже если через страшное и тяжкое проводит. А если нет на то воли Божьей… то как же дьявол посмел ко мне приступить, бабу эту свою подослать? Нет, должна быть воля Божья, обязательно должна».

И к вечеру Нифонт решил твердо: «Схожу до Чертовой Пасти, так и быть!»

Монастырские ворота на ночь запирались, но в ограде было одно слабое место, которое позволяло и выбраться наружу без труда, и снаружи забраться внутрь. Про это знала вся монастырская братия и отец настоятель знал. Благодаря той лазейке в будку у монастырских врат по ночам почти никогда не отряжали монаха-привратника, потому что те монахи и послушники, которых посылали куда-то по делам и которые должны были поздно возвратиться в обитель, знали, что ворота им никто не откроет, и сразу шли к лазейке.

Ночью Нифонт вышел из монастырского корпуса и отправился в путь.

В полутора верстах от монастыря стояло село Богословское, от него неподалеку возвышался над оврагом холм с отвесным северным краем. Величали ту невеликую возвышенность гордым именем горы — Свиная гора. Само село прежде называлось, по этому холму, Свиногорским, а потом его переименовали, по монастырю, в Богословское. Говорят, на том холме закалывали свиней, чтобы принести в жертву дьяволу. Свиней сбрасывали с отвесного склона в овраг, а там, под склоном, как раз и зияла Чертова Пасть, куда сброшенные свиньи проваливались. Монах Елисей, живший отшельником там, где стоит сейчас монастырь, изгонял на Свиной горе бесов из одержимых, и после него свиней перестали приносить в жертву дьяволу, зато в день смерти Елисея, восемнадцатого июля, крестьяне сбрасывали одну свинью и утверждали, что делают это в честь и память старца Елисея. Глупости, конечно! Но народное благочестие иногда бывает таким же диким, как и народное суеверие.

Луна висела в небе плесневелой краюхой пшеничного хлеба. Нифонт шел и вслушивался в звуки летней ночи. На душе было сразу и радостно, и тревожно. Радостно — потому что предвкушал исполнение своего желания, а тревожно — потому что собственное желание пугало его. Чем ближе подходил к Свиной горе и оврагу с Чертовой Пастью, тем сильней тревожился. Воздух становился каким-то мылким и затхлым. Лунный свет, казалось, стекленел: вот-вот треснет в воздухе и посыплется вниз смертоносными слюдяными осколками.

Пели ночные птицы, в их голоса вплетались странные звуки металлического оттенка, будто работала какая-то стальная машина и скрипели ее детали. Звуки наводили тоску. Из машинных они превращались в потусторонние, словно бы металл оживал и начинал стонать, хрипеть, рычать, проваливался в шепот и воспарял в тонком, как игла, визге.

Нифонту представилась вдруг такая фантазия, будто мертвецы в аду наковыряли металла из недр земных, сконструировали машину, которая способна вывезти из бездны, и отправились в путешествие, дабы вырваться из ада и найти убежище в мире земном. И эта машина довезла мертвецов до сих мест, прорвала вечные запреты и стоит теперь в овраге, рядом с Чертовой Пастью, похожая на скелет неземного чудовища, кости ее вибрируют, и звенят, и стонут, выцеживая из себя колебания иного мира, мертвецы же выбираются из машины, протискиваются меж ее ребер и разбегаются в разные стороны, пока не явились за ними стражи смерти, чтобы вернуть их в преисподнюю.

Он помотал головой, вытряхивая этот вздор.

Но все ж таки странные были звуки, жутковато-потусторонние.

И тут в голове у него тихий рассудительный голос произнес: «Стыдно разумному человеку пугаться козодоев».

«Козодоев?» — удивился своим мыслям Нифонт, припомнивший, что козодои как раз и способны удивлять своим криком и клекотом. Но только этот голос, раздавшийся у него в голове… Сам этот голос, такой будничный и спокойный, был слегка пугающим: вроде бы и свой собственный голос разума, но в то же время и какой-то посторонний.

Впрочем, размышлять о таких мелочах времени не было.

Вот и овраг. Нифонт спустился по склону и приблизился к Чертовой Пасти. Рядом с ней все ночные звуки вдруг исказились, словно здесь сам воздух имел особые свойства и звук, проходя чрез него, попадал в сферу нарушенных природных законов. Склонившись над дырою Чертовой Пасти, Нифонт крикнул во тьму:

— Я пришел!

И не услышал эха. Голос, падая вниз, умирал, таял в небытии.

Нифонту вдруг стало страшно, и страх сорвал пелену наваждения, что лежала на нем с самого утра и до сего часа, неопознанная и незаметная.

«Что ж я, дурак, делаю? — панически заметалась его мысль. — Поперся из монастыря! И куда! В Чертову Пасть! Веревки с собой даже нет. Как же я думал вниз-то спуститься? Просто спрыгнуть? И убиться там о камни? Вот же дурень! Монах называется!»

Он хотел развернуться и бежать прочь, но с ужасом понял: ноги не движутся. Так и стоял, не в силах шевельнуться.

Показалось, что сзади приближается кто-то. Нифонт вывернул шею, чтобы взглянуть себе за спину, и увидел высокую черную фигуру, сгорбленную, с длинными руками и ногами. Она приближалась к нему, чернея беспросветным пятном на фоне ночи.

Монах стоял, беспомощный, напрягая всю волю, чтобы хоть на пядь сдвинуться с места, но так и оставался стоять.

А черная фигура приближалась.

Была она вдвое выше его. Подошла к нему, приклонилась, протянула руки. Он замахал руками, отбиваясь от черных рук с этими длинными, куда длинней человеческих, пальцами. Но черные руки сомкнулись на нем, и поразился он, насколько же они холодны. Черная фигура прижала его к себе, оледенив объятием.

Нифонт закричал было: «Господи!» — но слово рассыпалось прямо на устах бессмысленным летучим прахом.

А черная фигура оторвала Нифонта от земли и, прижимая его к груди, прыгнула вместе с ним в Чертову Пасть.

Из тьмы ночной, земной, обыкновенной провалился Нифонт в кромешную, беспросветную тьму, но черная фигура, сграбаставшая его, была еще черней той тьмы.

Они летели так долго, что Нифонт утратил ощущение полета, и ему стало казаться, что они парят во тьме, неподвижные. Или даже вовсе стоят. Верней, казалось, что стояла черная фигура, а Нифонт висел в ее объятиях, не доставая ногами до поверхности. Затем ощущение изменилось, и Нифонт понял, что фигура лежит на спине, а он, прижатый к ее груди, лежит на ней.

— Спи, — шепнули ему черные губы в самое ухо.

И Нифонт заснул.

Проснулся он в тесном деревянном ящике.

Под ним лежало что-то — лежало и кололо его, было до крайности неудобно, больно. Нифонт принялся ворочаться, ощупывая то, на чем лежал, и никак понять не мог, что же это, пока наконец не сложилась цельная картина в уме. Тогда ум осветился как вспышкой.

«Я лежу в гробу, — с ужасом подумал Нифонт, — и подо мной чьи-то кости».

Он стучал в крышку гроба. Кричал что есть сил, надеясь, что крик его долетит из-под земли до чьего-нибудь слуха.

И понял вдруг, что в крик вплетается тонкое хихиканье.

Тогда он замолк и прислушался. Хихиканье — теперь он слышал его отчетливо — раздавалось прямо под ним.

— Что это? — глупо спросил Нифонт.

— Что это! — передразнил его тонкий старческий голос, как бы ржавый и ветхий.

— Ты кто? — спросил Нифонт.

— Ты кто! — эхом отозвался голос, но не вопросительно, а глумливо.

— Где я?

— Где я!

— Это гроб?

— Это гроб!

— Меня Нифонт звать, монах Нифонт, — произнес Нифонт.

На сей раз голос не откликнулся отголоском, но произнес свое:

— Я тебе скажу, Нифонт, кто я такой и где я похоронен. Скажу. Но ты мне сперва услугу окажи.

— Какую? — спросил Нифонт.

— Простенькую совсем. Нащупай под собой какую-нибудь косточку мою. Любую. Нащупай и выломай ее.

— Зачем это?

— Ты хочешь мое имя знать? Раз хочешь — так сделай, что прошу, будь любезен.

— Ладно.

Нифонт стал ощупывать кости, на которых лежал. Выбрал одну, кажется сломавшуюся под его весом, и выдернул. Держа ее в руке, спросил:

— Ну?

— Ты ребрышко взял, — проворковал голос, довольный. — Прелестно, прелестно! Теперь оближи его, будь добр.

— Что?! Как — «оближи»? — гадливо скривился Нифонт.

— Да просто! Возьми и оближи. Языком. Окажи милость пожилому человеку.

— Но…

— Ну что тебе стоит? — И тон голоса из просительного перешел в приказной: — Монах, а монах! Где твое послушание? Я ведь старше тебя. Седину уважь. И сан у меня священный. Давай-ка, миленький, облизывай. Живо!

И Нифонт, не успев подумать, взял да и облизал кость, провел по ней языком, один раз и другой.

— Вот! Да! — воскликнул голос влажно и сластолюбиво. — Так! Еще! Еще! Лижи, миленький, лижи, пожалуйста!

Затмение какое-то нашло на Нифонта, и он облизывал кость, будто леденец, краем сознания при этом дивясь на себя: «Что ж я делаю-то!»

А голос, дрожа и млея, стонал и бормотал:

— Ой, как хорошо, чудо как хорошо! Восторг! Восторг! А теперь зубами. Зубками кусни. Этак — грызь, грызь!

И Нифонт послушно, как пес, грызанул зубами кость.

— А-а-а, как сладко-то! Сладко! — стонал, повизгивая, старческий голосок. — Вот где истинная-то любовь! Любовь к отеческим гробам…

Нифонт, как опьянелый, оторвался от кости и тяжело дышал, будто только что взвалил на себя некую тяжесть.

— Что ж, братец, ты меня уважил, и я тебя уважу, — произнес голос, тоже отрезвляясь от наваждения. — Скажу, как звать меня. Архимандрит Алипий, к вашим услугам. В миру — Павел Ипатьевич Белянчиков.

— Постойте! — встрепенулся Нифонт.

И голос тут же прыснул со смеху:

— Да я не токмо постоять, я даже и полежать могу!

— Нет, я не в том смысле, я в том… я к тому… — сбился Нифонт. — Вы, стало быть, архимандрит Алипий Белянчиков, верно?

— Так-с точно, собственной персоной… Или не вполне персоной, хе-хе!

— Так вы в нашем Иоанно-Богословском монастыре похоронены?

— Именно! Имею честь лежать костьми на кладбище святой обители сей.

— Ну и ну! — поразился Нифонт. — Как же меня…

— Не удивляйся, братец. В жизни всякое бывает. А уж после смерти бывает такое, что и в сказку не пришьешь.

Пока Нифонт размышлял, как же это он очутился в гробу, зарытом на монастырском кладбище сорок лет назад, в тридцатых годах (ему припомнилось надгробие архимандрита Алипия Белянчикова, и дата смерти указывала там на тридцать какой-то год), в это время старческий голос повествовал о себе:

— Я, когда умер, думал: ну все, отмаялся, буду теперь почивать. «В месте светле, в месте злачне, в месте покойне, идеже вси праведнии пребывают». Ан нет! Мне сказали: ты, дескать, еретик, будешь в аду заточен. Я же им говорю: а ересь-то моя в чем, позвольте спросить? Ты, говорят, учение трех проклятых еретиков — Оригена, Дидима и Евагрия — за истину признал и содержал его в недрах ума своего, вот и попался, как мышь в мышеловку! Крючкотворы чертовы! Смотрели на меня и улыбались всеми зубами своими крокодильими. Они ведь мне даже с Богом не дали поговорить! Сразу потащили в ад. Меня два ангела по мытарствам водили после смерти. На каждом мытарстве свой вид греха истязался: празднословие там, воровство, убийство, зависть, гнев, блудные всякие дела. Так вот, мы восемнадцать мытарств прошли. Восемнадцать! Мало кто столько пройти способен. Многие на первом же срезаются — и адью, в ад! Не на первом — так на втором, на третьем… До восемнадцатого избранные единицы доходят, а уж восемнадцатое пройти даже единицам тяжело. Ибо то блудное мытарство, а блуд — дело скользкое, склизкое, поганенькое, шмыгливое. Но я его прошел. Ты понял, братец? Все восемнадцать прошел. Ибо праведен есть. — В голосе прорезалось торжественное самодовольство. — Но как дальше двинулись и на девятнадцатое мытарство зашли, так и все. Мытарство ересей. Тут они меня и повязали, дьяволы! А эти ангелы, двое, ангел-хранитель мой и еще один, проводник, эти паразиты просто в сторонку отошли, представляешь! Ни гу-гу в мою защиту, ни словечка! Твари! Бросили меня там, только смотрели молча, как эти рожи бесовские меня к двери потащили. У них там на каждом мытарстве специальная дверца такая есть. Во тьму. Через нее в ад выбрасывают всех, кто срезался. Они меня к этой двери жуткой подтаскивают, а эти… ангелочки, поганки бледные, только смотрят этак постно и молчат. Я кричу: «Пустите меня к Богу, я с Ним поговорить хочу! Он меня выслушает и все поймет». Нет! Отворили дверь и швырнули меня во тьму. Вот и лежу я с тех пор во мраке. Один. Где там остальные адские узники, не знаю. Кроме демонов, никого не видел. А демоны — это, знаешь ли, не компания, скорей напротив. С ними еще более одиноким становишься. Как будто из тебя что-то вычитают. Человек человеку — прибыток, а демон человеку — убыток. Адская арифметика. Хорошо хоть ты в гости заскочил. Полежи со мной. Полежи немного. Тошно мне. А с тобой полегче. Отраднее на душе. Слушай, — вдруг возбудился старец, — а давай ты со мной в аду поселишься, а! Ты да я. У меня там яма своя, вдвоем поместимся. Этак скорчимся — хребтом к хребту. И лежать будем. Почивать. Я договорюсь, чтоб тебя пропустили. Демоны мне рассказывали, есть у нас в аду такие, которые сумели живых к себе затащить. Муж-самоубийца и живая жена его. Или там мать и ребеночек мертворожденный. Родственники в основном. А мы с тобой — братья, считай. Из одного монастыря. Давай, а?

— Да вы в своем уме, батюшка? — произнес Нифонт, поеживаясь на костях. — Как это я с вами в аду буду… заживо…

— А что тут такого? Ты жив, я мертв — вместе и засуществуем! Ты ж монах, заповеди Божьи исполняешь? Ну вот и давай, исполняй — главную заповедь-то. Помнишь, небось, или напомнить? Заповедь о любви друг ко другу. «Больше сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя». Вот и возлюби меня, братец, как заповедь велит, и душу за меня положи.

— Да вы… это… вы не то что-то…

— Да все то, братец, все то! Я же не согрешить тебя прошу, а заповедь исполнить. Возлюбить! Душу положить. Ради ближнего своего. Кто тебе всего ближе в миг сей? Я! Я ближе. Я вплотную. Ощущаешь косточки мои? Соглашайся, братец, не артачься. По-доброму тебя прошу. Могу ведь и по-другому. Могу ведь и силком… Ты ж тут в моей власти. Монашек! Монашечек!

И Нифонт вдруг почувствовал, как мертвые кости начинают шевелиться, шебуршат под ним, ползают, как они впиваются в него, будто кривые резцы на огромной челюсти. Холодный пот росой смерти проступил у него на лице.

«Что делать?» — заметалась мысль.

И тут монах Нифонт припомнил, что кладбище монастырское маленькое и там хоронили в два уровня: обычных монахов поглубже, а более уважаемых — вторым этажом, ближе к поверхности, и, кажется, могила архимандрита Алипия должна быть как раз во втором слое. А значит, есть шанс и можно докричаться, авось кто-нибудь услышит голос из-под земли.

И Нифонт, набрав затхлого мертвящего воздуха в легкие, закричал что было сил:

— Помогите! Спасите! Я в могиле! Я здесь! Откопайте меня, Христа ради! Братцы, на помощь! Спасите!

— Да что ж ты так громко, — шептала тьма, обвиваясь вокруг него змеиным своим языком. — Тише надо, тише, шепотком. Лиха бы не разбудить…

Нифонт кричал, надрываясь, а тьма перстами костей шарила по нему, подбиралась к лицу, шептала и бормотала:

— Сейчас очи твои выколю, не нужны ведь они тебе больше. В гортань к тебе набьюсь, язык оторву, тоже ведь не нужен, незачем. Мы с тобой вечность будем молчать — душа в душу.

Нифонт отбивался от шевелящихся костей, руки немели, воздуха не доставало, и голос срывался.

— Малаша! — услышал Нифонт; голос, казалось, отдалился. — Где ты, ангел мой, душа моя? Малашенька! Иди сюда, помоги папочке.

Что-то заскреблось после этих слов.

— В глотку этому мерзавцу заберись, сердце ему выжри, — продолжал старец. — Не хочет он по-хорошему, так будет по-плохому. Он, видишь ли, живьем ко мне в ад не захотел. Ну, нет так нет, мертвым его возьму. Малаша, где же ты?!

Затем старец обратился к Нифонту, и тот услышал голос уже не в отдалении, но прямо у себя под черепом:

— Я ведь сатане молился, чтобы он мне кого-нибудь послал — в вечные сотаинники. Шутка ли, я, целый архимандрит, и сатане молился! Что я потом Богу-то скажу? А какой у меня выход? Пришлось! А ты, мерзавец, недотрогу из себя корчишь…

И Нифонт почувствовал, как шевелится что-то под боком у него — мягкое, мохнатое. Царапнуло его. Крыса? Проклятый еретик, он крысу кладбищенскую, что ли, Малашей прозвал? Приручил ее, наверное? Или это не совсем крыса?

То, что касалось Нифонта — насколько можно судить во тьме, одной только кожей ощущая, — походило и на крысу, и на жабу, и на паука. Нифонт похолодел от страха, когда эта дрянь вскарабкалась ему на живот и поползла к лицу.

— Уйди! — взвизгнул он, ударяя рукой невидимую тварь и чувствуя, как та укусила или ужалила в руку.

Всю душу свою вложил он в истошный вопль. Выворачивался наизнанку в потоке собственного крика, боясь, что неведомая Малаша шмыгнет ему в распахнутый рот, в глотку — и доползет до сердца.

Его услышали, раскопали, вскрыли гроб и достали Нифонта, почти обезумевшего и поседевшего от ужаса.

— Как же ты забрался в заколоченный-то гроб? — спрашивали его. — И траву над могилой не тронул, и землю цельной оставил…

Но Нифонт не отвечал ничего, смотрел на всех как бы издалека, как бы сквозь мечту.

Потом он рассказал обо всем отцу настоятелю, а настоятельствовал в ту пору игумен Фотий Рачинский, и страшно не понравилось Фотию то, что он услышал от Нифонта про архимандрита Алипия, почившего сорок лет назад.

Алипий-то почитался в обители почти святым подвижником — осталось только свидетельств подсобрать о том, как он чудеса творит после смерти (его и похоронили специально неглубоко, чтоб мощи потом легче было извлекать, когда настанет час его всенародного прославления), — а тут какой-то скороспелый монах называет почтенного старца Алипия проклятым еретиком, которого за ересь приговорили к адским мучениям.

Выслушав Нифонта, настоятель хмуро велел ему молчать о своих приключениях и не мутить монастырскую братию, не смущать никого своими россказнями.

Нифонт вышел от настоятеля недовольный.

Вскоре он попросился в скит, чтоб не видеть привычных лиц, и его чтоб не видели, чтоб не было повода проболтаться ненароком, о чем болтать не велено. Такой выход устроил настоятеля, поэтому он охотно благословил Нифонта на скитское жительство и поговорил со скитоначальником, чтоб тот непременно взял Нифонта, даже если найдет, что тот для скита еще не дозрел.

Определившись на жительство в скит, монах Нифонт вскоре сошелся со старцем Пантелеймоном. А тот, выслушав его исповедь, сказал:

— Знал я архимандрита Алипия, хорошо знал, и в глаза его бесстыжие сказал ему, что он еретик и проклят будет. И всем этим дурням, которые за святого его почитают, говорил, что на вашем Алипии анафема лежит, как плита, и вы под нее подлезете, если не опомнитесь. А ты правильно сделал, что из общежития в скит перешел. Там, в общежитии, отродья Алипия, выкормыши его живут. Вот помяни мое слово, настанет день, и превратится наш монастырь в еретический вертеп. Поднимут свои головы эти змееныши! А что нам Давид псалмопевец глаголет? — И старец нараспев протянул из псалма: — «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, и на пути грешных не ста, и на седалищи губителей не седе». Не иди на совет нечестивых и на седалище губителей не садись, а лучше здесь, в скиту, сиди в своей келье, молись и ожидай, когда смерть придет, а за ней и суд Божий.

Старец Пантелеймон нрав имел независимый, перед высшими чинами не лебезил и не заискивал, слово имел острое, взгляд его был суров, характер — тяжел. Нифонту этот старец очень пришелся по душе, и попросился Нифонт к нему в ученики.

И вот на пятый год, как старец Пантелеймон почил в Бозе, постигло Нифонта испытание.

В бывшую келью старца распорядился скитоначальник поставить чудовище.

Именно так воспринял Нифонт костяную свинью. С первого взгляда она показалась ему невыразимо мерзкой, словно выползла из ада. Он пытался протестовать против костяного чучела, но его и слушать не стали. Скитоначальник только сверкнул на него злорадным глазом и молвил:

— Будет у тебя новый сосед.

Все знали, что Нифонт после смерти Пантелеймона содержал его келью в чистоте, каждую пылинку в ней вытирал, а теперь ему дали послушание стирать пылинки еще и с этого чудовища, которое поставили прямо посреди Пантелеймоновой кельи.

Когда Айзенштайн рассказывал все Петру Нилычу, тот с удивлением спросил:

— Откуда ж ты знаешь все это?

— Так от Нифонта и знаю, — отвечал Айзенштайн.

— Что ж, он тебе исповедовался, что ли?

— Я, Петр Нилович, человек такой — в душу так нежно залезу, так ласково, что многие за благо почтут все нутро передо мной вывернуть.

VII

Проснулся Митяй среди ночи от шепота, с которым сплетались, как нити сплетаются вместе, постанывание, поскуливание и тихий плач. Проснулся он лежащим на спине, а на груди у него, прижавшись к нему щекой, покоилась спящая Олеся. Это она шептала во сне — шептала, и стонала, и скулила по-собачьи, и всхлипывала, как дитя.

— Митяюшка, миленький мой, родненький мой, любезный мой, спаси меня! Спаси меня, Митяюшка, хороший мой, ненаглядный, зацепочка моя, зацепочка! — разобрал Митяй в ее шептаниях и подумал с удивлением:

«Какая еще зацепочка? Никогда она меня так не величала. Что это такое? Зацепочка?»

Холодная и влажная от пота, прижималась к нему Олеся, будто и не человек вовсе, а жаба, вынутая из пруда.

«Уж не занедужила ли?» — предположил Митяй и погладил рукой ее спину, ощутив ладонью сквозь тело, как бьется сердце — тихо-тихо, будто из последних сил стучит в дверь умирающий от голода.

И шепот затих, все звуки, что Олеся издавала, оборвались, и замерло ее дыхание, и малейшее движение жизни прекратилось, не стучало сердце, и кровь не текла. Митяй почувствовал, что лежит, прижавшись к нему, неживое тело, покинутое душой. С этим чувством наполз на него страх, подобный сырому туману на дне оврага. Понял вдруг Митяй, что лежит он не на супружеском ложе посреди хаты — а в гробу, в могиле, под землей. Нечеловеческая это была могила — обширная, просторная, словно предназначенная для гигантского существа. Или, может быть, такова она, потому что уготована на вырост? Ведь мертвецы же растут под землей… Поежился Митяй от жуткой мысли, внезапно вскочившей на ум. Неужели и правда мертвецы в могилах растут?

«Да, да, растут, так и знай», — зашептала ему половина души: одна половина души зашептала другой, словно сестра шепчет на ухо сестре.

Митяй хотел спихнуть с себя неживую холодную Олесю, но не смог: ее словно приморозило к нему, и руки его ослабели, и воля истончилась. И стало чудиться ему, будто проваливается он сквозь землю, а та, крошась, осыпалась под ним, затягивала в себя. И опять половина души шепнула другой половине — дикое, нелепое и страшное шепнула она:

«Могила — это только уста смерти. И все, что попадает в уста, проваливается и падает во чрево. И мертвецы из могильных уст должны провалиться в самое чрево смерти».

И Митяй закричал, завопил от ужаса. Но из отверстого рта не вырвалось у него ни звука, кроме какого-то едва слышного змеиного шипения, которое скорей чудилось ему, чем звучало в действительности. Он кричал изо всех сил, выворачивая наизнанку нутро, выплевывая клочья души, но из дыры его рта сквозило тишиной и пустотой, растерянностью и отчаянием.

А потом он почувствовал, что мертвое Олесино тело, прижавшееся к нему, ожило, вздрогнуло — раз, другой — и затряслось в конвульсиях.

Он прижимал ее к себе, крепко прижимал к своей груди, а Олеся билась и трепыхалась, как пойманная в сеть рыба, извлеченная на берег. Он целовал ее холодное, влажное лицо, ее стылые губы, веки, щеки, лоб. И она наконец затихла и простонала какое-то слово, которое Митяй не смог разобрать.

Придя в себя, Олеся рассказала Митяю нечто такое, отчего наползла на Митяя тошная тоска.

Снился Олесе сон, который из тех снов, что не сказка, но быль — сокровенная и запретная, которой не место под солнцем, но место лишь во тьме да в пугливом шепоте.

Превратилась душа ее в мушку и, поблуждавши в пещере тела, вырвалась на волю через ноздрю. Покружила над телом, неподвижным, приникшим к груди мужа своего, и полетела туда, куда поманила ее паутинка желания. Влетела душа в свиной скелет, в сердцевину меж ребер, будто в остов погибшего корабля, будто в храм неведомого божества, павшего на землю из черных ночных небес. Там, меж ребер, ощутила душа священный страх, ибо костяной храм был полон невидимых жрецов. Они не являли ей себя, поняла она, чтобы не напугать, потому что облик их способен убить разум своей чудовищностью, а жрецы не хотели ее безумия.

И увидела она в костяном храме еще одну человеческую душу, такую же мушку, как она, парившую в воздухе. То была ее бабушка Соломия — Олеся сразу ее узнала; души без тел еще легче узнают друг дружку, нежели когда обряжены телами.

— Я ведь матушку свою не знала, — рассказывала Олеся Митяю, — она умерла сразу, как родила меня. А росла я при бабушке и прабабушке. Потом и прабабушка умерла, когда я маленькой была, и мы с бабушкой Соломией вдвоем остались. Она всему меня учила. Потом я сбежала от нее, воли мне захотелось, осталась бабушка одна, истосковалась, искала меня, ворожила, но трудно найти человека, если он далеко и в большом городе, даже хорошая ворожея с трудом отыщет. Еще труднее найти, если его сердце в плену и ум пошатнулся, а у меня так и было. Ворожила она, да все без толку. Так и умерла, не сумев меня найти. После смерти продолжила искать. И вот — нашла!

— Это она тебе сама рассказала, что умерла? — спросил Митяй; он слушал Олесю как завороженный.

— Сама сказала. Я думала, она тоже спит, как и я, и душа от сонного тела гуляет, но бабушка сказала, что смерть уже забрала себе ее тело.

— А что она еще сказала?

— Рассказала мне то, что живой живому не должен говорить. Что только мертвый живому и может поведать, потому что у мертвых нет жалости к живым.

— Что ж она рассказала? — нетерпеливо спросил Митяй.

Олеся заглянула ему в глаза — глубоко, на самое дно — и промолвила:

— Если не раскаешься, что хотел это услышать, если обещаешь, то расскажу тебе.

— Не раскаюсь! — обещал он.

— Рассказала, что весь наш род сплошь женский и мужа никто в роду не знал. Каждая рожала без мужа — от черного гостя, который приходит с той стороны света. Рожала двойню, мальчика и девочку. Мальчика отдавала отцу, и тот уносил его к себе, в тайные места на той стороне света, девочку оставляла и растила из нее ведьму, передавала ей свои знания. Когда срок приходил, мать призывала черного гостя, чтобы он стал женихом ее дочери, чтобы та родила от него двойню, которую потом разделили бы: мужское — отцу, женское — матери. Так и продолжался наш род из колена в колено. Но когда моя матушка понесла от черного, то я во чреве у нее братца своего убила, жизнь из него высосала, это способность моя прирожденная. И матушка родила младенчика мертвонького и меня, живехонькую. Черный гость пришел за своей частью и, как увидел, что тот мертвонький, разгневался до лютой ярости. Заставил матушку мою мертвонького пожрать. Она пожирала, и ум у нее мертвел. Как пожрала, так и не стало ума. Тогда она начала саму себя пожирать. Бабушка с прабабушкой остановить ее хотели, да не смогли. Так и сгубила саму себя. А потом, когда настал и мне срок невестой черного гостя стать, я с молодым барином сбежала. Не знала я, что у меня черный жених есть, что уже назначен мне, а то бы осталась, дождалась его. Когда мне бабушка про жениха говорила, думала я, что про человека речь, думала, что одного человека на другого меняю, а вышло, что черного гостя на человека променяла, а этого никак нельзя делать. Вот бабушка искала меня, ворожила, чтобы черному гостю отдать. Нашла наконец. Теперь за мной настоящий мой жених придет.

— Как… жених?! — поразился Митяй. — Я ведь муж твой…

Хотел сказать «муж твой законный», но осекся.

— Тут уж ничего не поделать, Митяюшка, — произнесла она и посмотрела на него как бы издалека, как бы уже с того света. — Жених жениху рознь.

— Не отдам я тебя! — закричал он.

— Ты хороший, Митяюшка, — произнесла она ласково, — но ты ведь ничего не сможешь. Придет мой черный гость… Придет и возьмет меня.

Помрачнел Митяй. Помертвел лицом. Глубоко задумался.

Пошел он к отцу Александру на исповедь, все ему рассказал. Священник же молвил:

— Ты, Митяй, как поумнел, так начал ум свой выше Закона Божьего ставить. Женился без благословения, без венчания, незаконно, в блуде живешь. Ты ж должен был к невесте своей не прикасаться до тех пор, пока не уговоришь ее крещение принять, чтобы я повенчать вас мог, чтобы у вас все честь по чести было, а ты — что? За спиной у Бога решил прошмыгнуть? Теперь выяснилось, что она не только кровь из тебя пьет, но еще и другому жениху обещана — черту какому-то черномазому! Так веди ее ко мне — святое крещение принимать. Тогда никакая сила бесовская ее не коснется. Но это если она сама уверует и креститься захочет, силком крестить смысла нет. А не захочет — так отдай ты эту нехристь ее жениху чертову, отдай, пусть забирает свое, а сам покайся и прими епитимью.

От священника Митяй унес свинцовую тяжесть в груди.

С того дня его терзала неотвязная мысль о черной беде, наползающей на его жизнь — еще не наползшей, но уже издали пожравшей все счастье и всю радость.

Пытался Митяй молиться в церкви пред иконой Спасителя, защиты у Него искать, но вошел под свод церковный, и показалось ему так неуютно там, словно он — собака, проникшая в человечье жилье, где ей не место. Стоял он на коленях пред иконой, а глаза Спасителя смотрели на него, как на безобразный труп смотрят. И молитва под тем взглядом умирала в душе, не успев родиться.

Пошел он к иконе Богородицы, стал пред нею на колени, но не почувствовал ничего — как пред пустой стеной стоял. Мучилась его душа, рождая молитву, но так и не родила ничегошеньки.

Вошел Митяй в церковь с горечью в сердце, а вышел с пустотой: зияла пустота в груди, сосущая и страшная, а вся горечь поднялась из груди в голову, и словно почернел его разум от горя черного, что осела копотью на внутреннем существе его.

«Знать, проклял меня Бог», — помышлял Митяй, и мир вокруг казался ему мертвым.

Мертвое небо висело над головой. Мертвая земля лежала под ногами. Мертвый воздух входил в ноздри и выходил прочь. Река Челбас мертвым потоком струила воды свои, будто сжиженные сны мертвецов. Пустельга, объевшаяся так, что не могла взлететь, бежала по земле — она была тоже мертва и лишь казалась живой по сущему недоразумению. Коза паслась, поедая смерть, растущую из земли, мертвенно жевала, уставив в ничто бессмысленный стылый взгляд. Солнечный свет опадал наземь омертвелой пеленой.

Вернувшись в хату свою, Митяй вдруг увидел, что среди этого мертвого мира, среди воплощенной в предметах смерти, среди растворенной в воздухе могильной тоски есть один живой предмет, одно живое существо — костяная свинья, которая так и стояла над супружеским ложем, на возвышении, куда Митяй поставил ее накануне свадьбы. Свиные кости дышали жизнью — чудной и странной, какой-то нездешней, неземной, но жизнью, а с нею вместе их наполнял и смысл, вытекший и выпарившийся отовсюду, из каждого предмета умершего мира. Митяй приблизился к свинье с ее левого боку, пал на колени и начал полоумно молиться.

Дикие слова сами выплескивались из него, проскакивая через разум, как легкая пыль сквозь решето:

— Матерь без донца без дна без дня не приткни меня выщелуши мне не постави вне гре выверни пропасть мне извне недорежь недоредь внемедь надмедь попрости матерь укосни обняжь цепени забессилит потом хладным кот с улыбкой сромной девы обнажал обезображен долог мертвым хохотал как сожженные свежат договор без нисхожденья влипший лист карали люд душу за глаза клюют потаенно ворожа трупа вящща избежа резь хлыста на сердце тощь закосневши веет вздрожь обезгрешенный туман заповедан уст капкан жать добра жильцу могил душенькин сосущий ил челюсть совести вмести прокопай в раю могил прожую морщин стези отрывай зрачок в нощи червоточин натощи натощак мощей ключи…

Выхаркивая лишенные смысла исковерканные фразы, Митяй кружился перед свиными костями в неуклюжей уродливой пляске, и помраченному сознанию его представлялось, что кости отделяются друг от друга, разлетаются, словно разметанные взрывом, вращаясь в воздухе, и вновь слетаются в единую фигуру, но уже не свиную — другую, грозную и страшную, затем разлетаются и соединяются вновь, укладываясь в привычные очертания.

Свинья оказалась милостива к Митяю — не то что христианский Бог! Однажды она дала ему разум, а теперь пролила в него откровение, и Митяй уже знал все, что ему надобно знать, и знал, как поступить, как встретить беду, которая грозовой тучей надвигалась на него.

VIII

В первую же ночь, как вселилась свинья в Пантелеймонову келью, Нифонт, совершавший по соседству свое обычное монашеское молитвенное правило, почувствовал стеснение в груди: как бы темная пелена легла ему на сердце. Омертвели слова молитв, пропечатанные в книге — в каноннике, по которому Нифонт молился. Как ни старался он читать молитвы с чувством и вниманием, но мертвые буквы оставались мертвыми — что на бумаге, что в отражении ума.

Нифонт вспомнил, как наставлял его старец Пантелеймон в похожем случае:

— Если духовные движения ума и сердца стали холодны и мрачны, — говорил старец, — то откладывай в сторону свой канонник. Никаких длинных молитвословий из книги. Повторяй раз за разом короткую молитву о помиловании и клади земные поклоны. Падай на лицо твое, вставай и падай. Даже если сердце в это время мертво, и нет молитвы в душе твоей, и разум твой не знает, что сказать, — падай на лицо твое и тверди упорно: «Господи, помилуй!» или подобные краткие молитвы. «Боже, милостив буди мне грешному!», «Господи, смилуйся надо мною!» и тому подобное. Если же ум совсем оцепенел, то падай на лицо твое даже без молитвы — безмолвствуя. И так поступай всякий раз, когда внутренние теснота, хлад и мрак придут к тебе.

Так Нифонт и делал теперь: падал на лицо свое и вставал, и молитва «Помилуй мя, Боже!» скрипела на зубах его.

Каждый раз, как совершал он земной поклон и лбом касался пола, ему слышался тихий стук, доносившийся через стену, из Пантелеймоновой кельи. Как будто кто-то негромко бил посохом в пол.

Нифонт подходил к стене, смежной с соседней кельей, припадал ухом и прислушивался. Он ничего не слышал, но возникало и неприятно поражало его ощущение какой-то сосущей пустоты за стеной, словно не келья там была, но дыра, сквозь которую само бытие утекало в ничто.

Семь ночей кряду продолжалось оцепенение ума и сердца на молитве. Лишь в скитском храме отпускали Нифонта хлад и мрак, но в келейном уединении вновь возвращались к нему. Без устали клал он земные поклоны с непрестанной краткой молитвой и каждый раз слышал тихий стук, долетавший сквозь стену.

Не раз в течение той мрачной седмерицы дней и ночей порывался он войти в соседнюю келью и посмотреть — что там. Но каждый раз что-то останавливало его.

