Дэвид Конти

Дон Кавелли и папский престол

Пытаясь разбудить тигра,

Используй длинную палку.

Мао Цзэдун

РАССВЕТ

Соображать, что к чему, нужно побыстрее, — снаружи уже рассвело. Кавелли поспешно взглянул на наручные часы — без четверти шесть. Уже в пять утра клавигеро[1] начинает отпирать музейные двери. Значит ли это, что служители уже проходили через этот зал? Возможно.

Значит, все двери отсюда и до входа открыты. А если они все-таки еще не успели побывать здесь? Тогда получается, что двери все еще заперты в обоих направлениях, а Кавелли и все его спутники очутились в ловушке. Он стиснул зубы. Похоже, что они в отчаянном положении. По крайней мере, босиком по мраморному полу можно пробежать достаточно быстро и бесшумно. Есть шанс, что их не заметят…

Осталось восемьдесят метров. Еще пятьдесят. Двадцать. Вот, наконец, дверь! Кавелли с силой нажал на нее, и, по счастью, створки поддались. В этот момент в другом конце коридора настежь распахнулась дверь, через которую они вошли. Показались двое преследователей и, мгновенно оценив ситуацию, устремились в погоню со скоростью и убийственной целеустремленностью ядерных ракет. Пыхтение Монти между тем перешло в хрип, а его лицо покрылось красными пятнами. Похоже, долго он не продержится. Кавелли понял, что им не выиграть эту гонку. Помощи ждать неоткуда. Если только…

— Бегите! — крикнул он своим спутникам. А затем подхватил стул, на котором днем обычно сидели музейные смотрители, и со всей силы швырнул его в витрину, где лежало старинное золотое украшение. Пронзительный вой сигнализации разорвал тишину…

ПРОЛОГ

— Dormisne?

Еле слышно, почти касаясь губами уха лежащего передним старика, он прошептал по-латыни: «Спишь ли ты?» Но не то чтобы он и вправду ожидал ответа. Вопрошаемый был мертв.

Лицо мужчины, покоившегося на удивительно скромной постели, выглядело бледным и застывшим: глаза, лишенные всякого выражения, смотрели в потолок или, как мог кто-то подумать, сквозь эту преграду, в небо. Открытый рот искривляла страдальческая гримаса, что в любом другом случае выглядело бы отталкивающе. Но одухотворенность лица, которое в последние годы так часто искажали боль и страдание, как ни странно, не исчезла и теперь придавала всему облику лежащего какое-то трагическое достоинство.

— Dormisne? — спросил человек во второй раз, уже зная, что ответа не последует, но словно пытаясь хоть на несколько секунд отсрочить тот момент, когда придется окончательно смириться с неизбежным.

Задавать вопрос — даже и один раз — было ошибкой, строго говоря, даже нарушением правил.

Иоанн Павел II[2] давным-давно отменил этот многовековой ритуал. Теперь усопшего уже не полагалось спрашивать «спишь ли ты?», ударяя при этом по лбу маленьким молоточком из слоновой кости.

И все же стоящий перед ложем мужчина никак не мог заставить себя отнестись к старику как к обычному мертвецу, поскольку боготворил его. Этот вопрос был данью уважения ко всей его земной жизни.

Камерарий[3] Де Дженнаро со вздохом выпрямился и кивнул маленькому человеку в белом халате, который в ожидании своей очереди стоял возле двери. Возле него столпились все те, кому, согласно протоколу, полагалось присутствовать в этих покоях в эту скорбную минуту: личный секретарь папы, канцлер Апостольской палаты и папский церемониймейстер. Врач подошел к кровати и пощупал пульс, а затем, хотя это было совершенно излишне, приложил к груди усопшего стетоскоп. Затем закрыл ему глаза и, отступив назад, замер, скрестив руки на груди и опустив голову.

— Vere, Sanctus Pater mortuus est, — проговорил Де Дженнаро, достаточно громко, чтобы все могли его услышать. «Святейший отец воистину мертв».

Затем камерарий, который с этого момента официально замещал папскую должность, произнес молитву, а после снова подошел к ложу и благословил покойного. Ему претили его новые обязанности, однако все должно происходить согласно ритуалу: дрожащей рукой он снял золотое Кольцо рыбака[4] с холодного пальца мертвеца.

Вскоре состоится первое собрание кардиналов, на котором кольцо и булла — свинцовая папская печать — будут прилюдно разбиты. Sede vacante, то есть время «свободного престола», продолжится до тех пор, пока коллегия кардиналов не выберет из своего состава нового понтифика. Строго говоря, папой может стать любое лицо мужского пола из не состоящих в браке католиков не моложе тридцати пяти лет. Однако на самом деле прошло уже несколько веков с тех пор, как папу избирали не из числа кардиналов.

Далее требовалось, чтобы камерарий уведомил кардинал-декана[5] о смерти понтифика, с тем чтобы тот тотчас призвал кардиналов прибыть в Рим. Конклав должен начаться не ранее чем через пятнадцать и не позднее чем через двадцать дней после смерти главы Римско-католической церкви.

Кроме того, камерарий должен сообщить печальное известие кардиналу-викарию, в обязанности которого входило донести печальную весть как до безутешной паствы, так и до остальной мировой общественности.

Затем последуют девять дней траура. Личный врач папы позаботится о бальзамировании.

Мертвого понтифика оденут в положенное для церемонии облачение, и тело доставят в зал Клементины — место для аудиенций в Апостольском дворце. Именно тогда все имеющие отношение к Ватикану и аккредитованные при Святом престоле послы смогут попрощаться с усопшим, а журналистам разрешат фотографировать. После этого тело перенесут в собор Святого Петра, чтобы простились верующие, — когда умер Иоанн Павел II, проводить его пришло более двух миллионов человек. Швейцарские гвардейцы все это время простоят у гроба в почетном карауле. И лишь после заупокойной мессы, которую отслужит кардинал-декан, гроб захоронят в подземельях Ватикана под собором Святого Петра, где уже покоятся сто шестьдесят умерших пап.

КНИГА ПЕРВАЯ

I

За пятнадцать дней до конклава

Бритоголовый мужчина в дорогом, явно сшитом на заказ костюме успел уже несколько раз нетерпеливо щелкнуть пальцами, прежде чем его секретарша, наконец, принесла документы, которые следовало изучить этим утром. Даже задержку на то время, которое девушка потратила, пока торопливо шла от двери к его огромному столу, он воспринял как личное оскорбление. Он раздраженно потянулся к первой из четырех папок. Ее ярко-красный цвет обозначал наивысший уровень срочности. Секретарша бесшумно выскользнула из кабинета, а он тем временем порвал указательным пальцем пленку, в которую была завернута папка, и открыл ее. Надпись на титульном листе гласила:

ДАЛЕКИЙ РАССВЕТ

Начало: 9 сентября 1974 года.

Окончание:

Мужчина недовольно скривился. Он всегда предпочитал простые названия, а не подобное витиеватое словоблудие. А то, что он никогда ничего не слышал об этом деле, хотя, судя по дате, оно началось уже несколько десятилетий назад, наводило на мысль об абсолютно ничтожном его значении. Но почему информация о какой-то давнишней малозначительной истории оказалась в красной папке? Если кто-то ошибся, а похоже, что это именно так, виновный, безусловно, заслуживает строгого наказания.

Досадливо нахмурившись, он отложил в сторону титульный лист и принялся читать вторую страницу: сначала шла краткая характеристика исходной ситуации, исходя из нее ставилась малореалистичная, но при этом крайне амбициозная цель. Обычная болтовня. Наметанным взглядом он пробежал по строчкам и, наконец, сосредоточился на третьем абзаце, озаглавленном: «Принятые меры».

Прочитав его, он целую минуту сидел с непроницаемым выражением лица, глядя на улицу сквозь пуленепробиваемые окна кабинета. Сердце билось так сильно, что его удары отдавались в висках. Осторожно ослабив на шее шелковый галстук, он вытащил из папки документ, на котором в качестве получателя был обозначен его личный секретариат, отложил листок в сторону, а все остальные бумаги просунул в щель прозрачного шредера. Только после того как все листы на его глазах полностью превратились в мелкую мишуру, он почувствовал, как сердце замедлило свой бешеный бег.

II

Накануне конклава, 18 часов 30 минут

Собрание кардиналов, которых созывают для выбора нового папы, принято называть конклавом — от латинского «cum clave», «запертый на ключ». Всех участников, прибывших на эту встречу, и в самом деле запирают на ключ в Сикстинской капелле, где они пребывают до тех пор, пока, согласно общепризнанной версии, на них не сойдет Святой Дух и они не изберут из своих рядов нового понтифика. И тогда над крышей капеллы поднимется белый дым, а с центральной лоджии базилики Святого Петра торжественно провозгласят: «Habemus Papam!» — «У нас есть папа!»

На протяжении последних десятилетий редко случалось, чтобы конклав длился дольше нескольких дней. Но история знает случаи, когда могло пройти много недель и даже месяцев, прежде чем после жесточайших споров и интриг наконец принималось единое решение. Все это время кардиналы принимали пищу, спали на узких кроватях и самым примитивным образом поддерживали гигиену, безвылазно находясь в помещении капеллы, запертые снаружи. Условия такой жизни не поддавались описанию. Безусловно, Сикстинская капелла является одной из самых роскошных построек в мире, но если говорить о бытовом комфорте, то жизнь в приюте для бездомных представлялась бы более приятной.

Лишь Иоанн Павел II изменил сложившееся положение вещей. При нем в 1992 году на юге Ватикана было снесено здание, построенное во времена Льва XIII[6]: в нем сначала размещалась больница Святой Марфы[7], а позже — приют для паломников «Дом святой Марфы». Четыре года спустя на этом месте построили комфортабельное пятиэтажное здание, носившее то же название и являющееся по факту высококлассным отелем на сто пять номеров люкс, двадцать шесть обычных одноместных номеров и, разумеется, с роскошными апартаментами. В обычное время эти помещения предназначались для гостей Ватикана и некоторых постоянных постояльцев из числа клириков, но в то время, когда собирался конклав, все комнаты отдавались в распоряжение кардиналов. Гостиничные номера им выделяли по жребию, вне зависимости от занимаемого положения. Само здание наглухо блокировалось швейцарской гвардией. Интернет, телефон, газеты, телевидение, радио и почта под запретом. Кардиналы не могут самовольно покидать гостиницу, поскольку им запрещены любые контакты с внешним миром. Перед каждым заседанием конклава их прямо у дверей «Дома святой Марфы» сажают в белые автобусы и везут во двор Сан-Дамазо, откуда, поднявшись на старом лифте и пройдя через Лоджии Рафаэля, кардиналы попадают в Сикстинскую капеллу. Там их запирают, и, после того как раздастся крик: «Extra omnes!»[8], все, кто не имеет отношения к выборам, покидают помещение.

Перед началом конклава в часовне не только устанавливают легендарную печь, в которой выборные бюллетени, не без помощи химических добавок, превращаются либо в снежно-белый, либо в черный дым, и монтируют деревянный помост, но также ставят «глушилки», которые надежно блокируют любую сотовую связь. Кроме того, всю комнату обследуют при помощи специальных устройств на предмет обнаружения подслушивающих «жучков».

Дело в том, что уже давно конклавы превратились в мировые медиасобытия. А значит, в Ватикане собираются не только обычные представители прессы (среди которых, к тайному сожалению некоторых священнослужителей, отсутствуют соблазнительные дамы свободных нравов), но и специально аккредитованные представители СМИ, чьей вожделенной добычей являются слухи и сплетни про жизнь кардиналов, Святого престола и Ватикана. И, естественно, их главная задача — донести всю эту конфиденциальную информацию до широкой общественности.

Журналисты со всего мира стекаются к площади Святого Петра; более богатые телеканалы платят немыслимые деньги за аренду балконов и окон, откуда открывается достаточно хороший вид на собор Святого Петра. Тут же крутятся многочисленные эксперты, которые готовы порассуждать о том, какая кандидатура, по их мнению, является наиболее вероятной. И вся эта суета длится до тех пор, пока не объявят имя нового папы и снова не окажется, что все эксперты и умники ошибались.

Так могло бы быть и на этот раз.

Кардинал Леонардо Монти стоял у окна своего четыреста третьего номера люкс «Дома святой Марфы», глядя на задний фасад собора Святого Петра, освещенный вечерним солнцем. Он еще никогда не участвовал в конклаве. Этот раз был первым и, по всей видимости, последним. Во время предыдущих выборов он еще не был кардиналом, а к следующим, скорее всего, ему будет уже больше восьмидесяти, что лишает его шансов и на то, чтобы выбирать, и на то, чтобы быть избранным.

Итак, завтра…

Он попытался упорядочить разрозненные мысли. Нечего и думать. У него нет шансов. И у большинства других кардиналов их тоже нет.

Наступает время, когда надо просто довериться обстоятельствам. Остается надеяться, что все устроится быстро и удачно: из их среды с Божьей помощью выберут самого достойного.

Конечно, в этот раз тоже есть несомненные фавориты. Кардиналы, которых все считают яркими лидерами или духовными авторитетами. Но разве кто-нибудь из них может быть уверен в своем избрании наверняка? Ничего еще не предрешено. При этой мысли Монти улыбнулся. У него не было собственного фаворита, он полностью доверится решению конклава. А если предложат его кандидатуру?

Такое вполне возможно. Конечно, не в первом туре выборов, и не во втором или третьем. Но что произойдет, если и дальше ни один из кандидатов не сможет набрать необходимое количество голосов? Тогда придет время компромиссных фигур. Время тех, о ком известно, что они не особенно жаждут реформ, но и не склонны к излишнему консерватизму. Звездный час людей, которые никогда не стремились к власти. И именно таким человеком был Леонардо Монти. Он никогда не пытался вылезти на передний план и нигде не занимал особого положения. Ему был симпатичен Бенедикт XVI[9], который считал себя простым и скромным работником Господня виноградника. Понимая, с каким количеством амбициозных кандидатов столкнулся тогда конклав, он искренне просил о том, чтобы чаша сия его миновала. Впрочем, как известно, его мольбу Господь не услышал; выбор пал именно на него. Возможно, сыграло свою роль то, что Бенедикт XVI достиг преклонного возраста — семидесяти восьми лет. Кардиналы, которым не хватало пары лет для того, чтобы иметь возможность претендовать на папский престол, любили выбирать тех, чей почтенный возраст позволял надеяться на ограниченный по времени понтификат. А вот избрание пятидесятивосьмилетнего Кароля Войтылы[10], который пробыл на Святом престоле двадцать шесть лет, положило конец многим карьерным мечтам. Сейчас все предпочитали голосовать за более почтенных кандидатов. Монти тяжело вздохнул. Вряд ли его шансы велики. Сначала будут выдвинуты фавориты, а кроме того, помимо него существовали и другие компромиссные кандидатуры.

Так что крайне маловероятно… Хотя нет ничего невозможного. Разве не неисповедимы пути Господни? Он подошел к стулу, стоящему рядом с письменным столом, и встал на колени, опустившись на красное ковровое покрытие. Он чувствовал настоятельное желание помолиться, чтобы его не выбрали, а если все-таки выберут, ему необходимо прощение, поскольку он собирается отказаться.

III

За четыре дня до конклава

Страж вошел в тир, который обустроили в его подвале так, чтобы об этом никто не подозревал, достал из кобуры револьвер, откинул барабан, тысячекратно отработанным движением вложил в него шесть патронов и аккуратно защелкнул вновь. Он не привык возвращать барабан в рамку резким движением, как это часто показывают в фильмах, — в долгосрочной перспективе такое обхождение вредило оружию. Он предпочитал «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра с четырехдюймовым стволом. Такая длина была разумным компромиссом: двухдюймовые стреляли слишком неточно, шестидюймовые, которые всем хорошо знакомы благодаря вестернам, довольно сложно спрятать, да и к тому же, если их нужно быстро достать, могут застрять в одежде. А Страж должен не только мастерски владеть оружием, но быть ловким и проворным.

Он нажал кнопку на стене, и четыре картонные мишени, закрепленные при помощи сложной системы тросов, блоков и шестеренок на дистанции в пятнадцать метров, начали двигаться по разным траекториям. Эти траектории никогда не повторялись, в результате к ним нельзя было приноровиться, так же как к поведению цели в реальной жизни. Он поднял револьвер и за две секунды произвел четыре выстрела по всем четырем мишеням. В воздухе повис едкий запах порохового дыма. Стражу он никогда не нравился.

Страж положил револьвер на маленький столик и посмотрел на мишени через высокоточный монокуляр, закрепленный на штативе. Он ни разу не попал в десятку, но все выстрелы легли в черную область мишеней. Это более чем хороший результат.

Если он потерпит неудачу, то явно не из-за недостаточной подготовки и, конечно же, не от недостатка решимости. Вряд ли это возможно, учитывая его опыт и навыки, но если все же подобное случится, последствия окажутся непредсказуемыми. Его задача, несомненно, чрезвычайно сложна, но он ни на секунду не забывал самый важный аргумент: на него рассчитывают.

IV

За шесть дней до конклава

Человек в священническом облачении смотрелся как персонаж фильма Федерико Феллини. Тощая фигура монсеньора Ринанцо, его изможденное лицо, впалые щеки, длинный тонкий нос, черные, глубоко посаженные глаза, беспокойно осматривающие все кругом, жирные черные волосы, зачесанные назад, залысины — все это производило впечатление какого-то бередящего душу уродства. Стороннему наблюдателю могло показаться очень уместным, что этот болезненного вида святоша заходит в одну из самых неприглядных среди более чем девятисот церквей Рима. Входная дверь закрылась за ним с усталым скрипом.

Внутри царила темнота, а в воздухе висел какой-то затхлый запах. Все вокруг выглядело старым, пыльным и грязным. Храм, построенный более ста пятидесяти лет назад, казалось, так и не реставрировали с той поры. То, что когда-то ярко сияло, — поблекло: позолота давно уступила место тусклому коричневому цвету. Бóльшая часть случайно забредших, заблудившихся туристов, едва глянув вокруг, тут же стремились покинуть это место. В этом не было ничего необычного. Римская молодежь, ходившая по воскресеньям на мессу, предпочитала более привлекательные интерьеры. Этот храм посещали немногие верующие — в основном очень пожилые люди, которые приходили сюда еще в детстве. Казалось, что это самая заброшенная церковь Рима, и именно поэтому монсеньор Ринанцо приходил сюда каждый понедельник. Торопливо, почти небрежно, он смочил свои пожелтевшие от никотина пальцы святой водой и перекрестился. Он привычно на мгновение задержался и осмотрелся вокруг, как делал это уже много лет подряд.

Бросив вокруг пару быстрых взглядов, монсеньор Ринанцо убедился, что церковь пуста.

За исключением какой-то старухи, которая молилась, встав на колени там, где располагались первые ряды храмовых скамей. Быстро и бесшумно он прошел к исповедальне и открыл дверь для священника. Единственную дверь во всей церкви, которая не скрипела: кто-то регулярно смазывал ее маслом. Он сел, тихо затворив ее за собой.

Как всегда, его рука нащупала под сиденьем конверт, приклеенный скотчем. Он отсоединил его и вытащил послание. Размотав липкую ленту, он снова прикрепил ее под сиденьем: самый простой и эффективный метод, который позволял показать, что это именно он забрал письмо, а не, например, уборщица. Все это не заняло и пары минут, настолько привычными и отработанными стали все его движения. Конверт казался больше, чем обычно, в нем помещались листы формата А4, а еще он выглядел значительно толще.

Он тревожно ощупал конверт, чтобы убедиться — «оно» на месте. Как всегда, «оно» находилось внутри послания. Монсеньор Ринанцо с облегчением вздохнул. Но оставалось еще кое-что, что его беспокоило. У него имелись строгие инструкции: не вскрывать конверты, которые приходили таким образом, до тех пор, пока он не окажется в своей квартире. До сегодняшнего дня он только так и поступал, но это необычное письмо ввергло его в состояние тревожного беспокойства. Все изменилось. Казалось, в воздухе повисла какая-то невнятная угроза, что-то большое, неотвратимое, что невозможно увидеть, а можно только почувствовать. Ему совершенно необходимо именно сейчас узнать, что происходит.

В нетерпении он разорвал конверт и вывалил его содержимое себе на колени. Бумаги были туго набиты в конверт, а письмо, как всегда, не содержало ни приветствия, ни подписи, только несколько небольших посланий, каждое из которых было подписано разными именами. Он поднял письмо и, сидя, повернулся так, чтобы сквозь деревянную решетку в двери на него мог попасть хоть какой-то свет. Прищурив глаза, он принялся читать.

Содержит 12 писем. При доставке убедитесь, что ни один из адресатов не…

Маленькая занавеска рядом с ним вдруг резко отодвинулась в сторону. У монсеньора Ринанцо чуть сердце не остановилось. Он замер, вглядываясь в лицо старухи, стоявшей на коленях в правой части исповедальни. Это было совершенно некстати. Он не имел отношения к этой церкви, и если бы сейчас появился местный священник, монсеньору Ринанцо пришлось бы придумывать объяснение, почему он занял чужое место в исповедальне. Нет, все это совсем не вовремя. Повинуясь многолетней привычке, он перекрестил назойливую прихожанку.

— Слава Иисусу Христу.

— Во веки веков аминь, — отозвалась старуха, осеняя себя крестным знамением. Он сразу понял, что перед ним одна из тех пожилых женщин, которые являются католичками на все сто пятьдесят процентов. Одна из тех, кто полдня бегает из одной церкви в другую, чтобы присутствовать на нескольких мессах, кто знает наизусть каждое церковное песнопение и подпевает громким голосом, ежедневно исповедуется, хотя, конечно, никаких серьезных грехов за ней давно не водилось.

Большинство священников бежали от них так быстро, как только могли, едва издали завидев одну из этих святош. Но теперь уже слишком поздно. Старуха стала плаксивым голосом рассказывать обо всяких пустяках, и, конечно же, ей необходимо много времени, чтобы полностью закончить рассказ о своих прегрешениях.

Монсеньор Ринанцо слушал вполуха, кажется, речь шла о ее кошках и соседке. Он заметил, что на лбу у него выступил пот.

Он торопливо запихал письма обратно в большой конверт и сунул его под сутану. Тут старуха, наконец, закашлялась, он воспользовался моментом, чтобы наложить на нее небольшую епитимию и отпустить грехи. Прежде чем она успела запротестовать, он распахнул дверь и с большой поспешностью покинул храм.

V

За тринадцать дней до конклава

Бритоголовый мужчина лежал на широкой кровати в одной из своих многочисленных спален. Повернувшись на спину, он уставился в потолок, украшенный затейливой резьбой. Его не трогал шелест волн, доносящийся со стороны его личного пляжа через приоткрытую на террасу дверь виллы. Нынешняя любовница, на сорок лет моложе его, тщетно пыталась привлечь к себе внимание.

«Далекий рассвет»…

Его не отпускала эта история. Любого, кто осмелился бы даже предложить подобную затею, он посчитал бы беспросветным дураком или даже опасным безумцем. Но этот проект был родом из совершенно других времен. В наши дни политика всегда идет по пути наименьшего риска. Каждый вопрос анализируется со всех сторон, проверяется экспертами, и решение принимается только в том случае, если успех почти гарантирован. Смелые решения? Это было когда-то. В то время…

«Далекий рассвет»…

Одно это название… Оно звучало так лирично и безобидно. Впрочем, это звучание обманчиво. Обман и есть главная цель таких обозначений. Как в случае с лозунгом «Пусть расцветают сто цветов!»[11]. Тогда со стороны властей прозвучало обращение к широким кругам интеллигенции — призыв свободно высказывать критическое мнение о текущей политике правительства, не опасаясь репрессий. Затем, когда наивные глупцы откликнулись и доверились партии, триста тысяч человек объявили врагами народа и посадили в тюрьму, а еще семьсот тысяч отстранили от государственной службы.

А вот еще один проект: «Большой скачок»[12]. Его тоже можно было считать совершенно безумным. Название звучало превосходно, но из-за вопиющей некомпетентности исполнителей он стоил жизни сорока пяти миллионам человек. Тем не менее даже сегодня, спустя десятилетия, эти названия продолжают достигать своих целей — обманывать тех, кто плохо осведомлен, и скрывать истинную суть произошедшего. Мао Цзэдун, более четверти века железной рукой правивший Китаем, создатель всех этих лозунгов и программ, сейчас с удовольствием потирал бы руки.

«Далекий рассвет» — еще один из амбициозных планов Мао. Заместитель директора Второго отделения — Главного управления иностранных дел — Государственного министерства безопасности издал ехидный смешок.

Действительно, план гигантский по масштабам, но в то же время до невероятности простой в исполнении. Впрочем, несмотря на эту простоту, а может, именно благодаря ей, этот проект оказался самым перспективным из всех. Единственным, который возможно было претворить в жизнь, даже спустя десятилетия после смерти Мао.

VI

Накануне конклава, 21 час 20 минут

Кардинал Монти не верил в сверхъестественные явления, такие как ясновидение или передача мыслей на расстоянии. Даже к чудесам, восхваляемым католической церковью, он, как и бывший папа римский Бенедикт XVI, относился скорее с сомнением. Однако сейчас, находясь здесь, в четыреста третьем номере люкс «Дома святой Марфы», он знал — да, он определенно знал! — что написано в письме, лежащем перед ним на полу. И дверь в номер он закрыл, находясь почти в состоянии транса.

За несколько мгновений до появления этого письма он поднимался в лифте, пребывая в самом благостном расположении духа. Тому причиной стал весьма приятный разговор, произошедший во время ужина. Почти два часа он беседовал с другими кардиналами о предстоящем конклаве. И хотя они высказывали совершенно противоположные точки зрения, так что, в конце концов, все показалось еще более запутанным, чем до разговора, но одно можно было сказать наверняка: они могли рассчитывать на несколько весьма интересных кандидатов. Все были преисполнены надежд, и он тоже.

И вот теперь случилось то, чего он всегда страшился. Все эти годы, на протяжении которых с ним не происходило ничего экстраординарного, в нем крепла уверенность в счастливом исходе. Вероятность того, что это все-таки произойдет, становилась все меньше с каждым годом. Но вышло наоборот. О нем не забыли, а просто дожидались подходящего момента.

VII

Накануне конклава, двумя часами ранее

Швейцарский гвардеец, стоявший у входа в «Дом святой Марфы», щелкнул подвижным кольцом на древке алебарды, что служило особым приветствием, которого удостаивались лишь высокопоставленные клирики: мимо него, как всегда торопливо, прошел ко входу второй секретарь камерария, неся под мышкой тощий кожаный портфель. Он коротко кивнул в ответ на приветствие и скрылся за дверью. Даже в обычное время его обязанности не оставляли возможности для личной жизни, а уж сейчас, когда престол оказался вакантен, количество работы, кажется, утроилось.

Помимо многочисленных повседневных дел, теперь он занимался еще и организацией конклава, подробно входя во все обстоятельства, которые имели отношение к происходящему в «Доме святой Марфы», и обеспечивая взаимодействие камерария с кардиналами. Поскольку во время конклава отключали все средства коммуникации, как снаружи, так и внутри «Дома», то приходилось ежедневно и практически непрерывно перемещаться между отелем и Губернаторским дворцом[13]. Только сегодня в течение дня он был здесь уже в пятый или шестой раз.

Широко шагая, он пересек выложенный белым мрамором холл, едва заметным кивком поприветствовал дежурившую на рецепции монахиню и вошел в лифт. В нетерпении он несколько раз нажал на самую верхнюю кнопку. Дверь закрылась, и лифт почти бесшумно скользнул вверх.

На пятом этаже располагался его временный офис, причем само слово «офис», даже в сочетании со словом «временный», все равно выглядело явным преувеличением. В Губернаторском дворце ему вместе с первым секретарем отвели прекрасно оборудованную комнату площадью где-то шестьдесят квадратных метров, с изумительным видом на Ватиканские сады. Здесь же, напротив, в его распоряжении оказался лишь закуток два на два метра, лишенный окон, в котором с трудом помещались ксерокс и аккуратно разложенные на полу стопки бумаги. В основном списки имен и расписания. Сейчас он не собирался заходить в эту комнату.

Выйдя из лифта, он мельком взглянул на наручные часы. Самое время. Сейчас девятнадцать часов пятнадцать минут, значит, кардиналы ужинали в столовой уже где-то с четверть часа и, скорее всего, останутся там еще надолго. В период конклава было принято проводить за едой обсуждения и консультации.

Секретарь расстегнул молнию на черной кожаной папке и вытащил прозрачный файл со списком имен всех кардиналов по алфавиту, с указанием номеров их комнат.

Некоторые номера были обведены карандашом.

Несмотря на то что никому бы и в голову не пришло заглядывать в этот список, он знал, что уничтожит его, как только в нем отпадет необходимость. Он остановился перед номером люкс пятьсот один. Кроме него, в коридоре не было ни души. Он осторожно приложил ухо к двери, прислушался, но ничего не услышал. Спокойно достав из папки письмо, он еще раз удостоверился, что имена в списке и на конверте совпадают. Затем он положил письмо на пол и просунул его под дверь номера.

Торопливо, но не настолько, чтобы привлечь внимание, он прошел по коридору и завернул за угол. Немного подождал, но похоже на то, что обитатель номера пятьсот один отсутствует. Что ж, так и было запланировано. Он снова вернулся в коридор.

Теперь его целью стала дверь номера пятьсот шестнадцать. Еще одно письмо быстро исчезло в щели под дверью. Через одиннадцать минут он уже спустился на первый этаж и засовывал под дверь последнее из двенадцати писем. Никто ничего не заметил. Только сейчас он обратил внимание на выступивший холодный пот. Он вытащил платок и насухо промокнул лоб. Оставалось спуститься в вестибюль и дойти до выхода. Он снова кивнул монахине за регистрационной стойкой.

— Спокойной ночи, сестра София.

Женщина тепло улыбнулась в ответ.

— Спокойной ночи, монсеньор Ринанцо.