На седьмую ночь, окончив молитвы, он лег спать и в темноте, сквозь сон услышал голос, который звал его. Голос старца Пантелеймона, он доносился из соседней кельи через стену, общую для двух келий. Так обычно старец звал его и раньше, когда был болен и просил о какой-нибудь услуге.

Нифонт тут же поднялся по привычке. Сонный туман еще не развеялся вокруг него, как он зажег свечу и вышел в помещеньице, общее для двух келий, через которое можно перейти из кельи в келью. И только там, уже стоя пред дверью в Пантелеймонову келью, он отрезвился полностью от сонного морока и вспомнил, что старец Пантелеймон-то преставился и, стало быть, не может звать его. Но тут же вновь услышал из-за двери слабый, однако явственный и хорошо знакомый голос старца. А вместе с ним услышал и непонятные звуки — какие-то шорохи, шелесты, стуки, клацанье.

При жизни старца Нифонт привык входить в его келью, никогда не запиравшуюся, да и не имевшую замков и запоров, с молитвой: «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас», — и отворял дверь не раньше, чем старец из-за двери отзывался: «Аминь». Так и в тот раз Нифонт хотел было произнести молитву, но осекся: старца-то нет! А голос его — это все мерещится. И без молитвы толкнул дверь.

Заплясало пламя свечи в его руках, узоры тусклого света и теней запрыгали по келье. Нифонт поначалу не мог понять, что предстало его глазам в переплетеньях света и тени. Но вскоре рассмотрел — и застыл в изумлении.

Посреди кельи стоял не один свиной скелет, а два скелета, и один из них взгромоздился на другой. Нифонт с отвращением увидел, что скелеты движутся, как живые, и не просто движутся — они спариваются, клацая и шелестя своими костями. Второй скелет был куда больше первого, величиной с целую лошадь, челюсти его были страшны, массивны и продолговаты; даже у диких свиней не бывает столь загребущих челюстей.

С потолка свисали клочья паутины, похожие на рваную кисею, и колыхались от ледяного сквозняка, гуляющего по келье. На кровати же лежал старец Пантелеймон, спеленатый, как младенец, и просил Нифонта:

— Убери их, Бога ради, не могу смотреть на эту мерзость. Прогони их, прогони!

В голове у Нифонта помутилось от всего увиденного, он попятился к двери. Ослабевшие ноги стали подкашиваться. Толкнув дверь спиною, он вывалился из кельи, но попал в какой-то узкий коридор, которого не было и быть не могло. Коридор изгибался, Нифонт поворачивал за угол, потом еще раз и еще, недоумевая: откуда здесь коридор и куда же он ведет?

С каждым поворотом коридора на сердце становилось все муторней, и Нифонт понял вдруг, что не может никакой коридор сворачивать постоянно в одну и ту же сторону, ибо это означало бы, что коридор закручивается спиралью.

«Где я?» — подумал Нифонт с тоской; страх, словно иней, покрывал душу.

Нифонт услышал, что вслед за ним по коридору кто-то идет. Замерев на месте и наслушавшись, он различил костяные звуки, и картина, которая представилась его воображению, была жуткой: две костяные свиньи идут за ним следом. Нифонту вспомнились огромные острые зубы второго, крупного, скелета, и паника охватила его. Он побежал по коридору, сворачивая за новые углы, а где-то сзади, в тесном проеме меж дощатых стен, гремела костями погоня.

Споткнувшись, Нифонт упал, выпустил из пальцев огарок свечи, и пламя погасло. Зажечь свечу здесь было нечем, да и сам огарок не найти уж. Пришлось продвигаться дальше в полной темноте. Нифонт бежал, щупая руками стены, как вдруг осознал: пальцы теперь осязают не дощатые стены коридора, но землю, камень и древесные коренья — стены какой-то подземной пещеры.

Спрашивать «где я?» было бессмысленно, погоня загнала его в неведомую глубь, а лучше сказать, сам он и загнал себя в эту ловушку.

«А все потому, — пришла ясная мысль, — что вошел в Пантелеймонову келью без молитвы. Всегда ведь входил с молитвой, даже после смерти старца продолжал с молитвой входить, по привычке, а тут впервые пренебрег».

Нифонт остановился, досадуя на самого себя.

«Монах называется! Бегает от какой-то чертовщины, как заяц, а сам ни одной молитвы за все это время не шепнул даже».

— Господи, — воскликнул он, — Ты уж прости меня, обезумевшего! Помилуй мя грешнаго и помоги мне!

Тогда-то Нифонт и прозрел, глаза его начали различать предметы во тьме. Он оказался в подземной пещере, в ней повсюду лежали кости животных, мелких и крупных, а средь них, кажется, и кости человеческие. Кости шевелились, как живые, ползли друг ко другу, соединялись, образуя причудливые конструкции.

За спиной у Нифонта послышался шум, он обернулся и увидел два свиных скелета, большой и малый, они приближались к нему. На большом скелете, словно всадник на коне, возвышалась нелепая фигура из человеческих костей. Казалось, эти кости хотели собраться в цельный образ, но плохо в этом преуспели, кое-как сцепились друг с другом, образовав уродливое, сгорбленное, скособоченное чучело. Череп, который лепился к левому боку грудной клетки, шевельнул перекошенной челюстью, и Нифонт услышал знакомый голос:

— Теперь не уйдешь. Некуда. И кричи не кричи — уж тут-то никто не услышит. Отсюда тебя не вытащат. Обидел ты меня, братец, сильно обидел. Во-первых, тем, что почтения мне не оказал, возлюбить меня не захотел и дружбу мою искреннюю отверг. Во-вторых, тем, что наговорил игумену гадостей про меня: Алипий, де, мерзкий еретик! Да и Пантелеймону тоже наболтал. Нехорошо вышло. Кто ж ты такой, чтоб мое имя порочить пред людьми?

Говоря это, Алипий кругами ездил на костяной свинье вокруг Нифонта, словно хищник вокруг добычи.

— Что нам теперь сделать с ним, душа моя? — Алипий обращался уже не к Нифонту. — Что скажешь, ангел мой?

И Нифонт увидел страшное, мерзкое существо, сидящее на костях Алипия.

«Малаша! Точно она!» — подумал он, и дрожь прошла по телу, припомнившему все гадостные ощущения от прикосновений той неведомой твари, которую Алипий напустил на него в гробовой тьме.

Тело у Малаши крысиное, но лапы как у ворона, с цепкими когтями. Вместо передних лап — пучок щупалец, среди которых торчали насекомоподобные отростки со скорпионьими клешнями. Глаз у Малаши не было, на их месте — пятна бледной плесени, но этой плесенью жуткая тварь смотрела на Нифонта, и он чувствовал на себе умный, безжалостный, нечеловеческий взгляд.

— Хорошо, душа моя, — произнес Алипий, прислушавшись к чему-то, — будь по-твоему.

И мерзкая тварь прыгнула с костей на плечо Нифонту и, прокусив кожу за ухом, впрыснула яд.

Отказали онемевшие ноги, Нифонт упал. Он лежал, не в силах шевельнуться, а Малаша ползала по его телу, и голос Алипия звучал над ним:

— Я тебя в тот раз убить хотел, но это я погорячился от волнения. Раздражил ты меня тогда, сильно раздражил, из себя вывел. Хорошо, что не получилось. Вот и Малаша мне сказала, что горячиться-то не надо, что все по-умному можно обстряпать. Чтоб каждый свою выгоду получил. Малаша тебе в мозг свой бальзам впрыснула, ты теперь расслабленный будешь, пальцем не шевельнешь. Чтоб заживо в аду лежать, так оно и надо. Знаешь, египтяне фараонов своих бальзамировали, чтоб мертвое тело не разлагалось, но лежать могло веками. А это другой бальзам — чтоб живое тело веками лежало в аду, как мумия, и душа в нем сохранялась. Малашенька кровь твою будет пить потихоньку, ей это полезно, живая кровь в аду дорого стоит, а я душой твоей попользуюсь — по-дружески. Ты привыкнешь постепенно, привычка — дело наживное, спешить нам некуда. Будем мы с тобой почивать вкупе. В узах братской любви бесконечной.

И засим архимандрит Алипий приступил к исполнению особого молебного чина, обращенного к верховному Князю Тьмы; сей чин исполняют все мертвецы, которые хотят кого-либо живьем, во плоти, затащить к себе в ад. Операция это серьезная и без личной санкции самого Князя Тьмы невозможная, поэтому, чтобы провернуть ее, необходимо отслужить особый молебен, чинопоследование которого составлено лучшими богословами ада и каждое слово проверено и заверено верховным.

— Вот так монах Нифонт и пропал, и никто его отыскать не смог. А с ним пропал и графский подарок, скелет свиньи, — заключил свой рассказ Айзенштайн.

Петр Нилыч очнулся от наваждения, в которое погрузился, пока слушал Айзенштайна. Тот рассказывал так красочно, что его рассказ становился как бы зримым, и образы повествования затмевали собой всю действительность вокруг.

— Что ж получается… — пробормотал Петр Нилыч и задумался, затем вынырнул из задумчивости, уставился на собеседника внимательно. — Где же это Нифонт оказался? Вошел он в келью, а вышел из нее куда?

— В пещере Чертовой Пасти оказался, — пояснил Айзенштайн. — Там ведь вход в самый ад. И оттуда сокровенные ходы протянуты в самые разные места.

— Подземные, что ли, ходы? — уточнил Петр Нилыч.

— Подземные и не только, — промолвил Айзенштайн. — Сокровенный ход может и под землей идти, а может и под самой действительностью.

— И куда ж они ведут?

— Много куда. Например, к могилам. Не ко всем, но к особо избранным. К могилам колдунов, скажем, а их там много в селе Богословском было за всю его историю. Или к могилам еретиков. А как скелет гадаринской свиньи в монашескую келью поставили, так сокровенный ход и туда протянулся. Под землей-матушкой и под самой действительностью нашей много ходов, целая паутина на тысячи верст раскинулась. Мы тут сидим с вами, чаек попиваем, а под нами движется что-то. Неведомое. В неведомых направлениях.

— Но позволь… — Петр Нилыч нахмурился. — Как же ты говоришь, что монах этот, Нифонт, пропал и никто его отыскать не может, а ты-то сам? Ты откуда знаешь все, что мне рассказал? Ты-то как можешь знать, чего никто знать не может?

— Знаю, потому что доступ имею.

Айзенштайн спокойно смотрел в глаза Петру Нилычу, и тому становилось не по себе — словно смотрели на него не глаза, но два провала в пропасть.

— Кто ж ты такой? — шепотом спросил Петр Нилыч.

— Так я же сразу сказал: теолог я. А большего вам знать не надо. Не во всякую щель стоит заглядывать. Жить потом спокойней будет. И умирать — спокойней, как время придет. Что можно рассказать — о том расскажу. Я ведь, собственно, для того с вами и общаюсь, чтобы рассказывать то, чего другие никогда узнать не смогут. Но и тут есть свои границы, за которые переступать не надо.

Петру Нилычу вдруг захотелось чего-нибудь горького, и он достал из шкафа бутылку водки, настоянной на травах, которую употреблял только при простудах. Налил в рюмки себе и Айзенштайну, и они дружно выпили.

— Не буду я тебе в душу лезть, Эрнст Карлович, — промолвил Петр Нилыч. — У меня вот есть свои коммерческие секреты, и в чужие секретные карманы я лазить не хочу, ибо не хочу, чтоб и в мои карманы лазили. Но, полагаю, ты много чего интересного мне еще расскажешь.

— Не сомневайтесь, — подтвердил Айзенштайн. — Вы, Петр Нилович, меру любопытства понимаете и лишнего не выспрашиваете, а с понимающим человеком и поговорить приятно. Приоткрою вам один секретик — наисвежайший. О котором газеты только завтра напишут. И тоже не спрашивайте, как мне это известно стало…

— О чем же секретик? — спросил, загораясь любопытством, Петр Нилыч.

— О том, что с профессором Тригубским случилось.

— С Иосифом Михайловичем?! — воскликнул Петр Нилыч.

— Именно! Он теперь у вашего братца, у Никиты Ниловича, будет пациентом.

IX

Иосиф Михайлович Тригубский, доктор зоологии и профессор Императорского Санкт-Петербургского университета, имел двух сыновей. Старшего, Алешу, родила ему супруга, Анастасия Федоровна, страдавшая припадками циркулярного психоза и покончившая с собой через четыре года после рождения сына. Младшего, Гришу, родила вне брака Татьяна, прислужница, в объятьях которой Иосиф Михайлович искал утешения после гибели супруги.

Психоз у Анастасии Федоровны выражался в редких — всего-то три раза за целую жизнь — припадках, во время которых она становилась вялой и бледной, пребывала в угнетенном и подавленном настроении, что, впрочем, легко было принять за обычную усталость, при этом ею завладевала навязчивая мысль непременно покончить с собой, и эту мысль больная тщательно скрывала от окружающих. Первый припадок случился у нее в юности, в шестнадцатилетнем возрасте, и родные смогли за ней уследить и вовремя удержать ее от рокового поступка. Второй раз припадок начался вскоре после свадьбы, когда ей было двадцать два года, и тогда уже супруг остановил ее на краю, после чего ей и был поставлен диагноз — циркулярный психоз. Но третьего припадка она не пережила: уследить за ней было некому, супруг тогда отсутствовал, участвовал в Аму-Дарьинской ученой экспедиции, и в холодный ноябрьский день она утопилась в речке Ждановке, бросившись в нее с дамбы Тучкова моста.

После смерти супруги Тригубский увлекся спиритизмом, к которому склонили его старшие коллеги по университету, профессор Николай Петрович Вагнер, тоже доктор зоологии, как и Тригубский, и академик Александр Михайлович Бутлеров. Оба они выступали оппонентами Комиссии для рассмотрения медиумических явлений, созданной доктором химии Дмитрием Ивановичем Менделеевым. Работа той Комиссии в тысяча восемьсот семьдесят пятых — семьдесят шестых годах наделала много шума в научных кругах, и хотя выводы Комиссии оказались невыгодны для медиумов, но то самое, что маститые ученые обратили внимание на сверхъестественные явления, при этом разделившись во мнениях друг с другом, привлекло к медиумизму и спиритизму внимание тех, кто прежде и вовсе не интересовался подобными явлениями. Одним из таких был Тригубский, вдовец, убитый горем семейной своей трагедии.

Вагнер с Бутлеровым привели Тригубского на спиритический сеанс, где был вызван дух его покойной жены.

Начав общаться со своей милой Настенькой, Тригубский воспрял и вновь ощутил утраченный было вкус к жизни. Настенька рассказывала ему, что чувствует себя после смерти достаточно хорошо, свободно и легко, разве что огорчает ее положение супруга, оставленного ею в скорбной земной жизни и вынужденного нести крест одиночества. Но Настенька уже знала, как поправить положение, у нее уже составился план, в который она и посвятила Иосифа Михайловича. По Настенькиному плану, он должен был склонить к участию в спиритических сеансах свою прислужницу, девицу Татьяну. После смерти Анастасии Татьяна не только исполняла все обязанности по хозяйству в квартире Тригубского, но и мать заменила для его сына Алеши.

Вскоре Татьяна стала участницей сеансов, и покойная Настенька разговаривала уже не с одним Тригубским, но и с ней тоже. Кончилось это тем, что Настенька благословила Иосифа и Татьяну сойтись в сокровенном браке, на который их тут же и обвенчала, сказав, что их брак отныне заключен на небесах и в церковном венчании, как в процедуре вторичной и приземленной, надобности нет. Во время сеанса Настенька заставила Иосифа овладеть Татьяной, которую по-сестрински ободряла жарким шепотом на ухо, доводившим девицу до умопомрачения.

Так Татьяна, продолжая для всех посторонних быть прислужницей Тригубского, стала ему женой и матерью его второго сына Гриши, который числился незаконнорожденным, что Тригубского ничуть не огорчало. К земным формальностям он теперь относился легко и свободно. Дух Настеньки, удовлетворенный всем произошедшим, напомнил новым супругам эпизод из библейской Книги Бытия, где описывалось, как бесплодная жена Иакова, Рахиль, привела к мужу свою служанку и сказала: «Вот служанка моя Валла; войди к ней; пусть она родит на колени мои, чтобы и я имела детей от нее»; а потом то же самое проделала вторая жена Иакова, Лия, и привела к мужу свою служанку Зелфу.

— Вот и Танечка родила сына на колени мои, — говорил Тригубскому призрак Анастасии, — и я теперь двум сыновьям мать.

У Татьяны обнаружились медиумические способности: она часто как бы перевоплощалась в погибшую Анастасию Федоровну — говорила ее голосом и вообще вела себя в точности как Анастасия. Порой она вспоминала из совместной жизни Иосифа и Анастасии такое, чего сама Татьяна никоим образом знать не могла; этим приводила Тригубского в изумление и восторг; глядя на Татьяну, он видел Анастасию, будто вернувшуюся к нему с небес.

Мальчики, подраставшие в этой странной семье, Алеша и Гриша, чувствовали себя словно запертыми в шкатулку; домашний мирок представлялся им миражом, который все никак не развеивался, оказавшись едва ли не прочнее окружающей действительности; по крайней мере, он был к ним ближе, он обымал их со всех сторон, а действительность зыбилась в вечном отдалении.

Старший Алеша рос мальчиком нервным, подозрительным, боящимся каждой тени в углу; на отца и женщину, заменившую ему мать, он смотрел с постоянным легким ужасом, видя в них чуть ли не диковинных призраков, что притворяются людьми и в любой момент могут открыться, показать свою подлинную нечеловеческую суть.

Младший Гриша был постоянно погружен в грезы, тих, задумчив и отрешен. Он воображал себя то тайным принцем в изгнании, то неким сказочным существом, подкинутым в человеческую семью, то ожившим мертвецом, которому пытаются внушить, что он обыкновенный человек.

Образование мальчики получали на дому, за это отвечали их ученый отец и нанятый им учитель, годами посещавший квартиру Тригубского, сам бывший его университетским приятелем. Отпускать детей в гимназию, государственную или частную, родителям решительно не хотелось, и дух покойной Анастасии Федоровны, то и дело возвещавший свою волю, настаивал на том, чтоб дети получали домашнее образование, потому что общество других детей непременно испортит их.

Не только общество других детей, но и общество прислуги посчитали нежелательным, поэтому прислуги в квартире не было; Татьяна как прежде прислуживала, так и продолжала исполнять всю работу — и прислуга, и мать, и жена в одном лице.

Один только Иосиф Михайлович из всего семейства был как-то связан с миром, преподавая в университете и занимаясь научной деятельностью, остальные же — Татьяна и дети — жили настоящими затворниками, покидая свою квартиру в тридцать первом доме по Разъезжей улице лишь ночью или почти утром для прогулок под луной либо под молочным небом белых ночей.

С тех пор как Татьяна обратилась в веру спиритов, у нее то и дело случались припадки сомнамбулизма, и она, спящая, выходила из дома — бродить по ночным улицам. Во время таких припадков она, прежде чем выйти из квартиры, заходила в спальню к мальчикам и целовала их, словно прощаясь. Мальчики вставали и тихо следовали за ней. Ее сомнамбулизм завораживал их; следить за сомнамбулой — это была их любимая игра.

В другие ночи, когда припадков не случалось, Татьяна и мальчики ходили на прогулки порознь, иногда выходя из дома вместе, а после расходясь в своих направлениях.

Получив предложение от купца Зорницына, Тригубский уехал в Кубанскую область — разбираться с костями гадаринских свиней, сортировать их и составлять скелеты. Он сумел договориться с университетским начальством, чтобы его пребывание в станице Челбасовской было засчитано как ученая экспедиция, да это и было, в сущности, экспедицией во благо зоологической науки.

По уговору с Зорницыным, Тригубский, окончив все работы в станице, часть костей увез с собой в Петербург, чтобы внимательно изучить их и подготовить из тех костей экспонаты для зоологического музея в кунсткамере Императорской Академии наук.

Некоторые кости оказались довольно странными и не подходили к тем скелетам, что составлял Тригубский. Он откладывал неподходящие кости в сторону, показывал их другим ученым, совещался с коллегами на их счет, и совместным решением было принято составить из тех костей отдельные скелеты. Так получились три удивительных скелета, которые никто из петербургских зоологов не смог классифицировать. Скелеты были похожи на свиные, но это были какие-то чудовищные свиньи, достигавшие трех аршин в высоту — выше самого крупного быка. Ноги стройные, почти как у лошадей, очевидно приспособленные для быстрого бега. Загривок высокий, как у зубра. Челюсти вытянутые, более мощные и массивные, чем у кабана, слегка как бы крокодильи, усыпанные множеством бугров и выступов, как у свиньи-бородавочника. Загнутых клыков не было, но передние устрашающие зубы явно принадлежали опасным хищникам.

По поводу этих костей Тригубский написал иностранным коллегам, и тогда-то кости были наконец классифицированы. Выяснилось, что они принадлежат энтелодонам, вымершим доисторическим свиньям, чьи останки лишь несколько десятилетий назад обнаружили ученые. Впервые энтелодоны были описаны в середине столетия сэром Ричардом Оуэном, английским натуралистом и палеонтологом. А само имя «энтелодон» присвоено найденным останкам совсем уж недавно, в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году другим английским натуралистом Ричардом Лидеккером.

Рассматривая все три скелета, поставленные вместе в мастерской при Кунсткамере, Тригубский вдруг вспомнил знаменитое гоголевское: «Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал?.. Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься?» Он помотал головой, стряхивая наваждение непрошеной ассоциации, но в ту же ночь в постели своей, ворочаясь в мучительном сне, созерцал жуткую грезу.

По ночному небу, в гнойно-ртутном свете луны летела над русскими просторами бричка, запряженная тройкой костяных свиней энтелодонов, которые страшными первобытными челюстями своими то и дело хватали пролетающих птиц и летучих мышей. На козлах сидел до странности элегантный кучер: не мужик, но солидный господин, одетый по европейской моде, на голове фетровый котелок, настолько черный, что даже не блестел под луной. Лицо же под тем котелком вопиюще белело, и янтарно мерцали глаза. Кузов брички закрыт кожаной будкой, внутри будки такая темень, что жутко заглянуть в нее, глаз тонет в этой тьме, а изнутри кто-то невидимый и страшный смотрит, взглядом прокалывая душу, как бабочку — иглой.

Тригубский стоял в чистом поле, когда бричка с тройкой чудовищ ринулась на него, снижаясь и низко летя над землей. Он побежал, но чувствовал: не уйти! И бросился наземь. Чудовищный экипаж пронесся совсем близко над ним, в нескольких дюймах, и спину обдало холодом. Тригубский поднялся, отряхнулся и увидел, как бричка разворачивается на воздухе, описывает петлю и вновь летит на него. Опять пришлось падать и вжиматься в землю, но в этот раз возница, пролетая над Тригубским, стеганул кнутом, да так удачно, что хвост кнута оплел Тригубскому ногу, и его потащило вслед за бричкой, оторвало от земли, и он повис в воздухе вниз головой, раскачиваясь под летящей бричкой.

Возница между тем тянул кнут на себя, подтягивая добычу к бричке, и Тригубский с ужасом подумал, что сейчас его вытянут, как рыбу из воды, и бросят в отверстую тьму кузова, где ждет некто неведомый и страшный.

В этом-то ужасе и пробудился он, орошенный хладным потом.

Луна, светившая в окно, была той же самой, что и во сне, — непомерно большой, гнойной и ртутной. Заглядывая через стекло, она как будто подмигивала, недобро и глумливо. Тригубский осмотрелся. Кровать рядом с ним была пуста. Тригубский поднялся, проследовал в спальню к сыновьям — пусто. Он обошел всю шестикомнатную квартиру, чтоб убедиться, что ни Татьяны, ни детей здесь точно нет, что они, стало быть, гуляют по городу. Одному в квартире в этот час было как-то не по себе. Тригубский пошел в свой кабинет, зажег керосиновую лампу, достал из шкафчика бутылку золотистой водки, выдержанной в ясеневом бочонке с липовыми листьями, наполнил рюмашку и выпил.

Нутро согрелось, стало уютно, свет лампы тоже задышал уютом, и Тригубский выпил еще. Свет проедал в темноте брешь, а за пределами ее по всей квартире царили две мерзости — темнота и луна, поделившие пространство между собой на участки тьмы и мертвящего света. И там, в неуютном царстве мерзостей, раздался шум. Кто-то ходил. Но это не было звуком шагов. Скорее, не «кто-то», а что-то, и не «ходил» — а перемещалось.

Дверь кабинета была приоткрыта в коридор, и тьма из коридора заглядывала внутрь. Глубокая, склизкая тьма. Почему-то эта тьма, видимая сквозь дверной проем, показалась Тригубскому склизкой. Впервые в жизни тьма казалась ему такой.

Он поежился, сидя в кресле за письменным столом. Встать, подойти к двери, прикрыть ее и отсечь эту отвратительную тьму — ничего этого не хотелось. А хотелось сидеть на месте, неподвижно и тихо, замереть, почти не дышать и вслушиваться в звуки безлюдной квартиры. Словно сидишь у костра в ночном лесу, в светлом облаке эфемерного уюта, когда вокруг сгустилась враждебная, хищная, прожорливая тьма, которую свет костра пугает не меньше, чем дьявола пугает Бог.

— Йосинька, — услышал Тригубский шелест тихого женского голоска — и вздрогнул; Йосинькой называла его только покойница-жена.

Татьяна шла в это время по спящему городу, бесшумно ступая в мягких кожаных мокасинах, в которых всегда спала — специально на случай ночных блужданий. Алеша и Гриша следовали за ней. Во время сомнамбулических похождений она то и дело останавливалась и вступала в разговор с кем-то невидимым; тогда мальчики понимали, что Татьяне встретились духи мертвых, и, следя за ней, мальчики каждый раз пытались понять, с кем именно Татьяна говорит. По словам, которые произносила спящая, они узнавали некоторых покойников, ее старых знакомых, не раз вступавших с нею в беседы.

В этот раз ей встретился самый зловещий и мерзкий из всех мертвецов Евномий Савельевич — так Татьяна называла его, и мальчики запомнили имя. Этот мертвый старикашка уже не первый раз склонял Татьяну поступить в загробный дом терпимости, которого он владелец, и стать публичной женщиной для богатых мертвецов и демонов. Младший из братьев, Гриша, не понимал, что это значит, но старший брат все разъяснил ему в красочных подробностях. Единственное, чего он сам не знал, — что такое богатые мертвецы. Да и как вообще мертвец может быть богат, если смерть отрывает каждого от всякого имущества? Похоже, после смерти действовала своя загробная бухгалтерия.

Татьяна в очередной раз отвергла скверное предложение.

— Подите прочь, Евномий Савельевич! — воскликнула она в пустоту. — Мне и говорить-то с вами неприятно, старый вы развратник!

Она замолкла, прислушиваясь к невидимому собеседнику, и затем произнесла со смесью возмущения и растерянности:

— Да как же вы купите меня задешево после смерти? Что?.. Демоны меня вам продадут? Бог меня не отдаст демонам! Слышите вы: не отдаст! Не смейтесь! Мало ли, что других отдавал, а меня… не отдаст!

— Слышишь, — шепнул Алеша Грише, — как у нее голос дрогнул, какая неуверенность прорезалась? Прежде она куда решительней на него кричала.

— Ага, слышу, — кивнул Гриша.

Вдруг Алеше почудилось что-то — некая тень, перебежавшая через улицу в отдалении; он указал пальцем и спросил брата:

— Видел? Там…

Тот тревожно всмотрелся в темную даль.

— Ничего не вижу.

— Опять мелькнуло, — шепнул Алеша. — Я уже замечал, только понять не могу, что это. Оно, кажется, кругами нас обходит.

Татьяна двинулась дальше, и мальчики тронулись с места. Алеша то и дело опасливо озирался назад.

— Вижу! — Гриша дернул брата за рукав, зачарованно глядя вперед.

Но на этот раз Алеша ничего не разглядел. Зато Татьяна начала дрожать. Ее трясло, как в мороз, хотя стоял теплый май, и на ее смертельно побледневшей коже проступил синий оттенок. Хладный пот блестел на лице.

Взгляд ее распахнутых глаз стал вдруг осмыслен, она вынырнула из своего сна, испуганно осмотрелась и, увидев мальчиков, бросилась к ним, обняла обоих и запричитала:

— Надо бежать! Деточки… бежать! Оно тут, близко! Бежимте!

Все трое побежали. Но гнался ли кто-нибудь за ними? Понять невозможно. Быть может, гнались грезы, не вместившиеся в сон, не допущенные во внутренний мир спящего и оставленные блуждать в пространствах яви?

Странный силуэт — человека иль зверя — мелькал в отдалении, и Татьяна ныряла в подворотни, увлекая мальчиков за собой. Они бежали дворами, сменялись низкие арки и колодцы дворов, стены, углы, окна. Казалось, они не бегут, а проваливаются в извилистую утробу гиганта, проглотившего их — три комка живой плоти.

В своем бегстве они не сразу заметили, что разделились и каждый бежит в одиночестве, потеряв остальных, разминувшись с ними за очередным поворотом.

Гриша, самый младший, поняв, что теперь он один, оцепенел от ужаса. Вместо того чтоб бежать, стал бессмысленно кружиться по двору, в который его занесло. Два выхода из того двора — две черные подворотни, и обе страшили его, каждая сверлила душу своим черным оком. Через какую подворотню он забежал в этот двор? В какой из двух проходов ему провалиться? Гриша этого не понимал, не знал, что выбрать, и в отчаянии механически бегал по двору, шатаясь, как больной; ноги слабели и заплетались. Наконец он упал, и лежал на прохладной пыльной земле, и смотрел, как из зева подворотни выныривает что-то белесое, уродливое, чудовищное — и движется к нему.

От страха Гришу начало тошнить, он содрогнулся в спазме, и его вырвало, затем вырвало еще раз. Гриша и подумать не мог, что страх — настоящий, цепенящий, смертельный — вызывает рвоту. Он даже и не слышал, чтобы хоть с кем-то такое происходило. Ему казалось, что от страха можно сильно дрожать и стучать зубами, можно упасть в обморок, можно обмочиться или обгадиться, но чтобы от страха выворачивало наизнанку в рвоте, затмевающей разум, — это для него была неожиданная новость. А рвота, овладевшая им, оказалась настолько сильна, что кровь выплескивалась изо рта в рвотных сгустках. Грише мнилось, что его рвет уже не содержимым желудка, но самим желудком, легкими, печенью, сердцем — собственным внутренним естеством. Каждый раз, как из него выплескивалась мерзость, ему становилось чуть легче, потому что рвота дарила забвение от страха, но вслед за облегчением вздымалась новая обжигающе-леденящая страшная волна.

Чудовище приближалось. Беспомощный десятилетний мальчик корчился и содрогался, выхаркивая самого себя, лежа головой в тошнотворной луже, в кровавой гуще и слизи, которая образовала подобие священного нимба вокруг головы. Казалось, что своей рвотой он хочет… оправдаться. Если бы мог некто проницательный наблюдать эту сцену, то непременно подумал бы именно так — будто рвота стала ритуалом оправдания пред лицом неведомого и неодолимого ужаса.

— Да кто же мог наблюдать такое? — спросил Петр Нилыч, охваченный жутью от всего услышанного.

— Всегда есть кому наблюдать, — прошептал Айзенштайн, по-змеиному глядя на своего слушателя. — Нет такого мига в жизни человеческой — и уж тем более в смерти, — который некому было бы наблюдать.

— Гриша жив остался? — спросил Петр Нилыч с надеждой.

— Нет-с! Нашли его утром в том дворе. Лежал. Без головы. В луже, прошу прощения, блевотины и крови. Лужа округлая такая, словно бы святой нимб вокруг головы, да только самой головы и нет, как будто ее поглотила собственная святость. Осталось скорченное безголовое тело. С обрубком шеи на плечах. Вернее сказать — с огрызком. Ибо голова была не отрублена, но отгрызена и оторвана. Опознали тело по инициалам, вышитым на камзоле: «Г. Т.» — Гриша Тригубский.

— Господи! — Петр Нилыч перекрестился.

Алеша, в отличие от Гриши, до дому добежал. Он досадовал на то, что потерял брата по дороге, но вернуться за ним было выше его сил. Одна только мысль о том, чтоб сделать хоть шаг назад, приводила его в цепенящий ужас. Во время бегства он видел нечто — то самое странное, что преследовало их, и увиденного было достаточно, чтобы все нутро проморозилось от дикого страха. Какое-то чудовищное существо — без шкуры, без мяса, сгнившее до костей — преследовало их. И было оно, кажется, не одно; явственно увидел он еще две такие твари, хотя и длилось то видение не долее пары секунд, и явственность могла бы сойти за моментальное помрачение разума.

Алеша забежал в подъезд, взлетел по лестнице на второй этаж, открыл ключом дверь — и вот он уже в своей квартире. Как говорил сэр Эдуард Кок: «Мой дом — моя крепость».

Алеша хотел позвать отца, но вовремя остановился; отец, быть может, спит, зачем же его будить.

Припавши ухом к входной двери, Алеша вслушался в тишину на лестнице. Та тишина показалась ему настороженной, словно бы готовой воспламениться, как гремучий газ.

Он услышал кое-что, но звуки донеслись не извне, а изнутри квартиры. Странные звуки. Алеша не мог понять их происхождение, не мог представить, что порождает их. Он оторвался от двери и пошел на звуки в темную глубь квартиры.

Звуки доносились из-за двери родительской спальни. Алеша прислушался. Совсем уж нелепые фантастичные картины рисовались в его воображении. Любопытство дребезжало в нем натянутой струной. Он тихо приоткрыл дверь и заглянул в спальню.

Там, в лунном свете, лившемся в незашторенное окно, Алеша увидел нечто кошмарное, словно вырвавшееся из омута страшных сновидений.

У стены, рядом с широкой родительской кроватью, стояло чудовище, составленное из костей. Похожее на сгнившую, обглоданную временем лошадь, оно венчалось жуткой, какой-то драконьей головой, ее мощные и длинные челюсти были утыканы смертоносными зубами. Когда Алеша заглянул в приоткрытую дверь, череп страшной твари обратил к нему свои черные глазницы.

На кровати же извивалось и копошилось месиво причудливой плоти, и Алеша не сразу понял, что предстало его очам; разум сопротивлялся осмыслению. Но вскоре общая картина стала ясна, и эта ясность помрачала рассудок.

На кровати сплелись друг с другом три существа. Два из них были свиньями с человеческими лицами; Алеша узнал лицо своего отца и лицо Татьяны. Третье существо — женщина с черным телом, тонкими, длинными руками и ногами, похожими на бамбуковые трости, обтянутые кожей. Между руками и ногами было протянуто нечто вроде складчатых кожистых перепонок, словно у летучей мыши. Все три фигуры, полностью обнаженные, сладострастно извивались, опьяненные похотью, липкой, как мед, и едкой, как щелочь.

Алешу это зрелище завораживало. Мерзкое, оно притягивало мальчика сильней, чем отталкивало.

Черная фигура извернулась и посмотрела на Алешу, взгляд глубоко запавших глаз лучился восторгом.

— Алешенька, сынок, — произнесла она, — ты уже большой мальчик, иди сюда, иди к своей мамочке.

Он хотел отшатнуться и попятиться, но взгляд не позволил ему, словно был веревкой с рыболовным крючком на конце, и крючок прочно засел у Алеши внутри головы.

Его затягивало на незримой веревке, он вошел в спальню. Шаг за шагом приближался к ложу, шел медленно, осторожно, мучительно — как ходят канатоходцы.

Три уродливые твари, блестящие от пота, застыли, обратив к нему томящиеся масляной истомой глаза, они ждали его, предвкушали, сглатывали сладкую слюну. Свинья с лицом Татьяны облизала языком воспаленные губы. Лунный свет, казалось, шипел на коже ее лица, как молоко, пролитое на горячую кухонную плиту.

Алеша, стиснув зубы, заставил себя остановиться. Он тоже блестел от пота, но то был пот не вожделения, а холодного страха.

Мальчик затрясся всем телом и выкрикнул:

— Оставьте меня! Вы… мерзкие! Не прикасайтесь! Не смейте! Прочь!

Последнее «прочь» он кричал не им — самому себе, подстегивая себя, заставляя выйти из оцепенения и бежать, бежать!..

Он неловко дернулся, словно марионетка, рвущая свои нити, развернулся — больше туловищем, нежели ногами, — потерял равновесие и рухнул на пол.

Черное существо с лицом его покойной матери протянуло к нему длинные руки с цепкими пальцами, поволокло, затащило на ложе. Алеша отбивался, нелепо размахивая руками, дрыгая ногами, крича, грязно ругаясь, проклиная, давясь слезами, плюясь. Это привело в ярость свиней, и они, сбросив его с кровати на пол и сверзившись сами, напали на мальчика, начали топтать его своими копытами и пожирать, распахивая нечеловеческие пасти, вонзая крупные зубы, взрыкивая и хрюкая. Лица превратились в звериные, и только глаза на их мордах остались совершенно человеческими, когда они пожирали эту непокорную юную плоть.

Черное существо не участвовало в казни. Оно сидело на краю кровати, наблюдая, закутавшись в свои кожистые крылья, как в плащ. Глаза жадно впитывали зрелище, губы почти беззвучно шевелились, шепча какие-то тихие заклинания.

А потом наступило отрезвление — муторное и страшное. Тригубский и Татьяна сидели голые, запачканные кровью, над бездыханным Алешиным телом. Кровь уже не выплескивалась толчками из разорванного горла. Внутренности, вырванные из вскрытого нутра, остывали на ковре, положенном на пол. Они казались частью его узоров, словно по волшебству получивших объем и осязаемость, вспенившихся над двухмерной плоскостью рисунка, перелившихся через край, вырвавшихся в мир трехмерных величин. Алеша был похож на чемодан, который в спешке приоткрыли, чтобы найти нужную вещь, и все в нем перевернули вверх дном, вывалив наружу всякую всячину. С таким чемоданом уже не отправишься в путешествие.

Безумным, затравленным взглядом смотрел Тригубский на мертвого сына. В глазах у Татьяны тоже клубилось безумие, но не такое бездонное, как у Иосифа Михайловича, — несколько отупелое, и Татьяна глупо механически хихикала, голосок блеюще вибрировал. Ей вспомнился вдруг роман, читанный несколько лет назад, только она никак не могла вспомнить название — в том названии заключалось что-то унизительное и постыдное. И вспомнилась героиня того романа, смешная фамилия была у нее — Барашкова, имени Татьяна никак не могла припомнить. Эту Барашкову в конце романа убили, она лежала мертвой, и целая комната наполнилась кошмаром ее смерти. Барашкова лежала посреди той комнаты, словно в маленьком персональном аду, Барашкова… барашек… жертвенный барашек…

И Татьяна начала блеять, как могла, подражая голосу барашка. Тонкое истеричное блеянье извивалось над распотрошенным Алешей.

Сознание Татьяны вывернулось куда-то за угол самого себя, она увидела себя со стороны — голая, окровавленная, безумно блеющая, — и ей стало невыносимо жутко, собственное блеяние лезло ей в уши и сверлило мозг, она хотела прекратить, но не могла остановиться: легкие, гортань, уста — ничто не подчинялось ей. Она блеяла и беспомощно тряслась от пронизывающей жути.

Тригубскому вдруг почему-то показалось, что он должен убить Татьяну… Зачем? А черт его разберет! У него мелькнула нелепая мысль: «Она ведь жаловаться пойдет на меня, как пить дать пойдет!» И он бросился на нее, стараясь и задушить, и разбить ее голову обо что угодно. Бил ее затылком об пол, но на полу лежал ковер толстого ворсу, и разбить эту проклятую голову никак не получалось. Татьяна — к его досаде — визжала и орала, и в дверь квартиры уже стучали, уже пытались ее взломать…

— Вот так и попал почтенный ученый муж к другому, не менее почтенному, ученому мужу, вашему брату Никите Ниловичу, в пациенты, — заключил Айзенштайн свой рассказ.

Помолчав, добавил:

— Особенно любопытное во всем этом то, что скелеты свиные, которые профессор Тригубский составил в Петербурге, пропали, никто их найти не может. Были ведь те скелеты, многие видели их, и переписка научная на их счет имеется, но сами косточки как испарились.

— Куда ж они подевались? — спросил Петр Нилыч.

— А черт их знает! — искривившись в улыбке, отвечал Айзенштайн. — Сбежали. В народ пошли, так сказать, хе-хе! Они ведь детской крови вкусили, вот теперь ищи их на просторах. Россия широка, детей у нее много, разгуляться есть где. Вы ведь знаете… А впрочем, откуда вам знать! Так я вам скажу. За прошлый год по всей России детей много пропало. Раньше столько не пропадало. А сейчас прямо лихо начали пропадать. Веяние какое-то, что ли! Знаете ли, говорит пословица: «Бог не выдаст, свинья не съест». Так это ежели не выдаст! А кто такую гарантию даст, что Бог будет вечно хранить от свиньи? Настанет момент — и отвернется Бог, вот тогда-то свинья и съест! И пословица говорит: «Бог попущает, и свинья гуся съедает». Мы вот говорим: «Богохранимое отечество наше». С девятьсот восемьдесят восьмого года богохранимое, со времен крещения Руси. Так за пять веков до того и Франция стала богохранимой, когда в четыреста девяносто шестом ее крестили в православную веру. А что потом с ней стало, с богохранимой-то Францией? Сперва ереси ее объяли — католическая и альбигойская, а потом и вовсе безбожники страной завладели. Так что Бог хранит и не выдает до поры, пока мы того заслуживаем, а как заслужим противоположное, так и получим вместо Бога свинью, хе-хе!

X

Не напрасно Митяй радел пред свиньей, трясся, плясал и молился: кости пролили в него мудрость, послали ему откровение. Теперь Митяй чувствовал себя охотником на зверя и знал, как устроить ловушку, как заманить в нее черного гостя, как его, проклятого, победить. Для этого надо малость преобразовать свиной скелет по образцу, который был показан Митяю в видении.

У Петра Нилыча в складе стоял ящик с костями, которые профессор, составлявший скелеты, отложил в сторонку. Те кости он посчитал лишними, ни к одному скелету не подходящими. Но профессор просто не получал откровений и не знал истинного назначения тех костей, Митяй же приобщился к сокровенному знанию и уже понимал, что к чему.

Вскрыв тайком тот ящик на складе, он унес нужные кости, а дома начал прилаживать их к скелету, пользуясь заодно стальной проволокой, гвоздями, дощечками, брусочками, кусками кожи и прочими крепежными приспособлениями, какие сумел достать.

И вскоре костяная свинья преобразилась, стала выше, шире, грозней. Новые кости, приделанные к ней, изменили ее облик. Некоторые кости, встроенные внутрь скелета, были тонкими и острыми, не похожими на свиные, скорее птичьими; но Митяй для каждой косточки нашел свое место.

Он знал из откровения день и час, когда пожалует к его Олесе черный гость, и спешил устроить все к его приходу.

К ночи пришествия гостя приготовления закончились.

Митяй с вечера напоил Олесю французским вином Мариани, за которым нарочно ездил в Екатеринодар, и та спала глубоким сном; наркотик, содержащийся в том вине, хорошо усыплял. Сам же Митяй разделся догола и забрался внутрь свиного скелета, меж его ребер, и, скорчившись, лежал в нем, словно огромный младенец в материнском чреве или овеществленная душа, которая после смерти так и не разлучилась с плотью, прилипнув к ее костям. Особая деревянная подставка, устроенная Митяем, поддерживала его снизу, чтобы он своим весом не сломал кости под собой. Балдахин, висевший над ложем, Митяй снял и устроил из него покров для свиньи, который он с легкостью мог сдернуть со скелета, потянув рукою за веревку, пришитую к покрову. Через дыры в покрове удобно было наблюдать за спящей Олесей.

Затаившийся внутри скелета, Митяй после полуночи почувствовал, что время пришло. Свет сальных свечей задрожал и принял красноватый оттенок. По воздуху расползлось словно бы чернильное пятно, из которого слепилась человекоподобная фигура. Сначала похожая на дым, она постепенно уплотнялась, и Митяй решил действовать быстрее, пока черный гость не оплотянел окончательно.

Потянув за веревку, сдернул Митяй покров со скелета и зашипел заклинание, которому был научен через откровение. Бессмысленные, зловещие, змеиные слова потекли по воздуху, будто отравляющий газ. Если то и был некий язык, возможно, древний и мертвый, то для Митяя он оставался полной нелепицей.

Черное существо замерло, повернулось к Митяю и содрогнулось: от ужаса, от омерзения или от сладострастия — трудно понять. Оно задрожало, контуры его исказились, формы нарушились, и существо потекло по воздуху к скелету. Митяй хищно распахнул рот, и черная тварь влилась в него потоком сгущенного дыма.

Казалось, она пыталась вырваться из притяжения, но не смогла; возможно, впервые с ней случилось такое, что не она набрасывалась на кого-то, чтобы овладеть жертвой, но ею самой овладела неодолимая сила.

Митяй, поглотив черное существо, начал хохотать. В хохоте плясали самодовольство, торжествующее безумие и чувство власти, бездонной и нечеловеческой. Он хохотал так долго, как не смог бы хохотать даже душевнобольной. Казалось, что хохот Митяя — не хохот вовсе, а игра неких высших сил на человеке, как на музыкальном инструменте — валторне, корнете, тубе, флюгельгорне, — где дух музыканта проходит замысловатый путь по извилистым медным трубкам, дабы вырваться из раструба преображенным.

Во время его хохота Олеся стонала и дергалась во сне, в тисках кошмара.

Пока Митяй хохотал, скелет, внутри которого он, скорчившись, лежал, ожил: его кости двигались, будто детали работающей машины. Новые кости, приспособленные к скелету Митяем, соединялись друг с другом в странных сочетаниях. Тонкие острые кости вонзались в Митяя, и кровь капала с него. Митяй внутри скелета оказался словно бы внутри ткацкого станка или часового механизма, хохот же давал механизму энергию для движения.

Три с половиной часа не умолкая хохотал Митяй, горло себе до крови повредил от смеха.

Когда закончил, то выскользнул из скелета — будто родился из него, и, по-звериному двигаясь, пополз к спящей Олесе. Спина Митяя была утыкана костями, словно бы проросшими из его тела наподобие грибов. Никто бы не поверил, что эти кости вонзились в него извне — настолько казались они естественным продолжением тела, как естественны, к примеру, клыки у кабана, рога у оленя, гребень на спине игуаны и хамелеона.

Взгромоздившись на Олесю, Митяй, по-звериному взрыкивая, овладел ею. Олеся корчилась под ним, стонала сквозь ужас сновидений, но так и не проснулась; наркотическое вино все еще держало ее в своей власти.

Увлекшись, Митяй не заметил, как отворилась дверь и в хату тихо вошел Эрнст Карлович Айзенштайн. Он сел на сундук у стены и с любопытством наблюдал за Митяем.

Когда тот оторвался от Олеси и заметил гостя, Айзенштайн встал и церемонно поклонился.

— Позвольте вам засвидетельствовать мое почтение, Дмитрий Афанасьевич, — произнес он.

— Не кривляйся, Карл Эрнестович, — хрипло произнес Митяй, путая местами имя и отчество Айзенштайна и внимательно глядя на него: как тот воспримет намеренную ошибку?

Айзенштайн скрипнул зубами, но смолчал. Проглотил унижение. Митяй криво усмехнулся и спросил:

— Все приготовил?

— Не извольте беспокоиться, Дмитрий Афанасьевич. Я свое дело знаю.

— Знает он! — усмехнулся Митяй и прибавил непонятное: — Червоточина наверху.

Айзенштайн извлек из внутреннего кармана сюртука металлическую коробочку, открыл ее крышку, вынул из коробочки шприц Праваца, приблизился к Митяю, произнес:

— Позвольте-ка одну манипуляцию.

И воткнул иглу шприца в яремную вену на шее Митяя. Тот застыл на месте, чтобы Айзенштайну было сподручней вытягивать кровь из вены шприцом.

Набрав полный шприц, Айзенштайн подошел к спящей Олесе, прощупал ребра у нее под левой грудью, с силой воткнул иглу и ввел кровь Митяя в ее сердце.

Олеся вздрогнула и открыла глаза, но взгляд оставался незрячим. Айзенштайн тут же прикрыл ей глаза, как прикрывают покойникам.

— Светает, — заметил Митяй, глядя в сторону окна.

Айзенштайн недобро улыбнулся.

— Ответь мне на вопрос. — Митяй посмотрел в глаза Айзенштайну. — Что сделать мне с этой станицею перед отъездом?

— Помилуйте, Дмитрий Афанасьевич! Вы… мне… такой вопрос задаете?

— Именно. Я — тебе. Ну и?

— Уничтожьте все. Под корешок. Вам, во-первых, надо ведь силу свою испробовать, прежде чем на поприще выходить. А во-вторых, вас тут каждая собака знает, поэтому не надо никого оставлять. Пред вами грядущее лежит, нельзя же, чтоб прошлое за спиной волочилось, нехорошо. В-третьих, вам и самому это должно быть ясно, и куда лучше, нежели мне.

Митяй благосклонно и покровительственно потрепал Айзенштайна по щеке, слегка при этом пощекотав пальцами за ухом, будто ласкал умного пса.

Затем вошел в ковчег своего брачного ложа, сел в ногах у спящей Олеси, скрестив ноги по-турецки, спину выпрямив и ладони положив себе на колени. Закрыл глаза и погрузился в сон.

Дыхание, которое сначала было ровным, вскоре и вовсе истончилось до полной неприметности. Митяй стал неподвижен, как статуя.

А солнце меж тем вставало над землей, день начинался, и жарок был тот день, и плавился, дрожа, сгущенный воздух.

Митяю снилось, будто вся станица стекалась по утру в храм Божий — праздновать день Святой Троицы, пятидесятый день по Пасхе. Явились в храм даже иноверцы, безбожники, сектанты и раскольники; спящая и неодолимая воля Митяя согнала всех к одному алтарю. И сон упреждал события, как голос упреждает собственное эхо. Все, кто исцелился от безумия и беснования посредством свиных костей, были теперь подвластны воле Митяя, разделившейся на множество нитей, протянутых от его сознания к человеческим «я».

Когда священник отец Александр вышел на амвон с чашей для причастия, на него бросились две странные фигуры, у которых из тел пробивались наружу костяные отростки и острые, как бритва, клыки. Глаза тех двоих горели бесноватым огнем, из приоткрытых ртов тянуло могильным смрадом, нечеловечески кривые зубы фосфорически светились в черных ротовых ямах. У одного из-под левого глаза, оттопырив нижнее веко, пробился наружу загнутый клык, у другого подобный клык, прорвав кожу, торчал из-под правой скулы; спины, бока и грудь топорщились от прорезавших одежду костей и клыков; лезли клыки между пальцами на руках и прямо из ладоней. По крови, всюду запекшейся вокруг клыков, ползали мухи.

Чудовищная двоица опрокинула священника, и Святые Дары выплеснулись из чаши ему на грудь. Два чудовища тут же впились с двух сторон зубами в лицо и в горло почтенного протоиерея.

Другие, подобные им, с прорастающими по всему телу клыками и костями, бросались в храме на своих соседей, как хищные звери на добычу. В панике толпа повалила из храма, но все, кто стоял снаружи, не вместившись внутрь, напротив, в испуге жались к церковным стенам.

Храм Божий окружили жуткие твари, они дрожали в горячем мареве, как сгустки сна. Взглянешь на такую тварь попристальней — и видишь скелет, казалось бы, свиной; но присмотришься — и замечаешь, что он крупней свиного, и ноги длинней, и череп массивней, и челюсти тяжелей, и зубы опасней. А чуть только сменишь угол зрения на долю градуса — и вот уж не скелет перед тобою, а животное из плоти и крови, если не сам дьявол в животном обличье. Если же резко дернуть головой, то в этом движении, когда зрительная картинка слегка смазывается, можно было мельком заметить еще кое-что удивительное: над толпой тварей, окруживших храм, там и тут возвышались огромные, в десяток аршин высотой, существа, похожие на свиней, но с длинными и тонкими ногами, числом шесть или восемь, с несколькими сочленениями на каждой — как у пауков-сенокосцев или косиножек, чье маленькое тельце снабжено непомерно длинными конечностями. Эти паучьи свиньи были черны, словно коптились на огне, и на черных головах стекляшками блестели глаза. Но при попытке внимательно их рассмотреть черные существа растворялись в горячем воздухе и вновь становились видны лишь при резком движении головы.

Петр Нилыч всегда отличался практическим и быстрым умом — отличился и в этот раз. Увидев, какая опасность поджидает снаружи, он пробился через толпу обратно в храм, дошел до правого клироса и выдернул из креплений хоругвь с иконой Спасителя в оправе из просечного металла со вставленными рубинами и с серебряным восьмиконечным крестом в навершие. К мощному древку хоругви были приделаны две ручки-ответвления; носили ту хоругвь на крестный ход обычно три рослых мужика. А заказал ее изготовление, как и второй, подобной ей хоругви, с иконой Богоматери, что хранилась на левом клиросе, сам Петр Нилыч. Всегда, стоя в храме и молясь, он довольно поглядывал на свои хоругви, что подарил храму. Теперь тяжеленную хоругвь он молодецки поднял в одиночку, напрягая мускулы, вышел с нею на двор и, держа ее наперевес, словно пику, стал пробиваться сквозь окружение.

Но пала наземь переломленная хоругвь, и на икону брызнула кровь Петра Нилыча, когда голову его проломили, сомкнувшись на ней, страшные челюсти.

Дрогнул народ, и бабы заголосили, увидев смерть могучего купца Зорницына, а чудовищные создания ринулись на толпу.

Спал Митяй, сидя неподвижно, провалившийся вглубь своего существа, и кости на его спине шевелились, меняя свои формы. Айзенштайн, чувствуя творящееся таинство, восхищенно застыл у стены в сладострастном ужасе, глядя на своего повелителя неподвижными стеклянными глазами, и струйка слюны стекала на подбородок из его приоткрытого рта.

Чудовищные твари ходили над растерзанными телами, как ходят по пустыне миражи. Чудовищные люди, белея костями, что росли из тел, собирали уцелевших детей. По замыслу спящего Митяя, детям будет дарована жизнь — не всем, но многим из них. Детей вели на погост, где в одной из могил, раскопанной, зияла дыра, сквозящая ужасом и хладом замогильного мрака.

В ту дыру чудовища уводили детей: их сведут живьем в преисподнюю и там принесут в дар избранным мертвецам, что навеки заключат в объятия эти юные сгустки трепетной теплой плоти, в которой обморочно застыла наивная чистая душа.

Когда Митяй очнулся ото сна, с жителями станицы было покончено.

Олеся пробудилась вместе с ним.

Все трое вышли из хаты. Митяй надел сюртук, принесенный Айзенштайном и пошитый для горбуна; казалось, что спина искривлена горбом, но там, под плотной габардиновой подкладкой, скрывались кости, торчащие из спины. Во дворе стояла бричка, запряженная тройкой лошадей. Дорогая рессорная бричка с вместительной кожаной будкой и круглыми стеклянными окошками в ней. Митяй с Айзенштайном затащили в будку свиной скелет на деревянной подставке, и он словно канул во тьму под кожаным шатром. Затем тьма поглотила Митяя с Олесей. Айзенштайн сел на козлы, стеганул лошадей.

И, подняв клубы пыли, сорвался с места экипаж.

Тройка неслась по пыльной дороге — на север, вглубь империи, к ее сердцу. Неслась быстрее, чем слово, влетая в слух, втекает под череп, достигает мозга, пронзает сознание и падает искрой в темную шахту души.

Чем быстрее бегут лошади, тем меньше походят на лошадей — скорость движения преображает их, и проступают странные, хищные, первобытные черты: морды покрываются буграми костяных наростов, челюсти удлиняются и укрупняются, заостряются зубы в приоткрытых пастях, холки кривятся горбами.

Пронесется такая тройка мимо случайного человека — и тот задумается: что за мимолетное чудо он узрел, что за диво и загадка? Птица тройка, как же назвать тебя? Неужели — птицею? Или тебе подобает иное некое имя, зловещее, тайное?

Если из той коляски выглянуть на ходу сквозь окошко, то можно заметить поодаль бегущие параллельным курсом удивительные фигуры — скорее морок и миражи, нежели реальность: черные свиньи на непомерно длинных и тонких паучьих ногах, на которых тела вознеслись на десяток аршин над землей. По обеим сторонам от коляски бежали те черные призраки, как свита, сопровождающая своего господина, но видеть их можно только из самой коляски, сквозь ее стекла, которые правильно настраивали взгляд на созерцание сокровенных вещей.

А где-то глубоко внизу, далеко от солнца, жары, пыли и ветра, в тишине и темноте лежал монах Нифонт, живьем заключенный в преисподнюю яму с мертвым еретиком архимандритом Алипием. Малаша, эта адская тварь, которую Алипий породил во мраке из своего существа, шастала на поверхность мира, пользуясь сетью туннелей, что тянутся под земной юдолью, будто вены под кожей. Она притащила с поверхности очередную игрушку и бросила в яму. Нифонт нащупал ее в темноте — то была оторванная детская голова. Он поцеловал ее и прижал к груди, словно хотел убаюкать. Поцелуй открыл ему имя головы, и Нифонт прошептал:

— Гришенька, бедный мальчик мой, не плачь, не плачь!

Сквозь муторный загробный сон Нифонту чудилось, будто голова плачет, он отирал пальцами ее призрачные слезы и еле слышно молился:

— Господи, помилуй всех детей Твоих, сохрани их от зла и от тьмы.

Все включено

Интерлюдия

Иванов нашел Фою там, где не гадал найти: на семьдесят пятой странице потрепанной книги греческих сказок. У героини не было имени, но все остальное совпадало.

Речь шла о мореплавателе потерпевшего крушение корабля. Израненный, выброшенный штормом на необитаемый остров — попросту голую скалу — моряк прощался с жизнью. Его ноги были сломаны, и отдаться во власть пучине казалось милосердным исходом. И тут появилась она. Нереида, одна из дочерей бога водной стихии Нерея.

Сев на скалу рядом с моряком, она начала рассказывать ему о странных вещах, которые узнала за столетия странствий, и он делился с ней своими историями. Пока они говорили, боль затихала, энергия распирала моряка.

«Кто ты, о, прекрасное создание? — спросил герой. — И кто научил тебя моему языку?»

«Я — нереида, я впитала в себя души сотен и сотен мужчин и женщин, погибших в море, и взяла их языки, их память, их истории. Теперь, когда твои кости срослись, я помогу тебе найти землю».

— Найти землю, — повторил Иванов вслух, читая, как нереида на своей спине переправляет мореплавателя домой. Завибрировавший телефон вырвал из приятных грез. Иванов начал кашлять. Слюна и кровь окропили книгу. Звонила бывшая жена. Иванов вспомнил, как они с Ирой сидели на пляже в последний день отпуска, соприкоснувшись висками, и любовались закатом, обсуждая будущее. Грядущие путешествия, детей, совместную старость. Он отклонил вызов и добавил Иру в черный список. Затем открыл папку с фотографиями.

Вчера, слушая Фою, он исподтишка щелкнул камерой. Рассказывая, Фоя погружалась в транс. Он мог бы снимать открыто, в упор, наверное, мог бы сунуть мобильник под ее сарафан, а она продолжала бы говорить.

Иванов увеличил фото. Он не развернул камеру фронтально. Нечаянно сделал селфи. На дисплее было его собственное лицо, запечатленное в режиме ночной съемки. Оно казалось деформированным. Разной величины глаза, наполненные экстатическим восторгом. Кривая линия рта. Дряблая, «банная» кожа, обвислые щеки. А это что? Рачок, пропихивающийся в ноздрю?

Иванов вытер с губ кровь. Он вспомнил сегодняшний сон. Черную скалу, о которую бился раздувшийся труп. Сновидец подходил все ближе, утопленник перекатывался на волнах, ударяясь затылком о камень. Луна или луны озарили пляж, и Иванов увидел самого себя, разбухшего, посиневшего, отдавшего большую часть лица морской живности. Рыбки полакомились мягкими тканями, съели веки и кончик носа. В пустых глазницах шевелили усиками креветки.

Иванов бодрствующий — если это было бодрствование — сплюнул кровь в чашку кофе и заметил, что компания парней и присоединившаяся к ним официантка смотрят в его сторону, кривясь от омерзения и негодования. Из их приоткрытых ртов доносилась дисгармоничная песня цикад. Оскальзываясь на плитке, Иванов покинул террасу. Он думал, что сейчас выкашляет легочную ткань, но пугало его не это.

Вчера Фоя сказала, что у нее осталась одна история.

Одна.

А что дальше?

Она уйдет… уплывет в море… он сдохнет на необитаемом острове, окруженный призраками.

«Я не хочу умирать».

Иванов ввалился в магазин, около которого танцевали и кланялись морским богам полые фламинго. Старик, похожий на Энтони Куинна, кивнул ему, как давнему знакомцу. Иванов оглядел кустарные статуэтки, ласты и приправы и схватил пластиковую упаковку с изображенной акулой.

Энтони Куинн хмыкнул, отсчитывая сдачу. Словно и такой финал предусматривал.

На пляже «Талассы» Иванов распечатал покупку и сунул под шезлонг. Потом сидел, смежив веки, и, унюхав вонь разлагающейся рыбы, прошептал:

— У меня есть история.

— Расскажи же, — произнесла Фоя прямо ему в ухо.

Он открыл глаза. Солнце спряталось за горизонт. Фоя заняла свое место. В складках отсыревшего сарафана ползали мухи и жучки. Смуглое лицо растрескалось, как византийская фреска, плечи покрывали гноящиеся нарывы и переводные татуировки с дельфинами и якорями. Глядя в светлые древние глаза Фои, Иванов начал говорить.

Он рассказал о человеке, который вставал в очередь за гостиничной едой, гулял по кривым греческим улочкам, а по вечерам сидел на заброшенном пляже с настоящей нереидой и не понимал, что попытка суицида удалась, что он умер в первый день отпуска и лежит на железном столе морга в Ираклионе, и это уже другой Крит.

— Слишком просто, — сказала Фоя, когда он закончил. — Но закономерно.

— Теперь ты.

— Как думаешь, тот человек с винтовкой, человек в глиняной маске, продолжает убивать?

Иванов не сумел ответить, согнувшись от кашля. Сгустки крови летели в Фою. Она спокойно наблюдала.

— История, — просипел Иванов. — Пожалуйста.

— Последняя, — сказала Фоя снисходительно.

Максим Кабир

Максим Кабир

Ламия

1

В начале было семя.

2

В Тилимилитрямдии женщина кричала от боли. Гримасничало с потолка намалеванное солнце, будто бездушный языческий бог. Под его круглым лыбящимся ликом женщина металась по матрасу. Ортопедический матрас валялся прямо на полу, окруженный ворохом лепестков. Пахло розами и ароматическими палочками. В соседней комнате захлебывалась лаем собака.

Руки женщины связали строительным хомутом. Пластик впился в запястья. Ей сказали, это для ее же блага. Сорочка задралась до ребер, но в Тилимилитрямдии не было срама. Сидящий у стены дядя Коля смотрел на полуголую женщину с безразличием. Она молила о помощи. Он цыкал сквозь гнилые зубы.

Комната плыла. Двоились плинтусы, солнце и спитое лицо дяди Коли. Женщина думала, что вот-вот взорвется. Выломаются тазовые кости, лопнут вспухшие вены на висках, сукровица засочится из скальпа, а глазные яблоки вылетят, как шарики для пинг-понга.

— Шейка матки открыта, — сказали откуда-то из-за огромного живота, мешающего обзору.

— Разрежьте меня! — завопила женщина.

— Ты не кесарь, — молвили раздраженно, а дядя Коля накрутил громкость в магнитофоне.

Ложкой снег мешая, ночь идет большая…

Знакомая колыбельная ударила по барабанным перепонкам, но полностью не заглушила надсадный лай пса и плач детей. Дети! У сестер получилось, получится и у нее. Это естественно. Повторяйте за мной, дуры: это естественно!

Волна боли прокатилась по телу от грудной клетки вниз, к матке, ставшей средоточием кошмара. Женщина выдохлась, мышцы горели огнем, и не было никаких природных анальгетиков, которые, согласно теории Зои, вырабатывал организм, чтобы обезболить себя. Женщину четвертовали на полу среди лепестков, под колыбельную из мультфильма про Умку.

Расфокусированный взгляд метался по потолку, но разум женщины не затуманился. Она мыслила трезво, на самом деле она не была такой рассудительной последние девять месяцев.

«Где настоящие акушеры, стерильная палата, антисептики? Почему я не в больнице?»

Потому, — пришел ответ, — что в Свидово нет больниц, только поликлиника. Рожениц возят в Красный Лог. Или в Тилимилитрямдию, где слово «доктор» равносильно слову «скверна».

Женщина выдула из губ и ноздрей пузыри.

«Где отец ребенка?»

Мозг ответил незамедлительно:

Ты бросила его, потому что так тебе велели. Мужья не нужны. Ты наврала про выкидыш, Павлик даже не знает, что ты беременна. Ты отключила телефон, ты пропала на первом триместре.

— Почему я не в больнице? — взвыла вслух женщина, и мозг сказал ей:

Потому что ты детдомовская. Ты сирота, и они воспользовались этим. Тебя не будут искать.

Затылок стукнулся об пол — тело сползло с матраса. Женщина зажмурилась, и закричала, и выпустила из себя что-то большое, размером с мир.

— Мамочка, — простонала она.

В поле зрения возникло раскрасневшееся лицо Зои, игемонихи Тилимилитрямдии. Сквозь песню бременских музыкантов женщина услышала звук, который заставил позабыть о боли. Писк новорожденного.

Женщина дернула связанными руками.

Зоя качнула головой и состроила заботливую гримасу, которая была такой же искренней, как ухмылка солнца на потолке.

— Мне жаль, — сказала она. — Природа наказала тебя. Ты сделала мальчика.

Мальчик? Сын?

Женщина выгнула шею. Она увидела младенца — синюшное, испачканное кровью и слизью тельце. Зоя держала его за ногу. В другой руке она сжимала маникюрные ножницы. В глазах Зои женщина прочла что-то такое, что заставило ее зарычать от гнева и злобы.

— Нет! Вы не можете! Так нельзя!

— Мальчик, — повторила Зоя сокрушенно. — Три дочери — награда. Сын — чтобы мы помнили о цене.

Зоя кивнула дяде Коле. Тот вскочил, и она передала ему младенца.

— Постойте! — вскрикнула женщина. Но дядя Коля вышел из комнаты, неся ребенка, как кусок купленного в лавке мяса. Собачий лай стал нестерпимым и всеобъемлющим. Во вселенной не было ничего, кроме лая и фальшивого солнца, вони тлеющих палочек и ликующей усмешки на губах игемонихи Тилимилитрямдии.

Внезапно лай стих. Будто выключили пленку с записью.

— Собака разберется, — сказала Зоя.

3

Ближе к полудню Дима Карташов решил навестить коллегу. Они арендовали помещения по соседству, на одном этаже. Из фотостудии гремели электрогитары, надрывался скримом вокалист. Значит, Эрика не занята. Полчаса назад Дима выходил к кофейному автомату и видел, как она провожает клиентку — мамочку с малышом. Грудничок дружелюбно гукал из коляски. Эрика Бабина специализировалась на детских и семейных фотосессиях.

— Он крутой, — похвалила Эрика ребенка. — Настоящий профессионал.

— Очень спокойный, — согласилась мамочка не без гордости, а Дима помассировал переносицу. Отголоски истеричных Таниных воплей звучали фоном в чугунной голове.

Понедельник выдался свободным, и Дима был рад, что ему не придется тратить энергию на малолеток, мнящих себя моделями, на татуированных блогерш и заносчивых бизнес-леди.

Он мог поковыряться в «Фотошопе», заняться продвижением рекламы в социальных сетях или просто поехать домой. Дима отмел третий вариант, а потупив над ноутбуком, отмел и первые два.

Из-за дочери он мало спал, сосредоточиться не получалось. Он убил время, листая прошлогодние работы. Дима тогда добился разрешения на съемку в исправительной колонии общего режима. Фотографировал не заключенных, а надзирателей, младших инспекторов в ленинских комнатах и штрафных изоляторах. Серия портретов «Хранители» получила хорошие отзывы, покаталась в столицу. Вспоминая выставки, Дима почувствовал приятный зуд. Эрика называла это «пробуждением художника Хайда в ремесленнике Джекиле».

— Тук-тук!

Гитарные запилы смолкли.

— Заходи.

Двуспальной кровати и дивану — съемочным локациям — Эрика предпочла пол. Валялась, нога на ногу, в закутке, укрытом фольгой, среди серебристых шаров.

— Прячешься от 5G-вышек?

— От рептилоидов. А ты? Все бездельничаешь?

Эрика села, взъерошенная, в привычной мешковатой кофте-кенгуру.

— Клиенты отменились.

Дима Карташов знал Эрику со студенческой скамьи, но сдружились они много позже: на почве искусства и совместного употребления «Гиннеса» после работы. Жена недолюбливала Эрику, ревновала, но Дима отмахивался: «Она же мужик в юбке!» Бабина, вопреки фамилии, и правда была «мужиковатой», эдакой начитанной замухрышкой. Одевалась черт-те как, красилась редко и неумело, Дима говорил жене, что так красился бы он сам, переселись его душа в женское тело.

— Я тоже свободна. — Эрика от души зевнула. — По чарочке?

— Боюсь, усну после глотка пива.

— Понимаю, отец.

Вряд ли бездетная Эрика действительно понимала. Сытый голодному не товарищ.

— Предлагаю прокатиться, — сказал Дима. — Ты обещала экскурсию по малой родине.

— Захотелось экстрима?

— Хочу поснимать руины.

— Будут тебе руины, — заверила Эрика.

Побывать в Свидово Карташов планировал с лета, но задуманная серия о депрессивных регионах страны так и не реализовалась. За рулем он мгновенно повеселел, перешучивался с попутчицей и предвкушал увлекательное приключение. Домой не позвонил, все равно к ним сегодня зайдет его мама, поможет жене. Пусть Полина думает, что он корпит в студии.

Над междугородней трассой плыли сановитые облака. Майские дожди умыли землю. Замелькали огороды, высоковольтные столбы, раскинулась бескрайняя равнина. Пункт назначения находился в шестидесяти километрах от Красного Лога — городок-ошибка, мертворожденный ребенок загибающегося Союза.

— Свидово, — поясняла Эрика, — это в честь дворянина здешнего поселок назывался. Он, кстати, тоже фотографом был, дворянин-то. В восьмидесятые началась большая стройка. Вон он, ГОКОР.

За тополиным урочищем вздымались полосатые цементные трубы. В поле, наособицу, торчал комбинат окисленных руд, так и не сданный в эксплуатацию. То, что должно было стать гордостью индустриального края, очередным достижением трудового народа и тысячами рабочих мест, превратилось в памятник тщете, постепенно разворовываемый вандалами.

— Город строили для рабочих. — Эрика провела пальцем по стеклу, очерчивая силуэт громадины. — Причем строили его чехи, с ними собирались расплатиться окатышами. Но совок развалился, комбинат заморозили, а чехи лоханулись.

«Ауди» Карташова проскочило накренившийся билборд без рекламы и метровые буквы на постаменте: «Свидово». Буквы растеряли краску, их пометом пытались заново выкрасить сердобольные голуби.

— Дом, милый дом, — сказала Эрика.

— Давно ты здесь не была?

— Заскакиваю изредка. Делать тут нечего, только бухать. Друзья съехали или спились, маму в Лог перевезла. В моем детстве тут пятнадцать тысяч человек жило, надеялись, появится инвестор, ГОКОР запустят. Сейчас хорошо если две тысячи наскребется. Мы квартиру, кстати, так и не продали. Стоит, никому не нужная.

Пожилая аборигенка, катящая велосипед, будто коня под уздцы, обернулась, провожая взглядом автомобиль. Дима проехал полуразваленный зерновой элеватор, гаражи, бетонный каркас школы с гигантской лужей на месте футбольного поля и вырулил в центр. Аллеи радиально расходились от облупленной тумбы: постамент без скульптуры был эталонным памятником в городе-призраке. Дворники красили белым стволы тополей, улицы прибирали, но по растрескавшемуся тротуару игривыми зверьками носились целлофановые пакеты.

Дима припарковался возле продуктового магазина, вполне функционирующего. На пороге дородная продавщица сосала электронную сигарету. У ее ног мурлыкали коты. Пегий мурзик выпятил зад и опрыскал мочой штендер.

Дима вооружился камерой. До встречи с Полиной, до рождения Тани «Кэнон» был его единственным любимым существом, долгожданным и одушевляемым. Хруст байонета, когда он пристегнул линзу фиксированного фокусного расстояния, показался музыкой для ушей. Эта музыка прекрасно гармонировала с погожим полуднем, с шорохом крон и воркованием птиц.

Свидово подавало робкие признаки жизни. На парапете забивали козла расхристанные дядьки. Ругалась в мобильник вульгарно разодетая дамочка. Работали, судя по вывескам, районный суд, банк, почта и салон красоты «Львица», а на пересечении Солнечной и Транспортной затесался целый супермаркет «Варус». Но Эрика пообещала треш, и у Димы не было причин ей не верить. Чем дальше отходили они от центра, тем меньше попадалось людей, тем чаще щелкал «Кэнон».