VIII

Первый день конклава

Небо над Римом в это утро почернело, и дождь хлынул как из ведра, внезапно и сильно. Те, у кого не было машины или кому не посчастливилось втиснуться в переполненные автобусы, вымокли до нитки буквально за пару секунд. Как назло, хотя и вполне ожидаемо, такси тоже мгновенно пропали с улиц. Для многих происходящее оказалось достаточно веской причиной, чтобы, как только разверзлись хляби небесные, отказаться от всех своих планов, позвонить туда, где их ждали, и сказаться больными или сослаться на срочные дела.

Донато Кавелли в пятый раз быстро пробежал восьмисотметровый отрезок и перешел на более неторопливую рысь. Его маленький фонарик отбрасывал причудливые прыгающие блики на стены слева и справа, он слышал, как дождь яростно барабанит по крыше над его головой. Через каждые несколько метров на него попадали дождевые капли, залетавшие в узкий туннель через маленькие световые окошки. В обычные дни, или если дождь был не таким сильным, он через день бегал в самом любимом римлянами парке Вилла Боргезе[14]. Но в такую погоду, как сегодня, или когда было слишком холодно, он пользовался одной из многочисленных имевшихся у него ватиканских привилегий. Сейчас он бежал трусцой по Пассетто — некогда секретному, закрытому для публики, легендарному коридору, который папы при необходимости использовали для тайного бегства. Коридор тянулся около десяти футов, а затем скрывался в старой городской стене, соединяя ватиканский замок Святого Ангела[15] с Апостольским дворцом, и заканчивался отнюдь не в личной библиотеке папы, как полагали почитатели творчества Дэна Брауна, а в помещении, доселе никому не известном.

Донато Кавелли (как же он ненавидел это имя! Кроме матери, никто никогда не называл его иначе, как только Дон), как и все его предки начиная с 1513 года, прожил всю свою жизнь в Ватикане. Какие такие услуги оказал папе Юлию II его пращур капитан Умберто Кавелли, оставалось неясно, но слухи об этом ходили самые разные, один кровожаднее другого. Сегодня ничего уже нельзя было выяснить доподлинно, да, в общем-то, это и не важно. Значение имело лишь то, что привилегии, указанные в грамоте, выданной в свое время Юлием II и надежно хранящейся в римском банковском сейфе, все еще в силе. Срок действия грамоты, как в ней дословно говорилось, — до Страшного суда.

Поэтому, даже если присутствие Кавелли беспокоило некоторых священнослужителей Ватикана и они искренне полагали, что его следует как можно скорее выставить за ворота, они ничего не могли с ним поделать. Папская грамота, да еще выданная полтысячелетия назад и называвшая Страшный суд датой окончания договора, все еще оставалась в силе. Как это красиво говорится? «Roma locuta, causa finita!»[16] Традиции должны оставаться нерушимыми, поскольку именно на них основана вся власть Ватикана. Никто не понимает этого лучше, чем папа. За десятилетия у Кавелли нередко случались конфликты с членами курии, но никогда они не происходили по инициативе понтифика, который, как и его предшественники, признавал Кавелли и его права, понимая, что они являются маленьким камешком в мозаике, который нельзя удалить, не разрушив общую картину.

Юлий II распорядился, чтобы Умберто и его потомки не только получили право на проживание в Ватикане, но и имели «liberatus ab ullis calamitatibus», то есть «освобождение от любой нужды». Это обеспечило им и гражданство Ватикана, и постоянный доступ почти ко всем его помещениям, а также, что немаловажно, изрядный запас золота.

Кавелли никогда не беспокоили мысли о материальном, поскольку на средства, положенные пять веков назад его далеким предком Умберто в IOR — Istitute per Ie Ореге di Religione, то есть Институт религиозных дел, более известный как Банк Ватикана, — успели набежать не только проценты, но и проценты на проценты.

Хоть он и был католиком, но все же далеко не в той степени, в какой ими являлись все остальные жители этой маленькой страны. Впрочем, это обстоятельство не ставило его в оппозицию по отношению к большинству священнослужителей. Жизнь среди истово верующих людей, которые, как это говорится в комедии «Братья Блюз», имеют «миссию от самого Господа», он находил чрезвычайно приятной и даже, можно сказать, умиротворяющей. Здесь все шло своим чередом, все работало как точные швейцарские часы, будто подчиняясь природным законам, которые вечны и независимы от человеческой суеты. Приключения и неожиданности появлялись в жизни Донато Кавелли только в том случае, если он сам этого хотел.

Только во времена «свободного престола» менялось привычное течение времени. В Ватикане воцарялось непривычное настроение; смесь торжественной печали, тревожного беспокойства и почти эйфоричной надежды. Любое, самое банальное занятие приобретало особую важность, замедлялся темп городской жизни, становясь почти медитативным, и каждый встречный, даже если не знал вас лично, кивал совершенно особым образом, почти заговорщицки. В другое время Кавелли не сталкивался ни с чем подобным. Хотя он переживал подобные события несколько раз, он никоим образом не участвовал в происходящем, воспринимая как большой дар данную ему возможность наблюдать за всем со стороны.

При этом он никогда не позволял себе гадать на тему того, кто станет новым папой. По крайней мере, не делал этого публично. Конечно, у него имелось свое мнение, более того, чаще всего выходило, что избирали одного из трех кандидатов, которых он относил к перспективным. Впрочем, этот факт не вызывал у него излишнего самодовольства. Также, будучи профессором старейшего университета Рима — Ла Сапиенца, он неизменно воздерживался от того, чтобы отвечать на вопросы студентов и коллег о возможных преемниках на Святом престоле.

С одной стороны, Кавелли считали лицом осведомленным, поскольку он преподавал историю папства, а учитывая его жизненные обстоятельства, его считали непререкаемым авторитетом. В этом окружающие были одновременно правы и не правы. Кавелли и правда имел неограниченный доступ к ватиканской секретной библиотеке, куда другие ученые не могли попасть годами. Кое-что он узнавал неофициально от людей, которые жили в Ватикане: священников, монахинь и даже некоторых кардиналов — соседей по дому, — всех тех, с кем он дружил. Однако вздумай он официально обратиться в правление Губернаторства города-государства Ватикана, которое осуществляет исполнительную власть, ему бы даже не подсказали, который час.

Тем временем он почти добрался до конца Пассетто, находящегося на ватиканской стороне. Кавелли прошел мимо двери, которая несколько сотен лет назад являлась единственным входом в дом ватиканского палача Бугатти. За время службы, длившееся шестьдесят восемь лет, тот казнил более пятисот человек. Как это часто бывало, когда он оказывался возле этой двери, Кавелли вновь почувствовал неприятные ощущения в районе солнечного сплетения. В любом другом месте он отнесся бы к происходившему в этих стенах как к чему-то давно прошедшему, но в Ватикане, казалось, история всегда рядом. То, что он сам в ближайшие дни станет важной частью этих исторических событий, ему и в страшном сне не могло бы присниться.

IX

С 1974 года по настоящее время

Мао Цзэдун был, мягко говоря, совсем не простым руководителем. Великий Кормчий всегда требовал безусловного повиновения, считая само собой разумеющимся, что любая идея, возникающая в его беспокойном мозгу, должна быть немедленно реализована. Непокорности он не терпел, видя в ней саботаж вездесущих классовых врагов. Однако далеко не все его планы на деле оказались такими блестящими, как ему виделось с высоты занимаемого поста. Так, госсекретарь США Генри Киссинджер со смесью веселья и недоверия воспринял идею о том, что Мао совершенно серьезно собирается переселить в Америку десять миллионов китайских женщин. Но наиболее фатальным оказался приказ великого вождя собирать по стране на нужды военной промышленности все доступное железо, чтобы таким образом воспрепятствовать усилению империалистической Америки. Затея оказалась откровенно бредовой. Ее итогом стало то, что у бедных крестьян не осталось даже кастрюли, чтобы приготовить рис, а китайская оборонная промышленность не получила ничего, кроме бесполезного металлолома, совершенно непригодного для изготовления вооружения.

Любой специалист, достаточно разбирающийся в производстве металла, мог бы с самого начала рассказать Мао, какие последствия будет иметь подобное решение. Но специалистов никто не спрашивал. Конечно, виновные в развале оборонной промышленности были найдены быстро — контрреволюционные элементы на службе у западного империализма. В очередной раз Великий Кормчий, который желал для своего народа только добра, стал жертвой злых сил. Строгое наказание последовало незамедлительно. Но в то время как бóльшая часть простого народа не знала ничего, кроме пропаганды, прославляющей Мао, верила всему, что тот говорит, и поклонялась его божественному лику, люди из ближайшего окружения действовали несколько иначе. Точное выполнение приказов Мао вполне могло закончиться плачевно для особо старательных исполнителей, поскольку его желания менялись день ото дня. В результате среди партийной верхушки сложилась особая модель поведения — стратегия, которую можно было назвать деятельным бездействием.

Значительную часть новых директив и поручений старались выполнить мгновенно, чтобы в случае проверки сразу предоставить подходящий результат. Каждая отдельная команда прорабатывалась досконально, но проявлять какую-либо собственную инициативу никто не собирался. Дешевле было не высовываться, ведь, возможно, председатель Мао уже давно забыл о поручении или выдал другое, и излишнее рвение не принесет ничего, кроме наказания. Таким образом, людей все время держали в подвешенном состоянии. Суета не прекращалась, чиновники производили тонны аккуратно подшитых отчетов, согласно которым каждый из амбициозных проектов, несомненно, был близок к завершению, причем в самое ближайшее время. А точнее, в любой следующий момент или никогда. Число таких проектов росло в геометрической прогрессии. Одним из них и стал «Далекий рассвет». В случае успеха он принес бы Народной Республике ни с чем не сравнимую победу, а в случае неудачи — потерю престижа, беспрецедентную по своим масштабам.

Несмотря на то что Чжану в то время едва исполнилось двадцать четыре года, его назначили заместителем директора проекта. Если поначалу он не мог поверить такому незаслуженному везению, то вскоре понял, что это назначение вовсе не было повышением, вызванным тем, что начальство высоко оценило его способности. Просто в случае неудачи он должен был стать ее причиной, тем, на кого ее спишут.

Затем, по уже отработанной методике, был предпринят ряд усилий, каждое из которых при необходимости могло привести к небольшому сиюминутному эффекту или когда-нибудь, через много лет, к выдающимся результатам. То, что проект растянется на годы, предполагалось с самого начала, но название «Далекий рассвет» навевало уверенность в том, что рано или поздно он принесет свои плоды.

В то время Чжан совершенно не задумывался о смысле того, чем он занимается, а был исключительно озабочен тем, чтобы не совершить никаких явных ошибок или чего-либо, что впоследствии можно было бы хоть как-то к ним отнести.

Однажды, спустя несколько недель после смерти Мао, шеф не появился на работе. Никто, даже новый шеф, не проронил ни слова, как будто этого человека никогда не существовало. Новый начальник по вполне понятным причинам действовал еще осмотрительнее, чем старый. Он избегал любого личного участия в развитии проектов своего отдела, лишь передавал сверху вниз распоряжения, с тревогой ожидая, когда подчиненные доложат ему, что все выполнено наилучшим образом. Так в двадцать шесть лет Чжан фактически оказался директором «Далекого рассвета».

Это были беспокойные времена. Так называемая банда четырех, которая состояла из вдовы Мао и еще трех высокопоставленных политработников, достигла немыслимого могущества в последние годы жизни Председателя. А после его смерти была арестована, а ее участникам предъявили обвинение. Сразу же за власть в стране вступили в яростную битву три разные политические группировки: радикалы, старые революционеры и умеренные. Ошибиться и встать не на ту сторону означало подписать себе смертный приговор. Чжан стал еще более незаметным, чем раньше.

Он вовремя предоставлял всю информацию о текущем состоянии дел. Отчеты эти были составлены так хитро, что казались, с одной стороны, победными и внушающими оптимизм, а с другой — изобиловали высокопарными патриотическими фразами. Суть же проделанной работы оставалась совершенно непонятной. Составление этих документов играло значительную роль в работе Чжана и занимало немало времени, поскольку они должны были создавать впечатление, что все идет как запланировано, а значит, не следует вникать в дела глубже, рискуя разрушить работающую систему некомпетентным вмешательством. Классовый враг, каким бы ненавистным он ни был, придумал весьма мудрое правило для подобных ситуаций: «Никогда не вмешивайся в систему, если она и так работает».

В 1980 году, кроме Чжана, в министерстве не осталось никого, кто знал бы, в чем, собственно, заключается цель проекта «Далекий рассвет».

Не знали даже те, кому приходилось добровольно или не совсем добровольно работать на Чжана. Никто не получал информации больше, чем было необходимо, чтобы выполнить некую локальную задачу. Об истинных целях проекта либо не говорилось, либо информация о них искажалась. В это время Чжан в своих отчетах стал все чаще пропускать название проекта, оставляя только одиннадцатизначный учетный номер. Так был сделан еще один шаг на пути к анонимности внутри гигантского административного аппарата. Те немногие люди, с которыми он общался по долгу службы, смотрели на него со смесью недоумения и восхищения, видя в нем удивительный пример человека, не отбрасывающего тени и не оставляющего следов.

Единственное, что еще могло бы представлять для него опасность, — это сведения о высоких расходах, связанных с проектом. Ведь цифры есть цифры, и рано или поздно они привлекут внимание какого-нибудь начальника. Понимая это, он прибегал почти исключительно к помощи служащих министерства, пряча расходы в общем бюджете. Но обычно он просто убеждал людей работать на него, не требуя денег. Мао это очень бы понравилось: самый амбициозный проект из всех, каким когда-либо занималось Министерство государственной безопасности КНР, стоил не дороже пары электрических пишущих машинок.

X

Первый день конклава

Сложно представить более неблагоприятное и тревожное начало конклава. Памятуя о жизненном принципе Бенджамина Франклина, который утверждал, что долгий сон сродни богохульству, кардиналы ровно в восемь утра уже выстроились под проливным дождем у «Дома святой Марфы». Они готовились проследовать до двора Сан-Дамазо в поданных для них белых автобусах, в которых обычно возили туристов на экскурсии по Ватиканским садам[17]. Каждый из них уже поставил галочки в списках, составленных в алфавитном порядке. Списки были необходимы, чтобы никого не забыть. В прежние времена число кардиналов-выборщиков было куда меньше, но папа Сикст IV[18] рассудил, что чем представительнее будет конклав, тем меньше власти сосредоточится в руках каждого отдельного кардинала. Постепенно количество выборщиков выросло до ста двадцати человек.

Камерарий Де Дженнаро лично проверил все списки. Сначала казалось, что все в порядке, но потом он неожиданно заметил, что в списках не хватает одной галочки. Кардинал Сасси отсутствовал.

Камерарий с невозмутимым видом осмотрел толпу людей в красных одеяниях и с черными зонтиками, но кардинала Сасси среди них не было. Возможно, он просто еще не успел пробраться сквозь такое многолюдье. Де Дженнаро переводил взгляд с одного лица на другое, ощущая смутное беспокойство, пока еще ничем не подкрепленное, но все же…

Через некоторое время он окончательно убедился, что Сасси здесь нет.

То один, то другой кардинал уже начали вопросительно посматривать на камерария, недоумевая, почему они всё еще мокнут на площади. На секунду он решил было отправить автобусы. Возможно, Сасси просто проспал. Но нельзя же заставлять кардиналов и дальше стоять под дождем, без всякого объяснения причин? С другой стороны, а вдруг Сасси именно сейчас спускается в лифте и может появиться здесь в любую минуту.

Да, так оно и есть, Де Дженнаро знал это наверняка. Сасси относился к числу «папабильных»[19] кардиналов, и унизить его, уехать так и не дождавшись, чтобы он, как опоздавший школьник, самостоятельно добирался до Сикстинской капеллы, было просто немыслимо. Де Дженнаро посмотрел на циферблат наручных часов. Прошло уже четыре с лишним минуты. Он решил пойти навстречу Сасси, вдруг что-то случилось с лифтом? Он уже сталкивался с такими неприятностями и раньше, правда, это было не в Ватикане, но перестраховаться все же следовало бы.

Торопливо войдя в «Дом святой Марфы», он направился к лифту и нажал кнопку вызова — дверь лифта открылась. Выходит, что техника в полном порядке. А если Сасси поскользнулся на лестнице и упал? Ведь ему уже больше семидесяти лет. Камерарий почувствовал, как у него пересохло в горле при мысли о том, что кардинал тяжело пострадал и беспомощно лежит где-нибудь на лестнице. Внешне вполне овладев собой и стараясь ничем не выдавать своего беспокойства, он узнал на рецепции, какой номер занимает кардинал, и, стараясь не бежать, но невольно перешагивая через две ступени, стал подниматься по лестнице на верхний этаж, где располагался номер Сасси. Подойдя к дверям, он осторожно постучал, а когда ему никто не ответил, постучал еще раз, теперь уже громче. И снова лишь тишина послужила ему ответом.

Де Дженнаро плотно сжал губы; конечно, он знал, как следует поступать в таких случаях, но надеялся на то, что найдется другой выход из положения. Увы, его не оказалось. Очень неохотно он подошел к одному из настенных телефонов, которые были установлены в каждом коридоре, откашлялся и, набрав номер рецепции, попросил сестру Софию подняться наверх и принести ключ от номера. Прежде чем она успела что-то ответить, он повесил трубку.

А что, если…

Он отогнал от себя эту мысль и снова посмотрел на часы. Прошло уже семь минут. На его лбу выступили капли пота.

Раздался негромкий сигнал, означавший, что лифт поднялся на его этаж, дверь открылась, и сестра София направилась к нему. Лицо ее выражало смесь беспокойства и строгости. Де Дженнаро чуть заметно кивнул ей.

— Откройте, пожалуйста, дверь.

Сестра София бросила на него укоризненный взгляд, но сделала, как было велено.

— Ваше преосвященство, вы здесь?

Камерарий слегка толкнул дверь.

— Святая Богоматерь!

Сестра София перекрестилась. Сасси лежал на полу. Одет он был лишь в ночную рубаху и кожаные тапки. Его лицо исказила гримаса агонии, открытые глаза невидяще смотрели вверх.

«Точно Иисус на кресте», — невольно подумалось камерарию. Очевидно, что любая помощь уже запоздала. По всей видимости, Сасси мертв уже несколько часов. Душа кардинала вернулась обратно к Творцу. Наверное, сердечный приступ. Волнение в связи с предстоящими выборами, вероятно, оказалось слишком сильным для старика.

Конклав! Потрясенный, Де Дженнаро осознал, что он не может больше ждать ни минуты. Он пробормотал короткую молитву и закрыл мертвецу глаза. Затем он повернулся к сестре Софии:

— Накройте тело одеялом. После этого заприте номер и вызовите врача. Никому не говорите ни слова!

Его голос прозвучал так сухо, что он удивился и даже почувствовал себя виноватым.

Де Дженнаро поспешно покинул номер и вошел в лифт. Спускаясь вниз, он лихорадочно соображал, как правильно поступить. Разве не кощунство собирать конклав, пренебрегая даже смертью одного из участников? Вероятно, так оно и есть. Но тем не менее папские уставы не оставляют в этом случае ни малейшего сомнения — конклав должен состояться.

XI

За шестнадцать дней до конклава

«День икс» настал внезапно и без предупреждения. Чжан терпеливо ждал его все эти годы. Ждал с первого дня работы в министерстве и всю свою трудовую жизнь. Он мог уже несколько лет назад уйти в отставку. Начальники, которые очень хорошо к нему относились, уже несколько раз предлагали ему уйти на покой. Но Чжан остался. Остановиться сейчас, когда цель его работы, даже всей жизни, так близка? Невозможно! И вот вчера этот момент настал. Папа умер. Смерть его предшественника случилась слишком рано — планы Чжана еще не достигли той стадии, когда они могли бы осуществиться. Следующие выборы папы, возможно, состоятся не раньше чем через пять лет, а то и намного позже, и результат всех усилий может оказаться под вопросом. Сейчас или никогда.

Когда Чжан на своем смартфоне прочитал новость в ленте «Гугла» о смерти папы римского, он, к собственному удивлению, остался совершенно спокоен. Сначала он даже собирался дождаться, пока посудомоечная машина закончит цикл работы. Но передумал и решил, что просто предупредит уборщицу. С завидной невозмутимостью он написал ей записку, тщательно выводя слова аккуратным каллиграфическим почерком.

Затем вызвал такси и поехал в министерство. В кабинете он достал из сейфа тонкую папку, содержимое которой регулярно обновлялось в течение многих лет. Его личный список задач начиная со «дня икс». Все давно готово, теперь оставалось только передвинуть соответствующие рычажки.

Еще за четыре года до этого Чжана назначили заместителем атташе по культуре посольства Китая в Риме. Должность достаточно почетная, но в то же время незначительная, именно такая и была ему нужна. Никто в министерстве не придал значения этому назначению, а в посольстве в Риме никого не волновало, появится ли он там когда-нибудь или нет.

Кабинет и квартиру, предоставленные ему посольством, регулярно убирали, и никто не интересовался зря потраченными средствами, которые ушли на этого невидимого сотрудника, существовавшего, судя по всему, лишь на бумаге.

Он вынул из папки дипломатический паспорт, который хоть и был подлинным, но при этом его выписали на вымышленное имя. Фото в нем уже порядком устарело: волос стало меньше, да и щеки ввалились, но его все еще возможно было узнать. Он извлек из конверта подготовленный отчет, вложил его в красную папку, цвет которой обозначал наивысшую степень срочности, и запечатал ее специальной клейкой лентой, которую нельзя снять, не повредив. На папке он указал адрес приемной министра и специальную пометку, которая гарантировала, что она попадет не на стол к секретарю, а в собственные руки министра. Затем он вышел из здания и взял такси до аэропорта.

Чжан летел бизнес-классом, поскольку первый класс был бы неуместен и, следовательно, подозрителен для заместителя атташе по культуре. После промежуточной посадки в Баку через двадцать шесть часов самолет приземлился в Риме-Фьюмичино[20]. Благодаря дипломатическому паспорту Чжан очень быстро разобрался со всеми въездными формальностями, и уже через сорок минут взятое в аэропорту такси несло его по центру итальянской столицы.

Чжан устало смотрел в окно. Шумиха, которую подняли в мире вокруг этого города, оставалась для него совершенно непонятной. Он взглянул на часы на приборной панели и мысленно прикинул, что отчет уже лежит на столе министра, а значит, игра началась. Чжан нервно сглотнул. Дни тайного лавирования наконец-то закончились. Отныне его судьба целиком и полностью зависела от успеха этого проекта.

XII

Первый день конклава, утро

Первый этап выборов. Все прошло почти так, как и ожидал кардинал Монти. Под пение «Veni Creator»[21], кардиналы, облаченные в парадные одеяния, вошли в Сикстинскую капеллу. Потом они дали клятву, обязывающую их вечно хранить тайну происходящего в этих стенах. От этой клятвы их мог избавить лишь будущий папа римский. Кардинал-декан вознес молитву за покойного кардинала Сасси, и наступила минута тишины. Этих почестей было достаточно. Сейчас не время для поминальной службы. Она последует позже, а теперь пора выбирать нового папу римского. Настал момент, называемый Extra Omnes. После него все посторонние люди покидали капеллу, а тяжелую двойную дверь запирали снаружи. Камерарий Де Дженнаро произнес примерно двадцатиминутную вдохновенную речь, в которой изложил свои мысли о нынешнем положении церкви в мире, после чего вместе с церемониймейстером покинул Сикстинскую капеллу.

Теперь кардиналы остались одни. Церемония выборов официально началась. Предполагалось, что имеется четыре крупные фракции, каждая из которых поддерживала одного кандидата, а также пять кардиналов с неясным числом сторонников, у которых тоже были свои кандидатуры. Обоснования того, почему конкретно тот или иной кандидат больше других подходит для руководства церковью, не допускались.

Настала пора приступить к голосованию. Первый тур, как все знали, не мог сразу закончиться выбором папы. Никто просто не смог бы набрать необходимые две трети голосов. Фактически это голосование становилось своеобразной проверкой, выявлявшей тех кандидатов, кто в принципе имел шанс стать понтификом. Если бы в ходе первого тура остались лишь два кандидата, то последовало бы второе голосование. Но даже оно не привело бы на столь раннем этапе к объединению двух третей голосующих. В прошлом часто бывало, что оба лагеря оказывались настолько непримиримыми, что в конце концов ни один из фаворитов не мог получить папскую тиару, и приходилось искать некую компромиссную фигуру, у которой до этого не было ни единого шанса.

Кардинал Монти взглянул на листок, лежащий перед ним. Содержание письма, которое он получил, однозначно указывало на то, что ему запрещено голосовать за одного из фаворитов.

Он вспомнил конклав, на котором избрали Бенедикта XVI. Монти в нем еще не участвовал, однако теперь он уже знал, что тогдашний президент США Джордж Буш-младший настоятельно просил американских кардиналов не выбирать папой выходца из Южной Америки.

В какой степени это повлияло на исход выборов, сейчас уже не скажешь, но тогдашний главный фаворит — Хорхе Марио Бергольо — так и не был избран. Папой он стал лишь восемь лет спустя, когда Буш уже покинул Овальный кабинет. Но даже это вмешательство американского президента оставалось всего лишь просьбой. Возможно, очень настойчивой, но не более чем таковой. Сейчас же Монти получил однозначный приказ. Его рука немного дрожала, когда он потянулся к золотой ручке и под надписью «Eligio in Summum Pontificem», что означает «Я избираю верховного понтифика», вывел разборчивым почерком имя того кандидата, который, по его мнению, не имел ни единого шанса.

XIII

За девять лет до этого

В документах Министерства государственной безопасности Китая его со смесью раздражения и восхищения именовали Максом. Такое имя он носил в честь Максимилиана де Робеспьера — одного из ярких лидеров Французской революции, известного своей неподкупностью. То, что монсеньор Ринанцо действительно непогрешим, постоянно подтверждалось во всех отчетах. Его почту постоянно вскрывали, а телефоны прослушивали. За его интернет-активностью следили круглосуточно, но результат всегда был один и тот же: этого человека просто не за что ухватить. Он не посещал порнографические сайты, у него не было тайной любовницы или, что пришлось бы еще более кстати, тайного любовника. Он не играл в азартные игры и не делал ничего, что можно было бы даже с натяжкой назвать непорядочным или незаконным. Курение и умеренное употребление красного вина — вот и все его пороки. Провалились обе попытки воздействовать на него: сначала — прямой подкуп, а затем на корню сорвалась и затея с шантажом при помощи фотографий, которые должна была получить, но так и не получила молодая и привлекательная девушка-агент. Ситуация выглядела отчаянной.

Правда, он был не единственным в списке, трое других священнослужителей Ватикана, постоянно там проживающие, тоже классифицировались как «перспективные». О них не составило бы труда найти что-нибудь компрометирующее. Но четыре контролируемых кандидата — в разы лучше трех, поэтому, к несчастью монсеньора Ринанцо, активность вокруг него не утихала.

XIV

Первый день конклава

О смерти кардинала, конечно же, сразу сообщили полиции. Для порядка. Ватикан уже имел неприятный опыт: после смерти Иоанна Павла I[22], который был тяжело болен уже в момент своего избрания, сразу поползли дурные слухи. Это произошло только потому, что Ватикан не хотел признавать, что тело утром нашла монахиня, то есть женщина. Свидетели запутались в противоречивых объяснениях, неправильно истолковав соображения ватиканских священнослужителей, и вскоре пошли разговоры об убийстве. Нечистоплотные писаки тут же настрочили об этом десятки книг, некоторые из которых даже стали бестселлерами. Между тем однозначно было доказано, что смерть наступила от естественных причин. Однако среди тех, кто не был вхож в церковные круги, то есть среди большинства людей, слухи продолжали множиться. В Ватикане поклялись, что подобное никогда не повторится, и нынешняя тактика общения с прессой предполагала полную открытость.

Доктор Гаспари, примчавшийся сразу после звонка сестры Софии, зафиксировал тот факт, что Сасси действительно мертв и никакие реанимационные меры не нужны. Дело выглядело вполне понятным. У Сасси было больное сердце. Он уже пережил два инфаркта. На тумбочке лежала упаковка с лекарством и стоял стакан воды. Видимо, приступ начался так неожиданно, что он уже не мог дотянуться ни до того, ни до другого. Внешних повреждений на теле не обнаружено. Именно это доктор и собирался сообщить полиции. Возможно, она еще будет проводить собственное расследование, но вряд ли это что-то изменит.

Гаспари с пыхтением опустился в кресло и вытянул ноги. Сестра София стояла рядом с дверью и была готова оказать любую помощь. Какую именно, она и сама еще толком не понимала. Глядя на тело, она снова и снова покачивала головой, словно хотела выразить свое неодобрение по поводу произошедшего несчастья. Вдруг ее голова замерла.

— Доктор…

Гаспари устало воззрился на нее. У него сильно разболелись ноги.

— Гм?

Сестра София вытянула руку, указывая на голову Сасси.

— Что это такое?

Гаспари с трудом наклонился в сторону тела.

— Что именно?

— Вот это! На его губах!

Голос сестры Софии прозвучал очень резко, хотя она не отдавала себе в этом отчета. Гаспари близоруко сощурил глаза, но так ничего и не смог разглядеть. Он поднялся, при этом весь его вид выражал укоризну, подошел к трупу и, с трудом встав на колени, опустился на блестящий паркетный пол.

Сестра и в самом деле права. Нечто белое, тонкое, едва заметное торчало изо рта Сасси, прилипнув к нижней губе. Гаспари схватил кардинала за подбородок и, положив другую руку на лоб, медленно открыл ему рот. Показалась белая масса. Рот покойного был полон ею до самого горла. На губе оставалась лишь маленькая крошка. Перед смертью кардинал Сасси пытался прожевать бумагу.

XV

Девятью годами ранее

Кто придумал это игривое название, сейчас уже и не вспомнишь.

«Строптивая любовница».