За углом тоже были магазины, но заколоченные фанерой и горбылем. Многие выгорели дотла: цокольные этажи зияли черными дырами, ведущими в закопченные норы. И окна над магазинами выглядели унылыми супрематистскими фигурами. Эти панельные муравейники не познали человеческого тепла. В них провели электричество, газ и воду, их снабдили сантехникой, а затем бросили догнивать свой век. Словно мученики, дома были обвиты колючей проволокой. Металлические лианы оплели незастекленные балконы первых и вторых этажей, подъезды заварили или закрыли решетками. Защита от бродяг и мародеров добавила колорита.

Свидово напомнило выросший в степи спальный район, от которого сбежал весь остальной город. Чешские здания были куда симпатичнее хрущевок и брежневок, и, если бы не упадок, тонущие в зелени улицы производили бы положительное впечатление. Словно гуляешь по предместьям в Восточной Европе. Но балконы приобрели цвет желчи, серые трупные пятна расползлись по бежевым фасадам, на лужайках складировались плиты. Наружный блок кондиционера отвалился и встрял в почву рядом с проржавелым глобусом на детской площадке. Граффити из доисторических эпох прославляли распавшиеся музыкальные группы. Асфальт прохудился и проиграл в сражении с сорняком.

В часе езды от загаженного заводами, тоже провинциального, но зато полумиллионного Лога притаились декорации из постапокалиптического фильма, скриншоты из «Фоллаута».

— Чудесно, — бормотал Дима. Тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы, успокаивала нервы. Эрика брела следом, сунув руки в карманы кофты, изредка вставляя фразочки автохтона:

— Туда мы ходили курить. Там парень погиб, в шахту лифта сорвался. А вот это тебе понравится.

За пустырем сиротливо притулилась шестиэтажка с обширной пристройкой-аквариумом.

— Гостиница «Колос», — отрекомендовала Эрика. — Пойдем.

Панорамные окна пристройки окрысились на гостей клинками осколков. Хулиганы раскокали стекла, пометили крыльцо окурками и банками из-под напитков, которые перестали производить в нулевых. Фотографы ступили под своды фойе.

— Ты слышал про Зою Степанищеву?

Дима пробурчал, что нет. Он фотографировал стойку регистрации и пылинки, кружащиеся в солнечном свете. На стойке примостилась пластмассовая кукла советского пошиба.

— Одна из немногих наших знаменитостей. — Эрика загибала пальцы. — Дворянин Свидов, ударница социалистического труда, олимпийский чемпион и Степанищева. В честь ударницы и чемпиона назвали улицы, а мемориал Степанищевой — здесь, в «Колосе».

— И кем она была? — без интереса спросил Дима.

— Популяризатором естественных родов. Она прославилась в девяностые лекциями о грудном вскармливании. Переехала в Киев и основала организацию «Скрытая мать».

— Ненавижу эту чушь. — Дима подумал о книгах, обожаемых его мамой, о бессмысленной макулатуре с названиями вроде «Пробуди в себе богиню».

Он двинулся к лестнице с балясинами в паучьем макраме. Ступеньки устилала сырая ковровая дорожка, утратившая первоначальный — вероятно, фиолетовый — цвет. Из-под войлока полезли растревоженные мокрицы.

— У Степанищевой не было медицинского образования и детей не было тоже, но она раздавала советы про здоровье и воспитание. Мамочки пи́сали кипятком. Она была радикальной феминисткой до того, как это стало мейнстримом. Мол, классическая модель семьи устарела, мальчики — признак дурной кармы, а девочки — дар.

«Ага, дар», — фыркнул Дима.

На втором этаже обосновались тени и пауки. Дверные полотна сняли с петель, из комнат справа и слева падал свет, но его не хватало, чтобы избавить коридор от полумрака. Заглядывая в проемы, Дима видел лишь пустые номера, оборванную проводку и мутные стеклопакеты. А еще горох, скопившийся у плинтусов, — привет от крыс или мышей.

«Боже, — подумал Дима, и фантомные мышки заскреблись под сердцем. — Я готов слоняться по заброшенным городам, лишь бы не ехать домой к жене и ребенку».

Как-то за бокалом стаута Эрика включила режим психоаналитика:

«Ты привык быть профессионалом, вот и все. А с малой ты чувствуешь себя растерянным и неопытным. Это пройдет».

И не поспоришь…

Гостиница пахла сыростью, погребом. Палас чавкал под подошвами.

— Короче, — говорила Эрика, — мужья девочек, которых Степанищева обрабатывала, писали заявления. Говорили, она принуждала к разводам, вымогала деньги, но дело не дошло до суда. В газетах о «Скрытой матери» стали писать как о секте. Степанищева вернулась в Свидово. Дождалась, пока утихнет шумиха, и арендовала гостиницу «Колос», целое здание. Она поселилась внутри с четырьмя последовательницами.

Эрика указала на прямоугольник тусклого света. Дверной короб крошился от ветхости. Над притолокой Дима различил дугообразную надпись, веселые пухлые буковки: «ТИЛИМИЛИТРЯМДИЯ». Слово из детского мультика про ежика и медвежонка выглядело нелепо и чуждо в заброшенной гостинице с постояльцами-пауками.

— Они рожали прямо здесь.

— А как же социальные службы?

— Я тебя умоляю.

Майский ветерок сквозняком огладил лицо. Окно было разбито. Осколки усеяли пол. А стены усеяли рисунки. Восхищенный, Дима повертел головой.

— В две тысячи четвертом полуголая последовательница Степанищевой прибежала в милицию. Сказала, члены «Скрытой матери» убили ее новорожденного ребенка. Менты нагрянули в «Колос». Я тогда училась в пятом классе и хорошо помню, какой поднялся скандал. Родители, соседи, все это обсуждали. Во дворе нашли детские косточки. Степанищева скормила младенца своей собаке.

— Нет! — ужаснулся Дима. Он подумал о Тане и тут же отмел чудовищные образы. Но тошнота уже подкатила к горлу. Новыми оттенками заиграла надпись: «Тилимилитрямдия».

— Степанищеву отправили за решетку. А репутация Свидово вновь пострадала. — Эрика обвела жестом комнату. — Как бэд-трип на студии «Союзмультфильм», да?

Дима молча рассматривал рисунки. Художник, не сказать, что бесталанный, изобразил знакомых сызмальства персонажей. Кот Матроскин, попугай Кеша, заяц, вальсирующий с волком, и другой волк, озвученный Арменом Джигарханяном. У окна — Винни Пух и Карлсон. У дверного проема — Слоненок, крокодил Гена и домоправительница Фрекен Бок.

Все это походило бы на граффити в дошкольном заведении, но время и вандалы не пощадили художества. Штукатурка отвалилась вместе с ногами персонажей. Трещины испещрили физиономии, сделав улыбки тревожными и угрожающими. А над глазами потрудились люди. Их выковыряли подручными средствами, оставив воронки. Антропоморфные слепцы, герои Астрид Линдгрен, Эдуарда Успенского, Алана Милна окружали Диму.

Он медленно поднял фотоаппарат.

— Не буду мешать. — Эрика вынула из кармана вибрирующий телефон. Дима слышал ее удаляющийся голос, подруга болтала с клиентами. Он откинул челку со лба, поймал в объектив госпожу Белладонну, желтушную, в плесени. Запечатлел солнце, шелушащееся от потолочного псориаза.

— О да, — осклабился он, оценивая картинку на мониторе. Для полноценной серии, для концептуального репортажа, каким являлся проект «Хранители», фоток грязных стен было мало. Но он чувствовал, что нащупал ниточку. Надо только потянуть.

Дима прицелился в почтальона Печкина.

— Вам письмо, — в азарте прошептал он.

Посмотрел в видоискатель, затем — на рисунок. Трещина змеилась по цементу, из нее что-то торчало. Дима уловил боковым зрением размытую фигуру, бесшумно прошествовавшую по коридору. Он обернулся, но увидел лишь анфиладу из пары дверных проемов и окна в глубине противоположного номера.

— Эрика?

Подружка не ответила. Дима вновь перевел взор на оскверненного хулиганами почтальона. Коснулся трещины, чужеродного предмета в бетонной толще, потянул.

Это была старая фотография, не больше ладони. Черно-белая, вернее, черно-бежевая. Дима подошел к окну, чтобы получше ее рассмотреть. За спиной зашуршало, звук был отчетливым и настойчивым, и со звуком сообща появился запах — приторный запашок тлеющих ароматических палочек. Раздался голос Эрики, но не сзади, а снаружи здания. Брови Димы выгнулись озадаченно.

На лужайке перед гостиницей Эрика говорила по телефону. Дима резко повернулся. Звук сделался громче. Словно исполинская пятерня взбалтывала попкорн в исполинском ведерке. Нет, что-то другое, ускользающая ассоциация. Шуршанье гальки? Пересыпающиеся семечки?

— Кто здесь? — спросил Дима, пряча находку в задний карман.

Обитатели Тилимилитрямдии злорадно улыбались со стен.

Скормила младенца собаке.

Дима ослабил хватку воротника. Стараясь не шаркать, пошел к дверному проему, посмотрел направо, налево, снова на…

— Черт! — выпалил он.

Секунду назад коридор был пуст, а теперь там материализовалась девушка с длинными черными волосами. Ну конечно — Дима выдохнул. Не «материализовалась», а вышла из соседнего номера.

— Извините, — сказал он, укоряя себя за истерическое чертыханье. — Не хотел напугать вас.

Брюнетка апатично смотрела на Диму. Совсем девчонка, лет шестнадцати-семнадцати — что она забыла в этом жутковатом месте? Тени траурным макияжем лежали в углублениях бледного лица — глазницах и впалых щеках. Жиденькие волосы расчесаны на прямой пробор, кисти теряются в рукавах рубашки. Уж не прячет ли она под тканью ранки от внутривенных инъекций? Бледность и худоба брюнетки могли быть результатом пагубных привычек. А еще такие девчонки появлялись в японских фильмах, если персонажи смотрели не ту кассету…

Дима мимикой призвал девушку к диалогу. Она не реагировала и не шевелилась. Повинуясь порыву, Дима вскинул «Кэнон» и беспардонно сфотографировал анемичную особу.

— Извините, — повторил он и протиснулся к лестнице. Шорох стих, но восточный аромат палочек витал на втором этаже гостиницы «Колос».

4

Утром Полина вышвырнула в окно Ника Вуйчича. Не самого мотивационного оратора, естественно, а магнитик с участливой рожей австралийца и лозунгом: «Получилось у меня, у тебя получится подавно».

На хер иди, Ник Вуйчич.

Магнит ухнул в кусты, и Полина испытала секундное удовлетворение, которое было тут же омрачено. Таня опять заплакала, а на аллее появилась марширующая к подъезду Ирина Викторовна.

Полина поплелась в спальню.

Она забыла, когда в последний раз спала хотя бы четыре часа подряд. Она не представляла, что материнство — это так сложно. В ленте соцсетей мамочки, едва родив, выходили на подиумы, бегали кроссы, как минимум щеголяли в бикини, сообщая подписчикам, что их тела по-прежнему сексуальны.

Полина родила в феврале. Близилось лето, а она вздрагивала, глядя на свое отражение. Амальгама транслировала что-то не то, вместо стройной и желанной двадцатишестилетней женщины — обрюзгшую тетку. Над резинкой трусов нависала жировая складка, изуродованная багровыми растяжками, которые отказывались светлеть, сколько бы кремов Полина ни втирала в кожу. Живот было видно даже в кофтах. Груди увеличились на полтора размера и утратили прежнюю форму, они свисали до пупка, они болели, они мешали. Всякий раз, подсовывая дочери растрескавшийся сосок, Полина вздрагивала, а слезы заволакивали глаза.

К ней вернулись угри. Волосы выпадали. Вид гребешка после расчесывания спровоцировал бы истерику, но у Полины не осталось сил рыдать. Она чувствовала себя выпотрошенной и грязной: ванна стала роскошью. Даже сортир стал роскошью. Устроиться на унитазе удавалось с третьей попытки.

Таня кричала, кричала, кричала. «Колики от газов», — говорили все вокруг, но все вокруг не жили с Таней под одной крышей.

Вдобавок в глубине ротовой полости ныл зуб.

— Прошу тебя, — прошептала Полина. Богу, зубу, Тане.

Дочь узнала маму, и сморщенное личико разгладилось.

— Мелкая манипуляторша, — раскритиковала Полина актерскую игру. Ребенок смотрел на нее зелеными, как у отца, глазами. Светлый пушок прилип к хрупкому черепу. Дима был блондином, Полина — шатенкой. Дочь пошла в папу и волосами, и, кажется, носом.

— Зачем вопить? — спросила Полина.

Таня потянулась к слоникам, висящим над кроваткой. Полина пошевелила игрушку, и слоники пошли по кругу.

Так, по кругу, отупело, третий месяц двигалась жизнь Полины.

С будущим мужем она познакомилась в художественной галерее. Редактор послал журналистку Иваницкую осветить выставку молодого фотографа. Карташов ей сразу понравился. Высокий, галантный, он так эффектно отбрасывал со лба челку, будто тренировался перед зеркалом. Полине было достаточно взять комментарий в галерее, но она схитрила, вытащив Карташова в кафе. И он не устоял перед чарами, пригласил на свидание. Подружкам Полина отчиталась:

«Двадцать девять лет, холостой, перспективный. Чего доброго, замуж позовет, не откажусь».

Она проверяла его на стойкость, отказывая в сексе, и он выдержал двухмесячный экзамен. Он готовил ей пасту и целовал ступни. С ним было уютно.

В прошлом апреле Дима повел Полину под венец. Она расплакалась на торжественной церемонии. Родители ее погибли в автокатастрофе девять лет назад. Папы с мамой так не хватало в загсе.

На «Ютубе» болталось видео, снятое в две тысячи восьмом. Выпуск передачи «Кто хочет стать миллионером?» — Полина смотрела его множество раз. Родители в студии «Останкино»: счастливая мама, заметно волнующийся и запинающийся отец. Дмитрий Дибров задает им вопросы, они держатся за руки, советуются, отвечают сообща. Они такие милые и явно нравятся Диброву. На вопрос о детях говорят, что доченька болеет за них на Украине, и машут в камеру. Они машут из две тысячи восьмого, а Полина всхлипывает и ненавидит Диброва, потому что девятый вопрос такой сложный, про зимние Олимпийские игры. Родители берут подсказку, сокращая варианты.

— Норвегия, — шепчет Полина у монитора, будто запись может пойти по другой стезе, и родители ответят правильно, выиграют пятьдесят тысяч, не погибнут молодыми.

— Дания, — отвечает папа.

Дибров вздыхает. Сгорают деньги. В загсе — два пустых стула возле Диминой мамы.

Но слезы — слезы счастья и горечи — высохли на щеках. Жизнь била ключом. Дима фотографировал, Полина писала статьи, мечтая вскоре выбраться из Лога, работать в серьезном издании.

Молодожены не планировали заводить детей так быстро.

— Поживем для себя, — говорила Полина.

— Посмотрим мир, — вторил Дима.

— Нам нужен профессиональный рост.

В июне она заблевала редакционный туалет, и огульно обвиненные сардины были ни при чем. Тест выдал две полоски. Те полоски вогнали ее в ступор, в тоску. И тоска притаилась поблизости, и тоска больше не отпускала Полину.

Она боялась выкидыша.

Она боялась рожать.

Она боялась, что ребенок родится с синдромом Дауна, так же сильно, как сегодня боялась, что Таня окажется аутистом.

Полина сама, в сущности, является недолюбленным ребенком. Ребенок-матрешка с ребенком поменьше в животе, с повышенной чувствительностью, запорами и геморроем.

Тем еще геморроем была ее беременность, но по-настоящему трудно стало после болезненных родов.

Раньше Полине казалось, в материнстве нет ничего сложного. Малыш ест да спит, а мама знай себе читает, смотрит сериалы, дистанционно работает. Но за три месяца она не прочла ни страницы, не написала ни строчки, едва осилила два эпизода «Отчаянных домохозяек». Она кормила, укачивала, стирала, кормила, укачивала и снова кормила.

Она сходила с ума в четырех стенах.

Куда-то запропастились подружки, не обремененные детьми.

Дима вел прежний образ жизни: футбол, пиво, творчество, суббота с друзьями. Она зашивалась по дому, а он пропадал в студии и еще смел упрекать за бардак.

«Чем ты сегодня занималась?» — спрашивал. Подмывало заорать: «Ничем!» — и выцарапать глаза.

Да, он приносил деньги. Готовил иногда и менял подгузники. По вечерам сидел с Таней, чтобы жена приняла душ. Он приспосабливался к ребенку, а Полина… Полина не могла сказать о себе того же.

Нет, она любила Таню. Но не безоглядно, не фанатично, как, ей думалось, обязана была любить. С Таней ей было невыносимо скучно. Порой она злилась на дочь. Вспоминала, как жилось до.

Полина хотела сухого вина вместо литров сраного лактогонного чая. Коктейльное платье вместо футболки и растянутых лосин.

Хотела на море. На необитаемый остров.

— Здравствуйте, Ирина Викторовна.

Свекровь вручила пакеты и ринулась в ванную мыть руки.

— Дима на работе?

— Наверное, — сказала Полина угрюмо. Выяснилось, что вчера муж катался в соседнюю область, якобы собирать материал для нового проекта. Он пытался похвастаться фотографиями, какой-то уродливой мазней на стенах бесхозного отеля, но Полина взвилась:

— А предупредить меня нельзя было?

— Не хотел мешать, — стушевался он. — Вдруг ты спишь.

— Нет, я не спала. — В каждом слове громыхали обвинительные нотки. Таня захныкала и сразу зарыдала в голос. Полина извлекла ее из кроватки. Дочь уже держала голову, но Полина страховала, подпирая рукой затылок в нежных завитках.

— Ездил со своей Эрикой?

— Поль, уймись. Я сто раз говорил, Эрика — друг.

— Пьете пиво, шляетесь по заброшкам. Она же сама из Свидово, нет? Приглашала тебя на кофе?

— Это смешно! — Он вскинул руки, сдаваясь. — Я не буду ругаться с тобой при ребенке.

— Эрика. — Полина продегустировала имя фотографши. На вкус оно было как крыжовник. — Наш папа с тетей Эрикой гулял.

Дима ушел на кухню, обиженно бурча. Полина втянула воздух сквозь зубы (моляр, примыкающий к зубу мудрости, ныл), она ненавидела Эрику и себя ненавидела, вечно раздраженную и уставшую.

— Танюша поела? — Ирина Викторовна опрыскала ладони антисептиком.

— Полчаса назад.

— Соблюдаешь режим?

— Да. — «Да, фюрер», — добавила Полина мысленно. Без свекрови она бы не справилась, но командный тон и надменность Ирины Викторовны, четверть века проработавшей в отделе кадров комбината, испытывали психику на прочность.

— Из-за нервного напряжения, — поучала свекровь, — сжимаются млечные протоки.

— Молока достаточно.

Свекровь — модельная стрижка, фарфоровые зубы, брендовый кардиган — продефилировала в спальню. Голос растаял, как мороженое под струей из огнемета.

— Кто присел? Бабуска присля. Кто присел? Бабуска!

Таня залопотала, признав родственницу. А ведь все утро ныла, зараза!

— Ты зря ее не пеленаешь, Полин.

— В квартире жарко.

— Если ограничить движения, ребенок не мешает самому себе и засыпает быстрее.

— Как скажете.

Полина прислонилась к гардеробу.

— Солнышко ясное! Дя! Солнышко. Принсесса! — Ирина Викторовна бегло посмотрела на невестку. — Плохо выглядишь.

— Ну спасибо.

С первой же встречи было ясно, что Ирина Викторовна не видит в журналистке достойной пары единственному и возлюбленному сыночку. Сирота, юбка короткая, как у проститутки, какие-то цветы на плече вытатуированы. А ногти! «Как ты готовишь, — спросила, — с такими ногтями?» Перед родами от длинных ногтей Полина избавилась. И от многого другого тоже.

— Принсесса моя. Королевишна. Прививки вытерпела, смелая, храбрая! Дя. Сля-а-а-адинькая. Мамочку утомила. Не знает, что мамочки нынешние слабенькие совсем. Я Димку в девяностые воспитывала одна-одинехонька. Папочку твоего. Дя, папулечку.

— Он беруши надевает, — сказала Полина. — Перед сном. Чтобы спать крепче.

— Ему работать нядо, — тоном «принсессы» и «сляденькой» сказала Ирина Викторовна.

— Он в девять просыпается. У него съемки не ежедневные. — Глаза Полины зло сузились. — Дима беруши надевает, — настаивала она.

— Я с ним поговорю. — Ирина Викторовна дала внучке мизинец, и та продемонстрировала хватательные умения. — Книзецьку почитаем, дя? Дя, книзецьку. Иди, мама, отдохни.

— Спасибо, — уже без сарказма сказала Полина.

В комнате, которую они с мужем гордо именовали «кабинет», она разделась до пояса. Втирая мазь в соски, водила рассеянным взглядом по фотографиям. Под стеклами, как в янтаре, застыла иная жизнь. Беспечная Поля Иваницкая: оседлала стол, кусает яблоко, кокетливо выставила плечо. Вовсе голая позирует жениху — интимные зоны целомудренно прикрыты.

— Похудею, — шепнула Полина.

Взгляд задержался на плоском квадратике, лежащем возле компьютерной мышки. Дима притащил его вчера, сказал, что нашел в заброшенном гостиничном номере, в стене. Звучало как выдумка или ложь. Что делала дореволюционная фотография в гостинице, построенной на излете века? Кто избавился от нее? Чем занимается Дима с дружком Эрикой?

«Прекрати, — одернула себя Полина. — Эрика не в его вкусе. Бывшие Димы — красотки, а Эрика — пугало. Он видит в ней пацана, я бы почувствовала угрозу».

У Полины не было причин ставить под сомнение верность мужа. Сердиться из-за Диминой расслабленности, лени — да, но обвинять в адюльтере…

Она склонилась над находкой задумчиво. Ее очаровывали старые фотографии, сотканные из йодистого серебра лаконичные дагеротипии, интенсивные, сказочные краски первых цветных снимков. Глядя на них, Полина думала о солнечных, дождливых или морозных днях, когда было сделано фото, о людях, смотрящих на нее сквозь вечность. Люди в тяжеловесных интерьерах не улыбались, но порой улыбка искрилась в глазах. А сколько удовольствия доставляло листание обширного альбома с гениальными работами Прокудина-Горского!

От снимка, найденного Димой, веяло уютом. К картонной подложке крепился позитив с обрезанными уголками. Кроха на снимке был не больше грецкого ореха, и эта миниатюрность придавала вещице особый шарм. Ребенок в рубашонке, мальчик или девочка, наверное, ровесник Тани — сегодня ему бы стукнуло сто семнадцать лет. На белом поле под снимком размещались штамп ателье и дата, нанесенная способом литографии: 1904. Подумать только, прабабушки Полины еще не было в проекте!

Темный фон очерчивал фигурку тех пленительных оттенков beige, какие встречаются на старых фотографиях. Судя по тому, как отменно сохранился картон, фото положили в трещину совсем недавно.

Гормоны заговорили в Полине. Она, с радостью сбагрившая дочь свекрови, испытала к безымянному малышу саднящую жалость. Как можно было бросить его в заброшенном здании? Будто не снимок, а самого младенца сунули в бетон.

За стеной Ирина Викторовна декламировала притихшей внучке Курочку Рябу. Полина опомнилась: надо успеть помыться и сварганить ужин. Жаль, нельзя потчевать Диму грудным молоком.

Надевая бюстгальтер для кормления, она решила найти увеличительное стекло и как следует изучить фотографию.

5

— Зачем вам это? — задал Греков ключевой вопрос. Дима и сам им задавался по дороге из Лога в Свидово. Только вчера покинул полумертвый городишко с заколоченными зданиями и стационарными мужиками, рубящимися в домино на парапете. И вот он снова здесь. Сбежал за шестьдесят километров от семьи.

— Хочу сделать серию фотографий, — сказал Дима. Греков повернулся к нему правым ухом, прислушиваясь. Дима повысил голос: — Серию фотографий, связанную со «Скрытой матерью».

Греков внимательно рассматривал гостя, будто сканировал на предмет психических расстройств. Коренастый, с круглой лысой головой, с бровями, наползающими седой щеткой на глаза, Греков много лет возглавлял местную газету. В лучшие годы на него работало трое корреспондентов, но обычно он справлялся в одиночку. «Новости Свидово» создавали видимость, что пациент — город — скорее жив. Шевелится, доходяга.

Под крылом редактора начинала творческий путь юная Эрика Бабина. Ее фотографии публиковали на страницах газеты, куцей листовки, по сути. Эрика и пробила для вдохновленного Карташова контакты Грекова. А через час Дима мчался вдоль огородов и полей.

— Да уж, — пробормотал газетчик, впуская гостя в захламленную обитель. — Удружили они нам, как говорится, стяжали мы лавры и тэ пэ…

Полки в гостиной Грекова прогнулись под весом книг. На стенах, тщательно протираемые от пыли, висели дипломы вперемешку с черно-белыми фотографиями. Гудел допотопный системный блок, перед мерцающим монитором лежали стопки бумаг. Окна выходили на трубы ГОКОРа.

Дима порылся в Интернете, и история «Скрытой матери» привлекла его еще сильнее. Он видел воочию: выставочный зал, снимки «Тилимилитрямдии», перемежающиеся с портретами непосредственных участников тех событий.

Информации о Свидовских сектантах в Сети было немного, и она дублировалась с незначительными вариациями. Степанищева родилась в пятидесятом году, получила среднее педагогическое образование. В девяносто восьмом основала центр перинатального воспитания и поддержки грудного вскармливания. Перебралась в Киев, где ее тренинги пользовались популярностью. Написала несколько брошюр с советами: агитировала за отказ от УЗИ, медицинской консультации, колясок, памперсов и прочих благ цивилизации. Мужьям в мире «Скрытой матери» не было места, как и врачам. Центр обзавелся последовательницами, соглашавшимися рожать тайно и вне больничных палат, но в нулевые обвинения в вымогательстве и возбуждении ненависти вынудили Степанищеву вернуться на малую родину. Здесь в течение года она была полноправной хозяйкой гостиницы «Колос».

К отсканированной статье прилагались фотографии: Степанищева, не приветствующая косметику статная дама с фигурой Нонны Мордюковой и распущенными, посеребренными возрастом волосами. Ее надменный рот и строгое лицо директорши продовольственного магазина накладывались в сознании Карташова на следующую фотографию: мрачные милиционеры, стоящие у разрытой ямы на заднем дворе гостиницы.

Степанищева скормила собаке новорожденного и закопала останки в землю.

Зою Степанищеву и ее подельника по фамилии Красько приговорили к десяти годам заключения. Значит, они давно вышли на свободу.

— Свидово, — сказал Греков, — не какая-то там дыра. Место, как говорится, историческое! — Он подвел гостя к фотографии с бричкой и толпящимися на перроне людьми. — Узловую станцию нашу открыли в тысяча восемьсот семидесятом, тогда же образовалось поселение. Двадцать дворов, двести жителей и тэ пэ. Вон они, едут на сезонные работы. Герман Свидов владел рудником в Красном Логе, а здесь у него был дом. В оккупацию в доме располагался немецкий штаб, и он сгорел дотла, увы.

Дима притворялся заинтересованным. Старинные фотографии завораживали Полину, а ему не терпелось перейти к Степанищевой.

— Это наше железнодорожное училище, — показывал Греков, — земская школа, телеграф и тэ пэ. Первый номер «Новостей» вышел в тридцатых. А в пятьдесят седьмом Свидово получил статус города.

— Любопытно, — соврал Дима. — А скажите, вы знали Степанищеву лично? До ареста?

Греков качнулся к собеседнику мясистым локатором — правым ухом.

— Знал. Ну как — знал? Видел неоднократно, Свидово-то — городок тесный. Она раньше у вокзала жила, хозяйство большое держала и тэ пэ. Как в Киев уехала, все продала. Я просил дать интервью, она наотрез отказывалась. Они нелюдимыми были, торчали в своей гостинице, как говорится. Кто ж подумать мог?..

— Женщины рожали внутри. И никто не слышал? Криков там…

— А? Так вокруг «Колоса» дома пустые. Кричи не кричи…

— Ну а родственники женщин? Отцы детей?

Греков качал головой.

— Степанищева выбирала девочек из неблагополучных семей, сирот, которые залетели невесть от кого. Акушер-гинеколог снабжал ее сведениями, кто на учет встал и тэ пэ. Она обрабатывала, как говорится, зомбировала.

— Так они не местные были?

— Одна только местная. Галя Чухонцева. Которая и выдала Степанищеву. А те трое — киевские, с ней приехали, бедняжки.

— И у всех четверых были одинаковые сроки?

— Да. Разродились в течение недели. А Зойка принимала роды.

— Что с ними случилось потом?

— С теми, что дочерей родили, — не знаю. Чухонцева — ей не повезло, сыночек родился, а Зойка мальчиков презирала. Не сдюжила Чухонцева, сломало ее горе. Чуть полгода прошло, она под поезд бросилась. Как Анна Каренина.

Об этом пресса умалчивала. В Сети все кончалось судом.

— А что Красько? Я так понимаю, он был гражданским супругом Степанищевой?

— Вот уж не думаю, — поморщился Греков. — Зная, как Зойка к мужчинам относилась… Жертвой он ее был, как говорится, Колька Красько. Алкаш безродный, она ему знатно мозги промыла и тэ пэ. Что прикажет, то он и выполнял.

Рассказывая, Греков перебирал папки. Телефон пиликнул, принимая сообщение. Полина просила купить шампунь.

— Как мне найти их? — спросил Дима. — Степанищеву и Красько?

— Про Зойку — ничем не помогу. Надеюсь, подохла в тюрьме. А Красько по амнистии вышел. В Свидово так и живет. Официально — бездомный, а неофициально — занял какую-то квартиру бесхозную. Я его у рынка часто встречаю.

«Вот это удача!» — Дима заерзал.

— Ага! — обрадовался Греков. — Не потерялись-таки. — Он протянул гостю фотографии. — Тот день злосчастный. Июль две тысячи четвертого.

Фотограф из Грекова был никудышный, но сделанные мыльницей снимки источали завораживающую энергетику, какую Карташов захотел сымитировать в своем проекте. Взять на вооружение кустарность и аутентичность. Матовые прямоугольники были окнами в ясный летний день. Застывшие у «Колоса» зеваки. Ошеломленная женщина-следователь с младенцем на руках. Милиционер, прислонившийся к служебной машине, рукав его форменной рубахи порван, по запястью струится кровь.

— Что произошло? — спросил Дима.

— А? — Из уха Грекова торчали пучком волосы. — Собака Степанищевой. Выпрыгнула из-за угла и разодрала сержанту руку. И деру дала, больше ее не видели.

— Собака, которая… — Дима осекся, подумав о Тане.

— Она самая. Дьявол, а не зверюга. Пакистанский бульдог.

— Подержите, пожалуйста. — Дима дал Грекову фотографию с окровавленным милиционером, попятился к стене и поднял «Кэнон».

— Давайте я переоденусь, — смутился Греков. Элементы матрицы преобразовали свет в информацию и передали ее процессору камеры.

6

Глаза ребенка были ненастоящими.

— Вот блин, — прошептала Полина. Фото вместе с подложкой целиком помещалось в круг увеличительного стекла. У форматов дореволюционных фирменных бланков и паспарту были красивые названия: панель, империаль, будуар, миньон, кабинет-портрет. Самый маленький формат назывался «визитный», именно такой образец извлек Дима из трещины в стене Свидовской гостиницы.

Малыш смотрел на Полину фальшивыми глазами. Зрачки ретушер нарисовал поверх век. Это было крипово, хотя, вероятно, современники не видели в таком фотошопе ничего крипового.

Полина бросила взгляд на дочь. Таня, накричавшаяся ночью, спала за деревянными прутьями кроватки. Оттопырила попку в подгузнике. Недавно она освоила новый фокус — самостоятельно переворачиваться на живот. Упражнялась в самоубийственных попытках скатиться с пеленального столика. Упиралась ножками в матрас, когда мама держала ее в вертикальном положении.

«Дальше будет проще», — убеждали Полину.

Она никому не рассказывала, но порой Таня казалась ей извивающимся червем, маленьким гадким монстром, чья цель — свести маму с ума.

Было ужасно ловить себя на таких мыслях. Просто омерзительно.

Полина потрогала языком ноющий зуб и вернулась к картонному бланку. Конечно, она читала про post mortem, викторианскую традицию фотографировать умерших людей. Но нарисованные глаза не означали, что младенец мертв. Их подмалевывали и живым. Из-за длинной выдержки фотографировать детей было проблематично. Взрослый мог сидеть не моргая несколько минут, а юным моделям в варварские времена даже подливали в молоко лауданум, опиумную настойку на спирту. Будь у Полины такая возможность, дала бы она Тане снотворное? Чтобы сирена заткнулась, чтобы дрыхнуть шесть часов подряд…

Итак, глаза. А что еще? Полина изучила горчичного цвета кожу грудничка, охристые, характерные для сепии оттенки, царапинки, напоминающие хвосты комет. Ее внимание привлек фон. То, что невооруженному взгляду казалось драпировкой кресла, было одеянием. Да, малыш сидел на чьих-то коленях, но человека скрыли, укутав черным сукном. Под тканью угадывались очертания плеча, руки́, придерживающей карапуза.

«Вас тут двое», — улыбнулась Полина.

Таинственный артефакт захватил ее. Сонливость исчезла, в кои-то веки хотелось работать.

Штамп ателье представлял собой красное кольцо со вписанной надписью: Свидов Г. Г.

Пальцы Полины запорхали по клавиатуре. «Гугл» выбросил перечень ссылок, касающихся Свидово. Город, в котором Дима нашел фотографию, судя по всему, был назван в честь автора этой же фотографии.

Полина прихлебнула остывший чай. От горячего и холодного зубная боль усиливалась.

Жизнь Германа Германовича Свидова сводилась к паре коротких абзацев внутри статей, посвященных индустриализации губернии или некоему «Свидовскому Куту».

В восьмидесятых годах позапрошлого столетия царь Александр Второй за усердную службу даровал отставному полковнику Свидову пятьсот десятин земли и лес в речном меандре, именуемый Кут, то бишь «угол». На участке обнаружились залежи полезных ископаемых, и помещик занялся добычей руды. Он умер в девятьсот пятом, оставив после себя два карьера и облагороженную деревню с узловой станцией. Похоронен в фамильном склепе в Свидовском Куте.

«Увлекался фотографией, — прочла Полина. — Открыл магазин цинкографических клише».

Теперь она была уверена, что уже слышала о полковнике, возможно от знакомых бизнесменов Коэнов. Кабы не Таня, она немедленно бы отправилась в частный музей, организованный на средства предпринимателей.

Как много снимков Свидова сохранилось? Должно быть, много, если в городе его имени они лезут из любой дыры…

Полина клацнула мышкой, создавая текстовый документ. И подскочила от собачьего лая. Он был громким, словно пес находился в коридоре. Таня разрыдалась раньше, чем окончательно проснулась. Проклиная собаку, судя по шуму — огромную, Полина принялась качать кроватку, но Таня уже погрузилась в излюбленное состояние вопящей сирены.

— Собачка гавкнула, — уговаривала Полина дочь. — Мама здесь, ничего страшного.

Она думала о пустующей квартире, второй в тамбуре. Если туда заехали новые жильцы и соседская собака будет лаять вот так постоянно, Полине лучше сразу повеситься.

7

— Ну как тебе Греков? — спросила Эрика Бабина.

Днем Дима вернулся из Свидово, но мыслями он до сих пор витал среди законсервированных многоэтажек и пыльных, заросших сорняком улиц.

— Крепкий старик. — Дима прихлебнул пиво. В пабе расслаблялись после офисной работы белые воротнички. Пять на часах — Дима решил пропустить еще по бокалу. «Домой всегда успеете», — убедил лозунг над барной стойкой.

— Ох и попил из меня кровушки крепкий старик. — Эрика откинулась на спинку деревянной скамьи. Сегодня она удивила, сменив бесформенную кофту на глухое облегающее платье. Дима даже присвистнул про себя: у его «приятеля», оказывается, неплохая фигура.

— Помню, как полдня охотилась за металлистами, срезающими шпалы, жизнью рисковала, а он мои фотки на последнюю страницу втиснул. И платил копейки. Греков считает, нужна кому-то история этой дыры, помрет, как говорится, и хлам его наследники на помойку отнесут, где хламу и место. И тэ пэ.

— А что вообще ценно? — пожал плечами Дима.

— Искусство! И не кривись. У тебя вон глаза как блестят. В Свидово чаще меня катаешься.

— Ага. Бомжей по рынку разыскиваю.

Сфотографировать Колю Красько, детоубийцу и подельника Зои, так и не удалось. Мужик, торгующий кранами, замками и прочими железяками, посоветовал прийти завтра.

— Не потянет это на целый проект, — разочарованно сказал Дима. — Без фотографий Степанищевой — точно. А где ее искать?

— В «ТикТоке» пробовал?

— Очень смешно.

Дима макнул сухарик в соус. Райтеры украсили стены паба фантазиями Сальвадора Дали: длинноногими слонами, прыгающими тиграми и тающими циферблатами. Но сквозь дым кальянов Диме мнилось, что там изображены персонажи советских мультфильмов, мутировавшие от сырости старухи Шапокляк и почтальоны Печкины.

— Я не перестаю об этом думать. Комната в «Колосе» отвратительна. Женщины рожали прямо на полу, а сумасшедшая Степанищева вершила судьбы детей. Пакистанский бульдог! Господи, ты видела эту тварь?

— И не желаю видеть. Разве что ты ее сфотографируешь. — Эрика постучала пальцем по сумке с камерой. — Я начинала карьеру, снимая мародеров и наркоманов. Таскалась по стройкам, подъездам, ногу вывихнула, Греков спасибо не сказал. И в один прекрасный день я подумала: стоп, девочка. Достаточно чернухи. Не буду связывать с этим судьбу. И вот я семейный фотограф. Влюбленные парочки, жопастые ангелочки — это мое. Но тебе, Карташов, не место в студии. Ты вольная птаха.

— Вольным птахам нужны деньги на подгузники. Ибо птенец опорожняется слоновьими кучами.

— А Полина?

— Что Полина? Она не какает.

— Полина тебя поддерживает?

Дима почесал шею, глядя в ополовиненный бокал.

— Иногда.

Жалость, читающаяся на лице Эрики, была оскорбительной. Дима поспешил перевести тему.

— А ты чего так расфуфырилась? Свидание?

— Не родился еще самец, для которого я бы фуфырилась. Так, весна на душе. — Она приняла театрально-жеманную позу.

— Везуха, — угрюмо промолвил Дима и посмотрел направо. Там, в уголке, вспомнилось, он впервые поцеловал Полину. На третьем, кажется, свидании. Они болтали взахлеб — куда подевались многочасовые разговоры? Куда делась страсть, от которой изнемогал Карташов, впиваясь в журналистку взглядом, позже — губами? Ее губы были шершавыми, а язык — прохладным и терпким от рислинга. Он положил ладонь ей на грудь, но она тактично убрала руку: не торопись, со мной надо иначе. За соседним столиком кто-то о чем-то сказал «мягкое и горячее», и Полина прошептала, прерывая поцелуй, глядя на Диму сверкающими, дразнящимися голубыми глазами:

— Мягкое и горячее — это про меня.

Как он любил ее в тот момент!

Сегодня за «их» столиком угреватая студентка целенаправленно накачивалась вином. Судя по тому, как соскальзывали ее локти с края столешницы, перебрала дневную дозу.

— Слышал? — Эрика повернула телефон дисплеем к Диме. — В Австралии чувак снял на видео дьявола.

— Да фейк же, — сказал Дима. Меньше всего сейчас занимали австралийские дьяволы.

— А вдруг не фейк? Вдруг мы на пороге апокалипсиса? Степанищева — чем не предвестник конца? — Идейная атеистка Эрика ерничала.

— Сколько в истории было таких Степанищевых?

— Нет, ты представь. Завтра — все, лавочка закрывается. Как бы ты провел последний вечер?

— Был бы с семьей. — Дима знал, что именно такой ответ ждут от отцов. Так же ответил бы и его папаша, бросивший жену и двухлетнего сына и никогда больше не появлявшийся на горизонте, что твой набедокуривший пакистанский бульдог. — Я был бы с Таней, — добавил Дима. — А ты?

— Я бы устроила оргию. — Эрика встала с лавки. Дима снова отметил, что подружка симпатичнее, чем ему всегда представлялось. Это был взгляд художника, не более. Он не предал бы Полину, уж точно не с Бабиной.

Эрика ушла к туалетам. Дима посмотрел на столик в углу, будто ожидал обнаружить там самого себя, держащего за руку Полину. Как хорошо все складывалось: любовь, свадьба, Таня… Так что же он делает: здесь — с Эрикой, в Свидово — не пойми с кем?

И всегда ли можно успеть домой? Не опоздать к концу света?

Словно иллюстрируя тревожные мысли, студентка за соседним столиком пьяно гаркнула в телефон:

— Да что ты говоришь? Это все, что от меня требуется, или будут еще заявочки? Тебя двадцать лет не было, а теперь я должна перед тобой на цыпочках ходить? «Да, папочка!» «Как скажешь, папочка!» Да пошел ты!

Она швырнула мобильник на стол и вылила в бокал остатки вина из бутылки. Гримаса ненависти и презрения исказила лицо.

— Мне пора, — сказал Дима возвратившейся подруге. — Как-нибудь в другой раз посидим.

— Иуда, — отмахнулась Эрика. — Говорила мне мама не связываться с женатиками.

К автобусной остановке Дима почти бежал.

8

Горячий живот Тани касался живота Полины. Ротик причмокивал, обхватив сосок. Крохотный нос расплющился о грудь. Полина недоумевала: как дышит эта обжора? Удобно устроившись на локтевом сгибе, дочь насыщалась молоком.

Полина вспомнила, какой страшненькой показалась ей новорожденная Таня. С опухшим личиком, вытянутой по-марсиански головой, шелушащейся кожей. Впервые взяв Таню на руки, Полина с ужасом обнаружила родничок. И сейчас, дотронувшись до темечка, опушенного светлыми невесомыми волосами, она почувствовала мягкий неокостеневший участок под скальпом. Когда Таня плакала, родничок пульсировал.

Акушер сказал, он закроется в течение года. Беззащитность существа, пьющего из ее груди, пугала Полину. Три месяца прошло, а она чувствовала что угодно: панику, ответственность, вину, — но не духовную связь с ребенком, о которой писали в блогах.

Таня наелась и клевала носом. Полина, как учила свекровь, подержала дочь вертикально, массируя спину, и была награждена срыгнутыми на плечо излишками молока.

— Как невоспитанно, — пробурчала она.

Транспортировав дочь в кроватку, Полина переоделась, испачканную рубашку отправила в бельевую корзину к слюнявчикам, боди и носкам мужа.

— Вы красивые, — сказал Дима полушепотом.

Полина так не считала, но выдавила неискреннюю улыбку. В планах было чтение перед сном: она поборола усталость.

«Я не молокозавод! Я не только молокозавод, я должна развиваться и прокачивать себя!»

Они лежали рядом, Дима — с ноутбуком, Полина — с планшетом, занятые каждый своим. Как в лучшие времена, то есть во времена до Тани. Полина чувствовала, что ее не хватит и на полчаса: веки смыкались. Но она упорно листала статью о Феликсе Надаре, человеке, сделавшем первую в мире фотографию с воздуха, человеке, запечатлевшем на дагеротипной пластине проклятого поэта Шарля Бодлера. Надар заявлял об иррациональной природе фотографии.

— Хочешь, — спросил Дима, — я завтра не пойду на работу?

— Не надо, — ответила она шепотом. — Лучше отвези нас с утра в центр.

— Куда?

— В музей Коэнов.

Дима заглянул в ее планшет.

— Ты над чем-то работаешь?

Она повела плечом неопределенно.

— Может быть.

— Расскажешь? — Он повернулся к ней, подпер голову ладонью.

— Фотография, которую ты привез, — это фотография Германа Свидова.

— Помещика?

— Прикинь, какое совпадение.

— Она что, ценная?

— Не думаю. Но про Свидова в Сети почти ничего нет. Я могла бы подготовить материал.

— Это же круто. — Дима погладил жену по волосам. — Мы снова творим.

«Возможно, — подумала Полина, — это спасет нас обоих».

Феликс Надар продирался катакомбами Парижа, расплескивая коллоидный раствор и кашляя от ядовитых паров, выделяемых аккумуляторами. Чтобы показать современникам оссуарий, напичканный костями шести миллионов покойников, Надару требовалось по восемнадцать минут на одну фотографию. Полина представила, как вспышка озаряет ухмыляющиеся черепа.

Дима пододвинулся ближе, поглаживания стали активнее. Будто не замечая, как он сопит, Полина пробормотала:

— У нас появились соседи.

— Кто? — Соседская квартира пустовала годами. Днем Карташовы не запирали входную дверь, ограничиваясь общей дверью тамбура.

— Я их не видела. Но у них есть собака. Судя по лаю, гигантская.

— Надо познакомиться. — Дима положил руку на грудь Полине.

«Хоть ты оставь мои сиськи в покое!» — Полина сдержалась, чтобы не поморщиться. Она чувствовала волны желания, исходящие от мужчины, месяцами лишенного интимной близости, но прибой разбивался о плотину. Она не хотела раздеваться. Не хотела будить сирену. Ничего, черт подери, не хотела!

Днем в душе Полина мастурбировала, но так и не достигла кульминации. Клитор словно лишился чувствительности, даже в такой мелочи тело отказывало. Сетевые всезнайки объясняли, что грудное вскармливание стимулирует выработку пролактина, гормона, стоящего на пути между Полиной и оргазмом, и что снижение уровня эстрогена по той же причине связано с вагинальной сухостью. Секс этим вечером нужен был Полине так же, как герпес или собака, лающая за стеной.

А кроме того, Полина осознавала, что из современной женщины она превращается в женщину образцовую, ту, что следует патриархальным предназначениям: готовить, стирать, кормить. Отказывая в сексе, она будто обретала контроль над ситуацией. Хотя бы своей вагиной распоряжалась.

— Я скучал. — Рука Димы поползла под одеяло, огладила лобок, который Полина не брила с роддома. — Такая красивая. — Он засипел. И был грубо остановлен в сантиметре от цели.

— Не сегодня.

— Да почему?

— Тише, — шикнула Полина. — Сука!

Таня заплакала и замотала ножками. Полина ожгла мужа таким взглядом, что его член наверняка скукожился в плавках.

— Вперед, — сказала она. — Твоя очередь.

И он поплелся убаюкивать дочь, а Полина убрала планшет и свернулась клубочком. Влага скопилась в уголке глаза, стекла по щеке крупной слезой. Полина зажмурилась, мысленно — только мысленно — заткнула пальцами уши.

«Настойка опия, — подумала она, — не такая ужасная идея».

9

Часы на прикроватном столике светились нулем и тремя единицами. Фотоны лунного света, проникая в окно, окутывали кроватку Тани серебристым коконом. Полина спала, поджав под себя колени. Дима оторвал от подушки голову, растерянно сощурился. В черепной коробке гудело эхо. Он вытащил из ушного прохода комочек пенополиуретана — беруши. В спальне царила хрупкая тишина, нарушаемая далеким урчанием холодильника.

Дима собирался обронить голову в мягкое гнездо, но посторонний шум вторгся в сонную полутьму. То ли гул ветра в полом металле, то ли песня на одной тоскливой ноте, монотонная, резонирующая в районе солнечного сплетения дозвуковой частотой.

Дима посмотрел в коридор. За гудением различались и другие шумы. Щелканье, хруст, шорох. Где-то Дима слышал похожие звуки…

Он внимал хоралу темноты и таращился на дверной проем, пока шея не затекла. Тогда он смежил веки и погрузился в беспокойный сон. Ему снились облупленные стены гостиницы «Колос», и всякая трещина таила паспарту с изображением младенца в сепии.

10

Дима вызвался подежурить у музея, пока она соберет необходимую информацию, но Полина заверила, что доберется домой сама. Вынула из автокресла Таню и помахала мужу.

В Логе было два музея: государственный и частный. Государственный краеведческий Полина помнила по школьным экскурсиям: панорама с советскими солдатами, атакующими фашистов, чучела птиц, грузная скифская баба, раскрошившийся бивень мамонта, челюсть динотерия. Частный музей был совсем юный. Его открыли на свои средства два бизнесмена-коллекционера. Полина дюжину раз брала у них интервью. То ли вчера, то ли в прошлом столетии.

В получасе езды от дома Полина ощутила легкую дезориентацию. Сколько новых заведений открылось за время ее добровольно-принудительного заточения! В летних кафе посетители цедили латте, нежились на солнышке коты. И облака плыли, отражаясь в сотах зданий. Дочь, пускающая пузыри в слинге, показалась вдруг ужасно тяжелой…

Полина вдохнула полной грудью воздух, пахнущий бензином и кофейными зернами, и зашагала к музею.

Один из двух его учредителей вышел навстречу.

— Так это и есть Татьяна Дмитриевна, дочь известного фотографа?

Таня посмотрела с интересом на незнакомого дядю в водолазке.

— Она самая. Здравствуйте.

Бизнесмены были однофамильцами кинорежиссеров Коэнов, звали их Аркадий и Борис, как писателей Стругацких. Двойняшки, похожие друг на друга в общих чертах: оба сутулые, с огромными носами и заразительными улыбками.

Аркадий Коэн деликатно приобнял журналистку.

— Рад вас видеть. Хорошо выглядите.

«Они что, — подумала Полина, — ослепли все?»

— Золотое перо Лога! — За плечом Аркадия возникла его неточная копия. — Вы читали про Австралию?

— Про дьявола? — Об этом кричали из каждого утюга.

— Про него, голубчика.

— Ерунда какая-то. — Полина не верила в дьяволов. Не сатана был виновен в смерти ее родителей, а халатность автослесаря и сломавшиеся тормоза. — Это наверняка вирусная реклама какого-нибудь грядущего блокбастера.

— Мы такого же мнения, — покивали братья.

Их музей состоял из двух небольших залов. Основная экспозиция посвящалась индустриализации. За стеклом хранились чертежи шахт, буровые наконечники, куски породы, бронзовые статуэтки рудокопов, налобные фонарики и кирки. Коэны души не чаяли в своем детище и альтруистической страстью восхищали Полину: какие еще предприниматели сегодня вкладываются в музейное дело?

— Получается, вы решили писать о Свидове?

— Не только о нем, — сказала Полина, благодарная дочери, что та не демонстрирует истинный нрав. Полина вообще подметила: при муже, при свекрови Таня ведет себя почти идеально. Но стоит свидетелям удалиться…

— Это будет серия статей о наших знаменитых соотечественниках, живших до революции.

— Прекрасно! — Борис пригласил Полину к антикварному столу, на котором поблескивал латунным корпусом старинный кассовый аппарат. — Мы подобрали литературу.

— Немного, — повинился Аркадий, — но что имеем, то имеем.

Полина открыла шикарную книгу: «Красный Лог в девятнадцатом веке». Вступление к ней написали лично Коэны, они же выделили деньги на публикацию.

— Там закладка, — подсказал Борис, улыбаясь Тане.

Герман Свидов был именно таким, каким Полина рисовала его в воображении. Опирающийся на трость усач с волевым лицом.

— Это его фотографии, — сказал Аркадий, наклоняясь, обдавая дубовыми нотками одеколона.

Рядом с портретом размещались снимки шахтеров, сделанные в казармах и забоях. Своды выработок крепили бревнами. Чумазые мужчины в фартуках орудовали ручными бурами и громадными перфораторами, а инженеры позировали, оседлав вагонетки. Полина узнала штамп ателье.

— Целое приключение, — сказал Борис Коэн, — как мы искали наследников Германа Германовича. Прямых потомков не осталось, но в годы гражданской войны его младший брат бежал через Крым в Турцию и вывез небольшую часть архива.

— С горем пополам, — подхватил Аркадий, — мы вышли на внучатого племянника Свидова, он живет в Австрии.

— И к нашей удаче, а — очень стар, б — не имеет детей.

— Почему — к удаче? — Полина пробежалась взглядом по филигранному почерку отсканированного письма. Речь шла о миллионах пудах руды. Таня потянула к книге лапку.

— Потому, — сказал Борис, — что он запросто расстался с архивом, которым его семья владела целое столетие.

— Увы, часть фотографий оказалась бракованная, а некоторые письма… — Аркадий помялся. — Мы полагаем, Свидов под конец жизни тронулся умом.

— Вот как?

Аркадий помог Полине перелистнуть страницу. Фотография частично обрушенной постройки была сделана уже в текущем столетии. Вокруг постройки выросли деревца и кусты.

— Это Свидовский Кут, старое кладбище за ГОКОРом. Бывали там?

Полина покачала головой.

— Склеп Свидовых — редкий для наших краев архитектурный памятник. Романский стиль! Герман Германович построил его для супруги, умершей от чахотки.

— У них были дети?

— Сын, Феликс. Он, между прочим, стал писателем. Издал какие-то книги в Петербурге.

— Секундочку. — Полина извлекла из кармана пластиковый конверт, вытряхнула на стол паспарту. Аркадий двумя пальцами, как пинцетом, подобрал картонный квадратик. Борис привстал на цыпочки.

— Откуда она у вас? — спросил он благоговейно.

— Не поверите. Муж фотографировал заброшенные дома в Свидово. Она торчала из щели в стене.

— Не знаю, что и сказать. — Аркадий повертел паспарту. — Если вы не шутите, нам стоит покопаться в руинах Свидово, авось они таят сокровища.

— Это может быть Феликс?

— Феликс? — Коэны обменялись улыбками. — Нет. Он родился в семьдесят седьмом. На фото, вероятно, дочь Германа Германовича. Цецилия, он упоминает ее в письмах к сыну.

— Страшно трогательные письма! — подтвердил Борис.

Таня в слинге издала квакающий звук.

— Это, конечно, может быть любой другой младенец. — Аркадий поправил очки, всматриваясь в снимок. — Но как раз в девятьсот четвертом у полковника Свидова родилась дочь от второго брака. Поздний ребенок — отцу было шестьдесят три.

— Цецилия умерла в младенчестве, — сказал Борис. — Вы обратили внимание на глаза?

— Думаете, это post mortem?

— Не исключено.

— Мать Цецилии была гречанкой. Похоже, Герман Германович полюбил ее беззаветно… и безрассудно. Ее он тоже потерял. Вторая супруга скончалась вскоре после смерти их ребенка. И тогда Свидов выбросил гроб первой жены из склепа, чтобы похоронить там вторую жену.

— Мужики бывают отвратительны, — прокомментировала Полина.

— Как человек, женатый в третий раз, согласен. — Аркадий подмигнул Тане. — Какая она у вас спокойная.

— Она притворяется. — Полина толкала языком ноющий зуб и смотрела на фотографию мертвого ребенка, фотографию, с которой провела ночь: засыпая, она положила паспарту под подушку. Снимок post mortem вызывал жалость, но не страх. Заставлял вспомнить родителей — в свете останкинских стробоскопов, в гробах у разрытых могил.

— Книги в вашем распоряжении, — сказал Борис. — А не вошедшие материалы мы скинем по почте.

— Укажу вас в качестве соавторов.

— Боже упаси!

— Не претендуем на чужие лавры! Нас, голубушка, Свидов интересует лишь в разрезе добычи руды.

— Хотя, признаем, его личная жизнь заслуживает экранизации.

— Как он умер? — спросила Полина, запихивая книги в сумку.

— Покончил с собой. — Аркадий приставил два пальца к виску. — Застрелился в пятом году. В письме сыну Феликсу…

— Аркаша, Полина умеет читать.

— Да, конечно. И еще. — Аркадий Коэн кивнул на паспарту в руке Полины. — Это не только post mortem. Это и hidden mother.

— И правда! — воскликнул Борис. — Ну дела! Глаз-алмаз, Аркаша.

— Спрятанная мать? — Полина где-то слышала это словосочетание.

— Спрятанная или скрытая, — важно сказал Аркадий Коэн. — Так называется целый жанр в ранней фотографии. Вы заметили, что девочка сидит на чьих-то коленях?

— Да.

— Странная викторианская традиция. Взрослые, обычно — мамы, должны были фиксировать детей при долгой экспозиции, но, так как для кадра они не были нужны, их чем-нибудь маскировали. Как здесь, полностью заматывали тканью, имитируя кресло.

Три пары глаз сошлись на фотографии, лишь Таня глядела куда-то в угол между кассовым аппаратом и стендом с шахтерскими касками. Аркадий произнес:

— Я бы ставил на то, что Свидов сфотографировал не только Цецилию, но и ее мать.

11

Если Свидово внешне застряло в начале нулевых годов, то местный рынок словно бы бережно воссоздали киношники, снимающие фильм о лихих девяностых. Здесь все казалось реквизитом: облупленные металлические прилавки с козырьками, сцементированная тарань на капроновых веревках, ватерклозет country style на задворках, груда продающихся за копейки армейских сапог, именуемых ласково «гады» или «говнодавы».

В мясном павильоне, напоминающем базилику, кафельный пол был залит свиной кровью, а амбре сырых туш вызывало тошноту. Тощие дворняги выпрашивали косточку. Страждущие выстраивались в очередь к бойнице залатанного цинком киоска; из бойницы им подавали одноразовые стаканчики и беляши. Примеряя на себя роль аборигена, Дима пообедал разогретым в микроволновке пирожком — вполне съедобным. Он акклиматизировался и, не скрываясь, документировал бытие рынка. Роскошным получилось фото мясника, великана, который раз в час покидал павильон, чтобы под цветастым тентом, стоя, не закусывая, не морщась, хлопнуть сто грамм.

Некогда суровый и опасный Лог оккупировали татуированные хипстеры, его застроили барбершопами и барами с крафтовым пивом, а в Свидово продавали водку забытых марок и дворничиха щеголяла синей наколкой на кисти: «Валюша».

Городок был так мал, что Дима снова столкнулся с бывшим газетчиком Грековым, но Греков то ли его не заметил, то ли имитировал близорукость. Зато на третий день с Карташовым начали здороваться продавцы. Их товар — сигареты поштучно, шпингалеты, DVD-диски, антифриз — был поводом собраться под железными свесами, вдали от жен и детей. Мужики оказались кладезями информации, настоящими эрудитами в области рыбалки, футбола и того, что «Зенит» — вот фотоаппарат был, а современная техника — говно собачье.

— А, папарацци! Не нашел бомжа своего? Ну, жди, жди, объявится.

Бичеватые продавцы охотно позировали фотографу, щерили в объектив кариозные зубы и передавали привет родне, смеясь над собственными остротами. И явно воспринимали Карташова как городского додика.

Болтая с ними, Дима складывал пазлы картинки под названием «Скрытая мать». Степанищеву тут знал каждый. Почти каждый знал Галю Чухонцеву, сироту, родившую ребенка в гостинице «Колос».

Воспоминания свидовцев подтверждали то, что читалось между строк в скупых репортажах. Неудачи на личном фронте сформировали в Степанищевой ненависть к противоположному полу. Неспособность иметь детей подтолкнула к работе с матерями — работе, мягко говоря, специфической. Центр перинатального воспитания оказался тоталитарной сектой для беременных, а консультант по грудному вскармливанию — Чарли Мэнсоном и Марией Дэви Христос в одной пробирке. Замешав ядреный коктейль из феминизма, трансерфинга, народной медицины, христианства уровня адамитов, культа плаценты и едва ли не гитлеровских идей, бывшая фермерша отправилась покорять столицу. Ей нельзя было отказать в харизме и умении убеждать публику: кого притчей о единении матери и чада, кого — угрозами и шантажом. Помимо убийства новорожденного ребенка, Зою Степанищеву обвинили в незаконном лишении свободы, мошенничестве, посягательстве на здоровье под видом совершения религиозных обрядов, нанесении умышленных телесных повреждений, возбуждении вражды, создании некоммерческой организации, посягающей на личность и права граждан, — внушительный послужной список.

— Она мою сестру двоюродную охмуряла, — разоткровенничался тщедушный мужичонка, продающий грампластинки отставной чоповец. — Нинка с животом ходила, все такое, а она к ней — тык-мык, научала, что делать, чтобы, мол, девочку родить. Велела докторов послать к черту, мозги совсем запудрила. Но когда стала подбивать ее мужа бросить, сестра очухалась и ее саму послала…

Про Галю говорили: как ребенок была, дурочка совсем, поддалась влиянию. На рельсы прыгнула. Бедная, бедная Галя…

Мужья клиенток «Скрытой матери» писали в инстанции. Младенец Галины Чухонцевой был бы жив, если бы чиновники прислушались к их словам, если бы Степанищеву арестовали в Киеве…

Но она вернулась на родину с четырьмя беременными женщинами и пакистанским бульдогом и построила свою Тилимилитрямдию. В ответ на вопрос «неужели не видели, что происходит под носом» продавцы отводили взгляд. Их междометия, их «ну» и «понимаешь, блин» сводились к мантре «мы тут не лезем в чужие дела».

Псы, выклянчившие мясной субпродукт, чавкали у павильона. Мужья, измученные опостылевшими женами, эмигрировали в гаражи, в запои, заводили любовниц. А Карташов, без году неделя в браке, сбежал на рынок Свидово, лишь бы не слушать детский плач. Он рассматривал себя со стороны: мыкается среди рядов с «Кэноном» и стаканчиком растворимого кофе. Ведь были же дни, когда он мчался домой, сгорая от желания уткнуться лицом в волосы Полины, вдохнуть их аромат.

Что же произошло?

Когда на дисплее мобильника высветилось имя жены, Дима искренне обрадовался. Накануне они повздорили и с утра хранили бронебойное молчание. Дима упрекнул Полину за беспорядок на кухне. Она взорвалась претензиями, он некрасиво вспомнил какую-то Дашу, у которой детей двое, но чисто, муж сыт и обласкан. «Ну и вали к своей Даше!» — и межкомнатная дверь грохнула, и Таня разрыдалась.

— Привет, малышка. — Дима гнулся под весом навалившейся вины и нежности.

— Привет. — Голос Полины оттаял, но в его водице еще плавал ледок. — Ты в Свидово?

— Уже собираюсь возвращаться.

— Не торопись. Поможешь мне со статьей?

— Что надо делать? — Он подобрался. Полина всерьез увлеклась биографией полковника Свидова, а Дима, вместо того чтобы дать ей простор для творчества, припечатывал укорами. Стыд и позор!

— Там есть такое место, — сказала Полина, — старинное кладбище Кут. Кут, «кэ», «у», «тэ». И есть склеп Свидова. Можешь его пофотографировать?

— Конечно. Немедленно займусь. — На фоне подвывала дочка. — Опять буянит?

— Не спрашивай. — И Полина отключилась.

Дима обратился все к тем же торговцам.

— Странный ты тип, — сказали ему. — То бомжей ищешь, то склепы. Значит, короче, так.

Маршрут был построен, «ауди» покатило на юг. Дима впитывал взглядом пейзаж: гаражи, каштаны, бытовки, пустопорожний и отчаянный капслок «ПРОДАЮ» на картонках, чешские дома без спутниковых антенн, обшитых профлистом балконов-будок, без типовых белых рам, но с воинственной колючей проволокой и отваливающимися кондиционерами.

Городок закончился, он проехал под путепроводом. Рельсы, по которым окисленные руды должны были путешествовать в Лог, демонтировали, остался бессмысленный бетонный мост на сваях. Дальше были озеленившаяся лесом насыпь, склады и некрополь: продавцы пояснили, что первое, функционирующее, кладбище нужно объехать, Кут сразу за ним.

Над скопищем деревянных крестов и сварных пирамидок со звездочками жизнеутверждающе чирикали воробьи. Ветерок шевелил ленты венков. Асфальт пропал. Дорога приобрела цвет спекшейся крови, и тем же цветом быстро припудрился автомобиль. Зря только Дима мыл его вчера. Пыльное облако окутало «ауди», в марсианской почве тут и там угадывались разрозненные латки. Путь к Куту был некогда вымощен тесаным песчаником.

«Кажется, это здесь». — Дима вышел из салона.

Кладбище провалилось в балку. О том, что перед ним — кладбище, Дима бы не догадался без наводок продавцов. Просто волнистая земля в кочках и ползучих лозах, а кое-где — серые огрызки могильных плит, как корни обломившихся зубов в деснах. Дима расчехлил камеру.

Склеп был доминантой Кута. Он тоже напоминал зуб — последний во рту. Вокруг простиралась степь, рыскали пыльные смерчи, красноватые завихрения.

Дима примерялся объективом.

Склеп был сложен из рыжего кирпича и в высоту достигал четырех метров. Ничем не закрытый эллипс арочного проема вздымался почти до фриза. По бокам располагались окна. Постройка молила о ремонте. Карниз растрескался, практически стерся орнамент, опоясывающий фасад: схематические цветы, похожие на сюрикены.

Дима старательно фотографировал со всех ракурсов, шагнул в арку. Как он и полагал, внутри царила разруха. Лучи попадали в усыпальницу через окна, через щели в потолке и освещали подношения неблагодарных потомков: пивные банки, смятые пачки из-под сигарет, целлофан. Из стены выпирал декоративный элемент вроде наполовину утопленного в кирпиче вазона, и он был полон огарков. Свечной воск застыл бородой по краям чаши. Над ней имелась каменная табличка с лаконичной надписью: «Свидовы».

Пологий, присыпанный ветвями спуск уходил под землю. Ступеньки обвалились, исчезла крышка или решетка, закрывающая лаз. Имуществом мертвецов давно поживились гробители. Дима ступил на хворост. Внезапно снизу, из темноты, зашуршало, точно он взбудоражил семейство нетопырей в подвале. Дима отпрянул.

Под ногами, под мусором отчетливо шуршало и пощелкивало. Звук такой, будто пересыпают зерно или попкорн. Или будто счетчик Гейгера реагирует на повышенный уровень радиации. Дима уже слышал подобный шорох в гостинице «Колос», и, кажется, он являлся ему позже во сне.

Не было ни малейших идей о том, что могло шуршать и трещать в крипте, но холодок пробежал по коже Димы, наэлектризовав волоски на предплечьях.

Пятясь, Дима вышел из склепа. Почувствовал затылком давящее постороннее присутствие, нервно оглянулся… Затылок его не обманул. В балке, метрах в двадцати от усыпальницы, замаскированные по пояс травчатым склоном, стояли три девушки. Они смотрели на Диму, и ветер развевал их локоны.

Они были молоды и одинаково темноволосы. Память на лица не подводила Диму, к тому же он неоднократно пересматривал фотографии, сделанные в «Колосе». Брюнетка справа, бледная и худосочная, попала на флеш-карту камеры, как эктоплазменный сгусток — в ловушку охотников за привидениями.

«Ну и что? — подумал Дима. — Город крошечный, из молодежных развлечений, как и говорила Эрика, — слоняться по разрушенным зданиям да погостам».

Кучерявая упитанная девица в джинсовой куртке поднесла к лицу бутыль с рубиновой жидкостью, смочила рот и вытерла губы тыльной стороной ладони. Дима приветливо помахал троице. Девушки смотрели сквозь него, безучастные, точно статуи на могилах.

Дима сфотографировал их, не целясь, от груди, и пошел к машине.

12

Полина окунула в воду термометр-утку. Ртутный столбик отмерял температуру тела здорового человека. Она переступила через бортик, прижимая к себе дочь. Таня возбужденно задрыгала ножками, поторапливая маму, и заулыбалась. Полина улыбнулась в ответ.

Ну почему ты не можешь быть такой всегда?

Ванна пахла дубовым отваром, презентом свекрови. С кухни доносился аромат жарящейся курицы. Дима вызвался приготовить ужин. Настроение улучшилось, Полина давно не чувствовала себя так хорошо. Выдавив на ладонь шампунь, она промывала складочки детской кожи, напевая при этом, выдумывая на ходу:

— Не сирена и не рева наша Таня Карташова, плавает как рыба, мамочке спасибо.

Таня засмеялась, загребая пальцами воздух. Полина смочила лосьоном ватный диск и принялась протирать довольное личико. Она думала о викторианских нравах, о людях, которые еще не научились пугаться мертвецов. При малейшей возможности занырнуть в ноутбук она разглядывала серые и коричневатые дагеротипии. Трупы усаживали на стулья в непринужденных позах, или укладывали в постель, создавая иллюзию сна, или кадрировали вертикально трупную горизонталь. Окруженные игрушками жертвы детской смертности ничем не отличались от живых натурщиков, разве что плоскими нарисованными глазами. Родители буднично обнимали усопшую дочь-подростка, будто бы замечтавшуюся. На групповом снимке без подсказки сложно было вычислить, кто из джентльменов почил.

Смерть уравнивала безвестную гувернантку и Виктора Гюго.

Полина содрогнулась, увидев фото массовых похорон: супруги и их дитя, трое в одном гробу, заострившийся нос мужчины чуть касается виска жены, а жена заботливо накрывает белоснежной рукой младенца.

Полина подумала о своих родителях: им бы понравилось лежать вместе, сплетясь, как любовники из Помпеев. Мысли вызывали болезненную ностальгию, фотографии угнетали, но она листала их снова и снова, точно пыталась докопаться до истины, спрятанной на латунных и медных пластинах под слоем серебра или светочувствительного коллодия.

Кто хочет стать миллионером? Кто хочет жить вечно?

Коэны прислали обширную подборку документов. Большинство касалось шахты: распоряжения маркшейдерам, бухгалтерам и десятникам, дискуссии с горными инженерами, письма в Лондонское Соединенное Общество разработки руд. Но были и строки о личном. Герман Свидов писал сыну из поездок:

«Снова снилась твоя мать».

Или:

«Часто думаю о том, как мы жили, о том, что не ценил».

Из Греции, где полковник отдыхал, пришла в поместье Свидовых весточка с другими интонациями:

«Феликс, порадуйся за старика. На склоне лет я встретил женщину. Благослови меня, сын, снять траур».

Полина читала отсканированные строки письма, путешествовавшего из Греции в Российскую империю, из империи — в Турцию, оттуда, окольными путями, в Австрию и, наконец, к ней. Она не могла порадоваться за полковника. Знала, чем завершится история. Мертвой девочкой, мертвой возлюбленной, самоубийством.

Для себя Полина точно решила, что на Свидовском снимке — малышка Цецилия и ее укутанная в ткань мама. Имени гречанки она пока не знала, но возлагала надежду на письма. Коэны обещали выслать и фотографии полковника, не вошедшие в книгу…

Таня захныкала, вертя головой и отбиваясь от ватных палочек, которыми Полина вознамерилась почистить ее ушки. Чтобы хныканье не переросло в рев, Полина стала баюкать дочь, покачивая в воде.

Она думала о дагеротипиях. «Скрытая мать» по степени жуткости не уступала феномену post mortem. Бестелесные фигуры в кринолинных хламидах, нелепо замаскированные взрослые люди казались в лучшем случае чудаковатыми ангелами-хранителями, в худшем — призраками, прицепившимися к детям. Иные женщины прятались за диваном, показывая только руки, или отворачивались и зачесывали волосы на лицо. Иногда фотограф обрезал женскую голову, но на самых загадочных снимках матерям или студийным помощницам действительно удавалось слиться с фоном.

«Скрытая мать» была противоположностью интернет-дурех, суеверно прячущих за эмодзи личики некрещеных детей. А еще она прочитывалась Полиной как символ материнской аскезы, изоляции, самоуничижения и никем не замеченного ежедневного подвига.

Разве после рождения Тани Полина не отодвинулась на задний план, не надела условное рубище, не потерялась из виду для подруг? Как те женщины с дагеротипий…

Теплая вода смыкалась с двух сторон на груди Тани, плескалась у подбородка. Пухлые руки шлепали по ее поверхности.

Вниз-вверх… в воду, на сушу…

Полина мысленно смоделировала ателье Свидова. Ребенок находится между двумя буками: мать в черной парандже, как шахидка мертвого мира, а впереди фотограф, спрятавший голову под тканью, Мрачный Жнец. Поди разберись, кто здесь и впрямь покойник.

Вниз-вверх.

Какая Цецилия на фото милашка! Покорная, смирная…

Сквозь морской гул в черепе, плеск воды и лепет дочери Полина услышала приглушенное рычание. Она подняла взгляд к вентиляции над бойлером. Рычание доносилось из щелей пластиковой решетки.

Полина провела пятерней по мокрым волосам.

Таня умолкла, прислушиваясь вслед за мамой или насторожившись из-за маминой реакции.

— Собачка, — сказала Полина и встала в полный рост, придерживая дочь. Струйки щекотали, сбегая по животу и бедрам. Она сощурилась, всматриваясь в белое жалюзи. Вообразила план дома — позднесоветской девятиэтажки. За стеной был санузел соседей, тех, что делили с Карташовыми общий тамбур.

Неужели их пес унюхал сидящих в ванне людей, оседлал раковину и рычал на вентиляционное отверстие?

Какие тонкие у нас, оказывается, стены.

— Ужин готов! — крикнул из кухни Дима.

Вытирая дочь пеленкой, Полина посматривала на вентиляцию.

13

Шагая по Свидово, Дима чувствовал себя предателем. Досадливо морщился и хлопал ладонью по виску, словно рассчитывал вытряхнуть стыд, как воду, попавшую в ушной проход. Из окна «чешки» на него глядел осуждающе потемневший ликом святой Николай: кто-то прилепил к стеклу православный календарь, и святитель был последним жильцом здания.

Утром в студии Дима разоткровенничался с Эрикой. И кто за язык тянул? Ведь про ночной инцидент он даже Полине не рассказал, разумно решив ее лишний раз не тревожить.