Оно просто появилось, а затем быстро прижилось в министерстве. Оно выглядело таким восхитительно образным, а главное, запоминалось гораздо лучше, чем длинное научное название этого химического вещества. «Строптивая любовница» — специально разработанный опиат, схожий по действию с героином, но химически абсолютно чистый и вызывающий во много раз более сильное и быстрое привыкание. Одной-единственной дозы достаточно, чтобы получить зависимость. Кроме того, состав его оказался настолько сложным, что переход к заместительной терапии, например прием метадона, был в принципе невозможен. Если известен пол и вес человека, то можно совершенно точно предсказать, когда начнут проявляться симптомы абстиненции. Препарат нигде не приобретали, поскольку его изготавливали в собственных лабораториях исключительно для потребностей министерства. Он предназначался для людей, которых требовалось склонить к сотрудничеству, в том случае, если этого не получалось добиться при помощи денег, шантажа или внушая мысль, что человек сделал правильный моральный выбор. К таким людям, которых невозможно было завербовать, относился и монсеньор Ринанцо.

Дело прошло без особой суеты. Свой двухнедельный ежегодный отпуск Ринанцо всегда брал в октябре. И всегда ездил в одно и то же место, в Остию, примерно в тридцати минутах езды от Рима. Он неизменно селился в одном и том же отеле, выходящем окнами на пляж. Такая поездка оставалась для него самым любимым событием года, и он наслаждался отдыхом в полной мере, даже если это означало лишь сидеть в шезлонге у моря и читать книги, не имевшие отношения к богословию.

В первую же ночь в его комнату ворвались неизвестные и ввели ему наркотик. На дверь номера, который он не покидал несколько дней, была повешена табличка: «Просьба не беспокоить». Монсеньору Ринанцо в полной мере дали прочувствовать, какое пьянящее наслаждение может доставить ему «строптивая любовница» и какие муки приносит отмена вечернего свидания с нею. Как и все жертвы, он очень быстро в этом разобрался.

Потом ему объяснили, чего от него хотят в обмен на суточную дозу. На самом деле ничего чрезмерного — нужна информация, которая попадает к нему в руки во время работы в Ватикане, притом что он еще не очень сильно продвинулся по карьерной лестнице. Монсеньору Ринанцо пришлось подчиниться. Ежедневно он составлял рукописный отчет и оставлял его в исповедальне. Иногда он также получал специальные инструкции, но это случалось редко. Он утешал себя тем, что информация, которую таким образом предоставлял, на самом деле не являлась секретной. Бóльшая ее часть была либо совершенно незначительной, либо ее спокойно можно было получить из ежедневной газеты «Оссерваторе Романо».

Конечно, министерство не относилось к этим отчетам серьезно. Чаще всего они так и хранились непрочитанными. Здесь важно было скомпрометировать Ринанцо и держать его на коротком поводке, пока он по-настоящему не понадобится, чего, возможно, никогда и не случится. В конце концов, он был только одним из многих винтиков.

XVI

Первый день конклава, вторая половина дня

Неожиданно уже первый тур выборов выдался необыкновенно напряженным. После второго тура осталось всего два кандидата: либеральный кардинал Ариосто, который словом и делом всегда поддерживал курс на обновление церкви, начатый его предшественником, и от которого ожидали, что он станет продолжателем полезных нововведений. Второй кандидат — строго консервативный кардинал Диалло из Гвинеи, которого, как и большинство африканских священников, возмущало, что религия, которая с таким трудом делает первые шаги на их континенте, постоянно подвергается реформированию.

За Диалло отдали семьдесят восемь голосов, за Ариосто — сорок один. Затем, в третьем туре, некоторые из сторонников Диалло сменили лагерь, что не являлось чем-то необычным, поскольку многие кардиналы хотели помочь уважаемому коллеге сохранить лицо, для чего требовалось смягчить его поражение не столь сильным разрывом. Это могло привести к тому, что проигравший, ко всеобщему удивлению, вырывался вперед. Такое не раз случалось в прошлом. Ведь в третьем туре продолжали участвовать и те кардиналы, которые в самом деле хотели увидеть своего кандидата папой. В конце концов, Ариосто получил семьдесят пять голосов. Поскольку это все еще не составляло двух третей голосов от общего числа присутствующих, появилась необходимость провести четвертый тур выборов. Однако теперь все карты оказались открыты. Теперь настал черед сторонникам Диалло проявить великодушие и избрать Ариосто новым папой, чтобы не показывать всему миру то, насколько трудными оказались эти выборы. И вот в четвертом туре голосования сто четыре голоса были отданы за кардинала Ариосто.

Кардинал Диалло сохранял независимый вид и лишь смиренно кланялся во все стороны. Подобное поведение вовсе не было общепринятым. Но многие кардиналы являлись одновременно еще и профессорами, поэтому они начали, по старой академической традиции, стучать по столам, а затем послышались аплодисменты в честь проигравшего Диалло. Тот судорожно кивнул — ему все это было явно неприятно.

Кардинал-декан торжественно поднялся и повернулся в сторону кардинала Ариосто. Традиция предусматривала, что теперь следует спросить у избранного, принимает ли он волю конклава, а затем узнать, какое имя желает взять себе новый папа. Он задал первый вопрос, и Ариосто что-то тихо ответил. Кардинал-декан собирался уже задать второй вопрос, но вдруг заметил, что среди выборщиков возникло какое-то беспокойство. Он что-то пропустил? Что-то ускользнуло от него? Раздраженно оглянувшись, он снова посмотрел на Ариосто. Тот сидел, опустив голову. Он чуть громче повторил то, что уже сказал ранее. И как бы тихо ни были произнесены эти слова, они разнеслись по часовне, подобно удару грома:

— Non accipio electionem[23].

Он отказывался.

Вскоре тысячи верующих, терпеливо ожидавших на площади Святого Петра, снова увидели, как над Сикстинской капеллой поднимается черный дым.

XVII

За двенадцать дней до конклава

Не каждый переворот обязательно бывает кровавым. Некоторые происходят тихо и мирно, более того, совершенно незаметно для постороннего человека. Письмо, прибывшее утром с дипломатической почтой из Пекина и врученное новым заместителем атташе по культуре господином Чжаном его превосходительству послу Китая в Риме господину Ли, было составлено в самых изысканных и вежливых выражениях. В нем не содержалось никаких приказов и уж тем более никаких угроз. Министр лишь выражал надежду, что сотрудники посольства, в первую очередь уважаемый товарищ Ли, сделают все возможное, чтобы поддерживать господина Чжана во всех его делах.

Ли побледнел, прочитав письмо, но внешне сохранил полное самообладание. Черты его лица застыли в самой вежливой и благожелательной улыбке. Он слегка поклонился и заверил Чжана, что для него будет большой честью поддержать его, насколько позволят его слабые силы.

Чжан вежливо поблагодарил, поклонился и сразу же вернулся в свой маленький и невзрачный кабинет. Кабинет не соответствовал его новой должности, но полностью устраивал неофициального главу посольства Китая в Риме или, проще говоря, верховного представителя китайского Министерства государственной безопасности в Италии.

XVIII

Второй день конклава, 22 часа 10 минут

Помощь! Он нуждается в помощи. Монти снова и снова с небывалой ясностью осознавал, что один он не справится. С тех пор как получил письмо, он не находил себе места. Но как бы он ни искал решения, мысли ходили по кругу. По поводу каждого человека, о котором он думал, Монти задавался одним и тем же вопросом: «Могу ли я ему доверять?» И ответ каждый раз звучал так: «Возможно, нет».

Любой священнослужитель Ватикана мог быть вовлечен в это дело, а с людьми извне он не может связаться во время конклава.

Затем, совершенно неожиданно, на него снизошло озарение. Он поспешно потянулся к Elenco Telefonico — ватиканскому телефонному справочнику и нервно пролистал книгу до сорок пятой страницы, до буквы «К»: Кауццо, Каваллетти, Кавальо… Вот оно! Слава Богу, здесь есть номер этого человека! Кавелли, Донато, и следом шел пятизначный телефонный номер.

Он записал его на бумажке и обернулся к зеркалу. Нужно попрактиковаться, чтобы в любое время суметь придать своему лицу достаточно скорбное выражение.

XIX

Третий день конклава, 4 часа 50 минут утра

Очевидно, что кардинал Леонардо Монти тяжело болен. Он дышит как загнанная лошадь, тяжело и часто, а глаза постоянно полуприкрыты. Дежурный алебардист, охранявший дверь в «Дом святой Марфы», застыл от ужаса, когда около пяти утра вдруг увидел, как Монти выходит из гостиницы в таком удручающем состоянии. Он спросил у кардинала, не вызвать ли ему врача, но тот отказался и заверил, что с ним такое часто случается и что единственное, что ему сейчас поможет, это свежий воздух и прогулка. Затем он медленно повернул налево, в сторону Ватиканских садов.

Несколько мгновений гвардеец, словно окаменев, смотрел ему вслед. Во время конклава в дом не разрешалось входить ни одному постороннему человеку, и ни одному кардиналу нельзя было покидать его пределы, кроме тех случаев, когда их везли на автобусе до Сикстинской капеллы. До сих пор все кардиналы строго придерживались этого правила. Но теперь… Алебардист почувствовал, как его охватила дрожь. Во время обучения его готовили к самым разным ситуациям, но не к такому. Он должен что-то предпринять, но что? Этот кардинал занимал невероятно высокое место в церковной иерархии. В конце концов, он не смог бы силой или уговорами удержать его. И уж точно не в том подавленном и болезненном состоянии, в котором тот, судя по всему, находился. С кардиналом уже случился сердечный приступ во время этого конклава, а сейчас он выглядел так, как будто следующий приступ может начаться в любую минуту. Гвардеец резко выпрямился, стряхивая с себя оцепенение. Теперь кардинал Монти был уже в тридцати метрах от него. Следует побежать за ним и уговорить вернуться, а потом настоять на том, чтобы вызвать врача? В первый моменту гвардейца возникло искушение поступить именно так. Но затем он нажал кнопку рации. Дежурный офицер отозвался мгновенно. Не отрывая взгляда от удаляющегося кардинала, несчастный гвардеец доложил о том, что произошло. Сначала из рации был слышен только треск. Спустя минуту, которая показалась бесконечной, гвардеец снова услышал голос. Наконец, он услышал уверенный голос командира:

— Все нормально. Не препятствуйте ему. Вас немедленно сменят на посту, они уже в пути. А затем следуйте за кардиналом на максимально возможном расстоянии.

XX

Кардинал Монти медленно поднимался по небольшой каменной лестнице: преодолел первый пролет и стал подниматься по второму. Он почти физически ощущал взгляд гвардейца. Старый больной человек с трудом поднимается по лестнице. Выглядит ли это правдоподобно? Неужели его план провалился уже сейчас? После двух пролетов он остановился, как будто собираясь с силами. Достаточно ли убедительно? Максимально небрежно он развернулся в ту сторону, откуда пришел, чтобы помахать алебардисту. Надо дать понять, что с ним все в порядке. Алебардист отошел на несколько метров от входа и внимательно смотрел ему вслед. Монти поднял руку, словно благословляя гвардейца. Затем медленно продолжил прогулку: пересек площадь между вокзалом и Ватиканской студией мозаики, а затем направился вверх по тропе, лежащей между железнодорожными путями и Губернаторским дворцом. Отсюда начинались Ватиканские сады. Под небольшим мостиком он прислонился к стене, делая вид, что ему необходимо передохнуть, сам же тем временем огляделся кругом. Гвардеец следовал за ним. Он находился на расстоянии примерно шестидесяти метров и неуклюже, показательно игнорируя кардинала, осматривал окрестности. Он походил на игрушечную фигурку, которую Господь зачем-то поместил в совершенно неподходящем для нее месте — на макете огромной игрушечной железной дороги. Монти от досады и волнения прикусил нижнюю губу. Такого он не ожидал, точнее, он намеренно отвергал такую возможность, надеясь, что все обойдется. Он прошел под мостом и поднялся наверх еще по одной лестнице. Кардинал осторожно обогнал поднимающегося по лестнице коллегу из Эфиопии, затем резко свернул влево. Отсюда он уже отчетливо различал свою цель!

Постепенно он успокоился, мысли стали более четкими. Гвардеец продолжал почтительно держаться на расстоянии, а значит, его план все-таки удался. Еще пятьдесят метров. Он почувствовал, что маленький листок бумаги, который он прятал в левой руке, промок от пота. Оставалось только надеяться, что чернила не расплывутся окончательно и текст можно будет прочитать.

Осталось тридцать метров. Он с трудом сдерживался, чтобы не побежать.

Наконец, он достиг своей цели: перед ним располагалась рукотворная пещера — точная копия Лурдского грота[24], построенная в начале двадцатого века в центре Ватиканских садов. Этот грот был любимым местом отдыха нескольких пап, которые приходили сюда для уединенной молитвы, и с ним был связан целый ряд особо значимых для церкви событий. Монти остановился на почтительном расстоянии от грота, сделав вид, что погрузился в безмолвную молитву.

Помешает ли это гвардейцу подойти еще ближе? До сих пор, по крайней мере, он не делал таких попыток. Алебардист стоял посреди тропинки, по которой пришел Монти, и изо всех сил делал вид, что его здесь нет. Еще немного, и все получится. Задумчиво, как будто все еще оставаясь погруженным в молитву, кардинал вошел в грот. В ноздри ему ударил запах сырости. Медленно он подошел к алтарю, который в течение пятидесяти лет находился в подлинном Лурдском гроте, и лишь затем его перевезли в Ватикан. Но он пришел сюда, нарушив все правила, вовсе не ради этой реликвии. Кардинал осторожно скосил глаза влево. Да, теперь он вне поля зрения гвардейца. Мгновенно выйдя из состояния молитвенной задумчивости, он прошел мимо алтаря. Этот момент имел решающее значение для его плана: грот, будучи всего лишь копией вроде павильонов в Диснейленде, обладал огромным преимуществом перед большинством других естественных и рукотворных пещер мира — дело в том, что в ватиканском Лурдском гроте был телефон.

XXI

Третий день конклава, 5 часов утра

Кавелли, одетый лишь в пижамные штаны, стоял перед зеркалом и брился. Как всегда, он взмок от усилий. Ему никогда не нравились эти электробритвы. Из зеркала на него смотрел помятый незнакомец. Ему неоднократно говорили, что он похож на ныне покойного французского киноактера Жерара Филиппа, но ранним утром это сходство не просматривалось при всем желании.

Он ополоснул лицо ледяной водой, накинул халат и, взяв чашечку двойного эспрессо, вышел на свою огромную террасу, чтобы полюбоваться Ватиканскими садами. Порядок в них постоянно поддерживали тридцать шесть садовников. В этот час вокруг царила невероятная тишина, если не считать щебета попугаев-монахов[25]. Даже фонтаны еще не успели включить. Он любил эту особую атмосферу садов и сожалел лишь о том, что здесь не разгуливают страусы, газели и пеликаны, как это было до начала двадцатого века. Вдохнув полной грудью сосновый аромат, он сделал глоток эспрессо из своей любимой чашки. Он называл эту чашку ворчливой, поскольку ее фарфоровый бок украшало объемное изображение хмурого человеческого лица. Именно так он и чувствовал себя по утрам, но с тех пор как у него появилась эта чашка, все его недовольство, казалось, впитал в себя этот хрупкий фарфор. А Кавелли оставалось лишь мысленно посмеиваться, глядя на игрушечное недовольное лицо.

Он потянулся и от души зевнул. Окончательно проснувшись и придя в себя, он покинул террасу и прошел через гостиную и столовую. Размеры его жилища превышали четыреста квадратных метров. Затем Кавелли расположился в кабинете за антикварным письменным столом. Вчера вечером он не успел подготовиться к лекции, которую ему предстояло прочитать сегодня. Ее тема была связана с событиями 1460 года, когда папа Пий II[26] призвал к крестовому походу против османов, но смог вдохновить на это только одного-единственного правителя во всей Европе: Влада III, являвшегося историческим прототипом вампира графа Дракулы. Остается надеяться, что зловещая репутация господаря Валахии позволит ему привлечь побольше студентов. Собственно, он намеревался подготовиться еще накануне вечером, но по вторникам он ходил на тренировки по спортивной борьбе, и вчера его немного помял противник, вес которого приближался к двум центнерам. После этого Кавелли совершенно не был расположен работать и лег спать достаточно рано, пытаясь унять ноющие кости. Без четверти пять он проснулся, услышав под открытым окном своей спальни знакомые шаги клавигеро и его десяти помощников, которые шли открывать Музеи Ватикана. Начиная с пяти утра эти люди начинали открывать все музейные двери, используя две тысячи семьсот девяносто семь ключей. Чтобы справиться со своей работой, им нужно было пройти семь с половиной километров. Двенадцать часов спустя, когда музеи закрывались, все действия повторялись в обратной последовательности. Кавелли очень нравился этот самобытный способ побудки.

Кропотливо разбирая выцветший шрифт в лежащей передним старой книге в кожаном переплете, Кавелли делал для себя краткие заметки. Вскоре он понял, что срочно нуждается во второй чашечке эспрессо, чтобы не так сильно клонило в сон.

Он как раз направлялся на кухню, когда на столе зазвонил телефон. Так рано утром ему могли звонить, только лишь если кто-то ошибся номером. К сожалению, такие ошибки случались частенько, поскольку его номер был почти идентичен номеру Банка Ватикана, отличаясь лишь на одну цифру.

В утренней тишине звонок звучал как-то по-особому пронзительно. Быстро подбежав к телефону, он снял трубку.

— Кавелли у телефона.

Спустя несколько секунд стало понятно, что неизвестный абонент не ошибся и что это был самый странный звонок в его жизни.

XXII

Третий день конклава, 5 часов 15 минут утра

С каким-то неприятным холодком в груди Кавелли торопливо шагал по гравийным дорожкам в сторону Лурдского грота. Мысленно он уже в который раз спрашивал себя, что он здесь, собственно говоря, делает. Конечно, он знал позвонившего ему человека. Они с кардиналом Монти жили в одном доме, были знакомы, симпатизировали друг другу, но дальше дружеского общения на лестничной площадке их отношения никогда не заходили. А теперь Монти попросил его немедленно и по возможности незаметно прийти в грот. Это вовсе не походило на шутку; кардинал тяжело дышал, а в его голосе ощущались нешуточный страх и волнение. Проигнорировать эту просьбу, какой бы необычной она ни казалась, Кавелли просто не мог. В любом случае на расспросы не оставалось времени. После того как Монти сообщил, что у него дело чрезвычайной срочности, и назвал место встречи, он тут же повесил трубку.

Кавелли остановился и огляделся; поблизости, казалось, никого не было. Но все же, в целях безопасности, он выбрал обходной путь. Пробежав насквозь небольшую рощицу, скрывшую его от чужих глаз, он оказался на площади перед гротом. Кардинала Монти нигде не было видно. Кавелли быстро пересек площадь и вошел в грот. Следуя указаниям, полученным по телефону, он повернул налево и прошел в самую отдаленную его часть. Теперь снаружи никто не смог бы его заметить. Дальше оставалось только ждать. Несколько минут Кавелли простоял неподвижно. Это был один из тех редких моментов, когда он пожалел о том, что не курит. Если бы он стоял с сигаретой, то его ожидание не выглядело бы настолько лишенным смысла. Изредка со сводов срывалась капля воды, с тихим стуком ударялась о землю, и снова становилось тихо. Кавелли взглянул на наручные часы — девятнадцать минут шестого. Неужели это все-таки дурацкий розыгрыш? Пошутил кто-то из студентов? Он знал двоих или троих оболтусов, которые вполне могли учудить что-то подобное. Нет, вряд ли. Для этого им пришлось бы не только где-то разжиться конфиденциальной информацией, но еще и подняться в пять утра. Последнее совершенно невероятно. Стало холодно. Замерзнув, он поднял воротник куртки. Внутри стало нарастать глухое раздражение. Он подождет десять минут, и ни секунды дольше. Затем послышался звук медленно приближающихся шагов — кто-то шел по гравию, лежащему перед входом в грот.

XXIII

В ярком свете, идущем от входа, он разглядел высокую фигуру кардинала. Раздался тихий, но выразительный голос:

— Благодарю вас за то, что пришли, синьор Кавелли.

От дыхания кардинала в холодном воздухе заклубился пар. Кавелли кивнул в ответ. Монти повернулся и посмотрел на вход, как будто чего-то опасаясь.

— Нас не должны видеть вместе, и у нас очень мало времени. Я сказал охране, что мне необходим свежий воздух, но за мной постоянно следит гвардеец. Сюда он не войдет, поскольку думает, что я молюсь. После того как я позвонил вам, я прогулялся до башни Святого Иоанна[27], чтобы они вас не заметили, и теперь вернулся сюда, якобы для того чтобы продолжить молитву.

Кавелли в ответ на эту речь лишь неловко пожал плечами.

— Понимаю.

— Не знаю, к кому бы я еще смог обратиться, кроме вас. — Монти говорил так торопливо, что проглатывал слова. — Я никому не могу доверять, вы единственный, кому я могу открыться и кто при этом официально никак не связан с Ватиканом. Кроме того, вы были другом кардинала Фонтана[28]. Он вас очень уважал, а я очень высоко ценил его.

— Да, это правда, — Кавелли постарался не выдать своего замешательства. На мгновение снова нахлынули воспоминания о Фонтана и об ужасных обстоятельствах, которые привели к его самоубийству. К чему весь этот разговор?

— Во время конклава стало происходить что-то странное, — продолжал Монти. — Что-то неприятное. Уже два кардинала отказались становиться папами римскими. Вы понимаете? Отказались признать результаты выборов, такого не случалось почти тысячу лет. А теперь — два раза подряд! Этого просто не может быть.

— Ну, это, конечно, необычно, но…

Кардинал Монти поспешно поднял руку.

— Позвольте мне объясниться, у нас нет времени на исторические дискурсы. Я не знаю, что именно происходит, но я уверен, что есть по крайней мере пять кардиналов, которые получают приказы извне.

Кавелли недоверчиво нахмурился.

— Откуда такая уверенность, ваше высокопреосвященство? Как вы можете знать наверняка?

Монти прикусил губу и взглянул ему прямо в глаза.

— Я — один из тех пяти.

Кавелли во все глаза уставился на собеседника.

— Что такое вы говорите? Но как…

— Объяснять это сейчас слишком долго, — Монти достал из рукава сутаны несколько сложенных листов и вложил их в руку Кавелли. — Мне нужно идти. Возьмите их. Я записал здесь все, что вы должны знать.

И прежде чем Кавелли сумел что-то ответить, он повернулся и направился к выходу. Сделав два шага, Монти снова обернулся:

— Подождите десять минут и только после этого уходите.

Кавелли застыл, словно громом пораженный. Что это было? Он смотрел на бумаги в своей руке, не зная, что с ними делать. Затем неохотно сунул их во внутренний карман куртки и взглянул на часы. Через десять минут он вышел на улицу. Насколько хватало глаз, вокруг не было ни души. Письмо жгло карман. Больше всего хотелось как можно скорее побежать домой и прочитать послание, но приходилось сохранять спокойствие и не привлекать к себе ненужного внимания.

В обязанности дежурного швейцарского гвардейца и его подчиненных входило наблюдение за пятью тысячами камер в Ватиканских садах. Камеры эти отключались лишь тогда, когда в садах находился римский папа. И сейчас, согласно должностной инструкции, гвардеец потянулся к телефону, чтобы рассказать своему начальству о некоторых странностях, случившихся во время его дежурства.

XXIV

Третий день конклава, 5 часов 40 минут утра

Глубокоуважаемый синьор Кавелли,

Вам, несомненно, покажется странным, что я решил написать Вам это письмо, хотя мы едва знакомы. Я пошел на это только потому, что не знаю, к кому еще я мог бы обратиться за помощью. Во время конклава нам, кардиналам, не разрешены никакие контакты с внешним миром. За тем, чтобы это правило неукоснительно соблюдалось, существует достаточно жесткий контроль. Конечно, нам разрешено обсуждать между собой выборы понтифика, но и этот путь для меня закрыт по причинам, которые я изложу ниже.

Таким образом, Вы, дорогой синьор Кавелли, являетесь единственным человеком не духовного звания, которому я могу поведать свою историю и поделиться своими опасениями. Сюда же следует добавить и то обстоятельство, что мой покойный друг — кардинал Фонтана был о Вас самого высокого мнения. Все это заставляет меня довериться Вам и попросить о помощи, притом что я пока не совсем понимаю, какого рода может быть эта помощь.

К сожалению, Вы не сможете оценить ситуацию, в которой я нахожусь, не зная всей предыстории. Поэтому я должен попросить Вас набраться терпения, поскольку мне придется немного рассказать о себе.

Я родился в небогатой семье, а мои благочестивые родители сумели дать мне университетское образование, ограничивая себя буквально во всем. Я изучал теологию, но, к моему стыду, достаточно часто прогуливал лекции. Гораздо больше меня привлекали семинары, на которых обсуждалась текущая политическая ситуация. Особенно меня интересовали вопросы, связанные с изучением теории и практики коммунистического движения. Не забывайте, что это были семидесятые годы, и все, что касалось этой идеологии и противостояния двух мировых систем, вызывало много дискуссий и было необыкновенно популярно. Сейчас мне стыдно об этом вспоминать, но в те дни моего бога звали Карл Маркс. Моя огромная симпатия к этому мировоззрению и успехи в учебе не остались незамеченными.

Однажды после лекции ко мне обратились два хорошо одетых господина, которые отрекомендовали себя как представители Международного общества поощрения одаренных студентов. Сегодня я знаю, что это общество служило всего лишь ширмой, за которой скрывались совсем другие силы. Тогда же, по своей наивности, я пришел в неописуемый восторг, оттого что забрезжила надежда получить стипендию. Я надеялся, что мне наконец-то не будет стыдно за то, что на деньги моих бедных родителей я изучаю такие предметы, которые, доведись им об этом узнать, они отвергли бы от всего сердца. Кроме того, конечно, моему тщеславию немало польстило, что я, как меня уверяли, отношусь к немногим избранным.

Какое-то время все шло именно так, как я себе и представлял. Пожалуй, следует еще упомянуть о том, что в рамках договоренности я должен был также посещать курсы политической подготовки, которые проводились в этом «институте». Сегодня я понимаю, что эти люди были заинтересованы не столько в том, чтобы дать мне полезные знания, сколько в том, чтобы воспитать в рамках коммунистической идеологии, попутно стараясь разузнать обо мне как можно больше. Все шло к тому, что в будущем я стану заниматься исключительно теологией и языками. В то время я думал, что это исключительно моя собственная идея. Правда же заключалась в том, что эти мысли умело внедрили мне в голову. Служа делу коммунизма, мне предстояло сражаться с одним из самых опасных его врагов: с католической церковью. Правда, не снаружи, а изнутри.

Не стану утомлять Вас подробностями. Скажу кратко: я изучил теологию и стал священником. Сначала я горел желанием немедленно приступить к антикатолической деятельности, но меня остановили: мол, время еще не пришло. Наверное, меня приберегали для каких-то более важных целей. Часто по просьбе моих «товарищей» я передавал им более или менее конфиденциальную внутреннюю церковную информацию, и делал это охотно и без колебаний. Это обстоятельство еще сыграет в будущем свою роковую роль.

Но сначала мне следовало сделать карьеру. И я ее сделал. Тому виной не только мои личные заслуги, поскольку я неоднократно замечал, что передо мной открываются те двери, которые были закрыты для всех остальных. Мои покровители, по-видимому, имели связи в высших политических и церковных кругах. В сорок один год я стал епископом, а в пятьдесят три — самым молодым кардиналом Италии.

Но я оказался для этих людей плохой инвестицией. Как говорил Уинстон Черчилль: «Кто в двадцать лет не был революционером — у того нет сердца, кто остается им в сорок лет — у того нет ума». По мере того как у меня появлялось все больше жизненного опыта, коммунистическая пропаганда уходила все дальше на задний план, а католическая церковь, в которую я проник как враг, начинала значить в моей жизни все больше. Все эти годы мои кураторы продолжали эпизодически поддерживать контакт со мной, а я не позволял себе замечать, что внутренне я давно порвал с ними. Слишком велик был страх, что они выдадут меня и я потеряю все, чего достиг в этой жизни. Я не бравирую своим эгоизмом, все мы всего лишь люди! Во всяком случае, я считал, что блестяще воспользовался возможностями, сохранив притом свою независимость, и что так будет продолжаться вечно. Три дня назад я еще в это верил. Но это была лишь иллюзия, которой я лишился накануне конклава, когда под дверь моего номера в «Доме святой Марфы» засунули письмо. (Не знаю, как и при чьем посредничестве это сделали.) Я понял, что час истины настал. Мне однозначно дали понять, что я должен следовать приказам отправителя, если не хочу, чтобы моя карьера и мое доброе имя оказались полностью уничтожены.

Теперь я должен голосовать в конклаве только за тех кандидатов, которые имеют наименьшие шансы на победу. Видимо, они планируют повлиять на выбор нового папы, исключив при этом всех фаворитов. Поскольку я обладаю лишь одним голосом, который в конечном итоге едва ли способен серьезно склонить чашу весов в ту или иную сторону, очевидно, что я не единственный агент влияния. Прошлой ночью, уже засыпая, я вспомнил разговор пятнадцатилетней давности с одним из моих покровителей. Тогда я случайно узнал, что они изначально завербовали сто человек и что, кроме меня, до самого верха добрались еще четверо. Кто они, я так и не узнал, но боюсь, что, в отличие от меня, они всё еще активно поддерживают связь с кураторами и сегодня занимают высокие посты в Ватикане. Возможно, что они также доросли до кардиналов.

Теперь вы понимаете, синьор Кавелли, почему я не могу довериться никому, кроме Вас. Я вверяю свою судьбу в Ваши руки, ибо не вижу другого выхода. Как поступить, чтобы не принести вреда католической церкви, я тоже не знаю. В первом конверте я получил и другие инструкции: от меня требуют подробных отчетов обо всем происходящем на конклаве, какие кардиналы сколько голосов получили. Я подумывал о том, чтобы давать ложную информацию, но это слишком рискованно, поскольку, кроме меня, есть по крайней мере еще четверо ренегатов.

Если те сообщат правду, то кураторы сразу поймут, что больше не могут мне доверять. Эти отчеты мне следует оставлять на полу в своей комнате, прикрепив к ним тонкую нить, за которую посыльный вытащит их, не открывая дверь.

Они продумали все до мелочей, даже нитку к переданному мне письму приложили. Я хочу попытаться выяснить, кто доставляет эти письма и от кого. Возможно, я недостаточно точно объяснил: я не знаю, кто эти люди. Я могу довериться только Вам. Если я обнаружу того, кто приносит письма, это может стать первым шагом к разгадке. Это письмо я постараюсь передать вам в Лурдском гроте.

Дай Бог, чтобы мне удалось это сделать и чтобы вы согласились помочь мне и католической церкви. Если вы согласны, прошу вас встретиться со мной там же через двадцать четыре часа.

Да будет милостив Господь к нашим душам!

М.

XXV

Третий день конклава, вечер

В номере «Дома святой Марфы» возлежал в ванне кардинал Вилларини. Пользуясь случаем, он решил побаловать себя купанием с ароматной пеной. Как обычно в подобных обстоятельствах, он чувствовал некоторую вину за собственное сибаритство, поскольку считал пену для ванн неким греховным излишеством. Впрочем, он тут же успокоил себя мыслью, что не так уж часто позволяет себе подобную роскошь.

Кардинал запрокинул голову и блаженно прикрыл глаза. Он наслаждался изысканным запахом лаванды и вспоминал о том, как прошел конклав.

После того как вчера во время очередного заседания в Сикстинской капелле уже второй фаворит отказался от почетной миссии возглавить католическую церковь, среди кардиналов началось смятение. Утром кардинал-декан произнес прочувствованную речь о том, как следует понимать долг и послушание Божьей воле. Напомнил он и о смиренном девизе Иоанна Павла II: «Totus Tuus» — «Целиком твой».

При этом он выглядел настолько усталым и измученным, а во взгляде его читалось столько мольбы, что все невольно ощутили раскаянье и жалость. Немного успокоившись, он добавил, что вполне естественно испытывать трепет перед самым ответственным назначением в мире, но тому, кто возьмет на себя эту ношу, столь же естественно ожидать Божьей помощи.

Некоторое время длилась торжественная тишина, но ее неожиданно прервал кардинал Казароли, который в довольно простой, но резкой манере еще раз произнес почти то же самое, что и кардинал-декан. Это было совершенно излишне, но, как сказано в Евангелии от Матфея 12:34: «Ибо от избытка сердца говорят уста».

Не было человека, к которому эта фраза относилась бы в большей степени, чем к кардиналу Казароли с его канонической внешностью, напоминающей о дородных монахах, которых вы иногда можете увидеть в рекламе сыра или вина. Его доброе лицо имело самое простодушное выражение.

В итоге слова, которые в иной ситуации показались бы комичными или даже вызвали недовольство, произнеси их кто-то другой, в его исполнении тронули присутствующих кардиналов своей наивностью. Затем прошел еще один тур выборов, во время которого наибольшее количество голосов было отдано за кардинала Ваккелли. Однако до двух третей не хватило два голоса, и кардинал-декан объявил о начале следующего тура выборов. Этот тур, несомненно, принес бы Ваккелли победу. Но вдруг, к ужасу собравшихся, поднялся сам Ваккелли и, опустив голову, попросил воздержаться от того, чтобы голосовать за него. В следующее мгновение он упал в обморок. Пришлось вызвать врача и разойтись.

Во второй половине дня все снова собрались в Сикстинской капелле и выдвинули новых кандидатов, за которых предстояло проголосовать. Теперь все действовали еще менее решительно, чем раньше. В этот раз в число кандидатов впервые попал и Вилларини. Он снова вспомнил тот волнующий миг, когда его имя эхом отозвалось от стен капеллы.

— Вилларини…

Затем прошел первый тур. Из всех кандидатов было выбрано пять человек. Вилларини получил только двадцать девять голосов, считая его собственный. Двадцать девять из ста девятнадцати. Совсем немного, но тем не менее больше, чем у любого из четырех других кандидатов.

Во втором туре выборов он набрал семьдесят два голоса. Теперь до необходимых двух третей не хватало сущего пустяка. И эти голоса он, несомненно, получит во время завтрашнего конклава, в этом нет ни малейшего сомнения.

И уж он-то не откажется.

Он совершенно не ожидал, что его выдвинут. Но такие ситуации часто происходили с папами в Новое время. Разве они не удивлялись тому, что выбрали именно их? Неужели то, что происходит на конклаве, и правда результат божественного соизволения, а не выбора людей? До сегодняшнего дня он в этом сомневался. Но теперь он сам стал свидетелем этого чуда.

Лоренцо Вилларини — римский папа Пий XIII Что именно он станет делать в качестве главы Римско-католической церкви, он еще не знал, но был уверен в одном: папской должности следует вернуть былое величие. Со времени правления Иоанна XXIII[29] торжественный и внушающий благоговение церемониал существенно сократили. Отказались от sedia gestatoria — трона, на котором переносили римских пап, перестали целовать папскую туфлю и перстень, заменили традиционную красную обувь на обыкновенную и много чего еще сделали для того, чтобы римский понтифик стал походить на обычного священнослужителя. Современные папы из ложной скромности все больше старались показать свою близость к народу и человечность, как бы утверждая тем самым, что они — тоже всего лишь люди. Какое грандиозное недопонимание. Именно в этой скромности они были особо нескромны. Потому что, будучи людьми, они незаслуженно получали поклонение, не многим меньшее, чем предыдущие папы. Сами по себе они были совершенно незначительны. Великим было только их положение и предназначение, именно оно и заслуживало почтения и поклонения.

Тот, кто понимал свою высокую миссию, не мог быть скромен, а тот, кто не осознавал ее, являлся всего лишь смертной оболочкой бессмертной идеи, страдающей непростительным самомнением. Какая претенциозность! Все это следует поменять.

Папы, правившие в периоде 1870 по 1929 год, то есть между тем годом, когда Папская область прекратила свое существование[30], и подписанием Латеранских соглашений[31] с Бенито Муссолини, называли себя «ватиканскими узниками». Ни один католик за пределами Леонинской стены[32] никогда своими глазами не видел римского понтифика. Однако это отнюдь не повредило их авторитету. Напротив, этих людей почитали и уважали гораздо больше, чем современных пап, которые стремятся пожать каждую руку, протянутую им навстречу, и фотографируются во время государственных визитов в дурацких старинных колпаках[33]. Нет, Пий XIII не будет римским папой, доступным для всех желающих.

Некоторое время он еще предавался блаженным мечтам, а потом вылез из ванны, закутался в великолепный халат с вышитой на нагрудном кармане золотой монограммой и почистил зубы. «Последняя беззаботная ночь», — подумал он со сладким ужасом. С завтрашнего дня и навсегда он станет личностью мирового значения.

По пути к постели он заметил на полу светлое пятно, которое, однако, не смог четко разглядеть без очков. Он шагнул ближе и увидел конверт большого формата. Он с кряхтением наклонился, проклиная про себя организаторов конклава, которые не потрудились оставить письмо где-нибудь при входе, а просто просунули под дверь. Эти молодые люди явно не имели представления о тех адских муках, которые человеку его возраста причиняет больная спина. Он ухватил конверт и осторожно выпрямился. В верхнем левом углу кто-то вывел черной шариковой ручкой большими буквами: «Кардиналу Вилларини», а чуть ниже, от края и до края: «Riservatissima» — строго конфиденциально. Он сел на край кровати и вскрыл конверт. Наверняка в нем хорошие вести. Он чувствовал это совершенно определенно. Возможно даже, что внутри вложено описание церемонии, которая должна будет состояться после выборов римского папы. «Очень благоразумно», — подумал он с одобрением; сейчас он все прочитает и запомнит, чтобы завтра не допустить никакой оплошности. Стараясь побороть нетерпение, он спокойно вытащил из конверта синюю папку и открыл ее, чтобы ознакомиться с письмом без всякой суеты. Надпись на титульном листе заставила его недовольно нахмуриться, она состояла из одного слова, напечатанного в центре страницы: «Отклонить».

Нетерпеливо отложив листок в сторону, он принялся изучать содержимое папки. Перед ним лежали фотографии. Все большого размера, глянцевые и цветные. Отвратительные и непристойные. Что же это такое? Этого не могло произойти с ним именно сейчас! Откуда взялись эти снимки? Все, что на них изображено, — неправда. Все было не так. Да, за ним был грех, он проявил слабость, но он же лишь однажды проявил слабость. Конечно, безбрачие для священников считалось непреложным требованием католической церкви, но, когда ему было уже за семьдесят, Бог позволил этой прекрасной молодой женщине войти в его жизнь и искренне полюбить его… А он полюбил ее. Как бы такое могло случиться, если бы не Божье соизволение? Разве любовь не самая возвышенная и могущественная из всех сил на земле? Что же в этом неправедного? Все продолжалось каких-то полгода, а потом Мелинда неожиданно получила известие о том, что ее мать тяжело заболела. После этого она бросила изучение теологии в Риме и с тяжелым сердцем возвратилась в Сан-Паулу. Но не проходило и дня, чтобы он не думал о ней. Это было самое прекрасное время в его жизни. Счастливое и чистое.

А теперь он держит в руках эти фотографии. Бесстыдные и порнографические. Отвратительный старик похотливо развлекается с девушкой, которая ему во внучки годится. Но все же было не так! Или все было именно так, но он предпочел этого не замечать? Эти изображения наполняли его стыдом и горечью. Затем взгляд его снова упал на титульный лист: «Отклонить».

Кардинал застонал. Если эти фотографии станут достоянием общественности, особенно после его избрания папой римским… Это станет скандалом века.

«Отклонить».

Это слово кружилось в его голове, как пыльный вихрь. Что касается других кардиналов… Теперь он понял, почему они отказались — кто-то их шантажировал. Возможно, используя похожие картинки. А теперь настала его очередь. Как такое могло случиться? Он был всегда так осторожен. Они с Мелиндой встречались в одном и том же номере в надежной и неприметной гостинице. Как там оказалась камера? Никто не догадывался об их любви. Никто ничего не знал, кроме него и Мелинды.

Мелинда!

Нет, это невозможно, только не она, этого не может быть. Кардинал сидел молча, не шевелясь, и по его лицу текли слезы. Спустя, кажется, целую вечность он встал и сжег конверт и его содержимое в раковине. Потом вернулся в комнату, опустился на колени перед распятием на стене и принялся молиться: «Радуйся, Мария, благодати полная…»

Затем он поднялся, без всякого трепета взял со стола маленький ножик для фруктов, которым каждое утро чистил себе яблоко, и вернулся в ванную комнату. Вода в ванне уже остыла. Сев с краю, он включил горячую воду и стал наблюдать за тем, как она течет. Халат он решил не снимать. Забравшись в ванну, он засучил левый рукав и приставил к руке нож.

«Надо было налить больше лавандовой пены», — мелькнула его последняя в этом мире мысль.

XXVI

Четвертый день конклава, 6 часов утра

Кавелли бродил по Ватиканским садам, все еще лежащим в утреннем тумане. Он изо всех сил старался выглядеть как обычно. Наверное, за свою жизнь он бывал здесь несколько тысяч раз, но сегодня впервые его совесть была нечиста. В голове метались бестолковые мысли, и он никак не мог сосредоточиться.

Письмо.

Кавелли не знал, что обо всем этом думать. Скепсис, недоумение и страх сменяли друг друга с тех пор, как он прочитал послание кардинала Монти.

Может, старик не выдержал волнения, связанного с конклавом, сошел с ума и придумал теорию заговора? Однако при встрече он не производил впечатления сумасшедшего. Или он просто ошибочно оценил то, что произошло на конклаве? Это куда более вероятно.

А если он прав и кто-то действительно пытается повлиять на выбор нового папы? Кавелли очень не хотел склоняться к этому варианту. Да и как это возможно осуществить? Пятью голосами из ста двадцати нельзя изменить решение конклава. И какую цель преследовали эти люди?

Ну и, наконец, что это за силы, которые имеют такое влияние в церковных кругах и так много денег? Как далеко они зайдут, когда обнаружат, что кто-то стремится разрушить их планы? И, наконец, является ли вообще Кавелли противником этих сил?

Чтобы относить себя к таковым, надо по меньшей мере иметь какой-то план, а он еще и не начинал его обдумывать. Половину ночи он не спал, размышляя над письмом кардинала Монти. На следующее утро во время лекции он был настолько рассеян, что не раз ловил на себе недоумевающие взгляды наиболее внимательных студентов.

Но он все же отправился на вторую встречу к гроту. Только зачем? Что его так зацепило? Любопытство? Чувство долга? На что он рассчитывал?

«Я ни на что не рассчитываю, — думал он, приближаясь к месту встречи. — Я просто прогуливаюсь. А если там внутри меня ждет послание, я его прочитаю. Только и всего».

С замиранием сердца он вошел под скальные своды.

XXVII

Четвертый день конклава, 10 часов 15 минут

Паоло напряженно скривился, пытаясь вспомнить: на кого же похож этот человек? Но ничего так и не пришло в голову. Недовольно покосившись на большой металлический ящик, он резким движением задвинул его с такой силой, что тот взвизгнул, заскрипел и скрылся среди других таких же ящиков. Теперь его можно различить только по прикрепленной спереди табличке с номером. Кардинал Вилларини был обозначен номером С5.

Паоло достал из нагрудного кармана серого халата смятую пачку папирос без фильтра и закурил. Только так можно выносить здешний холод. Затем он потянулся к своему шкафчику и открыл его. Где-то у него завалялась визитка этой репортерши. Ее зовут Фиона какая-то там. Фамилию он опять забыл. Впрочем, для него так даже лучше.

Когда-то она приходила сюда, в его королевство холода и тишины. Рыжеволосая, дьявольски привлекательная женщина, фигурой похожая на Монику Беллуччи, а огромными губами — на Адриано Челентано. Он бы с удовольствием ее… Но нет, на это не стоит и надеяться. Он же знает, что такому, как он, до нее как до луны. Однако теперь у него, по крайней мере, есть повод еще раз поговорить с ней по телефону, хоть на мгновение вызвать ее интерес. Дело в том, что ему известно нечто такое, что наверняка придется по вкусу непреступной красотке.

К тому же она довольно щедро платит за полезную информацию из полицейского морга. Кардинал, который перерезал себе вены во время конклава, — явно та новость, которая пойдет на первую полосу газеты. Отыскав визитку, Паоло подошел к телефону и набрал номер. Теперь он? наконец, вспомнил, кого напомнил ему покойный кардинал.

Он похож на Иоанна XXIII, чье забальзамированное тело покоилось в стеклянном саркофаге в соборе Святого Петра. Вилларини выглядел сейчас точно так же. Паоло облизнулся от удовольствия, да, у него действительно припасено особое угощение для прекрасной дамы.

XXVIII

Пятый день конклава

СМЕРТЬ ВО ВРЕМЯ КОНКЛАВА

Эксклюзив от Фионы Сильвестри

Все католическое сообщество с большим беспокойством наблюдает за событиями, происходящими во время нынешнего конклава. Что скрывают бронзовые ворота Ватикана? Во вторник при невыясненных обстоятельствах погиб кардинал Сасси. Пресс-служба Ватикана в официальном заявлении настаивает, что причиной его смерти стал сердечный приступ. При этом от широкой публики скрывают невероятные подробности: во время осмотра полиция обнаружила во рту покойного кардинала обрывки бумаги! Возможно, причина смерти кардинала вовсе не была такой естественной, как хочет показать Ватикан. Если до сих пор подобное предположение трактовалось большинством как абсурдная спекуляция, то события последних двадцати четырех часов заставляют в новом свете взглянуть на то, что происходит за священными стенами. Вчера в своем номере в «Доме святой Марфы» был найден мертвым кардинал Вилларини. Его тело обнаружили в ванной. Согласно сведениям, имеющимся у полиции, смерть наступила от кровопотери. В то время как одни уже заговорили о проклятии, лежащем на этом конклаве, специалисты, пока неофициально, предполагают, что это — убийства.

В ближайшее время выйдет продолжение, и мы расскажем о том, что же творится в Ватикане.

Дочитав статью, Кавелли отложил газету в сторону и залпом допил остаток двойного эспрессо, кислый привкус которого говорил о том, что в этом уличном кафе не трудились подавать свежесваренный кофе, а просто постоянно подогревали его в дешевой кофеварке. Кавелли досадовал на себя. Было большой ошибкой читать эту статью. Он вообще давно не читал газеты, поскольку бóльшая часть того, что в них писали, портила ему настроение. Конечно, это относилось и к бульварной газетенке «Коррьере дель джорно». Однако так уж вышло, что ее оставил на столе предыдущий посетитель, а заголовок статьи — «Смерть во время конклава» — заинтересовал Кавелли.

Да уж, два мертвых кардинала за такой короткий срок, да еще во время конклава, — это по меньшей мере необычно. С другой стороны, большинству из кандидатов больше семидесяти лет, а участие в выборах главы церкви требует огромного напряжения сил. Выходит, что говорить о том, что произошло что-то сенсационное, не приходится. По крайней мере, в случае с Сасси естественные причины смерти весьма вероятны. Однако Кавелли смущала информация об этих клочках бумаги, найденных во рту кардинала. Неужели, умирая, он пытался уничтожить компрометирующие документы? Или всему случившемуся есть вполне безобидное объяснение? Да и есть ли хоть слово правды в этой скандальной газетенке? Самоубийство кардинала Вилларини — это уже совсем другое дело. Но и здесь снова возникает вопрос: правда ли это?

Естественно, никаких доказательств журналисты не предоставили, а от своих знакомых Кавелли ничего подобного не слышал. Что его больше всего раздражало в статье, так это подтекст. Конечно, все было сформулировано очень осторожно, так, чтобы на автора не подали в суд, но все равно выходило, что Ватикан обвиняют в том, что клирики намеренно скрывают преступления. Особенно Кавелли возмутили намеки на то, что в Ватикане живет множество умственно неполноценных людей, которые верят в проклятия. Ну, он-то точно знал, что это не так. А эта синьора Сильвестри, по-видимому, никогда ничего не слышала о таком понятии, как журналистская этика!

Но что, собственно, его так взволновало? Ему должно быть все равно: он просто живет в Ватикане, он не клирик и даже не выполняет там служебные обязанности. И все же…

Не в первый раз Кавелли признавался себе, что является католиком в гораздо большей степени, чем ему бы хотелось. Ватикан был его родиной, а люди этой маленькой страны, больше похожей на деревню, — его соотечественниками. Тот, кто нападает на них, нападает и на него тоже. В этом есть что-то личное. И подозрения кардинала Монти он тоже считает чем-то личным настолько, что готов приложить все усилия, чтобы пролить свет на это темное дело. Он сделает все возможное, чтобы помочь ему, даже если пока не знает как.

Он вспомнил второе письмо кардинала Монти. Тот, желая подтвердить свой рассказ, приложил к нему первое сообщение, полученное от кураторов. Кроме того, он сообщал, что еще один кардинал отказался от избрания. В связи с этим у Монти возникли определенные догадки, но все они носили чисто умозрительный характер. Было в письме и кое-что более конкретное: накануне вечером Монти не пошел на совместный ужин с другими кардиналами, а сел у окна своего номера и стал наблюдать за улицей через щель в занавеске.

Через десять минут после начала трапезы под его дверь снова засунули письмо, а его отчет вытащили наружу при помощи уже упоминавшейся ранее нити. Монти заметил человека, который вошел в «Дом святой Марфы» и покинул его через несколько минут после того, как на полу появилось новое письмо. Им оказался второй заместитель камерария, монсеньор Ринанцо. Конечно, нельзя утверждать наверняка, что именно Ринанцо выполняет обязанности почтальона, но пока это единственная ниточка, за которую можно ухватиться.

Кавелли задумался: знал ли он этого человека? По имени, конечно, знал, но вот лицо вспомнить никак не мог. Он запрокинул назад голову и прикрыл глаза.

С чего начать?

Он довольно хорошо знаком с камерарием Де Дженнаро, даже не раз бывал в его кабинете. Знал и его первого секретаря Андреани. Кавелли был в курсе, что есть еще и второй секретарь, которого он наверняка встречал. Но как же он, черт возьми, выглядит?

Он представил, как входит в Губернаторский дворец, поднимается по лестнице на третий этаж, проходит по широкому коридору и оказывается в приемной камерария…

Ничего. Как назло, ни один знакомый образ не промелькнул в памяти.

Тут Кавелли заметил, что у него урчит в животе. Настало время обедать. Он поманил официанта и расплатился за кофе. Газету он взял с собой и запихнул в ближайшую урну. По крайней мере, этот экземпляр больше уже никто не прочитает.

Он отошел в сторону, пропуская вперед нескольких священников, которые, похоже, пришли из Ватикана, чтобы пообедать в ближайшей траттории. Кавелли улыбнулся, кивнул и приветливо помахал им рукой. Некоторых из них он знал в лицо, а с одним частенько беседовал при случайной встрече. Тот всегда был удивительно любезен, если речь не шла о чем-нибудь официальном. Впрочем, это относилось к большинству клириков, которых он знал. В повседневной жизни они были спокойными и обходительными. Вот только это не касалось того человека, который прямо сейчас проходил мимо. Он всегда оставался серьезен, всегда спешил, без тени улыбки на лице, а в соблюдении всяческих предписаний был святее папы римского.

Кавелли нахмурился, уголки его рта опустились. Он почувствовал вдруг необъяснимую антипатию по отношению к этому монсеньору… Ринанцо. Он остановился как вкопанный. Наконец-то внешность и имя совпали между собой. Неудивительно, что он не мог вспомнить этого человека. Повинуясь порыву, Кавелли развернулся и последовал вниз по улице за группой удаляющихся священников.

Постепенно они, один за другим, исчезали в тех местных кафе, в которых слыли завсегдатаями. Те, кто еще не определился с тратторией, разбредались по близлежащим улочкам кто быстрее, кто медленнее, поодиночке или вдвоем. Ринанцо шел один. Неожиданно Кавелли стало смешно. Так-так, монсеньор отправился обедать. Как подозрительно! А не сесть ли за соседний столик и не посмотреть ли, что он будет есть — лингвини[34] или сальтимбокку?[35] Но то ли потому, что Ринанцо был ему, так сказать, подан на серебряном подносе, то ли потому, что не придумал ничего лучшего, Кавелли продолжал на большом удалении следовать за ним. Тем временем все священнослужители исчезли в тех или иных кафе, и только монсеньор Ринанцо, уже почти дойдя до конца улицы, все еще продолжал свой путь.

Его любимое заведение располагалось еще дальше от Ватикана? Это по меньшей мере довольно необычно, потому что обеденный перерыв здесь длится всего час, и — Кавелли знал это точно — даже малейшее опоздание не приветствуется. Тем временем Ринанцо остановился, расстегнул две пуговицы на сутане, вытащил темные очки и с педантичной тщательностью надел их. В его движениях сквозила какая-то подчеркнутая серьезность. Затем он свернул направо, пересек улицу и пошел по широкой пешеходной дорожке между замком Святого Ангела и Тибром.

«Почему он выбрал эту дорогу?» — спросил себя Кавелли. Намного короче пройти прямо через ворота Святой Анны и через площадь Святого Петра. Похоже, Ринанцо хотел, чтобы его коллеги думали, что он идет обедать, а на самом деле у него какая-то иная цель. Перед входными воротами он снова повернул направо и перешел реку по мосту. Не глядя на бесчисленных торговцев, расстеливших прямо на земле одеяла с дешевыми товарами, теперь он зашагал намного быстрее, чем раньше. Очевидно, он собирался пересечь улицу еще до того, как сигнал светофора переключится на красный, но когда он добрался до перехода, машины уже мчались по дороге в обе стороны. Так что теперь ему пришлось ждать. Кавелли остановился рядом с одним из торговцев и сделал вид, что рассматривает вырезанную якобы вручную деревянную тарелку. Пока продавец с воодушевлением расписывал достоинства своего товара, он косился краем глаза на светофор. Наконец, загорелся зеленый свет, и Кавелли бегом поспешил за монсеньором Ринанцо, не обращая внимания на потоки брани, которые обрушил на него разочарованный торговец.

Ринанцо немного прошел прямо по улице и свернул в боковой проулок. Кавелли помчался так быстро, как только мог, и притормозил перед самым поворотом. Он медленно выглянул из-за угла, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ринанцо снова исчезает в боковом проулке. Кавелли припустил еще быстрее и опять успел заметить, как исчезает объект его интереса. Игра повторилась и еще раз, но теперь за очередным поворотом Кавелли, наконец, увидел Ринанцо, спокойно стоящего в двадцати метрах от него и рассматривающего витрину магазина.

Кавелли снизил темп и через несколько шагов остановился у противоположной витрины на другой стороне улицы. В стекле отражался Ринанцо, который продолжал невозмутимо разглядывать выставленные товары. Кавелли перевел взгляд на вывеску, под которой тот стоял:

СВАДЕБНЫЙ САЛОН

Ему потребовалось пару секунд, чтобы прочитать эти слова в зеркальном отражении. Свадебный салон… «Что, черт побери, он там может разглядывать с таким пристальным вниманием?» Еще немного поизучав витрину, Ринанцо, по-видимому, рассудил, что увидел уже достаточно, и очень медленно направился дальше, снова неожиданно свернув в сторону. Кавелли бросился следом и оказался на маленькой площади, в центре которой плескался небольшой фонтан. Площадь была пуста.

Кавелли как будто молнией пронзило от осознания: Ринанцо смотрел не на товары в витрине, он высматривал отражение своего преследователя.

XXIX

Шестой день конклава

Ночь почти миновала, прежде чем Чжан, наконец, получил тонкую папку со всей имеющейся информацией о Доне Кавелли. Доставив письма накануне вечером, монсеньор Ринанцо доложил, что за ним следил этот человек. Сказал также, что знает его в лицо и по имени.

Для начала люди Чжана просмотрели все доступные документы, касающиеся сотрудников Ватикана. Результат был нулевым. Человек по имени Дон Кавелли там не работал. Лишь спустя некоторое время возникла очевидная идея связаться с одним из аккредитованных в Ватикане китайских журналистов. Тот рассмеялся и не без самодовольства ответил на все возникшие вопросы. Выяснилось, что Кавелли — это особый случай, кто-то вроде ватиканского эксперта. Дон — это всего лишь краткая форма имени Донато, а в Ватикане он проживает, поскольку это его право закреплено какими-то средневековыми грамотами. Еще он профессор, читает лекции в Сапиенце. Кроме того, он, в том числе благодаря огромному наследству, чрезвычайно богат. Сотрудники Чжана быстро проверили все эти сведения. Информация о Кавелли нашлась в телефонном справочнике Ватикана, через сайт университета подтвердился и тот факт, что он штатный профессор. Установили даже то, что работает он за символическую плату в один евро за год. Видимо, для того чтобы не платить налоги государству. Курс, который он читает, называется «История папства». С сайта университета распечатали и фотографию Кавелли. Чжан внимательно рассмотрел снимок. Судя по морщинам вокруг глаз, ему около сорока, но выглядел он значительно моложе благодаря черным, слегка вьющимся волосам и застенчивой, но в то же время немного вызывающей улыбке. Его легко было бы представить в качестве беззаботного героя старого приключенческого голливудского фильма.

Чжан уже готов был признать, что монсеньор Ринанцо поднял ложную тревогу, и тут он увидел информацию об актуальном статусе счетов Донато Кавелли в банках Рима и Ватикана. Чжану пришлось дважды перечитать доклад, чтобы убедиться, что он понял все правильно. Несмотря на то что сумма была прописана черным по белому, она казалась почти нереальной, астрономической. Чжан задумался. Это меняет ситуацию; этот Кавелли может стать таким элементом в игре, которым нельзя пренебрегать.

Он закурил сигарету и потянулся к телефону.

XXX

В шесть утра площадь Пьяцца дель Пополо была еще совершенно пустынной. Толпы туристов, которые заполонят ее в ближайшие часы, пока еще мирно спали в своих гостиничных номерах. Кавелли очень любил ранний утренний Рим, который позволял ему отключиться от всего суетного. В это время город существовал лишь для него одного. Он быстро пересек площадь, пробежав мимо огромного обелиска[36], а затем помчался вверх по парадной лестнице, ведущей в парк Вилла Боргезе. Еще один последний подъем, и он на месте. В это время здесь тоже не было ни души. Днем здесь соберутся тысячи римлян, но даже они не сумеют заполонить это огромное пространство, ставшее излюбленным местом отдыха горожан.

Кавелли совершал утреннюю пробежку по широкой аллее, которая проходила через весь парк. Он снова и снова перебирал в уме события, которые произошли с ним вчера: монсеньор Ринанцо, видимо, заметил, что за ним следят, и скрылся. Плохо. Но, по крайней мере, теперь ясно, что ему есть что скрывать. Конечно, это не обязательно связано с тем, что происходит на конклаве, но если учесть информацию, полученную от кардинала Монти, да еще тот факт, что Ринанцо вошел в «Дом святой Марфы» незадолго до того, как было доставлено письмо, а вскоре после этого снова вышел, то к секретарю следует присмотреться. Как это называется в американских детективах? Вспомнил: «обоснованное подозрение». Таким образом, в этом деле появилась хоть какая-то зацепка, хотя приходится признать, что она совершенно ничего не прояснила.

Кавелли увернулся от мчащей на него велосипедистки, которая при этом еще и разговаривала по телефону. К сожалению, Ринанцо заметил его и, что еще более неприятно, вероятно, узнал. Имя Кавелли ему, скорее всего, не знакомо, но зато он точно осведомлен о том, что он как-то связан с Ватиканом. Следить за ним незаметно теперь не получится. Нужно обратиться к кому-то за помощью. Но на кого можно рассчитывать и кому можно довериться в этом деле?