— У меня жена, оказывается, лунатик. На рассвете в туалет встал, возвращаюсь, а она возле кровати стоит, с ног до головы укутанная одеялом. — Он иллюстрировал сценку жестикуляцией. — Как доброе привидение Каспер.

— Я бы уписалась, — прокомментировала Эрика. Ему бы остановиться, не выставлять Полину на посмешище, но разгон был взят, а тормоза — повреждены.

— Так я облегчился до того. Шепчу: «Поля, чего вскочила?» Думал, малая ее разбудила, но малая спит. А Полина стоит столбом, я ее потормошил легонько, сам струхнул, странно все это. Раскутываю, как «Киндер-сюрприз». А у нее лоб в испарине, глаза стеклянные.

Эрика присвистнула.

— Крипота!

— Говорю же! — воодушевился Дима. — Я врубаюсь, что она во сне ходит, подталкиваю к постели вежливо. А она говорит: «Как отличить живое от мертвого?»

— Гонишь! — усомнилась Эрика.

— Матерью клянусь! — побожился он по-дворовому. — Мурашки выступили, смотри. Полина говорит мне: «Они все мертвые». Кто — они, спрашивается? Потом легла, затихла. А я уже уснуть не смог, и малая резвиться начала.

— Это гормоны, — сказала Эрика. — Представляю, что они бы со мной сделали. И детей не хочу: я сама с придурью, а дети получатся совсем поехавшие.

— Дети — это хорошо, — отстраненно сказал Дима.

— Ага, вижу я. Ходячая антиреклама: ночами не спишь, на работе как сыч. Пашешь на памперсы. Чего хорошего?

Дима улыбнулся.

— Таня когда на меня смотрит, пальчиками мой палец хватает, когда смеется — я взлетаю. Это неописуемо.

Эрика выкатила язык.

— И не гримасничай.

— Дети все портят, — настаивала Эрика. — И ты испортил жене жизнь. Была веселой, порхала, модничала. А теперь про мертвецов во сне говорит.

— Много ты понимаешь, — обиделся Дима. И поехал по знакомому маршруту искать бомжа, а в пути до него дошло, что он растрепал тайну любимой женщины, потешался над ней с первой встречной, считай.

— Мудак, — пробормотал Дима.

На просевшем крыльце дворняга вычесывала блох. Табличка, привинченная саморезами, гласила: «Образцовый любительский хореографический коллектив “Полянка”». Если что и танцевало в бывшем штабе плясунов, то пыль.

Дима вспомнил белую фигуру в блеклых рассветных сумерках. Спеленатую одеялом супругу.

Однажды — они только-только съехались — Дима услышал, как Полина плачет во сне, поскуливает, повторяя: «Норвегия! Мамочка, папочка! Правильно: Норвегия!» Она тосковала по родителям, погибшим в аварии, и Дима обнял ее нежно и поцеловал в трепещущее веко. Вчера же он просто отвернулся к стене, разозлившись, что сомнамбулизм Полины потревожит сон ребенка.

Чтобы опять не портить себе настроение, анализируя изменившуюся не в лучшую сторону личную жизнь, Дима сконцентрировался на творчестве.

Жена огорошила, за ужином упомянув скрытую мать. Центр перинатального воспитания Дима в разговорах с Полиной называл не иначе как «секта». Она знала, конечно, что муж наматывает сто двадцать километров в день ради нового проекта, но Дима оберегал супругу от деталей.

— Ты пишешь о скрытой матери? — Он захлопал ресницами. — Не понимаю.

Полина растолковала, показала дагеротипии: матери, мимикрирующие под кресла, маленькие покойники, мимикрирующие под живых детей…

«Что же получается? — запутался Дима. — Компашка Степанищевой базировалась в Свидово, в гостинице “Колос”. В гостинице “Колос” я нашел фотографию Германа Свидова. И там, и там — мертвый ребенок, словосочетание “скрытая мать”».

Дима закусил губу.

Степанищева могла назвать свой центр в честь жанра викторианской фотографии, присобачить философию к этим женщинам позапрошлого века, исполняющим роль мебели. Допустим, такие снимки — или конкретно снимок полковника — использовались как иллюстративные материалы, возможно — как религиозные атрибуты.

Паспарту положила в щель не сама Степанищева, это сделал кто-то другой и гораздо позже. И этот кто-то знал о созвучии секты с содержанием фотографии.

Тайный последователь? Шутник-интеллектуал?

Дима свернул за измаранную граффити панельку. И окаменел.

Продавцы составили фоторобот Коли Красько: чернявый, короткостриженый, косоглазый, свитер коричневый вязаный, спортивки с лампасами.

Погожим майским полуднем человек, швырнувший голодной собаке новорожденного ребенка, кормил на парапете голубей. Он крошил булку, а птицы суетились у ног, копошились на его коленях, плечах и выпростанных руках. Не веря в удачу, Дима выхватил камеру и сделал десяток снимков.

Мужчина шевельнулся, птицы вспорхнули в небо, оставив метки помета на растянутом свитере и драных шароварах. Темные глаза взирали настороженно из-под кустистых бровей. Правый глаз был меньше левого и скособочился к переносице — Дима рассмотрел подробности, приблизившись. У детоубийцы была массивная челюсть в седой щетине, обгоревшая на солнце шея, а нижняя губа почти соприкасалась с расплющенным носом. Лет ему было за семьдесят.

— Вы — Николай?

Нескольких секунд хватило, чтобы оценить уровень умственного развития этого беззубого затравленного человека. Уровень был плачевным.

— Зачем вы это делаете? — жалобно спросил Красько.

— Я… не хотел вас напугать.

— Мне не страшно. — Казалось, из ассиметричных глаз сейчас хлынут слезы.

— Меня зовут Дмитрий. — Дима говорил — словно по тонкому льду ступал. — Я журналист из Киева. Надеюсь, вы поможете мне. Простите, как ваше отчество, Николай?..

Красько замешкался, вспоминая:

— Борисович…

— Николай Борисович? Как Ельцин? Круто. — Дима мягко улыбнулся и присел рядом с бездомным. От старика пахло потом, курятником. Вонь перебивала ароматы цветущих вишен и густой пыльный дух провинции.

Дима интересовался у рыночного люда, как те относятся к Красько. Торговцы философски изрекали:

— А что нам? Он отсидел, ну, типа, искупил свое. Вон, не бухает даже, чище стеклышка там. Бить его? Били поначалу. Ну, типа, не мы, а молодежь. Зубы к херам повыбивали, все такое. До портков раздели и гоняли пинками. Погоняли, надоело. Хай живет, типа, сколько ему той жизни?

Красько косился на камеру, на фотографа, его глаза съехались в кучу под сросшимися бровями.

— Николай Борисович, — дипломатично заговорил Дима, — моя статья может сыграть важную роль, реабилитировать вас, так сказать, в глазах общественности. — Дима беззастенчиво врал, но стыда перед детоубийцей не испытывал. — Пара ваших ответов, пара фотографий — я не задержу надолго.

— Вы уже меня сфотографировали, — по-детски упирался Красько.

— Не здесь, — сказал Дима. — В гостинице «Колос».

— Нам туда нельзя. — Красько удивился даже. — Туда мужчинам запрещено.

— Я — журналист, — напомнил Дима. — Журналисты — исключение. И потом, вы же жили в «Колосе» с Зоей и роженицами.

— Я — не мужчина. — Красько махнул рукой и чуть повеселел. Пальцы у него были пунцовые и толстенные, с крошечными бурыми ногтями — такими пальцами и шнурки проблематично завязать.

— Ну зачем вы так, Николай Борисович.

— Мать сказала, мне туда больше нельзя.

— Мать? Зоя Степанищева?

— Зоя — не мать, — возразил Красько с непосредственностью второклассника. — У Зои деток не было. — Ласковое «детки» из уст убийцы царапнуло слух.

— Хорошо. — Дима достал кошелек. — Если мы договорились, предлагаю за фотосессию гонорар. Будет справедливо, да?

Красько уставился на деньги. Тронул языком ранку в уголке губ. Дима подумал, что обвинять его в преступлении так же бессмысленно, как судить орудие убийства. Топор или, скорее, дубину.

— Я не пью, — зачем-то предупредил Красько.

— А я не наливаю, — с преувеличенной бодростью отшутился Дима. И возликовал: толстые пальцы подцепили верхнюю купюру, вынули, точно карту из колоды — только одну.

— Больше не надо.

— Как прикажете. — Дима убрал «сдачу». — Ну, пойдем?

— До свидания, — бросил Красько голубям.

Он шел, косолапо покачиваясь. Ноги разной длины выгнулись колесом. Несомненно, в паутине, сплетенной Степанищевой, он был жертвой, как и одурманенные девицы. Тупым прислужником злой воли.

— Какие у вас с Зоей были отношения?

— Какие отношения? — аукнулся Красько. Они срезали через дворы, выхолощенные, без качелей, песочниц, лавочек, голубятен. «Продаю!» — заклинали вывески.

— Вы были друзьями? Мужем и женой?

— Мы вместе учились.

— О. — Такого ответа Дима не ждал. — В школе?

— Ага. — Красько наклонился, чтобы погладить кота, но полосатый зверек не оценил милость и смылся в кусты. Красько заухал расстроенно.

— То есть вы — одноклассники. И Степанищева пригласила вас в свой центр…

— Ага.

— Что входило в ваши обязанности?

— Какие обязанности?

— Что вы делали в центре?

— Защищал деток. — Красько приосанился.

— Девочек, — уточнил Дима.

За кронами каштанов показался фасад гостиницы.

— Девочки — дар Божий. — Бездомный явно цитировал.

— А мальчики?

Наклевывавшая улыбка скисла.

— Грех, — отрезал Красько.

— Но как же без мальчиков… — Дима осекся, подумав, что сворачивает не туда, в дебри пустопорожней дискуссии. — У меня дочь, — сказал он, желая скрепить установившийся контакт.

Красько посмотрел на него с искренним восторгом.

— Доченька! — воскликнул он и зачмокал губами.

На пустыре Дима попросил его замереть. Красько отряхивал штанины и норовил убрести в никуда. Дима призвал к вниманию. Поймал в кадр и бездомного, и гостиницу.

— Сейчас вылетит птичка! — Не солгал. С крыши «Колоса» воспарили голуби.

— А как ее имя? — спросил Красько.

— Чье?

— Доченьки.

Дима полистал фотографии на дисплее. Кивнул удовлетворенно.

— Ее имя Таня.

— Та-ня. — Красько почавкал. — Дар.

— Иногда. — Дима поманил в пристройку. Коля Красько озирался, словно впервые попал в узурпированное полутьмой фойе. Тени растущих снаружи деревьев ползали по колоннам, как плоские насекомые. Под ногой переливчато блеснула упаковка из-под презервативов «Дюрекс». Дима подумал, что «Колос» — последнее на земле место, где он бы занялся сексом.

— Кто такая мать? — спросил он, щелкая камерой.

— Моя мама умерла, — пожаловался Красько.

— Нет, вы сказали: мать запретила мужчинам ходить сюда. Она же велела вам убить новорожденного?

— Мальчика, — заметил в свое оправдание Красько.

— Эта мать — она реальная? Она человек — или… вроде богини?

— Она… — Засопевшему Красько не хватало словарного запаса. — Она мать. Она в детках живет.

— Вы лично ее видели?

— Нет, — заулыбался Красько нелепице. — Я дурак. — Он постучал себя по темечку. — Пусто.

«Ладно, — капитулировал Дима. — Историю расскажут фотографии. Текст мне не нужен».

Он подобрал с грязной стойки пластмассовую куклу. Та отворила шарнирные глаза, неестественно синие. Синтетические волосы слиплись в сбитый набок пучок.

— Вот, подержите, пожалуйста.

Красько принял куклу, не взглянув на нее.

Фотограф и его диковатая модель поднялись по лестнице. Каждый следующий шаг давался Коле все труднее, но он не роптал. Дима подумал, что бездомного захлестнули воспоминания. Он не представлял, какие конкретно сценки из прошлого вспыхивали в больном мозгу Красько. Собака, крушащая мягкие косточки клыками? Лопата, засыпающая суглинком сверток в ямке?

— Помните это место?

Красько смотрел не мигая на дугу наполовину стершихся букв: «ТИЛИМИЛИТРЯМДИЯ». Пальцы так сильно сжали куклу, что пластмасса заскрипела.

— Вы в норме? — Будто Диме было не плевать.

Красько кивнул.

— Они рожали внутри?

Кивок.

— Вы присутствовали на родах?

— Я защищал.

— Ясно. — Дима пропустил бомжа вперед. Как сомнамбула, Красько побрел к фрескам. Дима не забывал о деле. Вдохновение окрыляло.

Красько медленно передвигался от персонажа к персонажу, ни дать ни взять — поклонник живописи в картинной галерее. Улыбнулся крокодилу Гене. Поклонился бременским музыкантам.

— Нравится? — спросил Дима.

— Я их нарисовал.

— Вы? — Дима оторвался от видоискателя.

— Я. — Красько польщенно зарделся.

— У вас талант, Николай Борисович. — И это было правдой. До разложения, которому поспособствовали годы и сырость неотапливаемой гостиницы, мультяшки, наверное, почти не отличались от оригиналов. А теперь уставились дырами глаз — безногие, гадкие. — Вы где-то учились?

Бездомный протараторил:

— Художественное училище, факультет декоративного искусства, Красько Николай.

— А Зою вы давно видели?

— Давно! До тюрьмы еще. — И понизил голос: — Со мной в тюрьме делали плохие вещи.

— Соболезную. Значит, не знаете, где ее искать?

Красько повел плечами, занятый разглядыванием фресок.

— Николай Борисович, встаньте вон там, где Чебурашка. И куклу как бы… да, да, так и стойте.

Осыпающиеся кусками фальшивой плоти герои мультфильмов подглядывали из-за спины детоубийцы.

— А разрешите-ка… — Дима подошел вплотную к Красько и опустил правое веко куклы. Трюк получился дешевым, но действенным: теперь и у пластмассовой «Маши», и у Красько один глаз был меньше другого. Дима осклабился.

— Ну же, смотрите в камеру.

— Она здесь, — тихо сказал Красько и облизнулся. Его взор прикипел к дверному проему.

Здание фонило. Щелканье, треск, шорох. Тот же звук, что обеспокоил Диму в склепе и раньше, во время первого посещения «Колоса».

— Мать и ее жучки, — прокомментировал Красько, подобострастно улыбаясь.

Диме вдруг сделалось зябко. Неизведанное ощущение, возможно клаустрофобия, сдавило грудную клетку. Кривляющиеся рожицы напирали со всех сторон. Они не были веселыми, озорными, остроумными. Они были тупыми и голодными. В воздухе запахло ароматическими палочками. Ноздри Красько затрепетали.

— Мать и жучки! Мать с жучками внутри. В каждом жучке — мать…

— Это мыши, — без малейшей уверенности сказал Дима. Подошел к дверям и выглянул в коридор.

По бетонной коробке гуляли сквозняки. Минорно раскачивалось дерево в окне противоположного номера, и тени эфемерными постояльцами липли к штукатурке.

«А ведь звук и правда могли бы издавать жуки. — Дима поежился. — Усиленное микрофоном трение жестких панцирей, шорох надкрыльев, словно рогатые геркулесы копошатся в банке».

— Никого, — констатировал Дима, оборачиваясь.

Красько поменял позу. Он притиснулся щекой к своим ветшающим художествам, распластался по стене. Вывернул голову, так что деформированное лицо было обращено к фотографу. Рукой с зажатой в ней куклой он монотонно бил о бетон, одновременно перетаптывался, ударяя в пол изношенными кедами.

— Ты чего, мужик?

Голосовые связки бомжа породили низкий утробный звук. Шмякнула в стену пластмассовая головенка. Захрустели осколками подошвы. Подбородок Красько был мокрым от стекающей слюны, и такой жутью повеяло на Диму, что волосы вздыбились.

— Она за Танечкой пришла, — прорычал Красько.

Дима сфотографировал безумца, чувствуя, как дрожат руки. Казалось, в Тилимилитрямдии есть кто-то еще — повернись, и увидишь: кто-то притаился в углу. Источник треска. Но Дима не повернулся.

На сегодня хватит. Он сбежал по лестнице, давя мокриц. Вслед хлопало, топало и шуршало.

14

По квартире разливался аромат ванили. Ирина Викторовна без боя отвоевала кухню.

— Буду вас блинчиками баловать! Димка от них без ума.

Полина благодарно улыбнулась свекрови. Понимала, между ними не мир, а перемирие, но в данный момент ее это более чем устраивало. Можно зарыться в работу. Притвориться свободной от обязательств.

Ирина Викторовна порхала у печи, умудряясь готовить, развлекать прибаутками внучку и посматривать телевизор; Робин Уильямс спускался в ад, чтобы вызволить возлюбленную. Когда-то фильм довел Полину до слез.

Она отгородилась от внешних раздражителей наушниками, обложилась распечатками. Группа «Пилот» пела про узелок. Принтер выплюнул стопку бумаги. Документы, присланные Коэнами, распечатанные фотографии. Самая свежая была сделана мужем вчера: полуразрушенный фамильный склеп Свидовых. Самая ранняя датировалась девятьсот третьим годом. Предположительно, она запечатлела вторую жену полковника.

Полина не прочла пока всех писем, она выбирала те, что касались семьи, и забраковывала обширные размышления о добыче руды. В отсмотренной подборке Свидов ни разу не называл супругу по имени; та была «Гречанкой», с большой буквы, и подобная анонимность распаляла фантазию журналистки. А фото подливало масло в огонь. Ясно, почему оно не попало в книгу братцев Коэнов: портрет был изуродован варварским способом. Лицо женщины, облаченной в платье невесты, соскоблили до грязно-белого, овалом, пятна. Ни имени, ни внешности, лишь изящные кисти, сложенные на животе, лишь смоляные волосы, собранные в косу и закрепленные венком вокруг полустертой головы.

«Кто тебя так?» — вопрошала Полина.

От человека остались несколько скупых строк да две фотографии. Безликая невеста, покрытая саваном мать мертвого ребенка. Секта, которой увлекся Дима, по странному совпадению, называлась так же, как жанр в фотоискусстве. Полина решила, что закончит статью абзацем о Центре перинатального вскармливания, зарифмует двух погибших деток.

Растасовав документы в хронологическом порядке, она погрузилась в чтение. Герман Германович писал сыну из далекой Греции:

«Феликс! Я бесконечно каюсь, что позволил уговорить себя на эту авантюру! Не проходит ни часа без мыслей о доме, о родных степях и карьерах.

Тоска смертная. Хваленая Эллада — тот же Крым, только с растянутыми донельзя закатами и предельно чуждыми мне людьми, лопочущими на тарабарщине. Проще выучить греческий, чем найти человека, говорящего хотя бы по-французски.

В тавернах — пыль и пьянь. Живые изгороди из терновника окружают дома-башенки, во дворах скапливается мусор. Если бы не моя бокс-камера, я бы прыгнул от скуки с утеса. Плачусь как ребенок, но в старости все мы снова дети». — Тут Полина улыбнулась потерянному во времени и пространстве Свидову.

«Глотаю в оригинале Жюля Верна. Поистине, величайший из современников, он живописует борьбу греков против турецкого ига. Да я ведь сослан в те самые места, брожу по тем тропинкам, по которым ходил славный Николай Старкос.

От арендованной виллы до гавани Итилон — полчаса пешей прогулки. Каменные гребни спускаются к волнам ярусами амфитеатра, где зрители — прыткие горные козы. Всматриваюсь с кручи в воды Ионического моря, жду идущий в крутом бейдевинде корабль “Кариста”. Ищу воспетое Гомером Менелаево царство. Но никак не выходит проникнуться.

В деревне, носящей имя грозного бога войны, — велосипеды и брички, невежественные рыбаки и хамоватые бабы. Даже монахи обликом напоминают разбойников! Сунулся фотографировать храм Сераписа, а напоролся на местных подростков, которые справляли нужду, помечая ионические колонны. И так поглядели на меня злобно и развязно эти малолетние бастарды пиратов, что я предпочел ретироваться».

Полина перелистнула страницы, с удовлетворением подумав, что, для военного, Свидов был человеком утонченным: гуманитарий среди офицеров и рудокопов.

«Феликс! Невероятное приключение пережил я сегодня. Уединившись в гавани подальше от навязчивых, клянчащих драхмы итилонцев, я заметил темноволосую девушку, замершую у воды. Между нами был валун, и она не ведала о наблюдателе (вообрази своего старика, сгорбившегося под камнем, чтобы полюбоваться молодой гречанкой).

На фоне отвесного берега она напомнила мне героиню романтических полотен Пенелопу, тоскующую о суженом. Словно сирены поманили девушку, она вошла в воду, не сняв ни одежд, ни сандалий, и что-то в ее позе, прямой спине, в трагичном и решительном профиле навело меня на ошеломившую мысль. Она не собирается возвращаться, она входит в море, чтобы погибнуть, чтобы течение унесло труп извилистым проливом к зубчатому рифу.

Я вскрикнул и бросился за незнакомкой: вода уже достигла ее шеи. Я кричал, и она услышала, обернулась изумленно, покосилась искрящимся паникой глазом. Словно возомнила, что на всей земле нет больше людей, что она последняя из рода человеческого, и я своим испуганным видом, своей отчаянной жестикуляцией разрушил это заблуждение.

Волна захлестнула ее. Точно море, в каком-то смысле подарившее мне эту таинственную особу, поспешило отнять подарок. Но я схватил девушку и вытащил из пены.

Она лишилась чувств. Феликс, у твоего старика, оказывается, полно молодецких сил! Я на руках вынес незнакомку и кликнул всадника, к удаче проезжавшего по горной тропе. Жестами и звенящими монетами я добился того, что батрак дал мне лошадь, и на кауром жеребце доставил находку в деревню. Она бормотала невнятно и смотрела осоловевшими глазами, словно не понимала, почему до сих пор жива.

Мокрые до нитки, мы ввалились в приемный покой здешнего госпиталя — трех комнатушек, примыкающих к мастерской седельщика. Доктор был в халате, но перепоясан кушаком, он жевал мастику и поглядывал на мою визави с откровенной неприязнью. Позже выяснилось, что сей господин плавал по Черному морю на торговых судах и неплохо владел русским. Он расстегнул блузу пациентки, чтобы послушать сердце, а я, покраснев как мальчишка, вышел на крыльцо.

Доктор появился вскоре. Он сказал, что девушка цела, но изнурена до крайности. Следом он снабдил меня ворохом деталей, поведал, что она — сирота, незаконнорожденная, из семьи с очень плохой репутацией, и еще такие вещи, какие я не смею предавать бумаге. Посетила уверенность, что плутоватый врач намеревался отвратить меня от девушки, вызвать неприязнь и страх. Добился он прямо противоположных результатов».

Перед тем как продолжить чтение, Полина минуту смотрела на паспарту с крошкой Цецилией и очертаниями женщины под тканью. Любовь полковника и Гречанки — удивительно, он так и не проговорил ее имя! — зарождалась на узких мощеных улочках прибрежной деревни, в сени разрушенных крепостей и отвесных берегов Средиземноморья. «Старик» Свидов больше не писал о тоске по родине.

«Мы проводим вместе целые дни. Собираем мир по частям: она показывает пальцем на лодки, корзины, христианскую церковь, одичалое персиковое дерево или на мой галстук и озвучивает греческие названия этих предметов, а я дублирую их по-русски. Надо сказать, она учит мой язык быстрее, чем я — ее.

Нас сопровождают шепотки, пересуды, злобный смех. В таверне нам не налили вина, и моя подруга сказала хозяину нечто такое, от чего он побагровел, а мы, хохоча, убежали к молу. Гречанка слишком хороша для этой захудалой деревни, ее красота печалит и пугает сельчан, и они придумывают байки, порочащие невинность бредни. Она спрашивает про Россию. Я показываю на пальцах».

«Поразительно, — подумала Полина. — Это пишет не пылкий юноша, а шестидесятилетний мужчина, владеющий рудными карьерами!»

Она чиркнула в блокноте карандашом и зашелестела распечатками.

«Решено! Гречанка рассказала мне кое-что о людях, живущих в деревне, но можно ли назвать людьми тех, кто испорчен с младых ногтей? Мне противно смотреть им в глаза и делить с ними хлеб. Я предложил Гречанке путешествие. Она никогда не лепила снежных баб».

Дальше шли деловые бумаги. Полина опечалилась, что ничего больше не прочтет о второй супруге полковника. Она ощущала: эти сентиментальные письма десятилетиями ждали именно ее. Пылясь в архиве внучатого племянника, который, возможно, и языка-то русского не знал. Отсеянные Коэнами, интересующимся исключительно рудой, письма молили о внимательном читателе.

«Сегодня не стало моей Гречанки. Она на три месяца пережила Цецилию».

Полина выпрямилась, впиваясь в распечатку взглядом. Письма, прочитанные раньше, приходили в имение Свидовых из Греции. Но это письмо адресовалось сыну в Петербург. Так откуда же оно взялось в архиве? Быть может, полковник так и не положил его в конверт?

«Бог забрал всех, кого я любил, — прости за эти слова, Феликс. Горе свело с ума мою супругу, она превратилась в тень, она поселилась в склепе, подле нашей невинной дочери. Слова, изрекаемые ее устами, приводили меня в ужас. Я знаю, ты не любил ее — никто не любил, кроме меня. Знаю, ты возненавидел своего отца — и то, что я планирую сделать, укрепит ненависть в твоем сердце. — Тут Полина задумалась, имеет ли полковник в виду самоубийство или перезахоронение останков первой жены. — Не прошу молиться о нас, но взываю помянуть пред иконой безгрешную душу твоей сестры».

Едва Полина дочитала, как бумаги соскользнули со стола. Свекровь открыла кухонное окно, и сквозняк сдул распечатки. Полина сняла наушники, опустилась на колени.

С кухни долетали реплики персонажей:

— Я нашел тебя в аду, а в Нью-Джерси найду и подавно.

Полина коснулась снимка скрытой матери и мертвого младенца.

— Ой, я подумала, ты молишься. — Ирина Викторовна вошла в кабинет с внучкой в обнимку. Таня протянула к маме растопыренную пятерню. — Блинчики готовы.

— Спасибо. Позвоню Диме.

Свекровь оглядела разбросанные по полу документы.

— Пишешь о старых фотографиях?

— О помещике, он жил в наших краях.

— Это кому-нибудь интересно?

— Мне интересно. — Полина забрала у свекрови Таню.

— Ой, это место я знаю. — Ирина Викторовна подобрала распечатанное фото со склепом. — Я туда ездила в молодости.

— В Свидово?

— Да, на кладбище это специально. Я забеременеть долго не могла, все перепробовала. Тридцать на носу, а ляльки нет. — Ирина Викторовна всплеснула руками, растрогавшись. — Мне посоветовали свечку поставить в склепе, он же царских времен еще, говорят, если в нем помолиться, Бог ребеночка даст.

Полина заинтригованно уставилась на свекровь.

— И как?

— А кто его знает! — улыбнулась Ирина Викторовна. — Может, помогло, может, нет. Я через год только забеременела после той поездки.

— А почему, не скажете, такая традиция возникла? Почему именно этот склеп?

Ирина Викторовна пожала плечами.

— Вроде бы женщина, там похороненная, была счастливой многодетной матерью. Ну и аура ее помогает людям.

— Это неправда. — Полина посмотрела на фотографию Гречанки: ни имени, ни лица. — Та женщина потеряла ребенка. Она была несчастным человеком.

— Надо же, — засмеялась свекровь. — Вот и верь предрассудкам!

15

Глубокой ночью озаренная желтоватой луной серая «девятка» припарковалась у панельного короба без дверей и стеклопакетов. Лязгнули дверцы. Три тени, три призрачные фигуры проплыли по залатанному асфальту улицы Хмельницкого в городе Свидово. Их взгляды ощупали ячеистый фасад и выбрали черный провал углового окна. Там, на пятом этаже, в квартире, предназначенной чехословацким специалистам, отданной сквозняку и крысам, спал, уткнувшись лбом в грязный матрас, Коля Красько.

Ему снился подвал Зойки Степанищевой. Первая в его жизни тюрьма. Ему снилась инициация. Красько мычал и сучил ногами; наяву он бы и не выговорил «и-ни-ци-а-ци-я», но во сне помнил, что значит это слово. Слово значило адскую боль и хлещущую кровь.

Красько не всегда был слабоумным. «Дурачком» его сделали в колонии тремя ударами самопального кастета. Под свинцом затылок просел, и что-то в мозгу пришло в неисправность. Как лампочка, которую нельзя поменять.

Коля Красько мало что помнил о прошлом. Так, в общих чертах. Он закончил училище. В общежитии начал злоупотреблять алкоголем. Тогда это еще не казалось проблемой. Трудовая рутина угнетала свободного художника. Он уехал в Крым, расписывал горшки и продавал их на набережной Коктебеля. Заработанное пропивал. Опустился так быстро, что самому удивительно. В тридцать пять вернулся в Свидово, попрошайничал и беспробудно бухал на пару с какой-то женщиной.

Зимой девяносто пятого он встретил Степанищеву. Бывшая одноклассница с трудом признала подающего надежду хлопца, чьи шаржи в школе пользовались популярностью. Дела у Зойки шли неплохо, судя по шубе из песца и сапожкам. Коля поведал душещипательную, обкатанную загодя историю и был вознагражден щедрой купюрой. Зойка спросила, где он обитает, и, надо же, вскоре заглянула с пакетами гостинцев. Колю Зойкина доброта растрогала до слез, учитывая, как он поступил с ней классе в шестом. Девчонки собрали тогда нечто вроде дамского клуба, и Зойка была у них заправилой, читала подругам умные книжки, учила этикету. Коля с пацанами подкрался к беседке, штаб-квартире клуба, и, дождавшись удобного момента, принялся швырять в разглагольствовавшую Степанищеву коровьи лепешки. Всю закидали дерьмом — как она визжала!

А спустя много лет Степанищева стала носить Красько продукты. Весной предложила работу: помогать ей по хозяйству за пищу и кров. Ничего не сказав дрыхнущей сожительнице, Красько отправился на ферму Зойки. Одноклассница была приветливой, налила стопку — он выпил и отключился. Пришел в себя в подвале, прикованный цепью к стене.

Все Зойка помнила, каждый плевок, каждую колкость в свой адрес. Три месяца держала она Красько во мраке. Давала воду, кормила, как пса, костями; иногда совсем не кормила. Он плевался, царапался, извивался, угрожал, молил. Она будила среди ночи — хотя время суток в темнице не имело значения — и проповедовала, а он — ради костей и глотка затхлой воды — повторял за ней. И однажды в темноте появился кто-то еще. Чьи-то ледяные пальцы коснулись разгоряченного, поросшего бородой лица, чьи-то губы зашептали на ухо; лихорадящий мозг впитывал шепот. В подвале Красько открылась истина.

Что Степанищева — его единственный в этом мире друг.

Что слова ее святы, ибо правдивы.

Что девочки — от Бога, а мальчики — суть проказа души.

Что Скрытая мать поведет дочерей в Небесный Иерусалим.

И все в этом мире благодаря Скрытой матери и во имя нее.

— Освободись, — сказал сотканный из тьмы голос. Красько почувствовал в своей руке нож.

— Просыпайся.

Он засипел от боли, но сон испарился, и с ним ушел огонь, разливавшийся по чреслам, когда лезвие потрошило мошонку и перерезало семенные канатики, когда он кастрировал себя во мраке.

Красько ожидал увидеть Зойку, выхаживающую его, но вспомнил, что Зойки больше нет, игемониха бросила своего верного Колю, и, возможно, от самой игемонихи отреклась великая мать.

Над матрасом вздыбились троеперстьем зыбкие фигуры. Они вычерчивались в лунном сиянии, будто фосфоресцировали. Красько приподнялся на локтях, встревоженно хмурясь. Раньше подростки избивали его ради смеха, но подростков в Свидово практически не осталось…

— Кто вы?

Вместо ответа белый луч полоснул по сетчатке. Красько зажмурился, заслонился предплечьем. Эхо разнесло по этажу язвительный смешок. Боязливо приподняв веки, Красько обнаружил над собой не призраков, а трех совсем юных девушек. Фонарики в их руках походили на лазерные мечи. Давным-давно Коля рисовал такой меч для кинотеатральной афиши «Звездных войн».

— Пиу-пиу, — сказал он.

Кроссовок врезался в скулу и отбросил многострадальную голову Красько на матрас. Девчонка с короткой стрижкой и монголоидной внешностью собиралась ударить снова, но та, что стояла справа, кучерявая и коренастая, подала знак.

Лежа на боку, поджав под себя колени, Красько наблюдал за девушками. Они кого-то напоминали ему, особенно худышка с прямыми волосами. Казалось, вот-вот напряженные извилины разгадают ребус.

Кучерявая присела на корточки, заговорила, обдав запашком алкоголя:

— Ты нарушил запрет.

— Запрет? — пропищал Красько.

— Тебе сказали не входить больше в гостиницу.

Ах вот как! Красько облизал губы. Ну конечно! Из всех женщин, опекаемых Степанищевой, лишь четверо услышали зов Скрытой матери. Четверо избранных произвели на свет детей. Трех девочек и корм для пса.

Вдруг что-то изменилось, туман, окутывавший разум Красько, развеялся, перегоревшая лампочка вспыхнула в черепе.

— Вы — те малышки. Я присутствовал на ваших родах.

— Вау, — хмыкнула кучерявая. — Ты не такой тупой.

Красько сел, потирая костяшками скулу. Он произнес, глядя на девочек, вернувшихся в Свидово спустя семнадцать лет:

— Человек с фотоаппаратом слышит жуков. Его дочь зовут Та-ня.

— Мы знаем, — сказала кучерявая. В ее руке появился, отразив лунный свет, финский нож. Лицо Красько просветлело.

— Убейте меня, — попросил он. — Пожалуйста.

Кучерявая снисходительно потрепала его по плечу.

— Я служил Скрытой матери верой и правдой, — сказал Красько. — Я хочу в Небесный Иерусалим с детками. Их же надо оберегать.

— Но ты мужчина, — заметила кучерявая.

Он стянул к коленям штаны с трусами.

— Нет, я сейчас блевану, — сказала короткостриженая. — Заканчивай, а?

— Я вас люблю, — прошептал Красько.

Кучерявая протянула руку, и лезвие погрузилось в Колю Красько — как бы и не воткнулось даже, а легонько вошло, словно в его шее всегда существовало отверстие для заточенной стали.

Кровь потекла за ворот свитера. Красько попробовал поблагодарить, но не успел — умер.

16

Таня пыталась себя съесть. Сунула в рот пятерню и старательно грызла ее деснами.

— Вкусно? — спросил Дима. Припав губами к запястью дочери, имитировал акт каннибализма: Сатурн, пожирающий детей. — Правда вкусно!

Таня посмотрела на папу, на свою руку и заулыбалась.

— Оставим кусочек маме. — Он погладил пальчики, отметив, что дочери пора подстричь ногти.

Полина в кабинете работала над статьей. Дима приволок в кровать ноутбук и игрушки, обложился колокольчиками, погремушками, резиновым зверьем, книжкой с водостойкими страницами. Таня в хлопковых носочках и обрезанных ползунках вольготно устроилась на бескрайней территории родительской постели. Тыкала пальчиком в игрушки и булькала, мекала, урчала — папа подавал требуемые вещи. Позвенел валдайским колокольчиком, помял бока шумливому поросенку, подул дочери в пупок. Таня демонстрировала новые навыки: подолгу удерживала внимание на предмете, кокетничала с игрушками, доставляя отцу минуты радости.

Глубоко в душе Дима злился на жену за то, что она так скрипуче переживала первые месяцы материнства. Интернет демонстрировал счастливых мамочек, готовых дегустировать какашки чад. А Полина порой смотрела на дочь как на занозу.

Взять Димину маму. Ведь успевала же и работать, и воспитывать сына в одиночку: книжки ему читала, на последние деньги покупала сладости, перешивала вещи. За внешностью следила: какая мама красотка на полароидных снимках! И не мучилась, не корчила из себя жертву.

Дима подозревал, что и инцидент с лунатизмом Полина разыграла актерски, желая привлечь внимание, мол, глядите, до чего вы меня довели своим существованием, я во сне хожу! И эти бредни о собаке…

Она клялась, что слышит лай за стеной, но Дима дважды стучал в соседнюю дверь, и ему никто не открыл. В тамбуре не появилась обувь, не звучали шаги. Та квартира пустовала, и либо у Полины начались слуховые галлюцинации…

Либо она фантазировала.

— Считаешь, я вру? — взбеленилась Полина за ужином.

— Я так не говорил.

— Хочешь выставить меня сумасшедшей? Пес рычал на всю ванную — громче крана!

— Над нами живет пекинес.

— Не сверху, а сбоку! И пекинесы так не рычат!

Снова склоки, снова претензии…

В полупрозрачном пластиковом кольце шуршал блестящий наполнитель. Таня высунула розовый язычок, водила руками и ногами, словно подтанцовывая погремушке.