Уже некоторое время Кавелли безотчетно испытывал какую-то необъяснимую тревогу, которую осознал только сейчас. Он был человеком, выросшим в Риме и ежедневно появлявшимся на площади Святого Петра и в других местах, которые просто кишели карманниками. Именно поэтому Кавелли обладал непроизвольным чутьем на тех, кто изо всех сил пытается слиться с толпой. Почти всегда их выдавал взгляд. Большинство людей либо заняты собой настолько, что вообще ничего вокруг не замечают, либо впадают в другую крайность — так засматриваются на памятники архитектуры, что постоянно рискуют попасть под машину из-за своей невнимательности. Но встречались и такие типы, как этот высокий парень, стоящий слева на обочине примерно в пятидесяти метрах от него. Руки он спрятал в карманах, а лицо закрыл натянутым на голову темным капюшоном. Он выглядел так, словно пытался незаметно наблюдать за окружающими либо чего-то ждал, стараясь при этом не привлекать лишнего внимания, но именно поэтому смотрелся совершенно чужеродно. Вдобавок этого мужчину окружала почти ощутимая физически аура насилия.

Кавелли обратил внимание, что, кроме них двоих, вокруг в парке никого не видно. При этом не было никакой возможности куда-то свернуть: он неминуемо должен пройти прямо мимо этого парня. Поворачивать же назад было бы глупо: подобные типы похожи на диких псов, они чувствуют запах страха, становясь от него еще более агрессивными. Или это просто разыгралось воображение? Скорее всего, мужчина ждет друга, при этом у него паршивое настроение из-за того, что тот опоздал.

Через пару мгновений Кавелли поравнялся с ним и уже почти прошел мимо, как вдруг краем глаза заметил, как что-то стремительно приближается к его лицу. Он только и успел чуть отдернуть голову, но было уже слишком поздно: кулак мужчины с огромной силой опустился ему на голову. Кавелли показалось, что у него в мозгу что-то взорвалось. Удар был такой силы, что сбил его с ног. Дон рухнул боком на мокрый асфальт, повредив руку и едва не вывихнув плечо. В мгновение ока человек оказался над ним и поднял ногу, чтобы ударить его по почкам, но, видимо, не ожидал, что его жертва все еще способна сопротивляться. Быстрым движением Кавелли откатился в сторону, оперся на левое колено и, схватив поднятую ногу противника, изо всех сил дернул за нее. Раздавшийся громкий вопль не смог заглушить то, как хрустнули связки, и через секунду нападавший с грохотом рухнул на землю. Теперь уже Кавелли нависал над ним. Захват между правой ногой и левой рукой не давал противнику ни малейшего шанса освободиться. С отвращением Кавелли отметил неуместный сладковатый запах шампуня, исходивший от волос мужчины. Правой рукой Кавелли зажал ему рот и нос. Незнакомец бешено сопротивлялся. Он катался и извивался, пытался укусить Кавелли за руку, ткнуть его кулаком в лицо и выдавить ему глаза, но освободиться из захвата так и не сумел. Буквально через пол минуты сознание его покинуло, и тело обмякло.

Кавелли выпрямился, тяжело дыша. Перед ним лежал человек лет тридцати, с заурядным лицом без каких бы то ни было особых примет. Нет, все же есть кое-что: у мужчины не хватало двух пальцев на левой руке.

Только в самый последний момент Кавелли заметил тень, мелькнувшую рядом с ним. Он ощутил острую боль в затылке и увидел, как к нему снова стремительно приближается земля. Последнее, что он запомнил, это голос, лишенный всякой враждебности, у себя над ухом:

— Оставались бы вы лучше дома, синьор Кавелли, там вы в безопасности.

А потом все заволокла тьма.

XXXI

По ощущениям, он находился в лодке, которая страшно раскачивалась и кренилась. Лодка плыла по штормовому морю? Снова и снова ее швыряло волнами в разные стороны, так что она могла опрокинуться в любую минуту. Он знал, если это случится, то бурное море поглотит его и утащит в самые темные глубины. Левый глаз почти не ощущался, а во рту стоял привкус крови. Пусть его оставят в покое и больше не трогают.

Осторожно приоткрыв правый глаз, он взглянул куда-то вверх. Над ним промелькнуло женское лицо, обрамленное короткими светлыми волосами. Женщина что-то говорила ему. Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать: кажется, это женщина-полицейский. Видимо, она разговаривала с ним, и он изо всех сил попытался ее понять. Кавелли осторожно сел. Он, наконец, стал ощущать свой глаз. Тот был полностью залит кровью, но, возможно, она натекла из раны на лбу.

Должно быть, это случилось, когда он лежал на тротуаре. Кавелли с облегчением отметил, что голова у него, кажется, больше не кружится. Он медленно встал на ноги. Теперь он заметил и второго полицейского, который разговаривал с кем-то по рации. Нападавшие, естественно, скрылись. На земле валялась связка его ключей, по-видимому, выпавшая из кармана во время драки. Он хотел было наклониться за ней, но женщина-полицейский опередила его и помогла поднять. Правда, выглядела она так, словно сомневалась в том, что он является законным владельцем связки.

Затем его спросили, нужен ли ему врач и собирается ли писать заявление. Он отказался от того и от другого. Тогда с него сняли показания и попросили описать преступников. Кавелли рассказал все, что успел запомнить о человеке, который напал на него, не забыв упомянуть, что у того не хватало на руке двух пальцев. При этом полицейские обменялись многозначительными взглядами. Кавелли так и не смог растолковать, что бы это значило. После всех этих формальностей ему разрешили уйти. Очень медленно он двинулся в обратный путь. Мысли путались в голове. Может, все же стоило подать заявление? Скорее всего, это все равно ни к чему не приведет. Для полиции это нападение — одно из сотни ежедневных мелких преступлений, и расследовать их все нет никакой возможности. Если бы он рассказал всю правду, ему бы все равно никто не поверил. Так для чего?

Второй нападавший обратился к нему по имени. Его явное предупреждали, чтобы он держался подальше от кардиналов и выборов папы. По-видимому, это здравая мысль, тем более что нет никаких улик, кроме предположения, что монсеньор Ринанцо как-то замешан в этом деле. Теперь еще и эта попытка запугать его.

Правда, вот тут у его противников случилась осечка.

Кавелли не выносил попыток подчинить себя.

КНИГА ВТОРАЯ

XXXII

Карло Манунцио открыл ящик офисного стола, достал пачку сигарилл и вытащил одну.

Самообладание.

Именно то, что он намеревался обрести за ближайшие несколько минут. Он закрыл глаза и задумался над словом самообладание. Техника, которую он освоил на семинаре, посвященном риторике. Идея заключалась в том, чтобы сосредоточиться на ключевом слове, которое вы намереваетесь донести до слушателя в своей речи.

Самообладание.

Нет.

Независимость.

Еще лучше.

Он вцепился зубами во влажный мундштук сигариллы и начал сердито пускать вокруг себя клубы дыма.

Зачем ему это нужно? Он главный редактор «Коррьере дель джорно», так что если кто-то и должен переживать по поводу грядущего разговора, так это в первую очередь эта журналистка, которую он может вышвырнуть в любой момент, как только захочет. Что такого в этой Сильвестри, что она его так волнует? Ну, во-первых, конечно, ее внешность. Но есть кое-что еще: ее самоуверенность, граничащая с дерзостью, наглость и наплевательское отношение к любым авторитетам. И ее стиль. У Сильвестри на все один ответ. Прямо сейчас! Легко! Она холодна и беспощадна. Вот почему он взял ее на работу. Она прирожденный репортер, тот, кто вцепится в тему, как бойцовая собака, и не отпустит, пока не соберет достаточно материала для статьи. Карло очень ценил ее в качестве журналиста, но не в качестве подчиненной. Он чувствовал себя в ее присутствии глупым и незначительным.

Вообще, он предпочел бы не заводить этот разговор, но у него нет выбора. Манунцио вспомнил о человеке, который вчера вечером поджидал его на парковке возле машины. О видео, снятом на мобильный, которое ему показали.

Нет, придется раз и навсегда поставить ее на место.

Он затянулся еще раз и лишь затем нажал на кнопку селектора:

— Сейчас же пришлите ко мне синьорину Сильвестри.

Он поспешно уселся во вращающееся кресло, обтянутое искусственной кожей.

Независимость.

Дверь открылась.

Нет. Импровизация. Вот так. Не надо делать проблему из обычного разговора.

Business as usual[37].

Он наклонил голову и принялся демонстративно изучать бумаги, лежащие перед ним на столе. Не поднимая взгляда, он поприветствовал Фиону Сильвестри взмахом руки.

— Присаживайтесь, — пробормотал он, довольно убедительно изображая рассеянность и по-прежнему не отрывая глаз от бумаг. В поле его зрения появилась пара ног, обутых в черные туфли на высоких каблуках, и ноги эти целеустремленно зашагали к стоящему напротив стулу. Карло Манунцио почуял легкий аромат духов от Шанель.

Независимость.

Он схватил конверт большого формата и перебросил его на противоположную сторону стола.

— Мусорный коллапс. Городская администрация бездействует. Займитесь этим. У меня такое чувство, что этот скандал разгорится еще сильнее.

Фиона Сильвестри насмешливо скривила красные губы.

— У меня нет времени на такие пустяки, я занимаюсь кое-чем более интересным.

Манунцио постарался успокоиться.

Непринужденность!

— Ах да, этот конклав, о нем речь идет? — Он махнул рукой. — Милая история, мне понравилось, как вы все это обыграли. Но вы уже взяли от нее больше, чем она может дать. Молодец, но теперь пора остановиться. Мы перейдем к более актуальным темам.

Он посмотрел на Фиону, чтобы проверить, как она отреагировала на его слова, и уже в следующее мгновение проклинал себя за это. Следовало бы сейчас снова заняться бумагами, словно его распоряжение окончательное и не подлежит дальнейшему обсуждению. Вместо этого он снова посмотрел на Сильвестри, словно ожидая ее одобрения. И так было всегда.

— Нет, — Фиона Сильвестри закинула ногу на ногу. Ее узкая юбка на мгновение задралась, обнажив кружевные резинки чулок. Большинство мужчин после этого становились намного более уступчивыми, именно по этой причине она и носила эти эффектные, но не всегда удобные вещи. Манунцио тоже не смог оставаться равнодушным в такой ситуации. И еще эта ее циничная ухмылка, она все портила!

— Я продолжу заниматься ватиканской историей. Я чувствую, что за этим стоит гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.

Манунцио скривился так, будто хлебнул уксуса.

— Полагаю, что вы заблуждаетесь. Инфаркт и самоубийство во время конклава — прекрасное совпадение, но не более того. Как я уже сказал, вы все уже вытащили из этого материала… — Он посмотрел на нее почти умоляюще.

Сильвестри ответила ему неотразимо наглой усмешкой.

— Ну что ж, это мы еще посмотрим.

Она поднялась, словно обозначая окончание разговора. Манунцио уставился на нее, как кролик на удава. Если она сейчас выйдет из офиса, будет уже слишком поздно. Он нервно сглотнул, мысли лихорадочно заметались в голове. Сильвестри уже стояла у двери.

— Стойте!

Он сам удивился тому командному тону, которым это произнес.

— Остановись, пожалуйста, — добавил он значительно мягче. Снова этот насмешливый взгляд!

— Да?

Горло Манунцио совершенно пересохло.

— Присядьте, — прохрипел он.

Она послушалась, непостижимым образом продемонстрировав, что воздает ему незаслуженную милость.

Манунцио крепко сжал губы и выдохнул воздух через нос.

— Послушайте внимательно, синьорина Сильвестри, все, что касается событий во время конклава, затрагивает интересы очень влиятельных людей. Я не хочу, чтобы вы подвергали себя опасности.

Сильвестри улыбнулась почти снисходительно.

— Рада это слышать. Хотя… — Она замолчала, задумавшись. — Когда я готовила серию статей о каморре, вы меньше беспокоились.

— Здесь кое-что другое, поверьте мне.

— Думаю, что смогу позаботиться о себе.

— Я не сомневаюсь в этом, синьорина Сильвестри, но все же… — Он попытался подыскать слова. — Я требую, чтобы вы прекратили этим заниматься. Баста!

— Почему так категорично? — Сильвестри закурила тонкую сигарету. — Значит, у вас есть основания считать, что это слишком рискованно?

— Конечно!

— И что заставляет вас так думать?

— Я… я не хочу обременять вас подробностями, но, пожалуйста, поверьте мне.

Она выпустила в воздух облако дыма.

— Это не будет для меня обременительно. Я люблю подробности. — Она ободряюще посмотрела на него.

— Пожалуйста! — Манунцио, казалось, был близок к тому, чтобы расплакаться. — Да поймите же вы!

Улыбка Сильвестри стала еще шире. Атмосфера в помещении наэлектризовалась; полминуты было тихо. Затем Манунцио съежился, сдулся, как марионетка, из которой кукловод вытащил руку.

— Нам угрожают, понимаете? Серьезно угрожают.

Она лишь пожала плечами.

— Не первый раз.

— Я не говорю об анонимных письмах с угрозами или чем-то подобном.

Манунцио с тоской посмотрел на свою собеседницу, молясь про себя, чтобы она не заставляла его продолжать этот разговор. Но его мольбы никто не услышал. Он нервно сглотнул и опустил глаза, прежде чем произнес тихим голосом:

— Вчера вечером на парковке рядом с моей машиной стоял мужчина. По всей видимости, он поджидал меня. Этот человек, он… он показал мне на мобильном телефоне видео из моего дома. Мою жену по дороге в Художественную галерею[38], где она работает, моих дочерей в школе и в детском саду.

Сильвестри пренебрежительно скривила рот:

— Блеф! Впечатляющий, но блеф!

Манунцио ожесточенно покачал головой.

— Вы бы так не говорили, если бы видели этого человека. Наемник, убийца. На одной руке у него не хватало нескольких пальцев, а его глаза… Совершенно мертвые глаза. Теперь вы понимаете? Руки прочь от этой истории. Вы должны обещать мне это, синьорина Сильвестри!

Он посмотрел на нее так, словно хотел загипнотизировать своим взглядом. В ответ она сделала последнюю затяжку и затушила сигарету в пластиковой пепельнице в виде Колизея, стоящей на столе.

— Как пожелаете.

Она поднялась, кратко кивнула начальнику, а затем покинула кабинет так же спокойно, как и пришла.

С непроницаемым лицом Фиона Сильвестри зашла в лифт и нажала кнопку второго этажа, где находился ее офис. Лифт с гудением тронулся с места. Она на мгновение прикрыла глаза, чтобы прочитать молитву Франциску Сальскому[39], святому покровителю журналистов: «Спасибо за лучшую историю в моей жизни! Спасибо!» Лифт остановился, и она направилась к своему кабинету. Дел было очень много.

XXXIII

— Если бы я… нет, говоря иными словами, предположим, что кто-то… по какой-то причине… — Кавелли запнулся.

Энцо непонимающе смотрел на него сквозь стекла очков в белой пластиковой оправе, но ничего не говорил. Кавелли ослабил галстук, открыл окно, чтобы впустить в кабинет, заваленный книгами и бумагами, немного прохладного воздуха. Помещение было расположено в конце коридора на верхнем этаже исторического факультета Сапиенцы. Здесь, под крышей, летняя жара казалась просто невыносимой, поэтому Кавелли саркастически называл это место «Свинцовой тюрьмой», имея в виду знаменитую Старую тюрьму во Дворце дожей в Венеции, где изнывал в летнюю жару и страдал в зимнюю стужу знаменитый Казанова.

Кавелли предпринял вторую попытку объяснить, что ему нужно.

— Предположим чисто теоретически, что один человек хочет проследить за другим, но не может сделать это лично. В принципе это возможно?

Кавелли пот вытер со лба и посмотрел на Энцо. Его синеволосый помощник был не только сообразительным парнем, который занимался исследовательской работой и экономил ему кучу времени, но и своего рода компьютерным гением.

Все, что было связано с компьютером, Кавелли, откровенно говоря, понимал не очень хорошо. Только благодаря помощи Энцо у него появился личный адрес электронной почты — DonCavelli@Protonmail.com. А за компьютером в его кабинете всегда присматривали настолько хорошо, что Кавелли всегда имел возможность писать письма и просматривать сайты. На большее он не претендовал. Но стоило случиться хоть малейшей неполадке, и Дон становился абсолютно беспомощным. Однако едва лишь его верный Энцо, как виртуозный пианист, нажимал всего несколько клавиш, и все снова шло как по маслу. Кавелли однажды даже стал свидетелем того, как Энцо восстановил на первый взгляд «умерший» компьютер, который перестал реагировать на движение мыши. Ему достаточно оказалось просто применить какую-то сверхсекретную комбинацию клавиш.

Энцо пожал плечами.

— Конечно, возможно. Вы просто устанавливаете на его телефон приложение-трекер.

Кавелли протестующе поднял руку.

— Во-первых, это будет делать некий гипотетический человек. — Кавелли вовсе не собирался втягивать Энцо в нехорошую историю. — А во-вторых, что такое трекер?

Прежде чем ответить, Энцо отхлебнул из банки «Рэд Бул».

— Следящая программа на смартфоне.

Кавелли ничего не понял.

— Но как эта программа станет сообщать сыщику о перемещениях объекта слежки? Ведь это совсем не в интересах владельца смартфона.

Энцо усмехнулся.

— Потому что помощник гипотетического человека пошлет сообщение с дьявольской начинкой этому самому объекту. Как только он его откроет, его смартфон сразу же начнет в режиме реального времени сообщать о местоположении своего владельца. А еще вы сможете получить доступ к его камере и микрофону.

Кавелли закусил губу.

— Послушайте, Энцо, я не хочу, чтобы у вас были неприятности и…

Верный помощник лишь усмехнулся.

— Не волнуйтесь, профессор, ни у кого не будет никаких проблем, за исключением, конечно, владельца смартфона.

Кавелли продолжил общение в том же стиле, что и раньше.

— Итак, представим, если бы кому-то понадобилось сделать нечто подобное, что конкретно для этого необходимо?

Энцо неопределенно пожал плечами.

— Я загружаю несколько инструментов и программ, модифицирую их для наших специальных целей, создаю файл, который выглядит как обычное вложение. Пусть это будет, например, фотография. Но она будет содержать программу-трекер. Далее мы отправляем это человеку через «Ватцап»…

— Ват… что?

— Неважно, профессор, в любом случае, как только человек откроет сообщение, у нас будет полный доступ ко всем его тайнам.

— Так просто?

— Да, мне нужен только номер мобильного телефона.

— Обязательно номер? Разве почта не подойдет?

— Нет, потому что тогда получатель может открыть вложение на своем компьютере, а тот будет находиться в одном и том же месте. Вам это чем-нибудь поможет?

— Нет.

— Именно поэтому нам нужен номер мобильного телефона.

— Но у меня его нет, и я не знаю ни единого способа его узнать.

— Значит, нет номера?

— Увы.

— Тогда ничего не получится.

— Совсем? Но ведь компьютерному гению подвластны разные средства и способы?

— Да, так и есть, — вздохнул Энцо, — но и для них мне все равно нужен этот чертов номер мобильника, без него никак.

— Ладно. — Кавелли изо всех сил постарался не выглядеть разочарованным. — Нет проблем, в любом случае ведь это был лишь теоретический вопрос.

— Конечно, профессор, — скучающе отозвался Энцо и зевнул с той завидной фамильярностью, право на которую дает лишь молодость.

XXXIV

Сначала Фиона Сильвестри позвонила своему информатору в полицейском морге, но Пабло, к сожалению, не смог сообщить хороших новостей: ни одного мертвого кардинала, ни священника, ни даже простого служащего Ватикана. Затем она немного поговорила с журналистами, которые пишут в основном о церковных новостях. Некоторые из них были к ней неравнодушны. Но и у них она не нашла ничего интересного. Все дружно строчили до боли одинаковые статьи о конклаве и строили предположения о том, кто будет следующим папой.

Ну и что теперь? Фиона посмотрела в годами не мытое окно и затянулась неизвестно какой уже по счету за сегодня сигаретой. Резко выдохнув, она окутала себя клубами дыма. Просто безумие! У нее лучшая тема для расследования из всех, с какими она когда-либо сталкивалась, но после многообещающего начала она не может сделать ни шагу.

Вяло, без всякой надежды, она открыла на ноутбуке криминальную хронику. Мало ли что… В нетерпении она пролистала всю ленту сверху вниз. Ничего. Она погасила сигарету, закрыла ноутбук и сразу засунула в рот следующую. Но вдруг ее рука застыла на полпути к любимой серебряной зажигалке. В ленте что-то промелькнуло, она просто просмотрела всё слишком быстро и не успела осознать. Она снова поспешно включила ноутбук и начала еще раз перечитывать все сообщения, на этот раз более внимательно. Та новость, которая ее заинтересовала, оказалась четвертой сверху: мужчина, занимавшийся бегом в парке Вилла Боргезе, подвергся нападению. Далее следовало описание одного из злоумышленников, оно заканчивалось словами: на левой руке нападавшего отсутствуют два пальца. Фиона жадно затянулась незажженной сигаретой. Это точно не совпадение! Сначала попытка запугать Манунцио в подземном гараже, а теперь это. В обоих случаях нападавший — один и тот же человек. И явно не обычный преступник, а человек, который намерен помешать раскрыть тайну, связанную с конклавом. Мужчина, на которого он напал, скорее всего, тоже замешан в этой истории. Если она узнает, кто он, у нее появится след. Она снова потянулась к телефону, на этот раз намереваясь позвонить Карло. У Карло были жена и четверо детей, а еще он был без ума от Фионы и работал в VI отделе, занимавшемся расследованием грабежей и убийств.

XXXV

— Пожалуйста, не надо, Дон, на сегодня у меня очень много дел!

Беатрис Кингсли в притворном отчаянии резко вскинула руки. Как и Кавелли, она была профессором Сапиенцы, преподавала английскую и итальянскую литературу и была одной из самых красивых женщин университета. Про нее говорили, что милое лицо она получила от Бога, а вот похожую на песочные часы и наводящую на грешные мысли фигуру — точно от дьявола. Конечно, это всего лишь шутка, хотя и чрезвычайно верно отражающая положение вещей. А вот фамилию она получила от профессора из Лондона, приехавшего в Сапиенцу преподавать английский язык. Его звали Терри Кингсли. Этот человек редко терял знаменитую английскую невозмутимость, если только дело не доходило до того, что у него появлялись основания для ревности. В подобном случае этот джентльмен в вельветовых брюках и твидовом пиджаке буквально за несколько мгновений превращался в сицилийского маньяка. Кавелли был одним из немногих мужчин, в отношении которых он сделал исключение.

Дон принадлежал к друзьям семьи. Именно он когда-то познакомил Беатрис и Терри друг с другом, и до самой смерти Елены — жены Кавелли — они часто собирались вчетвером. Вместе ходили на экскурсии, в театры, на творческие вечера, гуляли по городу. После несчастного случая, когда неизвестный водитель сбил Елену в центре Рима и скрылся, Кавелли замкнулся в себе. Вероятно, он и раньше не отличался общительностью, просто не замечал этого, поскольку у Елены живости и энергии хватало на двоих.

Не было ни одного дня, чтобы он не скучал по ней. Только Беатрис вытаскивала его время от времени из дома, буквально заставляя принять участие в какой-нибудь милой авантюре. В отличие от Терри, которого вообще ничего не заботило, кроме книг, Кавелли сразу воодушевлялся. Он относился к тем людям, к которым аппетит приходит во время еды. Каждый раз он задавался вопросом, почему ему самому не пришло в голову сделать нечто подобное?

Иногда он даже размышлял о том, что было бы, если бы он встретил Беатрис раньше Елены. Но эту опасную мысль, которая не могла привести ни к чему хорошему, он сразу же отгонял от себя.

При всех своих внешних достоинствах Беатрис была еще и самым проницательным человеком из всех, кого он знал. Она обладала талантом разбираться в самых сложных вопросах, за считаные секунды расщепляя их на ряд более простых задач, которые уже вполне могли разрешить даже те люди, которые не умели рассуждать настолько же быстро, как она. И к таковым людям можно было смело отнести практически всех.

Кавелли находился сейчас в таком положении, что ему не помешала бы помощь проницательной подруги. Но едва он вошел в аудиторию и принялся излагать суть вопроса — возможно, на вкус Беатрис несколько путано, но зато в мудрой предусмотрительности избегая слова «гипотетический», — как она тут же взяла инициативу в свои руки.

— Пожалуйста, не надо, Дон, не сегодня, у меня очень много дел! Если мне придется просматривать еще один из этих дилетантских литературных опусов, я повешусь! — Несмотря на несколько театральную манеру излагать свои мысли, все же легко было догадаться, что Беатрис на самом деле занята и очень расстроена. Она вытащила из пачки проверенных работ какие-то листы и возмущенно потрясла ими. — Цитирую: «Филип Марлоу — великий предшественник Шекспира»[40].

Кавелли тяжело вздохнул.

— Да, это больно! — Скорчив недовольную мину, он замолчал.

— Вот что я тебе скажу, Дон, мне нужно хоть ненадолго выбраться отсюда. Мы сядем в твою красную ржавую колымагу, и ты отвезешь нас на Виллу д’Эсте. Там мы совершим приятную прогулку, чтобы я снова пришла в себя, а ты расскажешь мне о своей проблеме. Deal?[41]

— Deal!

XXXVI

Машина Кавелли, хоть и действительно старая, отнюдь не была ржавой колымагой, что, конечно же, отлично знала Беатрис. Прекрасный механик, которому Кавелли полностью доверял, содержал Ferrari California Spider LWB Competizione 1960 года в безупречном состоянии. Для него, как и для многих других понимающих людей, это был самый красивый кабриолет из всех, какие только когда-либо сходили с конвейера. Именно поэтому Кавелли, когда представилась редкая возможность приобрести такую машину, колебался недолго. Его не испугала даже астрономическая цена — цифра была семизначная.

Он особенно любил мчаться на большой скорости по шоссе. В центре Рима, в вечных пробках, его «Феррари» казался тигром в тесной клетке, но за городом Дона охватывало ощущение, что он сидит за рулем мини-самолета. Тридцать километров пути до Тиволи — родовой резиденции семьи д’Эсте, пролетели за одно мгновение. Нервное напряжение отступило. Шум ветра не оставлял никакой возможности для разговоров, поэтому они с Беатрис молча наслаждались поездкой и полуденным солнцем. Вскоре они достигли Тиволи.

Сад вокруг дворца, перестроенного некогда из монастырской обители бенедектинцев, был заложен в XVI веке кардиналом Ипполитом д’Эсте, сыном Лукреции Борджиа. Тридцать лет спустя его преемник — кардинал Алессандро д’Эсте — значительно его расширил. Над его убранством работали такие признанные мастера, как, например, Джованни Бернини[42]. В этом парке, с его гротами, статуями, нимфеями, шутихами, фонтанами, которых насчитывалось более пятисот, висячими садами, беседками и водным органом, вы попадали как бы в параллельную вселенную, где окружающий мир казался уже не вполне реальным.

Они остановились под скалой, из которой били многочисленные ключи. Беатрис закрыла глаза и вдохнула полной грудью прекрасный цветочный аромат.

— Ну вот теперь рассказывай, Дон.

Кавелли рассказал о встречах с Монти и его письмах, о том, как следил за монсеньором Ринанцо, и, наконец, о нападении в парке, во время которого неизвестный «доброжелатель» предостерег его от вмешательства в эту историю и при этом обратился к нему по имени. Беатрис, которая поначалу еще вставляла короткие замечания, под конец сделалась необыкновенно серьезной. Некоторое время она молчала.

— И какой же помощи ты ждешь от меня, Дон?

— Я разговаривал с одним… Да неважно, с кем я разговаривал. Существует техническая возможность проследить за этим Ринанцо. Думаю, что он является ключом ко всему этому делу, или, по крайней мере, единственной зацепкой, которую я вижу. Но мне сказали, что для этого нужен номер мобильного телефона, а у меня его нет. И теперь я ищу способ как-то иначе подобраться к этому человеку. Есть идеи?

Беатрис пристально посмотрела ему в глаза.

— Да, Дон, есть. Оставь это. Судя по тому, что ты мне рассказал, кто-то реализует очень серьезный проект, тщательно подготовленный и поддержанный могущественными людьми. Мафия, Р2[43], Opus Dei[44], ЦРУ, — не могу сказать точно, кто за этим стоит! Ясно одно: это профессионалы, которые не умеют отступать. Вне зависимости от того, насколько ты расположен к этому кардиналу Монти, который просит тебя о помощи, или насколько ты переживаешь за Ватикан, Дон, будучи в здравом уме, нельзя связываться с такими людьми. Оставь это!

И прежде чем Кавелли смог что-то возразить, она вполне резонно добавила:

— Помимо того, все это не имеет смысла. Что ты сможешь предпринять? Ты даже не знаешь, кто эти люди и что они задумали. У тебя нет помощников, которые тебя поддержат. Ты обречен на провал. Все это похоже на битву отряда смертников, а если говорить без героического пафоса — невероятно глупо. — Она наклонила голову и посмотрела на него своими карими глазами. В ее взгляде читались ирония и искренняя озабоченность.

Кавелли недоверчиво взглянул на нее. Неужели это и есть совет его замечательной подруги? «Оставь это, Дон»? Он ожидал от нее совсем иного ответа. Неужели она и вправду предлагает все бросить и отступить? Но, видимо, так оно и есть. Беатрис по-прежнему молчала, а фонтаны вокруг них продолжали журчать, как будто ничего и не произошло. Она взяла его под руку, и они пошли дальше, не говоря ни слова. Под ботинками хрустел гравий, а Кавелли пытался привести мысли в порядок. Если трезво взглянуть на ситуацию, то, скорее всего, Беатрис права. Даже наверняка. Но какой-то внутренний голос не хотел с ней согласиться и продолжал спорить. Совершенно очевидно, что происходящее на конклаве — масштабная провокация, ущерб от которой для репутации католической церкви огромен уже сейчас. А будет, видимо, еще больше. А он должен сделать вид, что его это не касается, смириться с тем, что не может никак на это повлиять? А между тем…

— Дон, — голос Беатрис вывел его из задумчивости. — Не оборачивайся, но мне кажется, что нас преследуют.

— Кто? Где? — он обернулся.

— Не оборачивайся, я сказала! Позади нас какой-то человек, и он уже довольно долго наблюдает за нами.

Кавелли с трудом боролся с искушением: ему очень хотелось взглянуть на него.

— Ты уверена? Может, за нами увязался твой очередной поклонник?

Беатрис покачала головой.

— Нет, Дон, они выглядят совсем по-другому. Наглые откровенно улыбаются, а робкие стараются скрыть тот факт, что они на меня пялятся. А он ведет себя совершенно иначе. Он все это время держится позади, всегда на виду, и никогда не смотрит прямо на нас.

— Не могу поверить, видимо, кто-то действительно следит за мной. — Кавелли помрачнел.

— Хоть бы пронесло. В парке так много уединенных уголков, кто знает, что у него на уме.

В голосе Беатрис и вправду промелькнул оттенок паники или ему послышалось?

— Пожалуйста, пойдем, Дон, теперь это вообще перестало быть занятным.

Кавелли обошел кругом одну из статуй, изображая, что он благоговейно любуется этим произведением искусства. Теперь он заметил соглядатая. По крайней мере, увидел на короткое мгновение. Как только тот попал в поле зрения, тут же развернулся, так что его лица стало не разглядеть. Ничто в нем не привлекало взгляда, ничто не запоминалось. Хотя, если задуматься, такая незаметность уже сама по себе обращала на себя внимание.

Кавелли окончил познавательный обход статуи.

— Возвращаемся, но очень медленно. Мы просто безобидная пара, которая не подозревает об опасности.

— Хорошо, Дон, все в порядке, но, пожалуйста, пойдем прямо сейчас! — Она вцепилась ему в предплечье.

Стараясь казаться веселыми и расслабленными, они двинулись в обратный путь, который теперь показался им просто бесконечным. Мужчина следовал за ними на большом расстоянии и не делал никаких попыток что-либо предпринять. Только на стоянке они позволили себе идти немного быстрее. А когда Кавелли, наконец, повернул ключ в замке зажигания и услышал мощное гудение мотора, то осознал, что никогда не знал звука приятнее, чем этот.

Пока они выезжали с парковки, в зеркале заднего вида он увидел того же мужчину, который не торопясь садился за руль серебристой «Тойоты». На пассажирском месте сидел еще один мужчина. Ни один из них не был тем человеком, который напал на него в парке Боргезе. И Кавелли вовсе не был уверен, что это хорошая новость. На мгновение он подумал о том, чтобы разогнаться на шоссе и оставить преследователей далеко позади. У «Тойоты» нет никаких шансов против «Феррари». Но к чему это приведет? Эти люди наверняка знают, кто он такой и где живет. Стараясь, чтобы его езда выглядела совершенно безобидно, Кавелли медленно двигался по правой полосе, пока не увидел, как серебристая «Тойота» снова возникла в зеркале заднего вида.

XXXVII

— Добрый вечер, синьор Кавелли.

Фиона Сильвестри по собственному опыту знала, что порой дружеский тон может стать самой лучшей тактикой.

— Здравствуйте.

Голос на другом конце провода звучал вежливо, но несколько настороженно. Это было вдвойне многообещающе. Вежливые люди не имеют привычки сразу бросать трубку. А у осторожных людей причина такой-сдержанности часто заключается в том, что они обладают важной информацией, но предпочитают держать ее в секрете.

Фиона колебалась, так как у нее не было надежного плана для этого случая. Обычно она следовала своим инстинктам и импровизировала по ходу интервью. Тон, который задал этот человек с самого начала разговора, заставлял ее опасаться, что он совершенно не будет рад вниманию прессы.

— Вас беспокоит комиссар Фиона Ринальди, я разбираюсь с нападениями в районе Виллы Боргезе. Помимо вашего случая, были еще два. Мне нужна еще кое-какая информация.

— Боюсь, что не сумею что-то добавить к тому, что я уже рассказал вашим коллегам, впрочем, пожалуйста, спрашивайте.

— Спасибо, синьор Кавелли, вы говорили…

Она выждала мгновение, чтобы это прозвучало так, будто ей нужно сначала заглянуть в протокол, и дальше постаралась, чтобы ее голос звучал скучающе и официально.

— …Вы говорили, что… минуточку… что нападавшему было около тридцати лет, мужчина среднего роста, нормального телосложения?

— Да, так и есть.

— И что у него не хватало двух пальцев.

— Да.

Дважды «да». Чем чаще она заставит его говорить «да», тем труднее ему будет сказать «нет». Старый шпионский трюк, но по-прежнему отлично работает. После третьего «да» можно усилить натиск. Теперь ей не хватало только одного утвердительного ответа.

— Когда это случилось, вы занимались бегом?

— Именно.

— Видите ли, есть небольшая странность…

Фиона подождала, чтобы посмотреть, как он отреагирует. Конечно же, ему стало интересно.

— Что за странность?

— Бегуны-мужчины не подходят на роль жертвы преступников. У них нет при себе ничего ценного и к тому же велик шанс, что они окажут сопротивление. Есть жертвы и получше.

В трубке почти на десять секунд наступила тишина.

— Понимаю, — наконец ответил Кавелли.

— Поэтому я хотела бы вас спросить, не существует ли какой-либо другой причины для нападения? — Фиона изо всех сил постаралась, чтобы ее голос звучал простодушно, а мысли тем временем проносились в голове с дикой скоростью. «Три раза „да“, ты теперь просто не сможешь сказать „нет“!»

Снова последовала долгая пауза, а затем — быстрый ответ. Слишком быстрый.

— Нет, я не знаю другой причины, по которой на меня напали.

«Проклятье!» Фиона решила сменить тактику.

— Синьор Кавелли, вы же знаете, что, препятствуя правосудию, вы подвергаете себя риску уголовного преследования, не так ли? Если вы утаиваете относящуюся к делу информацию, то…

Пауза угрожающе повисла в воздухе. Про наказание за попытку воспрепятствовать правосудию она знала из американских телесериалов. В Италии подобной статьи в уголовном кодексе не существовало, но этот Кавелли, скорее всего, не в курсе, а значит, она вполне может поймать его на этот трюк. Она услышала, как на другом конце провода мужчина резко и глубоко вдохнул.

— Как, вы сказали, вас зовут, комиссар?

Что-то пошло не так.

— Ринальди.

— А какое, вы говорите, у вас отделение?

Совсем плохо. Фиона решила, что пришла пора поставить все на карту.

— Хорошо, синьор Кавелли, вы меня поймали, — она звонко рассмеялась. — Меня зовут Фиона Сильвестри, газета «Коррьере дель джорно». Нам известно о тех неприятностях, которые происходят с участниками конклава, и мы знаем о вашей роли во всем этом.

Никакого ответа. В трубке зашуршало, и, наконец, Кавелли заговорил:

— «Коррьере дель джорно» — это та газета, которая публикует совершенно отвратительные статьи?

— Жаль, что вы так нас оценили, мы просто пытаемся пролить свет на…

— Вам следует перестать распространять эту спекулятивную чушь, особенно если вы на самом деле ничего не знаете.

— Вот почему я хочу поговорить с вами, синьор Кавелли, чтобы предоставить нашим читателям более достоверный взгляд на эти события…

— Разве вы не понимаете, что вы всё только усугубляете?

— Всё? Что это — всё?

— Мне нечего сказать вашему изданию. Мне ничего не известно. А если бы я и знал хоть что-то, вы стали бы последней, кому бы я это рассказал.

— Синьор Кавелли…

В трубке зазвучали гудки. Фиона вздохнула и отключила диктофон.

Все пошло не так, как она задумала, но материала для следующей статьи уже более чем достаточно. Иногда выстрел наугад — лучший способ выманить противника из укрытия.

XXXVIII

Момент, когда репортер врывается в редакцию и кричит с порога: «Остановите печать номера!» — не более чем забавное клише, которое встречается только в фильмах. А вот что иногда вполне себе происходит, так это ситуация, когда после закрытия редакции журналист решает что-то изменить. Это может быть связано с тем, что в деле появились новые подробности или в статье обнаружились ошибки. Второй случай обычно вызывает безудержный гнев в отделе печати, тем более сильный, чем плотнее рабочий график. Совсем плохо, когда новый вариант статьи оказывается короче или, что еще хуже, длиннее. Именно поэтому голос Фионы Сильвестри звучал очень виновато. Ведь ей пришлось за одиннадцать минут до печати убеждать Сильвио — человека с неизменно дурным настроением, босса печатного отдела — в том, что ей необходимо исправить некоторые моменты в готовой статье.

— Сильвио, ну пожалуйста, это совсем небольшая правка. Мне просто надо изменить несколько ошибочных цифр, и все.

— Тогда не стоит обращать на это внимания, — недовольно пробурчал Сильвио. — Ладно, давай, но только быстро!

— Ты мой спаситель, Сильвио! Мне было бы неловко из-за этих неточностей, — прощебетала она, заменяя старый файл на новый. Статья, которую она так ловко продвинула в печать, была написана за десять минут, еще пятнадцать минут она потратила на черновик статьи о скандале с мусором. Фокус в том, что материал о мусоре имел тот же заголовок и то же количество строк, что и та статья, которую она стремилась опубликовать. Именно его-то она и подсунула Манунцио, который искренне удивился, что его бескомпромиссный репортер, по-видимому, стал более разумным. На радостях он сразу же отправил «мусорную» статью в печать.

Когда завтрашним утром он обнаружит подмену, то, конечно, взлетит до потолка от ярости, но потом остынет. Извиниться за сделанное проще, чем просить разрешения. Позже — в этом Фиона уверена — он еще будет ей благодарен. А если и нет, то ей это не важно.

XXXIX

Седьмой день конклава, 6 часов утра

«ВЫ ТОЛЬКО ВСЁ УСУГУБЛЯЕТЕ!» ЧТО ПРОИСХОДИТ В ВАТИКАНЕ?

Эксклюзивный материал от Фионы Сильвестри

Даже на пятый день после смерти двух кардиналов (мы сообщали об этом ранее) Ватикан не позволяет себе снизойти до того, чтобы честно проинформировать общественность о том, что происходит. Вместо этого предпринимаются попытки заткнуть рот средствам массовой информации. Вот такой ответ мы получили на нашу просьбу дать интервью: «Вы только всё усугубляете!»

Между тем с каждым днем намеков на тревожные события становится все больше. В них, по-видимому, вовлечены и люди за пределами Леонинских стен. Дело не ограничивается попытками добиться от «Коррьере дель джорно» прекращения публикаций. Некоторые сотрудники нашей редакции уже столкнулись с запугиваниями и угрозой убийства. Но это еще не все: вчера те же люди напали на Донато Кавелли, гражданина Ватикана, который — по крайней мере, официально — вообще не занимается никакой церковной деятельностью. В ближайшее время появятся дополнительные статьи о том, что происходит в Ватикане.

Уже к шести часам утра стало понятно, что этот день не принесет Чжану хороших новостей. Едва он прочел статью в «Коррьере дель джорно», то пришел в такой гнев и беспокойство, что пришлось принять имбирные капли. Это уже третий просчет в проекте «Далекий рассвет». Сначала этот Донато Кавелли следил за Ринанцо, похоже, что тот где-то повел себя беспечно, потом эта журналистка что-то пронюхала и написала статью, а теперь еще и вот это. Только если на первые два события Чжан не мог хоть как-то физически повлиять, то появление второй статьи накладывало вину непосредственно на него. Можно, конечно, возразить, что он недооценил ситуацию, но если его решат казнить, то начальство явно не станет слушать его оправдания. По-видимому, он и его люди недостаточно прижали и напугали главного редактора Манунцио и он все же решился опубликовать вторую статью.

Чжан скривил рот в болезненной гримасе. Он всегда предпочитал действовать максимально незаметно, не оставляя никаких следов. Избить в парке этого Кавелли — оправданная тактика: на тех, кто совершает там пробежку, часто нападали, к тому же он не занимает никакой должности в Ватикане. Но что касается главного редактора газеты, то здесь может подняться ненужная шумиха. Пожалуй, не стоит оказывать давление неуклюже, угрожая непосредственно Манунцио. Чжан предпочитал сталинский метод. Он никогда не арестовывал и не репрессировал своих противников, если они были публичными людьми: прославленными генералами или почитаемыми народными героями. Он предпочитал действовать против их семей, и тогда никакие сведения не будоражили умы общественности, они до нее просто не доходили. Теперь, вероятно, старшая дочь Манунцио попадет в автомобильную аварию. И это послание должно сделать главного редактора более благоразумным.

«Но все равно, это будет уже не так элегантно», — с грустью подумал Чжан.

Телефон на его столе буквально разрывался от звонков, и в столь ранний час это не сулило ничего доброго. Он снял трубку с самым нехорошим предчувствием, и через две минуты понял, что допустил еще одну ошибку.

Он полагал, что Манунцио трус и никуда не денется, поэтому можно не следить за его домом по ночам. Теперь руководитель дежурной оперативной группы сообщил ему, что они только что заняли наблюдательную позицию перед домом журналиста и обнаружили, что ни одного семейного автомобиля на стоянке нет.

Главный редактор со всей семьей исчез.

Теперь нужно срочно спасать ситуацию и решительно взяться за автора этих статей, Фиону Сильвестри. Сделать это незаметно было еще сложнее. А что насчет этого Кавелли? Почему он упоминается в статье? Он обращался в прессу? Вопросы, кругом одни вопросы. На мгновение Чжану показалось, что он теряет инициативу. Нет, это было совсем не доброе утро.

XL

Участники олимпиад тренируются годами только ради пары минут, иногда даже нескольких секунд, которые и решают их судьбу. Сможет ли он бегать достаточно быстро, прыгать достаточно высоко, метать достаточно далеко, чтобы выиграть медаль, по возможности золотую, или он упустит свой шанс и отправится домой никчемным неудачником?

Страж сделал гораздо больше. Всю свою жизнь, возможно, за исключением детства и юности, хотя в этом он уже не был полностью уверен, он готовился к решающему моменту. Речь шла о чем-то намного большем, чем несущественная медаль. На несколько мгновений судьбы мира окажутся в его руках, он вцепится в колесо истории и развернет ее ход, как это делали Цезарь, Наполеон, Ленин. Но личной власти он бы при этом не добился. Совсем наоборот, его поступок обусловлен исключительно смирением.

Смирение — это то, что важнее всего. И сила разума.

Если бы речь шла о вещах умозрительных, теоретических, он решил бы всё в течение нескольких секунд. Но это не математика, тут нет однозначно правильного или неправильного ответа. Сделать верный выбор ему предстоит на свой страх и риск. И, допусти он промах, последствия его ошибки лежали бы за пределами всего, что только может себе вообразить человек.

XLI

Камилло выбрал отличную позицию. Он мог наблюдать как за входной дверью, так и за большей частью гостиной, в то время как его самого никто не замечал. Он находился в засаде уже девять часов, и вот, наконец, в начале седьмого утра бесшумно открылась дверь, и двое мужчин вошли в квартиру. Сначала они скрылись в спальне, но вскоре снова появились и начали тщательно обыскивать комнаты. При этом они передвигались так, чтобы их не было видно через окна. Камилло бесстрастно отметил и это. Если бы у него было чувство юмора, ему показалось бы забавным, как внимательные взгляды этих мужчин снова и снова скользили по нему, ничего не замечая. Но он был лишен чувства юмора.

Иногда Фиона Сильвестри проклинала свое решение приобрести белый «Порше». Как бы ни было приятно красоваться за рулем такой машины, она совершенно не годилась для ситуаций, когда требовалась скрытность. Пока, впрочем, это не доставляло проблем. Она остановила машину на боковой улочке примерно в четырехстах метрах от жилого дома, где располагалась ее квартира, и рассматривала на экране ноутбука все то, что Камилло снимал в квартире. На самом деле Камилло и его игрушечные братья были созданы для того, чтобы недоверчивые родители могли тайно следить за няньками своих детей, но Фиона обнаружила, что милый мишка с незаметным глазом-камерой отлично годился в качестве своего рода сигнализации против грабителей.

Возможно, она изначально ошиблась в оценке того, насколько серьезны все эти интриги вокруг конклава. Вернее, то, какой это станет сенсацией для СМИ, она поняла сразу, а вот степень опасности происходящего явно недооценила. Когда среди ночи ей позвонил главный редактор Манунцио и принялся оскорблять ее за то, что он назвал «подлым предательством, вынудившим его, вместе с семьей, спешно бежать из Рима, пока что-то не изменится». На мгновение ей даже стало неловко. Но только на мгновение. В отличие от этого слабака Манунцио, она привыкла жить в страхе. Еще четыре года назад, когда писала серию статей о каморре. И еще кое-чему она тогда научилась: принимать ответные меры и защищать себя. Игрушечный мишка Камилло был одной из этих защитных мер. А еще плавучий дом на Тибре, в котором она жила в те времена. Так следует поступить и в этот раз. Просто гениальная идея. Тот, кто ее ищет, может получить доступ к информации о зарегистрировавшихся постояльцах отелей и даже выйти на ее друзей и родственников, но плавучий дом, который официально считался не жильем, а транспортным средством, вряд ли кого-то заинтересует.

На экране она наблюдала, как двое мужчин покидают ее квартиру. Осторожно повернув ключ зажигания, она медленно подъехала и свернула на свою улицу. Примерно на расстоянии ста метров она увидела тех же мужчин, которые не торопясь вышли из ее дома, перешли улицу и сели в темную «Тойоту». Их машина была повернута в том же направлении, что и ее автомобиль.

Что ж, благоприятное начало: по крайней мере, ей не придется разворачиваться и привлекать ненужное внимание. Пока «Тойота» выезжала со стоянки, Фиона пропустила вперед два автомобиля и лишь затем последовала за ней, на расстоянии примерно пятидесяти метров. Она могла только надеяться, что поездка не продлится слишком долго: рано или поздно эта парочка заметит следующий за ними белый «Порше». Судя по тому, как эти двое обыскивали ее квартиру, это профессионалы, поэтому скорее рано, чем поздно.

Через пять минут обе машины оказались в центре города. Движение замедлилось, и хотя кондиционер Фионы работал на полную мощность, ее тело стало липким от пота. Одно хорошо: ее, по крайней мере, все еще не заметили.

Теперь «Тойота» свернула направо. Когда Фиона тоже повернула за угол, она успела заметить, что со стороны пассажирского места один из мужчин выскочил из машины и стал торопливо спускаться по лестнице, ведущей в метро. Затем «Тойота» снова пришла в движение.

Фиона нервно сжала губы. Свободной парковки поблизости не найти, а значит, нет возможности выбирать, за кем из двоих ей сейчас следовать. Она включила поворотник и снова пропустила мимо себя две машины. Это, конечно, увеличивало вероятность того, что она отстанет на светофоре, но зато сводило к минимуму риск, что ее обнаружат. На перекрестке «Тойота» резко свернула направо. Фиона попыталась на полном ходу затормозить на светофоре, который к тому времени уже переключился на красный, и оказалась среди группы подростков, переходивших улицу. В ее адрес полетели ругательства. Один из молодых людей ударил кулаком по капоту, оставив уродливую вмятину. «Минимум пятьсот евро», — промелькнуло у нее в голове. Именно столько будет стоить ремонт, если не больше. Ничего, она выставит счет чертовому Манунцио, и он, в конце концов, как миленький за все заплатит.

На следующем повороте она снова успела заметить, как «Тойота» повернула налево и, обогнув дорожное ограждение, снова оказалась на той улице, с которой только что свернула.

Водитель заметил слежку или просто проявил осторожность? Фиона свернула на желтый свет и увидела, что «Тойота» проехала метров пятьдесят и, мигая, встала во втором ряду. Фионе ничего не оставалось, как повторить маневр. Пока римские водители, сигналя и сыпля проклятиями, прокладывали себе путь, объезжая ее «Порше», она продолжала следить за «Тойотой». Чего ждал водитель? Он ее заметил? Или он просто хотел… В эту секунду в ее машине распахнулась дверь со стороны пассажирского сиденья. Тот самый человек, которого она видела раньше спускающимся в метро, просунулся и схватил ее за руку. В другой его руке блеснул нож. Лезвие было нацелено в ее горло. Не раздумывая, Фиона изо всех сил нажала на педаль газа.

«Порше» буквально прыгнул вперед и ударился о припаркованный «Рено». Нападавшего зажало дверью. Фиона услышала звук ломающихся костей и вопль. Она тоже закричала, когда клинок выпал из руки мужчины и упал ей прямо на бедро.

Мгновение спустя она врезалась еще и в припаркованный фургон, а в лицо ей выстрелила подушка безопасности. Это было невероятно больно, гораздо больнее, чем она могла вообразить. Несколько секунд она просто сидела в ошеломлении и не могла пошевелиться. Фиона почувствовала, как у нее из носа потекла кровь. Когда она снова открыла глаза, которые до этого инстинктивно зажмурила при ударе, то, к своему ужасу, увидела, что водитель «Тойоты» вышел из машины и теперь направляется к ней. Не раздумывая, она расстегнула ремень безопасности и в панике стала дергать ручку двери. Выскочив из машины, она помчалась прочь, в сторону улицы, с которой до этого повернула. Там ей на глаза попалось свободное такси. Фиона запрыгнула внутрь. «Поехали!» — закричала она водителю, который, казалось, ни в малейшей степени не удивился, а сразу же нажал на газ. Через заднее стекло она видела, как исчезает вдали водитель «Тойоты».

XLII

Если первый секретарь камерария просит зайти в его кабинет в Губернаторском дворце для короткого разговора, то лучше ему не отказывать. Как бы по-дружески эти приглашения ни звучали — а монсеньор Андреани обычно всегда общается чрезвычайно любезно, — все равно это — приказ. Приказ, который, по мнению некоторых клириков, исходит от личного помощника заместителя наместника Бога на земле. Тем более во время «свободного престола», когда высокий пост наместника никем не занят. Всякий, кого вызывали в этот кабинет, даже не зная, о чем пойдет речь, уже испытывает внутренний трепет.

Однако Кавелли прекрасно знал, почему монсеньор Андреани пожелал поговорить с ним. Все утро в его квартире не переставая звонил телефон. Каждая газета и каждый телеканал хотели взять у него интервью или, если это невозможно, хотя бы получить краткий комментарий о том, что происходит в конклаве. Вскоре Кавелли догадался, что, хоть он и отказался разговаривать с Сильвестри по телефону, наглая журналистка, очевидно, опубликовала в «Коррьере дель джорно» еще одну статью. И, по-видимому, он в ней упомянут. Стало ясно, что быстро все эти люди не сдадутся. Тогда Кавелли снял трубку и положил ее рядом с телефоном, откуда она теперь, казалось, смотрела на него обвиняющим взглядом. Казалось, что весь дом погрузился в тревожное напряжение.

А теперь еще это послание от первого секретаря камерария. Поскольку до него было не дозвониться, письмо доставила сотрудница телефонной станции. Кавелли спрашивали, не будет ли он настолько любезен, чтобы заглянуть ненадолго, если это его не очень сильно обременит.

Конечно, речь пойдет о газетной статье. Сначала он подумал, что расскажет Андреани все, что знает. Пусть тот сам разбирается, как поступить в этой сложной ситуации. Разве все это вообще касается Кавелли? Но ему тут же вспомнились — слова кардинала Монти о том, что тот не знает, кому в Ватикане можно доверять, а кому нет.

Когда десять минут спустя Кавелли оказался на третьем этаже Губернаторского дворца и вошел через высокую двойную дверь в кабинет секретаря, Андреани утомленно поднялся ему навстречу из-за письменного стола. Это был человек лет сорока пяти, который казался значительно старше своего возраста. Впрочем, он выглядел так по одной простой причине: именно этого он и добивался.

Несмотря на то что Андреани был крепким, очень подтянутым человеком — о нем было известно, что он два раза успешно пробегал марафонскую дистанцию, — его осанка, манера двигаться, мимика скорее соответствовали мужчине лет семидесяти. По-видимому, он считал — и, возможно, даже не без оснований, — что в Ватикане солидный возраст связан с высоким рангом и авторитетом. Во всяком случае, Андреани вполне можно было представить будущим папой, и ему даже не пришлось бы при этом сильно менять свой образ и манеры.

— Мой дорогой синьор Кавелли, как приятно, что вы смогли прийти!

Он, улыбаясь, сделал несколько шагов ему навстречу.

«Кнут и пряник, — невольно подумалось Кавелли. — Сперва, похоже, будут сплошные пряники».

Андреани пожал ему руку и испытующе посмотрел в глаза. В нос Кавелли ударил запах лосьона для бритья «Аткинсон». Не иначе, это — один из нескольких неочевидных признаков, по которым члены «Опус Деи» узнают друг друга, но возможно, Андреани просто нравится этот аромат.

— Присаживайтесь.

Он указал не на стул, стоящий напротив письменного стола, а на мягкие кресла, явно приобретенные еще при Павле VI[45]. В то время они выглядели вполне современно. По-видимому, он хотел уладить вопрос не официально, а келейно. Пока Кавелли садился, Андреани тоже со стоном опустился в одно из низких кресел и как-то по-отечески взглянул на собеседника.

«Что все нашли в этом Кавелли? В частности, некоторые монахини, казалось, совершенно очарованы этим мужчиной. Совершенно непонятно почему!»

Андреани отогнал от себя эту мысль и осторожно откашлялся.

— Вы, конечно, знаете, о чем у нас пойдет речь, синьор Кавелли…

Снова последовала улыбка.

— Эта статья в… э-э-э… «Коррьере дель джорно». — Он произнес название газеты так, словно держал ее на вытянутой руке двумя пальцами. — Мы немного… Ну, скажем так… удивлены, как вы можете себе представить.

— Безусловно, как и я, — ответил Кавелли совершенно искренне. — Сам я еще не читал упомянутую статью, но то, что в ней написано, не может быть правдой или, по крайней мере, наверняка сильно преувеличено. Хотя вчера я действительно бегал трусцой в парке и на меня напали.

— Святая Матерь Божия! — Андреани в ужасе воздел руки вверх. — Надеюсь, вы не сильно пострадали?

— Кроме некоторого испуга и пары синяков, со мной ничего страшного не произошло. И на этом все. Не представляю, как журналисты сумели связать это нападение с какими-либо предполагаемыми событиями на конклаве… Впрочем, для прессы, охочей до сенсаций, нет ничего невозможного. Они пишут всё что хотят, вне зависимости от того, правда это или нет.

Кавелли остановился. Он понял, что говорит слишком много для человека, который якобы ничего не знает.

— Я понимаю, понимаю, — Андреани неловким движением попытался огладить несуществующую бороду.

За спиной Кавелли со скрипом открылась раздвижная дверь. «Я скоро уйду и не буду вам мешать», — услышал он тихий мужской голос. Андреани кивнул в знак согласия.

— Дело в том, что до нас дошли сведения, будто во время конклава вы встречались и разговаривали с одним из кардиналов.

Позади Кавелли с громким шумом заработал ксерокс. Вот она, долгожданная пауза, которая даст несколько секунд на раздумья. Он удивленно обернулся. Рядом с ксероксом стоял монсеньор Ринанцо с большой пачкой бумаги в руках. Кавелли почувствовал себя так, словно ему нанесли удар в живот. Что он здесь делает? Верно, он же занимает то же помещение, что и Андреани. Получается, в его присутствии здесь нет ничего необычного. Тем не менее та неловкая медлительность, с которой он копировал свои бумаги, демонстративно избегая смотреть на присутствующих, позволяла предположить, что явился он не за этим.

Кавелли с трудом удалось сохранить спокойствие.

— Кто это утверждает?

Андреани развел руками, словно сожалея, что вынужден вести этот разговор, затем открыл тонкую папку из мягкой кожи, лежавшую перед ним на кофейном столике, и подвинул ее Кавелли. Внутри папки лежали широкоформатные черно-белые фотографии с обозначением времени в уголке снимка.

— Это то, что за два дня засняли наши камеры в садах во время конклава. — Он взял в руки несколько снимков. — Это — кардинал Монти, а это, наверное, вы, не так ли? Итак, я вас слушаю.

Андреани смотрел ледяным взглядом в глаза Кавелли. Время пряников закончилось, настало время достать кнут.

— Ну, эти разговоры носили частный характер, ничего такого, что могло бы заинтересовать Ватикан.

Голос Андреани звучал с искренним возмущением.

— Эти разговоры, частные или нет, происходили во время конклава. Существует священный запрет. Никто не может разговаривать с кардиналами в это время. Священный запрет, поймите это, синьор Кавелли!

В ответ он изобразил глубокое раскаяние.

— Я тоже, честно говоря, потрясен тем, что кардинал Монти ослушался, но вам придется обсудить это с ним, поскольку на меня это священное правило не распространяется.

Андреани уставился на него самым пронзительным взглядом, прежде чем ответил с металлом в голосе и подчеркивая каждое слово:

— Вас просто терпят здесь, синьор, просто терпят, не забывайте об этом!

Кавелли буквально почувствовал, как адреналин волной растекся по телу. Он ответил Андреани не менее решительным и жестким взглядом.

— Ни в коем случае, монсеньор. Согласно распоряжению Юлия II моя семья имеет право жить здесь, что подтверждается соответствующим документом. И он действителен до скончания времен. Пока это распоряжение в силе, вы ничего не сможете мне сделать!

Кавелли поднялся, едва заметно кивнул двум монсеньорам и, не сказав больше ни слова, покинул кабинет.

XLIII

Горящим взглядом Чжан уставился на запечатанный конверт, который ему только что вручил под расписку младший сотрудник посольства. Решительно открыв документ, он принялся просматривать его, но от волнения предложения расплывались перед глазами.

…поручается всем ведомствам министерства… Номер проекта… любую возможную поддержку… неограниченные средства… приоритет в использовании спутников…

Чжан с облегчением опустился в офисное кресло. Он и не ожидал другого ответа, но все же…

Закурив сигарету, он перечитал письмо во второй раз.

Только сейчас пришло осознание… Подпись. Она принадлежала личному референту заместителя министра.