И почему она плачет, только когда остается наедине с Полиной? Вдруг чувствует мамину холодность?

Чтобы отвлечься от невеселых раздумий, Дима поводил пальцем по тачпаду. На экране возникла слегка размытая фотография осунувшейся брюнетки, с которой он столкнулся в коридоре «Колоса». Девушка напоминала привидение из японских ужастиков. Дима выбрал следующий снимок: мальчик на пороге гастронома направляет ствол бластера в объектив. Дальше, в клубах пара от электронных сигарет, мамаши с колясками, попивающие пиво из банок. Мясник в окровавленном фартуке. Черно-белые портреты женщин и детей, бытописание Свидовского рынка, глыбы законсервированных панелек. Коля Красько, скособочившийся на фоне гостиницы, Коля Красько, прижимающийся к нарисованному Чебурашке, глядящий в камеру безумным выпученным глазом.

Она за Танечкой пришла.

Снимки были прекрасными, но чего-то не хватало для целостности…

— Нравится? — спросил Дима дочь.

Та квакнула утвердительно.

— Посетишь папину выставку?

Таня залепетала и потрогала пальчиками свой язык.

— Ловлю на слове!

Дима легонько ущипнул дочь за носик. Она состроила рожицу и посмотрела поверх его плеча.

«Какая крошечная». — Сердце Димы сжалось.

— Кто там? — Он оглянулся. — Никого.

Но Таня была иного мнения: перестав улыбаться, она всматривалась в какую-то точку за спиной папы. Дима полистал фотографии в обратную сторону, посмотрел на дочь, потом снова обернулся.

— Что ты увидела?

Таким настороженным взором Таня привечала незнакомцев. Может, лампа отбрасывает крайне увлекательный блик? Или в комнату влетела муха?

Дима помахал погремушкой, но Таня была слишком поглощена изучением дверного проема. Ее голова чуть сместилась, словно теоретический чужак перешел от дверей к кровати.

Ноздри Димы затрепетали. Он почувствовал запах тлеющих ароматических палочек, что-то приторное и восточное, но Полина никогда не возжигала благовоний, предпочитая освежитель воздуха или полевые цветы в вазе.

Дима привстал, озираясь в поисках мухи, мошки, некой мелочи, так заинтересовавшей дочь. Таня защебетала на своем протоязыке. Тень упала поперек кровати, зазвенел колокольчик, на погасшем экране ноутбука материализовались незрячие мультяшные персонажи, пленники Тилимилитрямдии и Красько, точно одержимый демонами.

Дима побледнел, горло сузилось, не пуская кислород в легкие. Ощущение постороннего присутствия было столь сильным, что, повинуясь порыву, отключив логику, он подхватил дочь и быстро вышел на кухню.

«Это что? — удивился он, цедя воду из кулера. — Паническая атака?»

Ведь совершенно ясно, что колокольчик зацепила ножкой Таня, ноутбук ожил сам по себе, благовония возжигали соседи, а тень отбросил автомобиль, проехавший снаружи. И погружение в зловонный мирок сект не проходит для психики даром.

— Глупый папочка, — сказал раздосадованно Дима. Таня продолжала вглядываться в коридорный сумрак.

17

За стеной остервенело лаяло. Полина помассировала виски и толкнула ноющий зуб языком, словно стремилась наказать себя. Ей мнилось, чертова псина действует в одной связке с Таней: при Диме или свекрови и дочь, и собака неуловимых соседей были паиньками, тише воды, ниже травы. Но стоило свидетелям удалиться…

— Я знаю, что ты здесь. — Полина битый час дергала ручку, потеряв терпение, пнула дерматин ногой. Домашний тапочек слетел. Из квартиры подвывала Таня.

«Реви сколько влезет», — подумала Полина. Нашарила тапок и склонилась к соседской двери. Пес определенно был там — не в прихожей, а в одной из комнат, возможно, запертый, голодный. Полина слышала, как он кидается на преграду, царапается, пытаясь выйти.

Голова раскалывалась. Проглоченные таблетки не спасали. Полина зло застучала подошвами о линолеум, заперлась и вошла в гостиную. Таня встретила ее искривленным ртом и сухими глазами.

— Противная собачка, — сказала Полина. — Вся в тебя.

Другие Полины, ухоженные, расслабленные, беззаботные, глядели с фотографий. Их нежили, баловали, любили. В их жизни был какой-то смысл, не сводящийся к кормлению и стирке.

На блокнотном листе значился список дел, составленный ею вчера, а будто бы написанный хозяином плантации, у которого она была рабыней. Полина вычеркнула короткое «пыль» и обвела фломастером короткое «ногти». Проигнорировала витающий в помещении запашок кала и явно отяжелевшие подгузники дочери. Она перелопатила ящики, но нужные ножницы с тупыми концами как сквозь землю провалились. Полина вынула из косметички свои ножницы — маникюрные.

— И не вопи. Отрастила когти!

Зафиксировав руку дочери, она принялась остригать крошечный ноготок. Таня заколебалась, плакать ей или нет, и все же выбрала второй вариант.

— Совсем же не больно, — сказала Полина. Таня, почуяв, что хватка ослабла, освободилась. Полина закатила глаза к потолку с намалеванным солнцем. Вернула руку дочери на свое колено, нашарила телевизионный пульт.

Врубить телик, отвлечь сирену. Накрутить звук так, чтобы Танька оглохла. Чтобы лопнули барабанные перепонки.

Знакомая мелодия вызвала улыбку — первую за долгое время. На экране появился Дмитрий Дибров. ОРТ не было в перечне каналов, предлагаемых провайдером, но узнаваемая единичка явственно вырисовывалась в углу экрана. И Дибров как-то помолодел.

— Ой, — воскликнула Полина. — Это же твои бабушка и дедушка!

Повторяли выпуск тринадцатилетней давности.

— Уважаемые зрители, напоминаю, что сегодня с нами на программе «Кто хочет стать миллионером?» чета Иваницких из города Красный Лог, Украина. Десятый вопрос и сто тысяч рублей.

«Десятый? — поразилась Полина. — Но они вылетели на девятом вопросе…»

Как бы возражая, папа с мамой поерзали, готовясь к очередному испытанию. Вопиюще живые, любимые…

Дибров прочел с монитора:

— Где живет Скрытая мать?

Внизу экрана возникали варианты. Дибров с расстановкой озвучивал:

— В склепе. В Тилимилитрямдии. В коридоре. Везде.

— Везде? — полувопросительно предположила мама.

— Давай подумаем. — Знакомые папины интонации заставили сердце Полины сжаться. — В коридоре — для Скрытой матери мелковато.

— А в склепе? — спросил Дибров.

— В склепе… — Папа скрестил руки на груди. — Если мы сейчас ответим неправильно, сколько денег возьмем?

— У вас на данный момент пятьдесят тысяч рублей. В случае неправильного ответа вы скатитесь до первой несгораемой суммы. Пять тысяч. Подсказок у вас не осталось.

Папа посмотрел на маму: решай.

— Везде? — повторила мама боязливо.

— Везде! — твердо объявил папа Диброву. Мама притиснулась к его плечу. — Вариант «д» — везде.

— Итак, по-вашему, Скрытая мать живет везде. В склепе, в Тилимилитрямдии, в коридоре. Вариант принят. — Дибров выдержал паузу. — И это правильный вариант. Везде.

Нижняя справа строчка вспыхнула зеленым. Зрители в студии зааплодировали. Полина завороженно глядела в экран. Ножницы касались лезвиями ладошки Тани.

— Ну что ж, — резюмировал Дибров. — Сто тысяч рублей гарантированно ваши. А расскажите мне, чета Иваницких, о своей дочери.

В кадре снова возникли родители. Их лица неуловимо поменялись: заострились носы, поголубели губы, под искусственным румянцем проступала серая плоть, а у папы в ноздрях белели кусочки ваты.

Мама поделилась интимным тоном:

— Она думает, что в пустой соседской квартире лает собака.

Дибров засмеялся.

— Но это же не так?

— Конечно нет. — Мама улыбнулась, демонстрируя грязные зубы. — Собака лает в ее собственной квартире.

Пальцы Полины сомкнулись. Ножницы щелкнули, Таня завизжала. Полина не обратила внимания.

— А кто же живет в пустой квартире соседей? — Глаза Диброва налились кровью. Он смотрел этими алыми зенками прямо на Полину. И родители тоже посмотрели в камеру: две куклы с серыми личинами, с личинками в волосах.

— В пустой соседской квартире живет наша дочь.

Собака неистовствовала за стеной.

Полина опустила взгляд, чтобы не видеть мертвецов в телевизоре. Вместо Тани перед ней лежала девочка цвета старой фотографии, ребенок-сепия с нарисованными на веках глазами.

Полина втянула в себя воздух судорожно, и покрывающая ее голову материя проникла в рот, прилипнув к языку, небу и зубам. Задыхаясь, Полина проснулась. Тень, стоявшая над спящим Димой, быстро попятилась и растворилась во тьме коридора, во тьме везде.

18

Проверив баланс банковской карты, Дима понял, что пришло время отдохнуть от Свидово и сойти на бренную землю. Он написал клиентам, давно просившим о съемках. Всю неделю работал, мало спал из-за Таниных истерик — в какой-то момент померещилось, что это не элегантный тамада, фотографирующийся для портфолио, а Красько в ярком свете ламп, обращенный лицом к черному фотофону, спиной — к Диме, и у него кукла в кулаке.

— Что-то не так? — спросил тамада. — Мне встать по-другому?

— Нет, нормально. — Дима прижал пальцем венку на виске. — Давай с дым-машиной попробуем.

Пятничным утром Эрика пригласила его в свою студию. Она раскачивалась на подвесных качелях и грызла яблоко. Кивнула на ноутбук.

Дима шевельнул мышкой, прогоняя с экрана бабочку «Виндоус». В браузере был открыт пиратствующий библиотечный ресурс. Дима, грешен, и сам им пользовался. Среди десятков тысяч книг на сайте затесалась одна с названием: «Беременность — не болезнь!» На безвкусно оформленной обложке будущая мамочка, стоя по пояс в колосьях, поглаживала огромный живот.

— Макулатура Степанищевой, — сказала Эрика с набитым ртом.

— Ничего себе! — Дима изобразил энтузиазм. Не хотелось расстраивать торжествующую подружку. Она-то полагала, что нарыла раритет вроде «Некрономикона», а Дима уже видел это пособие авторства детоубийцы, просмотрел по касательной. Опубликованная в Киеве, брошюра не содержала ничего криминального и даже ничего особенно антинаучного. Степанищева раздавала рекомендации «беременяшкам», и большинство весьма дельных советов Дима слышал из уст собственной мамы. Степанищева умоляла не мчаться в больницу по пустякам, но в то же время не отрицала официальную медицину, а прелести домашних родов воспевала вскользь. Дима подумал, что в две тысячи первом — год публикации — Зоя еще не свихнулась окончательно и воспринимала свой центр как средство заработка, а не как подпольную коммуну в Тилимилитрямдии гостиницы «Колос».

Аннотация нахваливала: «Зоя Степанищева — педагог, опытный консультант по грудному вскармливанию, автор десятка научно-популярных статей — расскажет о волшебной жизни внутри вас от зачатия до родов». И ни слова про пакистанского бульдога.

Утешило примечание: «Эту книгу рекомендовало 0 пользователей». Как и единственный комментарий с красноречивой ссылкой на криминальную историю секты.

Из вежливости Дима кликнул по значку «читать». На длительный скроллинг его не хватило.

— Только, боюсь, нынешнего адреса Степанищевой тут нет.

— Листай вниз, — велела Эрика, обкусывая яблоко.

Брошюра заканчивалась рекламой «Скрытой матери». «Наши тренинги прошли…» — и дальше, как на доске почета, три фотографии: акушер-гинеколог, слоноподобная мать-героиня и, вся в барашках химической завивки, поп-певица Божена: в девяностых ее идиотский клип крутила музыкальная передача «Территория “А”».

— И чего? — спросил Дима.

— Мы позвоним Божене!

— Она жива?

— И весьма активна в социальных сетях.

Дима помялся, сомневаясь:

— Да не знает она ни черта.

— Слушай! — Эрика пульнула огрызок в корзину и достала телефон с подготовленной заметкой. — Божена — псевдоним Натальи Собко — украинская певица, фестиваль «Оберег», бла-бла-бла, «Червонная рута». Вот: в две тысячи четвертом покинула сцену и ушла в «Свидетели Иеговы». — Эрика помахала мобильником. — Не щадил себя человек. То фестиваль «Оберег», то «Скрытая мать», то иеговисты. — Она вернулась к чтению: — После пяти лет порвала со «Свидетелями» и в настоящее время является их активным оппонентом; помогает людям, попавшим в секты. Тут и номерок ее есть.

— А это вариант, — задумчиво произнес Дима.

— Звоним?

— А звоним! — Он хлопнул в ладоши.

— Я громкую связь включу, — сказала Эрика. — Ненавидела в детстве ее песенки. — И проблеяла жеманно: — «Памьятаю твое-е-е имья…»

— Я слушаю, — прервал клоунаду голос из динамиков. Дима склонился к телефону.

— Здравствуйте. Божена…

— Наталья, — поправила угасшая звезда.

— Да, простите… Меня зовут Дмитрий. Вы занимаетесь сектами, не так ли?

— Все верно. — Голос у Натальи был глубоким и мелодичным, куда приятнее и мелодичнее, чем он казался в «Территории “А”». — Кто попал в секту? Вы, ваши друзья, родственники?

— Нет, нет, я не… Я — репортер. Я сейчас работаю над проектом, посвященным «Скрытой матери».

— О. — Певица замолчала.

Переглянувшись с Эрикой, Дима прочистил горло.

— Наталья…

— Я здесь. У меня нечасто спрашивают про «Скрытую мать».

— Вы состояли в… в этой организации?

— Проходила курсы. Так прониклась, что оплатила аренду их офиса на полгода вперед. Все выглядело невинно. Полезно… — Наталья горько усмехнулась. — О том, что Степанищева сделала с теми девочками, я узнала спустя годы. Это сейчас, озираясь, я могу сказать, что она была типичным авторитарным лидером. Джимом Джонсом в юбке.

— Кем?

— Был такой хрен…

— О «Скрытой матери» сегодня почти не помнят.

Вновь невеселое хмыканье из динамиков.

— Молчание и забытье — то, на чем зиждется любой деструктивный культ. Вы знали, что в нашем законодательстве вообще нет термина «секта»? Их можно привлечь лишь за мошенничество, половой разврат или причинение вреда здоровью, но в реальности ни по одному случаю не вынесли судебный приговор. Уголовное дело Сандея Аделаджа из «Посольства Божьего» составляет двенадцать томов — а он проповедует на свободе. Насильник, садист и наркоман Владимир Мунтян открыл три сотни филиалов своего «Возрождения» и купил в Таиланде четыре виллы. Виновность «духовных пастырей» доказать ужасно сложно. Я работаю и с бывшими последователями Аделаджа, и с пострадавшими от действий Мунтяна, и, поверьте, волосы дыбом.

Дима подумал, что эта же умная и здравомыслящая женщина двадцать лет назад пела под псевдонимом «Божена» фанерную попсу и успела вступить в две секты. Парадоксально!

— А с женщинами из «Скрытой матери» вы не пересекались?

— Не доводилось. Это же было так давно.

— И вы не знаете, как сложилась судьба Степанищевой?

— Что ж, я наводила справки. Ничего конкретного, но… По слухам пяти- или шестилетней давности, она в Красном Логе. В доме для престарелых, весьма неплохом. Говорят, ее пребывание там оплачивают из столицы.

«О-хре-неть», — артикулировала Эрика.

19

Некоммерческое электронное издательство «Кадуцей Меркурия» специализировалось на выпуске раритетных книг от малоизвестных российских литераторов прошлого; настолько малоизвестных, что ни одно имя из каталога ничего не говорило Полине. Коньком издательства была беллетристика девятнадцатого — начала двадцатого веков, наивные научно-фантастические приключения, отечественные фанфики о Шерлоке Холмсе, антологии шпионских новелл. Искомые тексты альтруисты находили в библиотеках, архивах коллекционеров, дореволюционных журналах, перепечатывали с оригинальными иллюстрациями и выкладывали в свободный доступ.

Короткий роман под названием «Ламия» выходил дважды: в тысяча девятьсот шестнадцатом году Московское книгоиздательство отпечатало ограниченный тираж. К столетнему юбилею публикации на официальном сайте «Кадуцея Меркурия» выложили pdf-файл. Теперь желающие могли прочесть книгу с помощью своих гаджетов. Полина подозревала, что желающих было не очень много.

На экране букридера женщина в античных нарядах, но с голым бюстом прислонилась к камню. Ламией, доложила «Википедия», звали дочь Посейдона. Богиня Гера, прознав, что она крутит шашни с Зевсом, лишила соперницу разума и красоты. По одной версии, обезумевшая Ламия сожрала своих детей, по другой — детей убила Гера, а Ламия после этого пристрастилась к детскому мясу. В любом случае древние греки знали толк в кровожадности.

Изучив документы Коэнов, прочитав вдоль и поперек письма полковника, Полина поняла, что расследование забуксовало. К «Ламии» она обратилась наугад. Автором книги был сын Свидова, и вступительная статья могла пролить каплю света на мутную историю его семьи.

Но предисловие разочаровало Полину. Отец писателя не упоминался в нем вовсе. А было там вот что:

«Поэт и прозаик Феликс Германович Свидов родился в 1877 году. Окончил городское училище, в кишиневской гимназии сдал экзамен на звание аптекарского ученика, затем в Харьковском университете получил диплом помощника провизора. До 1900 года служил в аптеках Харькова. В том же году опубликовал первые стихи и рассказы.

С 1904 года Свидов обосновался в Петербурге. Составлял адрес-календари, издавал декадентский альманах “Ртутные столбы”. Его сборник поэзии был резко раскритикован Чуковским и Блоком за эпигонство и слабое знание основ стихосложения.

После революции приступил к работе над либретто для оперы “Наш октябрь”. Работа не была завершена из-за пошатнувшегося здоровья.

В 1930 году был арестован по обвинению в причастности к антисоветской нелегальной группе литераторов, сослан на десять лет. Умер в Соловецком лагере в 32-м.

“Ламия” — единственный роман Свидова».

Ни на что особо не надеясь, Полина приступила к чтению. После трех страниц ее брови полезли на лоб, а пульс участился.

Феликс Свидов не был выдающимся прозаиком, «Ламия» не была утраченной жемчужиной литературы. Неповоротливая, корявая и вторичная книжка, написанная под влиянием модной оккультной темы, типичная макулатура Серебряного века. Графомания, и, как это часто бывает, графомания увлекательная.

Ламией звали главную героиню, живущую в современной автору Греции. Она сирота, в деревне она чужачка, соседи относятся к ней с откровенной враждебностью. Причины антипатии скрыты в прошлом и поданы намеками: «Мы не забыли, как ты появилась на свет», — говорит старуха, запретившая Ламии стирать белье вместе с деревенскими женщинами. Уединившись среди руин языческого храма, Ламия тоскует о матери и молится старым богам. Она рвет на себе платье, и такой, полуголой, ее застают местные подростки.

Феликс Свидов не смакует подробности, но сцена все равно впечатляет. Мальчишки, старшему из которых пятнадцать, силой овладевают рыдающей Ламией, причем каждый подходит к ней по нескольку раз. Групповое изнасилование описано как оргия козлоногих сатиров в сиянии порочной луны. К утру истекающая кровью девушка добирается до деревни, но вместо помощи получает очередную порцию презрительных гримас.

Преступление сходит подросткам с рук («Они же дети!» — восклицает староста, а поп указывает на нескромную красоту девушки, спровоцировавшую мальчишек). Ламия решает покончить с собой, она идет в гавань и просит Посейдона принять ее душу, но невесть откуда взявшийся мужчина рушит планы. Он вытаскивает девушку на берег.

— Ничего себе, — прошептала Полина.

Феликс Свидов описывал в художественной манере встречу своего отца и безымянной гречанки. Его «показания» в точности совпадали с рассказом полковника, и декорации он позаимствовал из отцовских писем.

Мужчина — русский, названный в тексте Рудовым, — конечно, влюбляется в Ламию. Она отвечает взаимностью, видя в нем защитника и возможность покинуть деревню.

Рудов увозит гречанку на юг России. Чтобы у Полины не возникло сомнений, он занимается фотографией. Влюбленные ждут ребенка. Феликс — если он и впрямь писал беллетризованную биографию семьи — остается сторонним наблюдателем, в романе не указано, что у Рудова был взрослый сын от предыдущего брака.

Первая часть заканчивалась мелодраматично: Ламия гладит свой живот и всматривается в звездное небо. «Спасибо!» — шепчет она разжалованным богам предков.

Начало второй части переносит читателя на полгода вперед. Рудов фотографирует Ламию с их дочерью на руках, а после падает ниц и горько плачет. Девочка умерла. «От пневмонии», — говорит врач. Но мать не верит врачу. Убитая горем, она убедила себя: боги отняли дочку, позавидовав счастью Ламии. И Ламия проклинает богов.

Считая, что вместе с ребенком боги отняли у нее красоту, обратили в чудовище, она укутывается тканью, пряча лицо. Она уходит в степь и ночью просыпается под открытым небом от болезненных схваток. Она снова рожает! Из чрева выходит девочка, вторая, третья. Младенцы лежат на растрескавшейся земле, внимательно наблюдая за матерью умными глазами. И Ламия понимает: это взросли в ней семена, посеянные жестокими подростками на руинах античного храма.

Полина не сразу определила: то ли героиня свихнулась, то ли автор имел путаные представления о природе зачатия. Ведь получалось, что детей от насильников Ламия вынашивала полтора года, успев в промежутке подарить Рудову дочь. Эдакий радикальный вариант телегонии. Затем Полина вспомнила, что читает фантастический роман, вышедший из-под пера декадента.

Ламия оставляет тройняшек в овраге и возвращается домой. Там она обнаруживает занавешенные материей зеркала и обессиленного мужа, сидящего возле гроба. Тело в гробу укутано муслином. Ламия окликает Рудова, но он никак не реагирует. И хотя поворот сюжета угадывается на раз, Полина ежится, когда Ламия откидывает муслин и видит себя саму с православной ленточкой на челе. Ламия осознает, что умерла. Подвывая, она вновь отправляется в степь.

Тройняшки ждут ее — они успели вымахать во взрослых барышень. Они упрекают мать за гневливые слова в адрес богов. «Боги любят тебя, Ламия. Все горе от людей. Теперь ты можешь отомстить». «Я хочу отомстить», — шепчет Ламия. Из ее сосцов капает черное молоко. Сухая почва впитывает странную влагу, молния патетично рассекает небосвод.

Утром женщина, живущая в деревне близ усадьбы Рудова, обнаруживает своего сына бездыханным. Очередная ночь — очередное окоченевшее тельце в зыбке. Неизвестная болезнь косит детей, предпочитая исключительно мальчиков, а девочки от совсем крох до отроковиц буквально сходят с ума. Они не признают родителей, беснуются, словно одержимые, и зовут Ламию, истинную мать.

Священник, исцарапанный бесноватой девушкой, говорит, что тут замешан дьявол, что Рудов привел нечистого на их землю. Девочки воют в хатах и пытаются убежать; старики замечают фигуру в хламиде, плывущую меж домов в сопровождении теней (тут Полина оторвалась от букридера, чтобы посмотреть на сгустки тьмы, витающие в коридоре).

Рудов отмахивается от суеверной деревенщины, но однажды, навещая фамильный склеп, он своими глазами видит мертвую супругу, обнимающую крест на свежей детской могиле. Ее лицо закрыто саваном, однако Рудов узнает голос Ламии. Та шепчет ему, что не остановится, пока не заберет всех мальчиков в округе и не удочерит всех девочек.

Рудов позволяет жителям деревни взломать крипту. Под надзором священника мужчины пронзают заточенным колышком труп Ламии — полный скорби возглас разносится над кладбищем. Феликс Свидов, несомненно, читал «Дракулу» Брэма Стокера.

После расправы над упырихой мальчики перестают умирать, а девочки приходят в себя. Рудов, не выдержав увиденных ужасов, стреляется. А у местных возникает традиция: женщина, ждущая пополнения в семействе, зажигает свечу над захоронением Ламии, дабы мытарствующая душа гречанки упокоилась.

«Вот это да!» — Полина, задумавшись, прикусила пластиковый уголок букридера.

Феликс Свидов сочинил готический роман, основанный на реальных фактах. Он вывел отца под фамилией «Рудов» — человек, занимающийся рудой, а мачеху нарек Ламией. Он встроил в повествование смерть сестры, безумие Гречанки, ее попытку самоубийства и самоубийство Германа Германовича, но пошел дальше: увековечил нелюбимую мачеху в образе озлобленного призрака, мифической маньячки. К шестнадцатому году родня Феликса была мертва, и никого бы не оскорбила его писанина.

Несколько моментов будоражили Полину. Ясно, что воспринимать всерьез вторую часть романа глупо. Но если первая часть претендовала на правдивость, то и групповое надругательство над гречанкой могло иметь место в реальности. И информацию об этой темной странице мачехиного прошлого Феликс мог получить от папы. Но стоит ли Полине в своей статье о Свидовых опираться на данные из художественной прозы столь низкого пошиба?

Она сильно сомневалась.

И еще. Безусловно, ужасы второй части — вымысел, и вымысел плоский. Но вдруг в родной деревне автора действительно умирали дети? Феликс Германович писал, что женщины стали зажигать в склепе свечи, и о том же суеверии Полине говорила свекровь. Правда, за десятилетия традиция видоизменилась: современницы Свидова магическим ритуалом защищали потомство, а следующие поколения избавлялись от бесплодия. Дети фигурировали в обоих случаях, и склеп, и свечи. Страх перед хозяйкой склепа. Вера в ее загробное влияние.

И что сверхъестественного в том, что сто с лишним лет назад сельчане, терявшие младенцев, нашли козу отпущения — чужеземку, перед кончиной впавшую в безумие? Вскрыли склеп и по-своему рассчитались с «ведьмой».

Мысли Полины путались, выдумка сплеталась с письмами Свидова — не развязать узел. Сумерки плели паутину в углах гостиной. Наступил вечер.

Полина поднесла палец к уху и почувствовала подушечкой эластичный комок в ушном проходе. Димины беруши — чтобы спокойно почитать. Она извлекла их, и осипший крик дочери взорвал тишину. Покрасневшая от слез, изголодавшая Таня трепыхалась в кроватке.

— Да иду я, — скривилась Полина.

20

Узнав, что они к Степанищевой, дежурившая за стойкой регистрации усатая женщина крикнула уборщице, драящей половицы:

— Игемониха наша прямо нарасхват!

— Никому игемониху не отдадим! — Уборщица шутливо погрозила пальцем.

Телевизор, подвешенный на кронштейне, транслировал новости.

— А что, — спросила Эрика, — ее часто навещают?

— Не часто, — сказала дежурная. — Но за этот месяц вы — вторые. К ней девчули недавно приходили, аж трое.

Дежурная грузно выкарабкалась из-за стола. Фотографы пошли по вестибюлю. Эрика заставила Диму поклясться, что он возьмет ее в пансион: «Я должна увидеть эту психопатку!»

Частный дом для пожилых людей располагался в живописном уголке Лога, на берегу реки. Окруженную бетонным забором территорию украшали фигурные фонари и садовые скульптуры; семейка глиняных гномов устроила пикник под пихтами. Дима представлял казенную богадельню с решетками на окнах, но вид у двухэтажного особнячка был довольно презентабельным: евроремонт, черепичная крыша. Внутри гостей встречал Шопен, на стенах висели идиллические пейзажи и разноцветные воздушные шары. Персонал старался создавать иллюзию домашнего уюта.

— А почему «игемониха»? — спросил Дима.

— Понятия не имею, — сказала дежурная бодро. Кивнула старушке, музицирующей на фортепьяно: артритные пальцы выдавливали из клавиш вальс. Дима и Эрика поздоровались и прошли мимо. Столовая пахнула ароматом корицы. — Игемонихой ее ребята называют. Ну, подопечные наши. Она тут за главную. — Дежурная засмеялась. — Главнее директора! В кулаке ребят держит. Чуть кто нюни распустит или заскандалит, старики ведь разные бывают, Зоя Андреевна — тихонько, без гвалта — подойдет, образумит, утешит. Одно слово: педагог!

Фотографы переглянулись. Неужто персонал не осведомлен, какой педагогикой промышляла Степанищева, за что сидела в тюрьме?

— А из какой вы газеты? — уточнила, обернувшись, дежурная.

— Мы пишем для интернет-портала, — быстро ответила Эрика. — «Радости старости».

Дима поджал губы, чтобы не улыбнуться.

— Вы только в коридоре не снимайте, — попросила дежурная, указывая на заляпанные краской малярные козлы. — У нас тут беспорядок.

— Не волнуйтесь, — льстиво захлопала ресницами Эрика. — Мы здесь, чтобы расхвалить ваш чудесный пансион.

— Да что уж там, — зарделась дежурная. Она отворила дверь с алюминиевой цифрой «18». — Зоя Андреевна, к вам. — И моргнула гостям: — Располагайтесь.

В опрятной светлой комнате умещались две кровати, пара стульев и тумб. Зоя Степанищева сидела на краю койки, облаченная в красный байковый халат и вязаную шапочку. Из-под головного убора торчали редкие волосы, выкрашенные в черный цвет. Она одарила гостей искусственной улыбкой — глаза были цепкими и холодными.

— Валя, выйди, — сказала она, и горбатенькая соседка безропотно покинула комнату. С ней ушла дежурная.

— Садитесь, — пригласила Степанищева.

Эрика сдвинула стул в проход между кроватями. Дима остался на ногах, добиваясь необходимого освещения, зашторил окно и распаковал лайтбокс. Накануне Эрика звонила в пансион, и Степанищевой передали просьбу фиктивных репортеров об интервью. Она напомадила губы, подрумянила морщинистые щеки.

Эрика и Дима смотрели, оцепенев, на предводительницу тоталитарной секты. Материалы о перинатальном центре иллюстрировала фотография плечистой, статной и крепкой женщины. За семнадцать лет Степанищева усохла, уменьшилась, ее лицо точно проваливалось в череп: щеки утекали во впадины, глазные яблоки погружались в глазницы. Но взгляд — расчетливый, выдающий живой и коварный разум — контрастировал с внешней ветхостью. Если бы не взгляд, не фальшивая улыбка, Степанищева казалась бы свежим трупом, который чересчур усердно напудрил работник морга.

— Как вас зовут, деточка?

— Эрика. А это Дима — он будет вас фотографировать.

— Эрика? — Фразу про Диму Степанищева пропустила мимо ушей. — Какое необычное имя. У вас есть дети?

— Нет.

— Ах, как жаль. — Степанищева поцокала языком. — Я обожаю детей. Когда моих соседей навещают внучки, я всегда сажаю их на колени.

— Вам больше нравятся девочки? — Фотографы загодя решили, что роль интервьюера возьмет на себя Эрика, и не прогадали. Мужчину в своей обители Степанищева демонстративно игнорировала, одаривая улыбкой лишь даму.

— Девочки — дар небес.

— А с мальчиками — одни беды!

Степанищева засмеялась — звук был такой, словно туалетным ежиком прочищали трубу.

— Тут очень мило, — сказала Эрика. — Наверное, ваши дети долго выбирали место, где вам будет комфортно.

— Мои ученицы, — уточнила Степанищева.

— Да, конечно. — Эрика посмотрела через плечо. — Дима, ты можешь начинать.

— Я плохо получаюсь на фотографиях, — предупредила Степанищева, убирая жидкий локон под шапку.

— Вы будете поражены, насколько вы фотогеничны. Итак. — Эрика открыла записи в телефоне: Дима набросал для нее вопросы. Но спросила она от себя: — Почему вас называют игемонихой?

— О, — смутилась Степанищева. — Такая глупая кличка!

— И что она значит?

— А вы не читали «Мастера и Маргариту»?

— Читала.

— Понтий Пилат. К нему так обращаются: игемон, то есть правитель. А я, стало быть, игемониха. — Степанищева развела руками, как бы подчеркивая шуточность титула.

— Вы что же, судья? — За манерничаньем Эрики пробивались враждебные интонации. Дима испугался, как бы она не испортила аудиенцию. Он навел на Степанищеву объектив, поднял лайтбокс.

— Я же говорю. — Улыбка старухи дрогнула. — Идиотская кличка.

— Зоя Андреевна, вы возглавляли перинатальный центр «Скрытая мать».

— Лучший перинатальный центр в стране.

— Не сомневаюсь. Почему вы уехали из Киева в две тысячи третьем?

— Из-за злопыхателей, — не раздумывая, ответила Степанищева. — Дурные люди захотели прибрать к рукам мою организацию. Я потеряла офис: произошел рейдерский захват…

— С вами в Свидово приехали четыре женщины. Остальные отказались?

— Я сама отобрала четверых. Они были лучшими.

— Лучшими в чем? В постижении ваших премудростей? В умении повиноваться?

Степанищева посмотрела на Диму — прямо в камеру сузившимися глазами.

— Скажем так: они были избранными.

— Кем?

— Мной.

«Ты лжешь», — подумал Дима.

— Кто такая Скрытая мать? Это фигура речи? Или реальный человек? Скрытая мать — это вы?

Лицо Степанищевой оплыло.

— Вы сказали, статья посвящена грудному вскармливанию?

Дима щелкал затвором непрерывно. В помещении запахло благовониями: натянуло сквозняком из приоткрывшейся двери.

— Кто такая Скрытая мать? — настаивала Эрика.

— Следующий вопрос! — Степанищева больше не улыбалась.

— Что вы делали в гостинице «Колос»? Ждали конца света?

— Вы были в Тилимилитрямдии? — Степанищева сощурилась. Дима опустил «Кэнон» и коснулся своего уха. В комнате… нет, не в комнате! Прямо в его голове зашуршало и затрещало. И будто Степанищева тоже услышала этот фантомный звук. Улыбка, тронувшая рубцеватые напомаженные губы, была новой — искренней и жуткой. Блеклые глаза, опушенные седыми ресницами, уставились на фотографа.

— Вы что-то забрали из гостиницы? Маленький презент?

У Димы отвисла челюсть.

— Да, да, да, — обрадовалась Степанищева. — Вы принесли это в дом. У вас же есть дети, человек с камерой? У вас есть дочь?

Эрика попыталась восстановить контроль над ситуацией:

— Зачем вы приказали Красько убить ребенка?

Степанищева фыркнула. Она смотрела на Диму, прожигала взглядом.

— Вы хотите узнать о Скрытой матери? — В голосе прорезались ликующие, фанатичные нотки. — Может быть, хотите ее сфотографировать? Ваша камера фотографирует в темноте? Поезжайте в Свидовский Кут. Там я впервые увидела Мать. Там она заговорила со мной. Я была ее лучшей подругой! Самой верной! Самой преданной! Я подарила ей трех прекрасных доченек. — Степанищева истерично захихикала. Ноги в шлепанцах елозили по половицам. Щиколотки опоясывали шелушащиеся лишайные пятна. Дима сфотографировал и их.

— Я была проводницей Скрытой матери, но я ей больше не нужна. Она сама находит деток, она нашла тебя, человек с камерой, и кинула тебе ключ, и ты отворил ей дверь своего дома! Ах, мамочка! Ах, старая глупая игемониха! — Степанищева затряслась, то ли от смеха, то ли от рыданий. — Ни разу не навестила меня в тюрьме! Ни разу!

— Ты — все? — спросила Эрика Диму. Ее гримаса выражала презрение к безумной ведьме.

Дима поскоблил пальцем в ухе и кивнул. Эрика потянула его за рукав.

— Полезайте в крипту! — зашипела Степанищева. — В склепе, внизу вы найдете то, что ищете. Скрытая мать, Ламия, снова хочет иметь детей!

Дима хлопнул дверью. Из соседних комнат высовывались озадаченные старушки. Эрика прокомментировала мрачно:

— Эта игемониха сломалась. Заносите другую. Да что ты там ковыряешься?

Дима вынул палец из уха. Шум не сгинул полностью, но сделался тише, точно он утрамбовал потрескивание пробкой.

В вестибюле дежурная и уборщица окаменели, задрали головы. Диктор говорил о дьяволе, снятом на телефон в Австралии.

— Впервые мы покажем вам полностью ставшее знаменитым видео из катакомб под Мельбурном.

Дима и Эрика постояли, таращась в телевизор, синхронно поежились и вышли на крыльцо.

— Я был в этом склепе, — сказал Дима. — Полина пишет статью о семье Свидова.

— И что? Само Свидово — сраный склеп.

Дима смотрел, как тени скользят по газону, и вспоминал темное пятно, накрывшее постель и тельце его дочери, будто призрачный гость приблизился к кровати.