Обычно замминистра лично контролировал все, что связано с «Далеким рассветом». Так всегда поступали при реализации такого важного проекта. Но теперь, если что-то пойдет не по плану, старый лис предпочитает не рисковать своей головой.

Чжан улыбнулся. На его месте он поступил бы точно так же.

XLIV

У ворот, ведущих в Ватикан, время от времени можно наблюдать любопытное зрелище: внутрь пытается войти очередной «Иисус». Иногда бывает достаточно слова «нет», сказанного дежурным гвардейцем. Но если «Иисус» продолжает настаивать на своем, приходится вызывать одного из четырех кардиналов, которые имеют опыт разговоров с религиозными фанатиками. Если и это не помогает, то дальше следует звонок в итальянскую полицию, которая забирает «Иисуса» (реже — «Деву Марию»), а затем отправляет их в соответствующее учреждение, где умеют обращаться с людьми, страдающими психическими расстройствами.

Для туристов, которые становятся свидетелями подобного зрелища, оно навсегда запоминается как особо яркий эпизод, своеобразная изюминка среди и без того неизгладимых впечатлений от визита в Рим.

Кавелли отправился к воротам Святой Анны, чтобы купить свежий номер «Коррьере дель джорно». Что же, черт возьми, там о нем написали? Подойдя ближе к воротам, он заметил, что там скопилась небольшая толпа. Это довольно редкое явление, поскольку гвардейцы обычно контролировали вход уверенно и эффективно. Ну, кроме тех случаев, когда появлялся «Иисус», — тогда столпотворение было неизбежно. Похоже, сегодня как раз такой день.

Кавелли прищурился, чтобы лучше рассмотреть, что же там происходит. Когда же он понял, кто является причиной пробки, то сразу же ускорил шаг.

— Дон!

Беатрис заметила его и нетерпеливо замахала рукой.

Спустя несколько секунд Кавелли уже достиг ворот.

— Они не хотят меня впускать, Дон.

— Эта дама — ваша гостья, синьор Кавелли?

— Почему твой чертов телефон всегда занят, Дон?

Беатрис и гвардеец говорили почти одновременно, так что Кавелли оказалось непросто улучить мгновение, чтобы вставить хоть пару слов.

— Да, эта дама — моя гостья, вы можете пропустить ее.

Алебардист тут же пропустил Беатрис и отдал ей честь.

— Что с тобой происходит, Дон? — шепотом спросила она. В это время они уже поднялись по подъездной дорожке и миновали сторожевые посты у внутренних ворот. — Ты настолько занят, что даже не подходишь к телефону? Я совсем извелась от беспокойства!

— Все утро мне названивали эти писаки, — попытался защититься Кавелли. — Я снял трубку и положил ее рядом с телефоном, но мобильник у меня с собой, тебе просто нужно было…

Он достал смартфон из бокового кармана льняного пиджака и взглянул на дисплей. Тот обвиняюще подмигнул ему: одиннадцать пропущенных звонков. Все с одного и того же номера. Кавелли застонал: он был необычайно зол на себя. Подобное случалось с ним не в первый раз. Во время лекций он всегда включал беззвучный режим, а затем забывал его отменить. Он обезоруживающе поднял руки.

— Извини, я просто растяпа.

— Не здесь, давай поговорим внутри.

— Как хочешь.

Кавелли поздоровался с двумя монахинями, которые встретились им по пути.

— Никак не привыкну, насколько уважительно к тебе здесь относятся. Эти почтительные поклоны. Все выглядит так, будто ты — неотъемлемая часть всего этого мира.

Кавелли улыбнулся с оттенком снисходительности.

— Я на самом деле плоть от плоти этого маленького города, Беатрис. Просто моя роль здесь невелика и неочевидна.

Он нажал на ручку входной двери, запиравшейся каждую ночь, и позволил Беатрис первой войти на лестничную площадку.

— Обязательно расскажи папе, что появилось такое изобретение человечества, как лифт, — пробурчала она, с трудом переводя дыхание после того, как поднялась на третий этаж, где располагалась квартира Кавелли.

— Непременно ему передам. Так что случилось?

— И ты еще спрашиваешь?

Она вытащила из сумочки сложенную газету и швырнула ее на стол. Кавелли побледнел, когда увидел заголовок: «„Вы всё только усугубляете!“ Что происходит в Ватикане? Эксклюзивный материал от Фионы Сильвестри».

— Да, я сказал что-то подобное, но… — оправдывался Кавелли, быстро просматривая статью.

Затем он в ужасе посмотрел на Беатрис, которая, в свою очередь, весьма сердито уставилась на него.

— Как ты мог так сглупить, Дон! Разговаривать с представителем прессы после того, как на тебя напали эти люди, они же предупредили, что ни перед чем не остановятся и будут тебя и дальше преследовать. Эта статья уж точно не придется им по вкусу!

— Но я же ничего не сказал. Ничего, кроме этой одной фразы.

— Даже этой фразы слишком много, Дон.

— Черт возьми! Мне позвонила журналистка, и я сказал ей, что ничего не знаю. Вот и все.

— Тогда откуда она знает, что на тебя напали?

— Понятия не имею. Во всяком случае, не от меня.

— Ладно, — примирительно проворчала Беатрис. — Но это не к добру, Дон, это очень нехорошо. Что взбредет в голову этим людям, если они поверят в то, что ты общаешься с прессой, раздаешь интервью?

Кавелли вдруг почувствовал, как у него пересохло во рту.

XLV

У монсеньора Андреани и монсеньора Ринанцо не водилось друг от друга секретов. По крайней мере, монсеньор Андреани именно так и считал.

Поэтому он не прятал конфиденциальные документы даже тогда, когда уходил обедать.

Ринанцо устроился в одном из низких кресел и напряженно изучал фотографии, все еще лежавшие на маленьком чайном столике. Этот Кавелли и кардинал Монти… Что же они обсуждали в Лурдском гроте? И кто был инициатором этой встречи? Ринанцо поставил бы на Монти. Но почему кардинал связался именно с Кавелли? И как он это сделал? Минуточку! Похоже, что ответ лежит на поверхности, не хватает буквально одной детали…

Быстрый звонок на телефонную станцию подтвердил его догадку. Из Лурдского грота действительно можно позвонить, в том числе и в квартиру Кавелли. Ринанцо осторожно положил фотографии туда, где взял. Затем он вернулся в свой кабинет, закрыл застекленную дверь и написал два письма. Одно из них он оставит сегодня вечером в исповедальне, а другое вскоре обнаружит кардинал Рубино на полу своего номера в «Доме святой Марфы». Но на этот раз у него мало времени, он не может дожидаться, пока Рубино сядет за ужин… Придется рискнуть прямо сейчас, нельзя терять ни минуты.

Он вытер рукой мокрый от пота лоб и постарался взять себя в руки. Ринанцо слишком хорошо знал это состояние и очень его боялся. Взгляд на часы. Еще два часа до следующего рандеву со «строптивой любовницей».

XLVI

«Неужели Бог оставил нас?»

Какая нечестивая мысль для католиков, особенно для кардиналов! Но именно этот страх, казалось, буквально окутал всех участников конклава и стал определять все их настроение. В какой уже раз они собираются в Сикстинской капелле? Прошло всего несколько дней, но создавалось впечатление, что миновали недели. За это время уже пять кандидатов отказались от папского престола. И каждый из них хранил упорное молчание о мотивах такого решения. Почему? В чем причина? Все они чувствовал себя недостойными возглавить церковь? Конечно, такое сомнение могло бы послужить веской причиной для отказа. Все это прекрасно понимали. Как это когда-то сформулировал Бенедикт XIV[46]: «Я похож на статуи на соборе Святого Петра — они неплохо выглядят издалека, но смотреть на них вблизи не стоит».

Это относилось к каждому из них. Но разве подобные мысли не говорили в том числе о малодушии и недостатке веры? До девятого века папе даже не нужно было быть священником, а до девятнадцатого века миряне могли становиться кардиналами. Но эти времена прошли. Каждый из них имел за плечами путь длиной в десятилетия. Путь, который они прошли шаг за шагом, ступень за ступенью, пока не попали на этот священный конклав. И дороги назад уже нет. Кардинал должен быть подобен воину, поклявшемуся в случае необходимости защищать веру ценой собственной жизни. Моменты слабости, периоды внутренних сомнений — кто из них не прошел через все это? Опасениям и страхам сейчас не место в священных стенах Сикстинской капеллы.

Конечно, давно прошли те времена, когда в период «свободного престола» на улицах Рима воцарялась анархия, а виллы патрициев подвергались разграблению, но все же более миллиарда верующих по всему миру имели право на то, чтобы их не держали в неведении дольше, чем это было необходимо.

Первые девяносто минут послеобеденного времени кардиналы посвятили молитве. Сначала молились вместе, под руководством кардинала-декана, потом в молчании, каждый сам про себя, надеясь, что Господь смилостивится и ниспошлет им знамение. Среди молящихся присутствовал и кардинал Рубино. По крайней мере, казалось, что он молится. Он сидел с сосредоточенным видом за столом, руки сложены вместе, а глаза полуприкрыты. Со стороны это выглядело так, будто он со всем пылом погрузился в разговор с Богом.

Но на самом деле в его голове никогда не было места для этого нелепого придуманного старика с белой бородой. Ему просто нужно сосредоточиться. До сих пор все события складывались ровно так, как ему обещали, но это не повод для легкомыслия. Провал все еще возможен. Полагался ли он на остальных четверых? До нынешнего дня — да, но неожиданно возникли сомнения в их преданности. Письмо, которое час назад оказалось под его дверью, содержало тревожные вести. По крайней мере два раза кардинал Монти вопреки всем запретам покидал «Дом святой Марфы», с тем чтобы встретиться в Ватиканских садах с неким Кавелли. А этот Кавелли выследил связного, передававшего письма. А ведь даже Рубино не знал, о ком идет речь.

Кроме того, в прессе появились статьи, которые хоть и не раскрывали никаких подробностей, но зато утверждали, что во время конклава происходят странные и тревожные события. Несомненно, его покровители примут соответствующие решительные меры. Но будет ли их достаточно для того, чтобы остановить Монти? Что же он задумал? И почему отказался от своей роли?

Все происходящее напоминало шахматную партию, разыгрываемую вслепую. Однако во время этой партии большинство игроков не ведали, что правила изменились и их понизили до пешек.

В конце концов эту тонкую интригу станет невозможно держать в секрете, но будет уже слишком поздно. Тогда христианский мир уже необратимо изменится. Весь мир! При условии, что сейчас никто из серьезных игроков не допустит ошибок. Почему Монти все еще участвует в конклаве, если уже ясно, что он затеял собственную игру? Почему заказчики до сих пор ничего не предприняли против него? Наконец, после некоторого размышления он вынужден был признать, что ответ на этот вопрос столь же однозначен, сколь и неприятен: потому что во время конклава им к Монти не подобраться. Следовательно, ему, Рубино, теперь предстояло что-то предпринять самому. Видимо, сегодня ночью.

Конечно, при этом он никоим образом не должен себя скомпрометировать.

Впрочем, нет, эту проблему за него станут решать другие, и он уже знал, кто это сделает.

XLVII

Чжан более часа разговаривал по телефону с Пекином. К его немалой досаде, обещанный ему приоритет в использования спутников интерпретировался соответствующими властными органами не так, как было ему необходимо. Он действительно мог получить доступ к спутникам, но не к тем, что зарезервированы для военных целей, вроде устройств, которые отвечают за наблюдение за американскими ракетными шахтами. В его распоряжении лишь спутники, которые отслеживают только общегражданские цели, причем только те, что изданный момент доступны.

Чжан был вне себя от ярости. Эти идиоты не понимали, насколько важна его миссия? Их не переубедить ни аргументами, ни угрозами. Максимум, чего он, в конце концов, добился, — это один пролет над Ватиканом в час в течение одной минуты. Это означало, что каждый час он будет слеп по пятьдесят девять минут. Или, иначе говоря, шансы на то, что он упустит всю информацию, которая имеет огромное значение, — пятьдесят девять к одному. Жалкая квота, но что ему остается? Стиснув зубы, он решил работать с тем, что смог получить.

XLVIII

«Три святых короля».

Почему именно сейчас кардиналу Фризо вспомнилась эта картина?

Может, потому, что он и его спутники были тремя кардиналами, то есть тремя святыми людьми? Или потому, что их призвали в определенное место в определенное время? Да, так оно и есть, но на этом сходство заканчивалось. Не небесная звезда привела их сюда, а письма на ковре, просунутые под двери номеров. И человеку, ради которого они явились, они несли не благовония и мирру, а смерть.

Три зловещих короля.

Кардиналу Фризо казалось, что все эти годы он довольно хорошо разделял две свои ипостаси. Его основная роль — жизнь почтенного и всеми уважаемого кардинала. И лишь крошечная ее часть, которая возникала лишь изредка, все равно как раздражающий насморк, — жизнь агента на службе у неясных, но, несомненно, могущественных сил. Проявлялась она письмами, которые он оставлял в «мертвых почтовых ящиках»[47] и которые, как он убеждал себя, не могли нанести никому ущерб. Не его адресаты использовали его, наоборот, это он удачно нашел применение открывшимся возможностям. С их помощью он сделал блестящую карьеру, а что они получили взамен? Маловажную информацию, лишенную всякого смысла.

Но как только начался этот конклав, все изменилось. Ему вспомнилась еще одна картина на библейскую тематику. «Дьявол». Именно ему Фризо продал свою душу за власть и богатство, а теперь настал день расплаты. Слишком рано, слишком рано!

От него потребовали, чтобы он голосовал во время конклава в соответствии с их приказами. Он убедил себя, что его голос ничего не решит, а через несколько дней жизнь вернется на круги своя. Но этого не случилось. Никогда уже его жизнь не станет прежней.

Иллюзия окончательно разрушена: он и его спутники собирались пересечь последнюю черту. Вот они, три кардинала в полном облачении стоят в коридоре, перед дверью чужого номера. Все слегка запыхались. Дело в том, что в письмах подчеркивалось, что подняться надо не на лифте, а пешком, по лестнице. Совершенно не к месту пришел в голову анекдот: «Три кардинала встретились в лифте…»

Что за ерунда? Это ведь совсем не смешно. Фризо мысленно попытался призвать себя к порядку. Все, что сейчас произойдет, более чем серьезно. Смертельно важно.

Он осторожно подмигнул Сангалли и Лучарино. Итак, вот эти другие. По крайней мере, двое из них. Предполагалось, что их было пятеро. Четвертый — тот человек, который имел полномочия руководить ими, их лидер, которого они никогда не видели. Пятый — тот человек, за чьей дверью они сейчас собрались, тот, которого они — Фризо содрогнулся от одной мысли — собирались убить. Кардинал Монти.

Сангалли, стоя рядом с ним, порылся в складках своей сутаны и, наконец, вытащил ключ. Фризо догадался, что это мастер-ключ от всех дверей «Дома». Каким образом Сангалли заполучил его? Фризо ничего не знал об этом, и это его более чем устраивало. Считался ли Сангалли более надежным исполнителем, чем он? Или, возможно, более скрытным? Обе версии имели право на существование. В любом случае, по мнению Фризо, у кого оказался ключ — тот и руководит их небольшим отрядом.

«Я дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и то, что ты разрешишь на земле, должно быть разрешено и на небесах». Так сказал Иисус Петру, и по сей день два ключа украшают флаг Ватикана. Что в этих стенах стало бы более наглядным знаком абсолютной власти? Здесь все было пронизано этими аналогиями.

Cum clave — «под ключом» — конклав.

Фризо снова постарался сосредоточиться. Сангалли знает, что делать. А он — Фризо — всего лишь исполнитель, крошечная шестеренка в огромной коробке передач, не более того. Он не несет ответственность за… Да и вообще, зайдет ли дело так далеко? Внутренний голос нашептывал Фризо: убийство Монти в последний момент отменят. Они одумаются, или все это окажется одним большим недоразумением. Не исключено также, что это проверка. Их подвергают испытанию, всех троих, как Господь когда-то испытывал Авраама, повелев ему принести в жертву сына своего Исаака. Только в самую последнюю секунду, когда Авраам уже поднял жертвенный кинжал над грудью сына, Господь отменил свое повеление. Произойдет ли так и сегодня? Пути Господни неисповедимы. Фризо посмотрел на наручные часы. Четверть пятого. Время, когда все спят глубочайшим сном, когда в государствах с тоталитарными режимами тайная полиция стучится в двери своих жертв. Если она вообще стучится.

В этот час в Ватикане все крепко спят, кроме них и сотрудников службы безопасности. Время словно замерло: сейчас они перешагнут незримую черту, нарушат шестую заповедь… Или же все обойдется, и ничего не произойдет.

— Руки или ноги?

— Что, простите?

Фризо отвлекся от своих мыслей. Сангалли устало взглянул на него из-под тяжелых век.

— Руки или ноги? Я прижму к его лицу подушку. Вы будете держать его за руки или за ноги?

Фризо почувствовал, как его желудок скрутило. Он не знал, что его больше испугало: перспектива удерживать умирающего и отчаянно сопротивляющегося человека или тон Сангалли, который произнес свой вопрос таким будничным голосом, как будто сидя за столом поинтересовался, что Фризо предпочитает — куриную грудку или бедрышко.

— Ноги, — прохрипел он пересохшим горлом.

Так он будет, по крайней мере, подальше от всего этого ужаса.

Сангалли невозмутимо кивнул. Затем Лучарино, нервно оглядываясь по сторонам, тихо вставил ключ в замок и подождал, пока в коридоре погаснет свет. Только потом он медленно повернул его. Дверь бесшумно открылась, а кардиналы застыли на пороге. В комнате царила темнота, и не было слышно ни единого звука.

«Ну и хорошо. Если Монти крепко спит, то он вообще не поймет, что происходит. Он просто больше не проснется. Разве это не лучший способ, которым мы все хотели бы закончить свое земное существование? Но лишь немногим из нас будет дарована эта милость…»

Сангалли жестом велел двум своим спутникам следовать за ним. Они тихо вошли в комнату. Лучарино осторожно закрыл дверь. Через окно падала полоска лунного света. И хотя этот слабый свет не позволял четко различать все детали, его было достаточно, чтобы понять, что номер выглядит точно так же, как и их собственные, что облегчало задачу. Сангалли и Лучарино медленно приблизились к постели Монти. Фризо, до боли закусив губы, следовал на некотором удалении.

«Просто покончи с этим. Это похоже на прыжок в холодную воду, несколько неприятных мгновений, но они быстро проходят, а потом будто ничего и не было».

Еще четыре шага, еще три…

По крайней мере, свет не падал на кровать.

Ему не придется видеть лицо Монти.

Еще два шага.

Потом послышался какой-то звук. Ослепнув от света, Фризо закрыл на миг глаза. В ярко освещенном дверном проеме ванной комнаты в пижаме и халате стоял кардинал Монти и ошарашенно смотрел на них.

Почти десять секунд никто не шевелился. Затем Монти отступил на шаг назад, резко захлопнул дверь и запер ее на защелку.

Сердце Фризо судорожно сжалось. Все трое растерялись. Что, если Монти сейчас позовет на помощь? В любом случае их план провалился.

Ну что ж. Может, это и есть чудо, на которое он так надеялся? Теперь они вернутся обратно, потому что в этой ситуации уже невозможно ничего предпринять. Но что с ними станет потом? Монти их видел, но вот узнал ли? Они стояли в полной темноте. А он, Фризо, даже немного отстал от остальных. К тому же их было трое, а Монти один. Если он попытается что-то рассказать об их странном ночном визите, то кто ему поверит?

Да, это и есть так ожидаемое им чудо. Если бы Монти стал рассказывать, что три достопочтенных кардинала ворвались ночью в его комнату, его сочли бы сумасшедшим. Таким образом, все, о чем бы он ни говорил, включая вербовку и заговор, не вызовет никакого доверия. Они спасены, и никто не умер. Как прекрасно. Пути Господни действительно неисповедимы.

Затем послышался треск дерева. Лучарино навалился на дверь в ванну всем своим недюжинным весом и выбил ее. Дверь распахнулась, и стало видно, что комната совершенно пуста. На ветру развевались занавески настежь распахнутого окна.

Должно быть, в отчаянии Монти совершил немыслимый поступок: вылез из окна на четвертом этаже. Лучарино первым шагнул вперед, но не успел добраться до окна, как его остановил резкий окрик Сангалли. Лучарино непонимающе посмотрел на него. «Камеры», — тихо произнес Сангалли.

Фризо вздохнул с облегчением. Верно, в саду расположены тысячи камер. Он об этом даже не подумал. Как хорошо, значит, невозможно ни искать, ни преследовать Монти. Не стоит даже выглядывать в окно, чтобы определить, не разбился ли кардинал Монти насмерть, все же непросто в его-то возрасте лазить по фасаду.

Впрочем, шансы, что их проблема решилась сама собой, весьма велики. Фризо и Лучарино посмотрели на Сангалли: не собирается ли он предпринять что-нибудь еще. Но тот просто стоял в задумчивости, опустив голову. Затем он, видимо, решил, что они сделали все, что могли, примирился с неизбежным, и лицо его приобрело выражение покорности. Он повернулся и вышел из номера. Двое других кардиналов последовали за ним. Через несколько минут все они снова оказались в своих номерах. Что делать дальше, теперь будет решаться другими людьми, на более высоком уровне.

XLIX

Кардинал Монти выждал еще несколько минут, прежде чем осмелился отодвинуть в сторону белую пластиковую занавеску. Дрожа всем телом, он вышел из душа. Первым делом он поспешил к двери номера, чтобы накрепко запереть ее. Ключ он повернул на всякий случай еще раз. Мысли беспорядочно кружились в голове. Понятно, что здесь он уже не в безопасности, ему нужно исчезнуть. И чем быстрее, тем лучше! Он приложил ухо к двери и прислушался. Тихо. Затем он немного приоткрыл дверь и выглянул в щель. Похоже, поблизости никого нет. Он вышел из комнаты и побрел по коридору, не имея какого-то определенного плана спасения. Стоя перед лифтом, он засомневался, стоит ли его вызывать. Лучше спуститься по лестнице пешком.

Медленно спускаясь по ступенькам, он, наконец, осознал, что все еще в халате. В таком виде у него ни за что не получится пройти мимо охранника у входа. Потом он вспомнил о запасном выходе, который открывался снаружи и поэтому его никто не охранял. Через него он мог бы исчезнуть. Очень медленно, стараясь не шуметь, он двинулся дальше.

Через тридцать секунд Монти достиг запасного выхода. Он отодвинул засов, порвав при этом какой-то провод, и толкнул дверь. Пронзительный звук сигнализации заставил его сжаться от ужаса, и Монти побежал так быстро, как только мог. Он не останавливался до тех пор, пока не спрятался в высокой живой изгороди. Теперь надо восстановить дыхание и успокоиться. Его сердце готово было выпрыгнуть из груди.

По крайней мере, кажется, слежки нет. Пока нет. Первая часть его плана удалась, но только теперь стало понятно, что вторая часть отсутствует. Куда можно обратиться за помощью? Непроизвольно он направился в сторону Лурдского грота. Монти заставлял себя дышать спокойно и размеренно, сердце забилось ровнее, а его шаги становились все более уверенными. Сейчас он позвонит синьору Кавелли, а тот даст ему совет, как быть дальше.

Он старался держаться в тени и избегать участков сада, освещенных прожекторами. Вдалеке раздались сирены пожарной службы Ватикана, машины, по-видимому, мчались к зданию, в котором мирно спали кардиналы. На мгновение в голове промелькнула мысль о том, какие ужасные последствия для папства мог бы иметь такой пожар, в котором не осталось бы выживших кардиналов-выборщиков, случись он на самом деле. Монти быстро стряхнул с себя это мрачное видение.

Хотя он неоднократно бывал в садах, все равно ему было сложно ориентироваться. Ночью все выглядело совершенно по-другому. Разве он не проходил здесь вот только что? Наконец Монти достиг входа в грот. Поспешно оглянувшись, он удостоверился, что за ним никто не следит. Осталось осторожно пробраться вдоль стены и пройти внутрь совершенно темного грота. Сейчас затхлый запах чувствовался еще сильнее, чем днем, или просто так показалось? Послышался ли ему какой-то звук? Нет, это его собственные шаги, которым вторило тихое эхо. Где же этот проклятый телефон? Он пытался нащупать его, все больше впадая в панику. Наконец руки коснулись какого-то предмета из пластика. Он схватил трубку и прижал ее к уху. Пришлось представить себе, как расположены цифры на клавиатуре, поскольку набирать придется вслепую. Что-то показалось ему необычным, но он в смятении отогнал от себя эту мысль. Какой же у Кавелли номер? До сих пор он всегда набирал его, глядя на бумажку, которую потом прятал во внутренний карман сутаны. Но и сутана и листок с записями остались в номере гостиницы. Монти сосредоточился. Там было всего пять цифр. У него всегда была хорошая память на числа. Он запоминал их, часто даже неосознанно. Если бы только вспомнить первую цифру, то за ней последуют и остальные. Монти начал медленно перебирать в уме цифры. Да, это была та самая, с которой начинался номер Кавелли. Его указательный палец стал искать кнопку с цифрой восемь, но вдруг рука застыла в воздухе. Теперь он понял, что именно показалось ему необычным: из телефонной трубки не доносилось ни звука. Телефон был мертв. Кто-то отключил его.

L

Уже через несколько минут ватиканская пожарная служба разобралась в ситуации. Нигде в «Доме святой Марфы» не было пожара. Несмотря на это, несколько встревоженных, одетых в пижамы и халаты кардиналов все еще стояли в фойе, тихо переговариваясь между собой. Наконец, появился Де Дженнаро, поведав то немногое, что ему довелось узнать от пожарных. Никакой опасности нет, просто кто-то, вероятно непреднамеренно, повредил сигнализацию. Кардиналы успокоились окончательно и даже уже направились к лифту, как вдруг монсеньер Сангалли откашлялся и произнес:

— К сожалению, боюсь, что дело обстоит намного серьезнее, чем кажется, и требует от нас решительных действий. Одному из наших братьев срочно нужна помощь.

Сангалли безраздельно завладел вниманием всех присутствующих, хотя в первую очередь он обращался к камерарию.

— Я и мои коллеги, — он указал рукой в сторону Фризо и Лучарино, — сидели вместе после ужина и обсуждали конклав. Кардинал Монти тоже составил нам компанию. Сначала все было как обычно в дружеской беседе, но по ходу разговора он начал вести себя странно. Монти вдруг принялся утверждать, что якобы узнал о существовании дьявольского заговора с целью повлиять на выбор папы. В конце концов он даже договорился до того, что мы тоже к нему причастны и хотим его убить. Мы его как могли успокоили и велели лечь спать, чтобы как следует отдохнуть. К счастью, он прислушался к нашим просьбам и отправился к себе в номер. По крайней мере, мы так подумали. Но, видимо, допустили непоправимую ошибку: мы недостаточно серьезно отнеслись к его состоянию и поведению. Мы решили, что его слова вызваны лишь переутомлением и бокалом вина. А надо было сразу вызывать врача. Теперь он бродит где-то снаружи. Если с ним что-то случится, это будет только нашей виной!

Он пристыженно опустил голову, а Фризо и Лучарино смущенно кивнули, подтверждая его рассказ. Де Дженнаро слушал со все возрастающим ужасом.

— Я велю гвардейцам обыскать сады. Дай Бог, чтобы мы нашли его, пока не стало слишком поздно.

Сангалли повернулся к окружающим.

— Давайте помолимся об этом.

LI

Несколько часов назад Кавелли позвонила та самая наглая журналистка Сильвестри. Судя по голосу, она была очень взволнована, почти в истерике, и утверждала, что едва избежала покушения на свою жизнь и теперь вынуждена скрываться, а он тоже находится в большой опасности и единственный шанс уцелеть у них обоих — это опубликовать «всё». Кавелли должен, наконец, рассказать то, что знал о последних событиях в Ватикане.

Это звучало довольно правдоподобно, но так же «правдиво» звучал ее голос и тогда, когда она представилась комиссаром полиции.

Беатрис приложила ухо к его мобильнику, немного послушала и показала знаками, чтобы он прекратил разговор. Наконец, он вежливо, но недвусмысленно дал понять Сильвестри, что ничем не может ей помочь, отключил связь и заблокировал номер. Не исключено, что она говорит искренне и даже права, полагая, что вне опасности они будут лишь после публикации. Но с таким же успехом это может быть ловушкой. Если, конечно, она давно или с самого начала не работает на людей, которые стоят за всем этим. На данный момент Кавелли казалось безопаснее ничего не предпринимать, чем совершить ошибку, доверившись Фионе Сильвестри. Впрочем, бездействие ему тоже не поможет.

Несколько часов они с Беатрис горячо обсуждали, как лучше поступить. Но их мысли ходили по кругу, а решение так и не появилось.

Они и не заметили, как стемнело. Только когда внезапно со стороны садов раздался сигнал тревоги и две пожарные машины промчались сквозь ночь под вой сирен, они вернулись от стратегических планов к насущным потребностям и поняли, что очень проголодались. Как обычно, у Кавелли в холодильнике не оказалось продуктов. Они заказали по телефону пиццу от Троннолоне. Несомненно, это лучшие в Риме мастера по изготовлению пиццы, равно как мастерская Гамарелли — лучшие производители одежды, которые веками шьют облачения для пап. На протяжении десятилетий существовала только одна пиццерия, которая поставляла пиццу в Ватикан. Объясняется это как традицией, так и уверенностью в ее превосходном качестве. Конечно, никто напрямую не запрещал заказывать еду в другом месте, но тому, кто совершал такую оплошность, приходилось слишком долго ждать свой заказ. Ведь любому другому поставщику, чтобы попасть на территорию Ватикана, пришлось бы пройти целый ряд проверок, а после семи вечера их бы и вовсе сюда не пустили. Курьеры Троннолоне считались почти членами семьи и проходили без проблем в любое время.

Вскоре раздался звонок. Кавелли, ожидая увидеть доставщика, нажал на кнопку электрического замка и открыл дверь квартиры. Но человек, который, тяжело дыша, поднимался по лестнице, не принес пиццы.