— Я нашел в гостинице фотографию, сделанную Германом Свидовым в жанре, который называется «скрытая мать». По-твоему, это совпадение? Что Степанищева знала о находке?

— Да она наугад ляпнула. Сумасшедшая карга. Только не говори, что… — Эрика перехватила взгляд Димы и тяжко вздохнула. — Нет, я вышла из эмо-возраста, я не собираюсь шастать по склепам.

21

С утра у Полины было праздничное настроение. Предчувствие чего-то радостного и грандиозного, она не могла понять чего. Такую радость Полина испытывала в далеком детстве тридцать первого декабря, когда пахло хвоей и мандаринами, по телевизору показывали «Иронию судьбы» или «Снеговика-Почтальона», а ее навещал с подарками Дед Мороз, носом и глазами похожий на папу. Но сейчас же май. И она давно повзрослела и не верила в чудеса. И папа умер, и Дед Мороз.

«Май, — думала Полина, смеясь. — Скоро лето. Как хорошо!»

Она парила по квартире, невесомая и лучащаяся энергией, пела для Тани и замесила тесто, в процессе решив, что это будут пельмени.

Вспомнились вдруг старый-престарый сон и то, что сну предшествовало. На похоронах родителей к Полине, заплаканной и оглушенной успокоительными, подошла незнакомая, напоминающая выдру женщина средних лет. Выразила соболезнования и принялась пояснять:

— Доченька, у меня тоже мама умерла — сорок дней сегодня. Хочу ей подарочек передать, а то снится она мне, говорит, на том свете шибко холодно.

Полина никак не могла взять в толк, чего от нее хотят.

— Ну как же! — Женщина-выдра вынула из пакета пуховый платок. — Я вашей маме в гроб подарочек положу, а она, как туда прибудет, его моей маме отдаст. Вы бы тоже, — женщина посмотрела в гроб, — свою потеплее одели.

Чтобы поскорее отвязаться, Полина согласилась, и странная тетка положила платок в ноги покойнице. Для нее гробы были чем-то вроде лифтов, работающих только вниз. Представлялся полутемный уровень, озаренный зарешеченными лампами, души встречают новоприбывших, в толпе вертится озябшая мама выдры: «Простите, мне сверху ничего не передавали?»

А ночью Полине приснился сон: старушка, укутавшая плечи пуховым платком, подошла и быстро, сухо поцеловала в щеку: «Спасибо, деточка».

Спустя девять лет Полине казалось, что фантастический лифт между загробным и реальным мирами заработал в обратную сторону и снизу что-то приближается; оно не пугало, наоборот, оно несло подарки. Несло облегчение.

В дверь позвонили. Полина ахнула: ну наконец-то.

Выбежала в тамбур, руки в муке, поправила у зеркала прическу. Отщелкнула замок.

Собака взлаивала в пустой соседской квартире. Три бледные темноволосые девушки глядели на Полину из подъездного сумрака, и кто-то четвертый, укрытый тенью, словно оренбургским платком, возвышался за их спинами.

— Входите, — сказала Полина.

Сквозняк подул в лицо и загасил остатки разума.

22

Небо посерело, отсырело, тужилось разрешиться грозой. За отвалами и пасущимися отарами зеленогривых ив грохотало. На груде щепок и траурных венков нахохлились вороны. «Ауди» проезжало мимо кладбищенской ограды, покачивалось, налетая на островки брусчатки. Клубы пыли вздымались из-под колес, и рыжий шлейф вился за автомобилем; в боковом зеркале отражалась красноватая взвесь.

«Откуда она знала про находку?»

Снова и снова Дима прокручивал в голове вопрос.

Тилимилитрямдию и склеп связывала некая пуповина. Дима со своим проектом и Полина со статьей двигались практически параллельно… но куда? Что общего у секты Степанищевой и полковника-фотолюбителя, жившего сто с гаком лет назад?

Возможно, если бы Дима хоть немного интересовался творчеством жены…

«Рок!» — рычал радиодиджей из магнитолы. И Диму не оставляло ощущение рока. Что все было предрешено заранее и зря он вытащил из трещины ту фотографию.

«Вы принесли это в дом», — сказала Степанищева. Будто речь шла о порче, о про́клятом предмете. Кто в двадцать первом веке верит в подобную чушь?

— Что ты думаешь там найти? — спросила Эрика. Дореволюционное кладбище уже вырисовывалось в лобовом стекле. Шквальный ветер засыпал могилы ветками и пылью, а вокруг склепа в припадке кланялись деревца.

— Посмотрим, — преувеличенно бодро ответил Дима.

— И как ты расплатишься со мной?

— Вечным услужением.

— И массажем стоп!

Они вышли бочком из машины, прикрываясь от ветра, используя вороты футболок вместо респираторов. Скользнули под защиту растрескавшихся стен. Тучи пожрали солнце. За арочным входом склепа носился мелкий сор.

— Ты первый, — сказала Эрика.

Включив в телефоне фонарик, Дима пошел по веткам и руинам ступенек. Втянул голову в плечи, чтобы не расшибить макушку. Каждый шаг погружал под землю. Снизу тянуло запашком болота. Тьма плескалась: обвалившаяся лесенка утыкалась в озерцо.

— Учти, Карташов, скорая сюда будет ехать неделю.

Он пожал плечами: се ля ви! — и шагнул в воду. Крипту затопило сантиметров на пять. Сквозь подошвы и ткань в кроссовки полился жидкий холод.

— Придется промочить носки, — предупредил Дима.

— Куда я от тебя денусь, — проворчала Эрика. — Держи меня!

Дима подал руку.

— Фу, — воскликнула Эрика, очутившись в воде. — Нет, я тебя убью!

Пара фонариков озарила подземелье. В черной луже плавал мусор: тряпки, пластик, пивные жестянки. Мысли о крысах заполнили желудок тяжестью. Обломки кирпичей валялись под ногами, а по сторонам громоздились каменные кровати — иначе не назовешь эти грубые ложа для покойников. С лежанок свисали клочья грязи, напоминающие волосы.

— А вот и хозяева, — сказала Эрика себе в предплечье: старалась не дышать смрадом разрытой могилы.

Постамент справа опустел, но слева, у изголовья каменной постели, были собраны горкой кости, коричнево-серые, в плесени. Фрагмент таза, ребро, половина нижней челюсти. Сам череп отсутствовал, как и гробы. Дима подумал, что смотрит на Свидова или его супругу.

— Склеп ограбили в годы Второй мировой, — сказала Эрика, хлюпая кедами. — Ты, кстати, должен мне новую обувь.

— Договорились. — Он увел луч к дальней стене. — Эрика!

— Обалдеть.

Крипту выстроили из блоков песчаника, но стена перед фотографами была кирпичной. В кладке зиял пролом. На закоптившемся кирпиче кто-то оставил рисунок углем; двухметровая фигура распласталась от пола до потолка, в желтых пузырях света она выглядела впечатляюще. Женщина, судя по волосам, схематическим половым органам и голой, с кружками сосков, груди. Худые руки были разведены в стороны и касались набросками пальцев соседних стен. Черные локоны извивались, окутывая силуэт наподобие клубка змей. Лицо заштриховали вертикальными линиями: ни рта, ни носа, ни глаз, сплошная вуаль.

Живот женщины был то ли нарисован вокруг дыры, то ли дыру пробили позже, но она расположилась точно между свисающими грудями и треугольником лобка. Словно женщине — явно беременной — делали кесарево, да больно увлеклись.

— Это и есть Скрытая мать?

Дима не ответил, поглощенный картинкой. Он услышал шорох и догадался, что это начался дождь.

— Подсвети-ка. — Он расчехлил «Кэнон». Луч фонарика елозил по рисунку. Изломанные линии, скрученные спиралью конечности, извивы волос: от безликой женщины веяло чем-то древним, реликтовым. Будто спелеологи исследовали пещеру и наткнулись на наскальную живопись первобытных племен.

Во вспышке фотоаппарата женщина шевельнулась, незримым ветром раскидало волосы и черточки «вуали». Дима заморгал.

— Видела?

— Что? — спросила Эрика откуда-то издалека.

— Ничего… — Он облизал губы и снова прицелился. В позе угольной женщины читалась властность, в постановке головы — надменный трагизм. Так островная королева предстает перед дикарями-язычниками, соблаговолив принять их жертву.

«Кто ты? — задавался вопросом Дима. — Тебе поклонялась Степанищева? Твой культ создала, ради тебя сгубила ребенка?»

Луч контражуром очерчивал дыру. Дима подошел ближе, согнулся, чтобы заглянуть за кирпич. Там был детский гроб — измазанный золой мрамор. Сгнивший бурый муар покрывал саркофаг изнутри. В тлене и косточках — не человеческих, а собачьих, кошачьих, змеиных — вот же клыкастые черепки — в тлене и прахе — во тьме — лежали паспарту. Ворох одинаковых фотографий на дне саркофага. И дети цвета сепии, усыпанные позвонками, одинаковые младенцы смотрели из могилы на ошарашенного Диму — десяток неотличимых снимков. Точно крипта порождала их, распечатывала в загробном ателье.

Дима выпростал руку: не то чтобы он хотел касаться каши из звериных костей, пыли и фотографий — он потянулся к дыре автоматически, возможно желая убедиться, что зрение не обманывает.

И тьма исторгла чудовище.

Она надулась пузырем, который оказался мордой — грязной и оскаленной.

Что-то прятавшееся слева, за кирпичами, ринулось к Диме. Могучие челюсти щелкнули. Из пасти брызнула слюна. Клочья пены висели на гребешках черных измочаленных губ.

Дима вскрикнул, отшатываясь.

— Ты чего… — начала Эрика.

Из дыры, из живота Скрытой матери вылезла голова. Эрика завизжала и, споткнувшись, рухнула сперва на постамент, а после — в воду. Холодные капли полетели Диме в лицо. Чудом Эрика удержала телефон. Луч мотался по обрубленной бульдожьей морде — бело-розовой, в потеках и паутине.

«Это собака!» — понял Дима.

Пес с короткими, загибающимися внутрь ушами протискивался из скважины. Его глаза были подернуты пепельной катарактой, изорванные ноздри выдували зеленоватую слизь. Шерсти, казалось, не было вовсе, лишь гноящаяся шкура на мускулах.

Он рычал, клацая зубами.

Дима опомнился — схватил Эрику в темноте.

Собака уже просунула в дыру передние лапы и помогала себе, отталкиваясь.

«Если мы побежим, она вцепится сзади!»

Комок ярости бился в стене.

Дима подобрал обломок кирпича — одновременно пес выбрался в затопленную комнату. Свалился на бок, задергал лапами в воде, будто повредил позвоночник.

«Он умирает! — подумал Дима. — Он приполз в крипту подохнуть, но мы нарушили его покой».

Дима замахнулся. Собака ползла на животе в иступленном желании напоследок перегрызть кому-то глотку. Пасть зачерпывала воду, как ковш экскаватора. Рука Димы дрогнула. Он поволок Эрику к лестнице, у подножья остановился и сфотографировал пса, бьющегося среди мусора. И только наверху, где дождь серым знаменем развевался над степью, выбросил кирпич.

— Да пошел ты! — заорала Эрика, пихнув его в бок. Она промокла до нитки, окурок приклеился к щеке. — Чтоб я еще хоть раз тебя послушалась! Мудак!

Дима не ответил. Подставил дождю лицо и зажмурился.

23

— Эй, дети! — Ирина Викторовна постучала костяшками о дверной косяк. — У вас квартира нараспашку!

Никто не ответил. Озабоченно нахмурившись, Ирина Викторовна скинула туфли, оставила сушиться зонт. Не хватало, чтоб Полина ушла гулять с Танюшей, бросив открытой дверь. Чтобы вещи сына утащили грабители! Нет, все-таки она странная, Полина эта.

— Вы дома?

Ирина Викторовна переступила порог. На мгновение в правом глазу потемнело, засвербело, будто мошка прилипла к слизистой. Ирина Викторовна часто поморгала.

— Ой, у вас гости…

Три незнакомые девушки устроились на диване плечом к плечу. Они синхронно повернули головы и посмотрели в коридор, на Ирину Викторовну. А вот сидящая в кресле Полина сделала вид, что не заметила свекровь.

— Добрый день, — поздоровалась Ирина Викторовна и, не удостоенная взаимной вежливостью, нахмурилась сильнее. Девушкам было лет по семнадцать — может, родня Полинки, кузины какие-то? Чего застыли, как на поминках?

— Вы сидите, сидите, — сказала сбитая с толку Ирина Викторовна. — Я только внучку у вас похищу.

Она двинулась в ванную, думая про себя, что бедовая девка все-таки эта Полина. Ирина Викторовна с пеленок втемяшивала сыну: «Детей не заводи». Ее излюбленная мантра. Придет домой уставшая или все деньги потратит на игрушку дорогую для Димы — и говорит: «С детьми тяжело». «Живи для себя, — говорит, — не надо детей». А когда Дима вырос, когда появились невесты, повторяла: «Я с внуками нянчиться не буду, мне тебя хватило».

И, гляди ж ты, Танюша у бедовой Полинки получилась какая славная. Растопила бабушкино сердце. Теперь Ирина Викторовна обижалась, если к ней подолгу за помощью не обращались, не просили с Танюшей побыть. И не мечтала больше, чтобы Дима развелся.

В ванной она сунула руки под кран.

«Сидят, — подумала. — Чего сидят-то? Молча. Девахи какие-то чужие. Двери нараспашку. При ребенке-то».

Тень скользнула в зеркале. Отразилась Полина за плечом. Белее кафеля, с яростной улыбкой на губах. В шее стрельнуло. Ирина Викторовна попыталась ойкнуть, но голосовые связки отказались повиноваться. Ощущение было такое, словно она подавилась чем-то острым, словно косточка гигантского абрикоса распирает глотку.

«Инсульт», — подумала Ирина Викторовна обреченно. Повернулась, ниже правого уха периферийным зрением различила что-то металлическое, блестящее.

Полина выдернула нож из горла свекрови. Алая струя брызнула на махровые полотенца, оросила капельками бойлер.

Вода лилась в мойку, закручивалась винтом, горячая и розовая. У Ирины Викторовны кровь хлынула изо рта. Она подумала: «Это какое-то недоразумение».

Подумала: «За что?»

Полина, не меняясь в лице, пырнула финкой. Лезвие погрузилось под скулу Ирины Викторовны. В трахею. В мягкие ткани под подбородком: кожа расползлась, оголяя пузырчатую массу жира.

Ирина Викторовна упала на коврик, тут же пропитавшийся кровью. Она булькала, все тише и тише, и тянула к невестке скрюченные пальцы. Полина наклонилась и без отмаха ударила ножом; лезвие погрузилось в правый глаз свекрови, разрезав веко.

— Засыпайте, — сказала Полина отрешенно. Закрутила кран, сходила на кухню и принесла раскатанное тесто. Блином накрыла лицо свекрови.

Девочки, сестры, о существовании которых Полина не знала до сегодняшнего дня, подошли, безразлично окинули взорами скорчившуюся в красной луже женщину. Упитанная кучерявая сестра передала Полине дочь.

— Поехали, — сказала она. — Нас уже ждут.

24

Лифт не работал. На седьмой этаж карабкались пешком, осоловевшие, грязные, мокрые. «Хорошо хоть электричество есть», — сказала Эрика. По дороге из Кута в Свидово она успокоилась, даже умудрялась шутить. Могильного пса называла Тузиком: «Я думала, это Чужой из живота лезет, как в фильме!»

Дождь заливался в подъезд через распахнутые окна между пролетами. Бесхозные квартиры, бесхозные кладовки, половики. Бутылка скомканная — самодельный бонг. Надписи: «Blink 182» и «The Exploited», свастики, наклейка упраздненной Социалистической партии Мороза. Хвостики прилипших к побелке сожженных спичек. Такое все потертое, обшарпанное, бэушное — выкинуто среди степи за ненадобностью.

Здание было отечественным, не чешским. Квартиры проектировали для очень худых людей, каких-то дистрофиков с агорафобией, которым нравилось перемещаться, отталкиваясь от стен. Куда бы ни заглядывал Дима, все было крошечным: коридор, кухня, туалет, ванная.

— Газовая колонка сломалась. Вода только холодная.

Дима выбросил носки и помыл ноги под струйкой, выцеженной краном. Оплескал лицо и долго разглядывал себя в захватанном зеркале. Мозг пролистывал образы, как четкие цифровые снимки. Это не галлюцинация, карта памяти подтвердит. Худая женщина с раздутым животом, накарябанная углем на кирпичной кладке. Пес, ползущий из крипты с единственным желанием: убивать. Мраморная рака, напичканная костями животных и дореволюционными фотографиями. Какой-то проклятый ритуал, какая-то магия…

Дима оттянул пальцами щеки, изучая переплетение сосудов в белках и полумесяцы влажной плоти под нижними веками. В голове гнездился раздражающим фоном шум — треск и шорох, звуки, с которыми старый транзистор настраивают на волну, вещающую из тлена, из трухлявых гробов, наполненных насекомыми.

— Только не смейся, — попросила Эрика, впуская в спальню. Она сменила испачканную одежду на линялую, до колен, футболку с принтом группы «Король и шут» и словно скинула десять лет. Убранство комнаты сочеталось с ее растрепанным внешним видом, винтажным облачением: CD-диски и шипастые напульсники на полках этажерки, забытый рюкзак в черно-белую шашечку, атрибуты бунтарской юности. К отклеивающимся обоям крепились многочисленные плакаты: Аврил Лавин каталась на скейте, Курт Кобейн рвал гитарные струны, гримасничали Red Hot Chili Peppers.

— Думал, ты шутила про эмо.

— Заткнись. — Она снабдила его феном и номером «Бульвара» за две тысячи десятый год. Дима сел, поставил на газету кроссовки и принялся задувать в них горячий воздух.

— Это был пакистанский бульдог, — заявил он.

— В смысле, как у Степанищевой?

Дима выразительно промолчал.

— В смысле, тот самый? Который съел ребенка?

— Степанищева послала нас в склеп. Чтобы мы увидели… что? Кости? Рисунок? Или она знала про пса, что пес там?

— Так, погоди. Моська была старой, но не настолько.

— Значит, совпадение. Снова. — Он выключил фен, и в наступившей тишине саундтрек внутри его черепа стал громче. — В гостинице и в склепе были Скрытая мать, собаки одной породы, фотография Свидова. Какие-то девицы в черном. Красько узнал меня, будто я знаменитость. Ты это слышишь?

— Что?

— Треск. — Он поковырялся в ухе.

— Ты перетрудился, бедняжка. — Эрика посмотрела на приятеля с теплом и заботой.

— А вдруг я не должен был приносить паспарту в дом? Вдруг это ловушка?

— Погоди. О чем ты говоришь?

— Они поклонялись чему-то, Степанищева и Красько. Может быть, захоронению в Куте. Там такая энергетика… в Тилимилитрямдии, в крипте… Там будто что-то есть.

— Призраки? — догадалась Эрика.

Он проигнорировал скептические нотки в ее голосе.

— А если я подверг опасности жену и дочь?

Эрика глубоко вздохнула.

— Знаешь, — сказала она, — подростком я очень любила эту группу.

Дима посмотрел на постер: музыканты застыли в героических позах, во лбу татуированного вокалиста, прорвав бумагу, торчал дротик для игры в дартс.

— Lostprophets — шотландцы. А с дротиком — это Йен Уоткинс, их лидер. Красавчик, да? Я на него дрочила.

Дима хмыкнул.

— В две тысячи двенадцатом полиция изъяла компьютер Уоткинса и нашла гигабайты детского порно. А еще переписку: две фанатки обсуждали с ним встречу в отеле. Они согласились, чтобы Уоткинс изнасиловал их годовалых детей.

— О господи. — Диму передернуло.

— Они были соучастницами, — сказала Эрика. — Эти мамочки. О том, что бывают плохие отцы, говорят все — нам кажется это почти нормальным. Что мужики — алкаши, наркоманы, домашние садисты. Но у женщин отнимают право быть ужасными матерями. Уверена, из меня получилась бы кошмарная мать.

— К чему ты это?

— К тому, что нет никаких призраков и дурной энергетики. Есть конченые люди. Скрытая мать или австралийский дьявол не заставляли поклонниц Lostprophets подсовывать Уоткинсу детей. Палачи в концлагерях не были одержимы демонами. И не кости в склепе заставили Степанищеву убить младенца. Выбрось из головы бабушкины сказки, а то свихнешься.

На кухне засвистел чайник. Эрика удалилась, шлепая по полу босыми пятками. Дима сидел, растерянный, пробуя собрать воедино ускользающие нити, и всовывал фалангу мизинца в ушной проход.

«Зло — это люди, — думал он. — Бабина права. Я сфотографировал все, что хотел, и пора порвать с этим городом».

Он закрыл глаза — увидел с изнанки век саркофаг, детей цвета сепии на покрывале из косточек и пыли. Камера отплыла, являя дыру, затем нарисованную углем фигуру, руки, распростертые над оссуарием.

Он открыл глаза — увидел рифленую батарею, кроссовки на мокрой газете, педофила с дротиком во лбу.

Поднялся, ежась от отвращения к Свидово.

— Карташов! — крикнула Эрика, — Иди, помогай.

Она вылила кипяток в пластиковое ведро и разбавила холодной водой. Футболку сняла — стояла спиной к другу в легкомысленных сиреневых стрингах, в клубах пара. Обнаженную спину покрывали родинки.

— Будешь меня поливать, — распорядилась она.

Он закатал рукава, взял надтреснутый ковшик. Она забралась в ванну — трусы оставила. Дима лил воду, а Эрика, не стараясь выглядеть сексуальной, яростно намыливалась. Задница у нее была широкой, на крепких ягодицах пупырышки. Дима сглотнул слюну. В штанах, в голове пульсировало.

Эрика повернулась, балансируя на скользкой поверхности: руки по швам, мыльная вода стекала с трусиков, делая их прозрачными. Набухшие груди формой напоминали остренькие мордочки мультяшных лисичек.

— Чего? — спросила она, прищурив один глаз, уголком губ сдувая несуществующую прядь. — Ты ж вроде голых баб фоткаешь.

— Фоткаю, — согласился он, ослепленный наготой.

— Бедненький, — сказала Эрика, касаясь его щеки. — Иди сюда.

Он безропотно подчинился, как механическая кукла. Перешагнул эмалированный бортик. Обнял. Задрожал.

В пустых квартирах справа, слева, сверху и снизу шуршало и щелкало.

25

— Скрытая мать снова здесь. — Зоя Степанищева распахнула глаза.

Женщины ахнули, прикрыли ладошками довольные улыбки. Они сидели на корточках возле кровати Зои — десяток старух в ночных рубашках. Ливень лупил по крыше пансиона.

— Она пришла за детками? — спросила сгорбленная дама, оглаживающая пальцами щиколотки Степанищевой.

— За детками, игемониха? — залепетали женщины. Тени блуждали вокруг них и скрипели половицами в коридоре.

— Она заберет всех, — сказала Зоя торжественно. — Скрытой матери нужны доченьки.

— А если мальчик? — сморщилась старуха, сорок лет проработавшая в детском саду.

— Собачкам отдадим! — зашумели женщины.

— Тише, — оборвала гомон Степанищева. — Дитя уже в склепе. Скоро все закончится.

26

Фары серой «девятки» выхватывали из сгущающихся сумерек фамильный склеп Свидовых. Полина не помнила, как они ехали сюда; последним, что зафиксировала память, была свекровь, зачем-то нацепившая маску из теста, блин с просвечивающейся красной начинкой. Столько красного цвета вокруг!

В степи выли собаки. Тени сестер устремлялись к арочному проему, поторапливали. Таня хныкала на руках, дождь промочил ее маечку. Под материнской ладонью толкался и пульсировал родничок на макушке.

Полине вдруг стало страшно, страшнее, чем когда воды отошли. Ее пугала тьма, заполнившая рассудок, а еще сильнее — тьма, притаившаяся за руинами романского здания.

— Пойдем, — поманила сестра с азиатским разрезом глаз. Ее спокойный голос утешил.

Все правильно. Так и должно быть.

Ноги сами задвигались. Будто показывали фильм, снятый от первого лица, а Полина была сторонним наблюдателем. В арку, по обвалившейся лестнице, в околоплодные воды крипты. Подвал пах ароматическими палочками. Сестры зажгли фонарики.

Паника длилась несколько секунд: где я и зачем? Полина увидела груду костей на каменном ложе, мусор в воде, кирпичную кладку с дырой аккурат в районе живота нарисованной углем зловещей женщины; руки черной матери простирались к волглым стенам по бокам, а лицо заштриховали нервные линии. Трещины напоминали растяжки после родов.

Но затем в голове щелкнуло, сломались предохранители, и взору предстало совсем иное: Полина видела место, где ее дочери будет хорошо. Лучше, чем с ней.

И женщина была не просто рисунком, а Туринской плащаницей, тенью Хиросимы. Точно атомным взрывом выжгло абрис Ламии Гречанки на камне, и такую нежность, такое всепрощение излучала фигура, что Полина захлебнулась от стыда. Вот ведь дура, придала значение костям и пластиковым бутылкам — отвлекающему маневру.

— Отдай ей ребенка, — сказала худая сестра. — Таня заслужила хорошую маму.

— Ты будешь свободна, — сказала коренастая сестра. — Ты будешь желанна.

— Ты сможешь творить, кончать, смеяться.

Полина подумала, что это разумно. Это правильно — пусть каждый занимается своим делом, тем, чем умеет.

Она ступила в воду. На черной поблескивающей поверхности мелкого озерца колыхались лепестки роз. Мрак пел на сонорную согласную «м», как мычат с сомкнутыми губами, повышая тонус голосовых мышц. Вокализ убаюкивал, вводил в транс.

Таня визжала на руках.

В голове Полины прошипело:

Заткни свой рот. Заткни свой гребаный рот. Как ты мне надоела!

Нарисованная женщина вздымалась над Полиной. В ее чреве прятался мраморный саркофаг, полный черепков, пыли и картонных квадратиков — паспарту. При виде сфотографированной Цецилии всякие сомнения покинули Полину. Дочурке Гречанки было комфортно в кирпичной утробе. Это место создано для деток.

— Не кричи.

Полина положила извивающуюся Таню в пролом. Тяжкий груз свалился с плеч. Стало легко — хоть взлетай. Полина сделала шаг назад, развернулась и побрела обратно к сестрам. Их силуэты едва вырисовывались в полумраке, но глаза сверкали, как бриллианты.

Так. Будет. Лучше.

Полина нашла языком ноющий зуб и придавила эмаль. Она глядела себе под ноги и различила дохлого пса, валяющегося среди мусора. Он таращился из воды остекленевшим глазом. По шкуре ползали мокрицы.

Полина сильнее надавила на зуб. Боль прострелила мозг. Будто свет маяка развеял мрак. Лицо Полины онемело. Она услышала новые ноты в мычащей песне подземелья: пощелкивания и шорох. Мысли хлынули сквозь прохудившийся барьер.

Что я натворила?

Я убила свекровь.

Я положила Таню в гроб.

Полина резко обернулась.

Лучи фонариков елозили по стене, по злобному существу, которое правило сырой криптой и безумными женщинами во внешнем мире. Вопль Тани захлебнулся в навязчивом хорале темноты.

Рука спустилась сверху, из преисподней за кирпичами, нечеловечески длинная, одна бесконечная кисть, скрюченные персты, шишковатые суставы, пястные кости, обмотанные лоскутьями шкуры. Рука расправилась, точно веер, потянулась к Тане. Дочь не плакала, а смотрела с внимательным интересом на обладательницу пальцев и ногтей.

Полина осознала, что произойдет дальше.

Она закричала, она стала криком, она превратилась в горе.

А рука подхватила ее дочь и унесла в шорох и щелканье: так гробы доставляют в замогилье ценные вещи вроде оренбургских платков и детей. Откуда-то Полина знала: щелкающие звуки издают насекомые, кишащие под одеяниями Ламии. Там кольчуга из жуков.

Она бросилась к дыре. Ступня врезалась в камень, Полина упала на четвереньки, поползла, царапая пальцами осклизлый пол, сунулась в пролом.

Таня исчезла. Ее не было ни в саркофаге, ни вверху, за кирпичами. Тани больше не было нигде, но в какофонии колыбельной, исполненной на наречии насекомых, Полина расслышала затихающий лепет.

Потом наступила тишина.

Полина вывалилась из скважины, скуля. Крипта погрузилась во тьму. Те трое, притворявшиеся сестрами, ушли. Дождь прекратился. Сидя среди хлама, костей и лепестков, Полина разжала пальцы и выронила в воду смятые фотографии мертвого ребенка. Она провела ладонями по щекам, оторопело всхлипнула, вцепилась в ворот и натянула на голову футболку, скрыв под тканью лицо, в котором больше не нуждалась.

27

Четверть часа Дима проторчал в машине, изучая свои руки, прислушиваясь к треску и шороху. Казалось, он пропах насквозь сексом, ложью, предательством, городом Свидово с его Тилимилитрямдиями и склепами. Стоит войти в квартиру, жена все поймет. Даже Таня поймет, а мать прочитает мысли и тихонько, с жесткой ухмылкой прошепчет: «Молодец, сынок, на Полинке свет клином не сошелся».

Внутренности словно варились в кипятке. Мутило, как после пьянки. Он пытался придумать себе оправдание, но не мог.

«Это было ошибкой», — как и сказал он Эрике.

Та потрепала по плечу сочувствующе: «Это просто физиология. Не парься».

Не париться.

Он вышел из автомобиля. Дверь подъезда двоилась в глазах, а поднять взор к собственным окнам не хватало смелости. На лавочке, подстелив пакет, сидела молодая женщина со светлым каре и сумочкой на коленях. Дима сделал шаг к крыльцу, поджилки затряслись, его повело вбок. Он плюхнулся на мокрую лавочку и стиснул зубы.

Блондинка смотрела искоса, встревоженно.

Сейчас все пройдет. Маленький адюльтер. Свойственная мужчинам полигамия. Полина сама виновата. Сама.

Он думал о жене, о том, чем она сейчас занята. Представлял улыбку Тани, трогательный пушок волос.

— Вы в порядке? — спросила блондинка.

— Да. — Он тряхнул головой. — День выдался странный.

— Завтра будет другой.

— Не знаю.

Он покачал головой, таращась в лужу. Потянуло на откровения, и он сказал:

— Все не так, как планировалось. Бессмысленно и тошно.

— Знакомое чувство. — На губах женщины затеплилась улыбка. — Будто катишься в ад.

— Верно. — Он заглянул в располагающее, участливое лицо незнакомки. Она достала из сумочки пестрый журнал. — Всегда можно остановиться. Возьмите. Вдруг поможет.

С обложки на Диму смотрел Иисус Христос, окруженный смеющимися детьми. В райском саду светило солнце, порхали колибри.

— Спасибо.

— Слышали, что творится в Мельбурне? Если дьявол явил себя людям, скоро себя явит и Господь.

— Простите. — Дима встал, отряхивая влажные джинсы, и с тоской поглядел на железную дверь. Она точно отталкивала его, не принимала, между ним и семьей распростерлась бездна.

— Рассказать вам о Боге? — спросила блондинка из далекого далеко, из пространства, где нет ни вины, ни стыда. Хруст и треск, сопровождавшие по дороге из Свидово, резко утихли. Дима недоверчиво коснулся пальцами ушей. И только чтобы отложить возвращение домой, сел обратно на лавочку и негромко сказал:

— У меня есть минута.

Женщина мягко улыбнулась и заговорила.

Все включено

Интерлюдия

— Это все, — проговорила Фоя. Море, как жидкая ночь, плескалось, подбираясь к «Талассе». — Повествование подходит к концу. Как, кажется, и твоя жизнь. — Она посмотрела на собеседника печально. Прибой омывал стопы Иванова.

— Еще одна история, — взмолился он. — Этой мне хватит только до утра.

Фоя покачала головой. Иванов сунул руку под шезлонг и вынул покупку — нож с изображением акулы на рукояти. Лезвие он направил Фое в грудь.

— Еще!

Фоя выпучила глаза в наигранном ужасе.

— Ты не причинишь мне вред.

— О, я причиню тебе вред, русалочка. — Перед внутренним взором Иванова промелькнули все те случаи, когда он был вынужден применять по отношению к бывшей супруге насилие. Обычно — легкие пощечины, ничего криминального. Лишь единожды он ударил ее кулаком — и не из-за измены, а потому, что Ира, идиотка, завела их в наособицу стоящий коттедж у карьера и заброшенного лодочного гаража и вынудила переживать за ее и за свою сохранность. — Я вскрою тебя, если не продолжишь, — твердо сказал Иванов. Фоя зачарованно смотрела на нож.

— У меня есть история, — сказала она. — О семейной паре, которая нечаянно посетила охотничьи угодия очень опасного человека. Убийцы. И ничего не предприняла, чтобы его остановить.

— Я же не знал! — вскрикнул Иванов.

— Одной из его жертв было семнадцать. Ты можешь себе представить! Куски тела он бросил в море, но душа девочки… — Глаза Фои поменяли цвет. Иванов прекрасно видел, хотя темнота давно заволокла пляж. Они сделались карими. — Душа девочки присоединилась к сотням душ, которые составляли личность морской принцессы. — Радужки стремительно меняли цвет. Зеленые, голубые, карие, серые. Губы Фои растянулись в пародию на улыбку. — Они смотрят на тебя и говорят, что твоей души здесь не будет.

— Я… я… — Кашель не дал Иванову ответить. Ртом пошла черная кровь. Истории перестали действовать. Цепляясь за жизнь, как за буек в ревущем океане, Иванов замахнулся ножом. — Излечи… меня… ты же можешь… сказка… мореплаватель… ты забрала его домой…

Фоя захохотала — звук, с каким волны перебирают гальку.

— Сказка лжет. Тот мореплаватель… гадкий пират… душегуб… Я забрала его в свой дом. Я ела его плоть много лет, но не позволяла ему умереть. Нереидам нужно питаться.

— Но почему! — вскричал Иванов из последних сил. — Почему ты заговаривала боль?

— Чтобы ваш конец был осознанным, — сказала Фоя, меняясь: каждый слог произносил другой голос, мужской, женский, и на все это накладывались шум моря и гомон цикад. — Чтобы вы не ушли, жалея себя, слепые, а прозрели и осознали: за чертой вас ждут голодные тени, отражение всего, что вы совершили здесь. Пока вы слушали, я вела вас в чертоги тумана и тленья, где власть моя безгранична.

Иванов задохнулся от вони. Фоя начала подниматься, растягиваясь в талии и извиваясь верхней частью тела. Бедра ее не двигались, лишь темнели, покрываясь быстро увеличивающимися дырами, уходящими глубоко в мясо и мышцы. Иванов обмочился и выронил бесполезный нож.

Нереида росла, сбрасывая фальшивый облик вместе с одеждой. Сарафан треснул по швам и был унесен ветром. Нити браслетиков лопались, осыпаясь бусинами и ракушками, ноги Фои упали в волну, истлели до костей и исчезли, поглощенные пустотой. Как джинн, вылетающий из бутылки, нереида возносилась над Ивановым, и он увидел, что ее хвост проходит сквозь шезлонг и песок. Черный осколок породы зашатался в море и стряхнул с себя чары. Это был не камень, а кончик исполинского хвоста, раздутого и осклизлого.

Опираясь на хвост, существо раскачивалось над пляжем. Две пары рук шарили в воздухе, пасть раззевалась, щелкая длинными зубами, а взгляд бездонных глаз лишал воли. Иванов заскулил. Нереида подхватила добычу и подняла в небо. Мир закружился, чесоточные коты закричали в унисон с цикадами, просыпаясь на пороге «Талассы». Болтаясь над свалкой шезлонгов, Иванов понял, что не рак сожрет его. И что у морской девы хватит историй, которые заставят Иванова жить. Даже когда он будет молить о смерти.

Ветер подул, задребезжали ставни брошенного отеля. Пляж опустел, словно и не было там никого. Тихо постукивали сталкиваемые прибоем шезлонги. Навзрыд о какой-то утрате скорбели цикады. На столбе у закрывшегося на ночь магазина трепетал отклеившийся уголок объявления. Цветная ксерокопия фотографии запечатлела худощавую брюнетку лет сорока. Текст на греческом извещал о том, где и когда состоится прощание с безвременно ушедшей Фоей Карадинакис: ее любовь была сильнее рака.

Цикады успокаивались, готовясь ко сну. Вдали, на горе, ритмично мигал огонек маяка. Как зримый пульс острова, световое тук-тук-тук. Паузы между вспышками становились длиннее. А потом он погас и больше не загорался.

Максим Кабир

Content

Максим Кабир, Александр Матюхин, Дмитрий Костюкевич, Владимир Чубуков
Кровавые легенды. Античность

Все включено

Дмитрий Костюкевич Волчий

Все включено

Александр Матюхин Глас сирен

1

2

3

4

5

6

7

Все включено

Владимир Чубуков Гадаринские свиньи

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Все включено

Максим Кабир Ламия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Все включено