— Мне нужна помощь, — прохрипел кардинал Монти.

LII

Резко очерченные лучи мощных фонариков крест-накрест рассекали тьму Ватиканских садов. Каждый гвардеец, едва только освобождался от других дел, тут же начинал тщательно, метр за метром прочесывать обширную территорию. Но до сих пор в поисковый штаб поступали лишь сообщения о том, что кардинала Монти все еще не нашли. Монсеньор Ринанцо с готовностью вызвался возглавить штаб, с тем чтобы скоординировать поиски. Камерарий Де Дженнаро с благодарностью откликнулся на это предложение.

Вот уже сорок пять минут Ринанцо сидел с видеооператором швейцарской гвардии перед маленьким экраном в компьютерном центре Ватикана. Центр располагался в подвале Апостольского дворца, где находились три сервера: Михаил, Рафаил и Гавриил[48]. Сидя перед маленьким экраном, Ринанцо последовательно просматривал записи со всех камер наружного наблюдения. Начиная с того момента, когда кардинал Монти покинул «Дом святой Марфы» через аварийный выход, первые восемьдесят метров камеры отлично прослеживали его путь, но затем он исчез за живой изгородью. Оператор предоставил записи со второй камеры, которая контролировала сад в том месте, где находилась другая часть этой же изгороди. Монти там не оказалось. Видимо, он куда-то свернул.

Ринанцо до боли в глазах вглядывался в крупнозернистые черно-белые изображения. Монти появлялся там и сям буквально на несколько секунд, с тем чтобы сразу же снова исчезнуть из радиуса наблюдения и затеряться в темноте. Это доводило Ринанцо до отчаяния. При этом он чувствовал, как его карман оттягивает некий посторонний и опасный предмет. Должен ли он использовать его сейчас? Но ему предельно ясно объяснили, что прибегнуть к его помощи он может лишь в случае крайней нужды. Относилась ли нынешняя ситуация к «случаям крайней нужды»? Многое говорило, что это время пришло. С другой стороны…

Он медленно вытащил руку из кармана. Нет. Пока нет.

Через шестьдесят минут, нет, через тридцать, если ничего не изменится, он снова подумает об этом. «Возможно, к тому моменту все уже прояснится». Вдруг его буквально осенило.

— Покажите Лурдский грот! — потребовал он у оператора и тут же извинился за приказной тон. «Не следует вызывать переполоха».

Оператор набрал команду, и на экране появилось изображение грота. Ринанцо придвинул стул ближе к экрану.

— Если бы кардинал Монти шел сюда от «Дома святой Марфы», как быстро он мог бы добраться?

Оператор задумался, уголки его рта поползли вверх.

— С его-то комплекцией? В темноте? От десяти до тридцати минут.

Ринанцо нахмурился от досады.

— Давайте начнем с пяти минут, так будет надежней.

— Si[49].

Оператор ввел нужное время и ускорил просмотр в четыре раза. Через минуту просмотр превратился в настоящую пытку для глаз, через пять минут все стало едва переносимо. На двадцать первой минуте появилось изображение кардинала Монти. Ринанцо увидел, как он вошел в грот.

От волнения нервы Ринанцо напоминали сжатую пружину. Вскоре Монти вышел и целеустремленно двинулся в восточном направлении. Куда он собирается пойти? Ринанцо встал и потер подбородок. Его взгляд скользил по огромной карте Ватикана, которая закрывала всю стену слева от него. Он представил себе, что находится там, куда пошел Монти. Где он станет искать убежище?

Неожиданно взгляд Ринанцо уперся в определенный, отлично известный ему дом. Естественно. Почему он сразу не подумал об этом? Очевидно, что кардинал вернулся туда, где он мог остаться незамеченным хоть на какое-тот время — в свою собственную квартиру. Ринанцо приложил указательный палец к точке на карте.

— Проверьте это здание. Найдите запись по времени — через пять минут после того, как кардинал вышел из грота.

Рука гвардейца легко коснулась клавиатуры компьютера. Видеозапись подтвердила подозрения Ринанцо. Вход в палаццо хоть и тонул в полумраке, но легко было убедиться, что человек, торопливо входящий в здание через главный вход, это Монти. Ринанцо снял трубку и набрал номер руководителя дежурной смены. Через десять минут последовал ответ: гвардейцы сначала позвонили в дверь апартаментов кардинала, на первом этаже палаццо, затем, после того как никто не ответил, открыли дверь специальным ключом и вошли. Квартира была пуста, также его не оказалось и на лестничной площадке. Оставался еще подвал, но там — только коммуникации, к тому же ни у кого из жителей нет ключей от него. Выходит, что кардинал Монти снова растворился в воздухе.

«Это невозможно! Придурки, вы всё посмотрели?! Он должен быть там. Он просто ОБЯЗАН быть там!» Ринанцо пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не закричать в голос.

— Спасибо большое, пожалуйста, продолжайте поиски, пока мы его не найдем.

Он повесил трубку. Вот теперь настал тот самый крайний случай. Он почувствовал, как у него пересохло во рту. Ринанцо попрощался с оператором и вышел из здания. Укрывшись за выступом стены, он вытащил из кармана брюк дешевый телефон, который лежал в конверте вместе с подробными инструкциями, которые он несколько часов назад получил в исповедальне. Как воспримут его доклад? Разве он виноват в том, что события приняли такой скверный оборот? Что он мог сделать в этой ситуации? Он поспешно набирал текст: все обстоятельства, которые казались ему важными. Все ли он верно описал? Он был почти уверен, что что-то забыл, но внутри засел липкий страх, который не давал ему написать полную правду. Затем он нашел номер, который заблаговременно сохранили в аппарате, и нажал «Отправить».

Не прошло и минуты, как пришел ответ. Ринанцо прочитал его со смесью ужаса и облегчения. Когда страх окончательно отступил, он потянулся к своему мобильному телефону и, набрав номер, потребовал командира гвардии полковника Дюрана.

— Полковник, вы можете прекратить поиски кардинала Монти, он… — Ринанцо заколебался. — Он только что позвонил мне. Как это ни удивительно, но ему каким-то образом удалось покинуть Ватикан. Вы…

— Это совершенно невозможно! — раздался из динамика резкий голос. По-видимому, полковник Дюран воспринял это заявление как критику за неумелое руководство. — Никто не может войти сюда или выйти без того, чтобы мы узнали об этом.

Ринанцо раздраженно скривился, но заставил себя оставаться по-прежнему дружелюбным.

— Конечно, полковник, это бесспорно, никто вас ни в чем не обвиняет, но все же кардинал Монти сейчас вне ватиканских стен.

— И вы так в этом уверены, поскольку он вам позвонил?

— Да!

— А как вы определили, что он звонил вам не из Ватикана?

— Это… Я не желаю дальше это обсуждать, поиски необходимо прекратить, все остальное я беру на себя! Спокойной ночи, господин полковник!

Не дожидаясь ответа, Ринанцо бросил трубку.

Он вытащил из кармана носовой платок и вытер им вспотевший лоб. Главное, чтобы они предприняли необходимые меры до того, как вся эта история выйдет наружу и станет полностью неуправляемой. Теперь ему оставалось лишь молиться, чтобы эта проблема решилась без его участия.

А если нет? С этим звонком он подставился? Вдруг Монти все-таки найдут в Ватикане? Пожалуй, стоит все же подстраховаться. Ринанцо снова вытер лоб платком, а затем набрал номер охранного пункта у ворот Святой Анны.

LIII

Хотя Чжан разбирался в устройстве Ватикана не так хорошо, как монсеньор Ринанцо, но сразу понял, где тут собака зарыта: кардинал Монти исчез в том же палаццо, где жил этот Кавелли. Разгадка более чем очевидна. Что ж, время поджимает, и настала пора начать бой без перчаток.

Уже через несколько минут к воротам Святой Анны подъехал темно-синий мерседес, водитель которого заявил, что располагает конфиденциальной информацией о том, где сейчас находится кардинал Монти. Караульный гвардеец направил его к руководителю поисковой операции — монсеньору Ринанцо. Тот позволил водителю — молодому человеку лет тридцати — проехать прямо к Губернаторскому дворцу, вместо того чтобы оставить машину на одной из гостевых стоянок, находившихся поодаль. Дело в том, что молодой человек предъявил удостоверение инвалида. Гвардеец отсалютовал и наблюдал за машиной, пока она не миновала пост внутреннего кольца охраны.

Похоже, в Ватикане происходило что-то очень важное, потому что сперва отключили уличное освещение — как сообщили по внутренней связи, из соображений безопасности, — а спустя четверть часа его включили его снова.

Между тем синий мерседес поехал вверх по улице и через какие-то две минуты достиг Губернаторского дворца, где машину уже ждал монсеньор Ринанцо. Он поздоровался и повел своего сильно хромающего гостя внутрь. Кардинал смутно догадывался о том, что незадолго до этого, во время короткой остановки у некоего палаццо, из багажника, пользуясь темнотой на улице, выбрались еще двое мужчин.

LIV

Мало кто об этом знает, но глушители не гасят шум выстрела полностью. Звук, который вы знаете по гангстерским фильмам, придумали звукорежиссеры из Голливуда. Он, конечно, производит впечатление на зрителя, вот только на самом деле его не существует. Фактически глушитель уменьшает громкость примерно со ста тридцати пяти децибел до ста двадцати, что совсем не намного тише. Если же вы используете дозвуковые патроны, скорость которых не настолько велика, чтобы пробить звуковой барьер, глушитель не позволит делать дальние и точные выстрелы. Именно поэтому двое мужчин, которые быстро, но без излишней спешки подходили к входной двери палаццо, прятали в карманах костюмов огнестрельное оружие без глушителей. Оружие предназначалось только для самообороны, на случай если их обнаружат. Тогда в любом случае уже не имеет никакого значения, сколько шума они наделают. Для того же, ради чего их сюда послали, они взяли с собой японские ножи танто — лучшие ножи, по мнению экспертов. Согласно так называемому методу Роквелла, на основании которого проверяется твердость материалов, танто превосходят лишь алмазные ножи, применяемые в глазной хирургии. Но двое мужчин вовсе не собирались в течение ближайших десяти минут проводить сложные хирургические операции, а если все же нечто подобное окажется необходимым, танто вполне достаточно.

Дверь подъезда оказалось заперта. Тот из мужчин, что был ростом пониже, вытащил из кармана куртки электрическую отмычку — снэп ган, профессиональный инструмент взломщика, который избавляет его от ручной трудоемкой работы. С помощью такой отмычки открыть любую запертую дверь не сложнее детской игры. Мало того, при этом не остается следов взлома, поскольку замок не повреждается.

Через пару секунд дверь открылась, мужчины вошли в подъезд, а потом молча и не торопясь поднялись по лестнице. Перед дверью на третьем этаже они остановились и еще раз убедились, что прибыли по адресу, взглянув на табличку под звонком. Оба надели хирургические перчатки. Внимательный наблюдатель обратил бы внимание, что у того человека, что повыше, два пальца в левой перчатке остались пустыми. Высокий приложил ухо к двери и прислушался. Переговариваясь с помощью условных знаков, незваные гости определились с порядком действий. Снова настал черед воспользоваться отмычкой. Танто пока были спрятаны в ножнах, пристегнутых к предплечьям. Такой способ носить ножи позволял приблизиться к жертве так, чтобы она не заподозрила их истинных намерений. Полезное преимущество. Когда жертва начинала что-то подозревать, обычно бывало уже поздно.

В квартире их встретила темнота, что выглядело немного странно. Низкорослый бесшумно закрыл за собой дверь, а высокий нащупал выключатель. Похоже, дома никого не было. Методично они прочесали комнату за комнатой, стараясь, чтобы входная дверь всегда оставалась в поле зрения. Если бы кто-то прятался от них в доме, внезапная попытка выскочить из какого-нибудь укрытия и убежать была бы обречена на провал. Через десять минут выяснилось, что квартира действительно пуста. Тот, что повыше, вытащил из кармана телефон, защищенный от прослушивания, и набрал номер, который знал наизусть. На другом конце сразу взяли трубку, но ответа не последовало. Но он, собственно, и не ожидал ответа.

— Нам нужна информация, — проговорил он тихим голосом.

LV

Примерно тридцать минут назад

Кардинал Монти, тяжело дыша, упал на диван. Он представлял собой жалкое зрелище. По липу разлилась смертельная бледность, щеки впали, он был небрит, в грязной одежде и в кожаных тапках на босу ногу. Кавелли протянул ему стакан тиньянелло[50], которое кардинал выпил одним глотком. Беатрис последовала его примеру и пригубила свой бокал. Затем кардинал кратко поведал о том, что с ним произошло. Беатрис побледнела и прошептала едва слышным голосом:

— Дон!

Это прозвучало с такой надеждой, как если бы она верила в то, что он способен совершить чудо и вернуть все на круги своя. Лицо Кавелли помрачнело, он задумчиво уставился в пустоту. Но это продолжалось недолго, через пару минут он, видимо, принял какое-то решение.

— Мы должны…

Громкие шаги на лестнице заставили его замолчать.

— Беатрис, быстро, выключи свет!

Сделав два шага, она оказалась у выключателя.

— Что там… — прозвучал из темноты неуверенный голос Монти.

— Тсс! Ни слова! — прошептал Кавелли. — Они ищут вас в вашей квартире.

Некоторое время никто не осмеливался пошевелиться. Кажется, спустя вечность на лестнице вновь раздался шум, и, наконец, с грохотом захлопнулась входная дверь парадной. Кавелли осторожно подошел к одному из окон в гостиной и выглянул в сад.

— Похоже, они ушли. Интересно, надолго ли. Этот визит, вероятно, был чистой импровизацией, вдруг да повезет. Но в саду повсюду камеры. Как только они их проверят, они будут знать наверняка, что вы находитесь где-то здесь, в доме. Вот тогда они перевернут здесь все сверху донизу.

Монти пришел в себя и отчаянно закивал головой.

— Ради Бога!

— И, возможно, это даже не самая большая опасность, — Кавелли очень не хотелось верить в то, что он говорит, но все же… — Что, если люди, которые хотят убить вас, догадаются проверить камеры первыми?

Беатрис смотрела на Кавелли широко раскрытыми глазами, ее рот приоткрылся, словно она хотела что-то сказать, но она так и не произнесла ни слова. Голос Кавелли звучал спокойно и жестко. Как и раньше, в моменты опасности вся его любезность куда-то пропадала, и в нем просыпались гены его прародителя, пресловутого капитана Умберто Кавелли, как будто тот таинственным образом принимал командование на себя.

— Мы должны убраться отсюда. Все трое. И как можно скорее!

— Куда мне деваться? — застонал кардинал Монти. — И к тому же в этом наряде? Я…

— Позади вас моя спальня, — прервал его Кавелли. — В шкафу найдите спортивный костюм, думаю, он вам подойдет, ваше высокопреосвященство. Но поторопитесь!

Когда Монти исчез в спальне, Кавелли побежал на кухню, встал на стул и выудил какой-то предмет из старого терракотового горшка, стоявшего на подвесном шкафу. Что-то звякнуло, когда он соскочил со стула.

— Куда мы пойдем, Дон? — теперь голос Беатрис звучал чуть более спокойно.

Кавелли глубоко вздохнул.

— Туда, где нас никто и не подумает искать. — Он бросил взгляд на связку ключей в своей руке. — И за это я обязательно попаду в ад.

LVI

Кавелли вышел из дома первым, а Беатрис и кардинал Монти остались ждать на неосвещенной лестничной клетке. Только убедившись, что поблизости никого нет, Кавелли поманил их к себе. Они пересекли двор, свернули в узкий проход, сразу за ним — в другой, и уперлись в стену с невзрачной дверкой.

Кавелли пришлось перепробовать пять ключей, пока он не подобрал нужный. Он поспешно втолкнул своих спутников в темный коридор и запер дверь изнутри. Монти, который, надев спортивный костюм, совершенно перестал походить на кардинала, не удержался и рассматривал связку ключей в руках Кавелли с нескрываемым неодобрением.

Но Кавелли не считал, что сейчас подходящее время для длительных объяснений, поэтому оправдываться не стал. Ключи от дверей Ватикана скапливались в его семье последние пятьсот лет. Одни попадали к ним по вполне законным причинам, а другие — при таких обстоятельствах, относительно которых лучше держать окружающих в неведении. Это было самое драгоценное сокровище рода Кавелли. Несмотря на то что ни один попавший в их руки ключ не вернулся обратно к прежним владельцам, никто не бил тревогу и не требовал его обратно. По счастью, на протяжении веков ничего не менялось — в том числе и дверные замки. Зато теперь Кавелли мог проникнуть в любое помещение Ватикана. За одним исключением.

Глупо, что теперь именно это исключение и стало целью Дона. Он вытащил смартфон и включил фонарик, осветив крошечную комнатушку, из которой вверх поднималась каменная винтовая лестница. Молча, они стали подниматься по ступеням. Кавелли шел впереди, освещая путь, за ним следовали кардинал и Беатрис. Примерно через пятьдесят шагов лестница привела к небольшому дверному проему, за которым начинался узкий коридор с побеленными стенами.

— Мы в Апостольском дворце, не так ли? — спросил кардинал Монти, заметно отдуваясь.

— Правильно.

В конце коридора находилась еще одна винтовая лестница, ведущая и вниз, и вверх. Гнилостный запах, поднимающийся снизу, ударил им в ноздри. Беатрис демонстративно зажала нос и задержала дыхание.

— Там внизу мусорные баки, но мы сейчас их минуем, — заметил Кавелли и начал подниматься по лестнице. Вскоре они вышли на лестничную площадку с маленькой белой деревянной дверью, похожей, скорее, на дверцу шкафа. Кавелли взялся за ручку, дверь оказалась открыта. Он вздохнул с видимым облегчением.

— Повезло. Проходите сюда.

Через несколько секунд все трое скрылись в темном помещении, и Кавелли тихо затворил дверь. Через окно проникало ровно столько лунного света, чтобы разглядеть, что они очутились на кухне. Она выглядела очень чистой, хотя и не новой. Интерьер, похоже, не обновляли с семидесятых годов. Самым современным был только большой холодильник. В комнате висел запах чистящих средств и застоявшегося воздуха.

В тоне Беатрис послышалась явная ирония:

— Что это такое? Место, где уборщицы гоняют чаи?

— Не совсем, — ответил Кавелли. — Это кухня святейшего отца.

— Что? — Беатрис ахнула.

— Святая Матерь Божья! — вырвалось у Монти.

— Я почти уверен, что здесь мы в безопасности. Главный вход опечатан с момента смерти папы, но это скорее традиционный символический акт. Это не место преступления, секретов здесь тоже нет, поэтому кухонной лестнице, ведущей к мусорным бакам, не придали никакого значения. Ни один житель Ватикана, находящийся в здравом уме, не пришел бы сюда.

— Кроме нас, — раздался из темноты голос Беатрис.

— Кроме нас, — подтвердил Кавелли.

LVII

Чжан ждал у телефона пятнадцать минут, пока у аппарата в Пекине не появился ответственный чиновник, у которого были полномочия что-то решать. Еще двадцать минут ушло на то, чтобы убедить его, что данная миссия имеет более высокий приоритет, чем все бюрократические сложности. Как только разрешение было получено, все пошло очень быстро: он назвал абоненту в Пекине номер мобильного телефона в Италии, и уже через четыре минуты на экране в кабинете Чжана появилось изображение, показывающее в режиме реального времени и с точностью до двух метров весь Ватикан. При желании здесь можно было найти всю историю перемещений интересующего Чжана мобильника за последние два часа. Через минуту он уже отправил полученные данные на другой телефон. Не прошло и секунды, как тихий звуковой сигнал подтвердил, что сообщение доставлено. Рука, на которой не хватало двух пальцев, потянулась к аппарату.

LVIII

Застыв и глядя в пустоту, кардинал Монти стоял на папской кухне. Было непонятно, что тяготило его сильнее: события последнего часа или то, что он самовольно вторгся в помещение, отведенное святейшему отцу. Казалось, что он не осмеливается осквернять святые чертоги своим дыханием, не говоря уже о том, чтобы сесть или прикоснуться к чему-либо. Его губы двигались быстро, но беззвучно, как если бы он постоянно творил тихую молитву. Беатрис спросила, не подать ли ему стакан воды, но Монти лишь молча покачал головой. Тогда Беатрис, почувствовав, что ее помощь никому не нужна, начала заинтересованно осматривать помещение, как если бы это был музей. Кавелли едва успел помешать ей включить свет, который наверняка заметили бы с улицы. Света луны, падающего из окна, оказалось достаточно, чтобы без труда обследовать просторное помещение. Кавелли наблюдал за Беатрис с чувством некоторой неловкости. Она застыла и уставилась на деревянный ящик, высотой примерно по колено, стоявший у окна, перед которым находился еще один ящик поменьше.

— Неужели это то, о чем я думаю?

Прежде чем Кавелли успел что-то ответить, она быстро подошла к ящикам, поднялась на тот, что повыше, и, изобразив на лице гримасу столетнего старца, стала осенять крестными знамениями и бормотать тарабарщину со вставками из латыни. Две монахини, которые в этот момент пересекали площадь Святого Петра, остановились как вкопанные. Они увидели, что на верхнем этаже Апостольского дворца, во втором справа окне, из которого папа обычно благословлял верующих, появилась женская фигура, дико размахивающая руками. Быстро опустив глаза, они поспешно удалились.

— Беатрис, пожалуйста, будь добра, успокойся.

Сколько бокалов отменного красного вина она выпила сегодня вечером? Три? Или больше?

— Не переживай, Дон, я просто шучу.

— Я вижу и считаю, что сейчас не лучшее время и не лучшее место для этого.

— Верно! — Беатрис спрыгнула с ящика и обвела рукой скромное помещение. — Это определенно не то место, где можно хорошенько повеселиться или получить удовольствие. Поверить не могу, что папе принадлежит эта обшарпанная развалюха. Мебель здесь, должно быть, не меняли с шестидесятых годов. Я всегда считала, что папа живет в роскоши.

Кавелли покачал головой.

— Многие так думают, потому что по телевизору всегда показывают только парадные залы, но они используются только для официальных мероприятий. Сами папы живут очень скромно, можно сказать, по-спартански. В эпоху Возрождения, конечно, было иначе, но современные условия — вот такие.

— Как скучно…

Беатрис продолжила обход. Кавелли неохотно последовал за ней. Она пересекла коридор и открыла дверь.

— А вот это уже интересно, — она указала на старомодную кровать из красного дерева с высокими столбиками. — Здесь их святейшества развлекались со своими любовницами?

— Ты смотришь слишком много сериалов. Эта чушь про Борджиа не имеет никакого отношения к сегодняшнему дню и очень мало отношения к тому времени.

— Я знаю, Дон, — голос Беатрис звучал примирительно. — К сожалению, свет еще не видел женщины, которая может приходить в такое паршивое настроение, как я, это уж точно. Но, — добавила она со злобной усмешкой, — признайся, ведь по крайней несколько пап убили в этой постели, не так ли? Пожалуйста, Дон, скажи, что это так!

Кавелли мягко потянул Беатрис за руку из комнаты и закрыл дверь.

— Здесь никого не убивали.

— Господи, что за душные зануды!

Кавелли вздохнул.

— Что ж, если ты находишь это интересным, Пий XII[51] умер от икоты.

Беатрис посмотрела на него, чтобы убедиться, не шутит ли он.

— Не от одного-единственного приступа, конечно, — добавил Кавелли. — Это продолжалось в течение нескольких месяцев. Кажется, что это звучит забавно, но, скорее всего, это было довольно мучительно. Я полагаю…

Где-то в доме с грохотом хлопнула дверь, заставив их вздрогнуть.

— Дон?

— Не бойся, это где-то далеко. Нас точно не касается.

Он постарался придать голосу уверенности. Беатрис, казалось, мгновенно протрезвела. В полумраке Кавелли увидел, как она опустилась на мягкую скамью. Ее голос задрожал.

— Что здесь происходит, Дон? Чего хотят эти люди?

Кавелли почувствовал, что у него пересохло во рту. Он шумно сглотнул, осторожно сел рядом с ней и обнял за плечи.

— Мы не знаем этого наверняка, ясно только, что для них почему-то невероятно важно повлиять на выборы папы.

— Ну и пусть! Нам-то что за дело? Нам надо как-то дать им понять, что мы оба не имеем к этому никакого отношения и ничего не знаем, Дон!

В ее голосе звучало такое отчаяние, что у Кавелли перехватило горло. Куда подевалась свободная и уверенная в себе Беатрис, которую он знал много лет и так восхищался? Он покрепче обнял ее за плечи и притянул поближе к себе.

— Конечно, Беатрис, именно так мы им скажем, все будет хорошо.

Он надеялся, что его слова показались ей не настолько пустыми, как ему.

— Ах, Дон! — Кавелли показалось, что в ее голосе вдруг прозвучала горечь, но, возможно, он ошибся. — Ты же хорошо, как и я, понимаешь, что у нас нет такого шанса. Мы не знаем, кто эти люди, и даже если бы у нас появилась возможность с ними поговорить, они вряд ли пошли бы на риск, они бы… Рискнули бы. Они бы… Да нет же… Они пытались убить кардинала, Дон, — она перешла на шепот, боясь, что Монти может ее услышать. — Тогда насчет нас у них точно не будет никаких угрызений совести.

— Здесь мы в безопасности.

— Но как долго, Дон, сколько мы будем здесь находиться?

Кавелли осекся.

— В случае необходимости, пока не закончится конклав.

— Это может занять еще несколько дней, мы не сможем…

— Нет, именно так мы и поступим. Тогда у этих людей либо появится свой папа, либо нет. А потом…

Никто не услышал, как он вошел. Кардинал Монти возник в дверях совершенно внезапно. Он неуверенно указал рукой куда-то в сторону кухни.

— Мне кажется, сюда кто-то идет.

LIX

Жан-Поль Фавр с трудом подавил зевок. Учитывая, кем он был и где находился, это совершенно неуместно. Правда, его никто не видел, но, как и все его сто тридцать четыре товарища и его начальники, вице-капрал Фавр осознавал свой долг и важность своей миссии. Многие люди считают швейцарскую гвардию Ватикана своего рода опереточной армией в живописной униформе, разработанной Микеланджело. По их мнению, основная задача гвардейцев — красиво стоять в карауле и вежливо отвечать на вопросы туристов. Все далеко не так. Униформа в современном ее виде была придумана в 1914 году тогдашним командиром гвардии. А задача этой самой маленькой армии в мире заключается в первую очередь в обеспечении безопасности святейшего отца, которую каждый новобранец клянется защищать ценой собственной жизни. Совершенно так же, как это делали их предки во время печально известного события Sacco di Roma[52] в 1527 году, когда немецкие ландскнехты месяцами грабили город, приводя жителей Рима в ужас убийствами и насилием.

Вторая важная задача швейцарской гвардии — охрана всего Ватикана. И для этой цели ей служат не только алебарды и мечи, что является еще одним распространенным заблуждением. На самом деле гвардия использует новейшие технологии в области вооружения. В ее арсенале есть всё, от перцовых баллончиков и тазеров до девятимиллиметрового пистолета «Глок-17» (или меньшего по размеру, но столь же мощного «Глок-26»), от штурмовой винтовки СТГВ-90 до автомата «Хеклер и Кох — МП5». Какими бы архаичными ни казались гвардейцы внешне, все они проходят обучение рукопашному бою, и лучше с ними не связываться.

На этой неделе Фавр охранял фойе Музеев Ватикана. Ночное дежурство выдалось утомительным. Правда, впереди его ожидала целая свободная неделя. Ночное дежурство определенно лучше, чем протокольная служба, в которой часто приходилось часами стоять неподвижно. В полуденную жару под жарким итальянским солнцем это совершенно убийственное занятие. Хорошо еще, что некоторое время назад морион — двухкилограммовый металлический гвардейский шлем — заменили напечатанной на 3D-принтере пластиковой копией. До этого у алебардистов, вынужденных подолгу стоять на солнцепеке, нередко образовывались на головах волдыри от ожогов. Шутники утверждали, что название этого низшего гвардейского чина происходило не от старомодного древкового оружия, а от того, что алебардисты выполняют «адский долг»[53].

Фавр, как и почти восемьдесят его товарищей, происходил из швейцарского кантона Валлис. Служба в гвардии Ватикана была для него продолжением давней традиции: здесь же служили отец и дед Фавра. Но в его кантоне жили семьи, которые служили папскому престолу на протяжении семи и даже десяти поколений. В частности, если говорить о командирах, складывалось впечатление, что их посты вообще давно уже стали наследственными. Существовало множество таких династий; последняя из них — Пфайфер фон Альтисхофен, чьи представители пребывали на службе дольше всех, с 1652 года, с небольшим перерывом в восемь лет, до 1847 года. А в двадцатом веке два Пфайфера фон Альтисхофена снова командовали гвардейцами. Служба в швейцарской гвардии, как правило, не была спонтанным решением, которое вдруг ни с того ни с сего приходило в голову молодому швейцарцу-католику; в большинстве случаев она была у них в крови.

LX

Кавелли почувствовал, как на секунду сердце замерло от страха и напряжения. Он лишь мельком взглянул на Монти, стоящего в полоске лунного света.

— Вы уверены?

— Да, я что-то услышал и открыл маленькую дверь, чтобы проверить. Там определенно слышатся шаги. По лестнице поднимаются несколько человек. Похоже, что они стараются не шуметь.

Кавелли порадовался, что слабое освещение не позволяло Беатрис увидеть выражение его лица, он физически почувствовал, как побледнел.

— Это не швейцарцы. Они вошли бы через основную дверь.

Кавелли услышал, как рядом задохнулась от ужаса Беатрис. Мысли в его голове проносились с огромной скоростью. Он никогда до этого не бывал в папских апартаментах, но все, что расположено за их пределами, знал как свои пять пальцев. Так что сначала им необходимо выбраться отсюда. Но не через главный вход, поскольку, скорее всего, там швейцарские гвардейцы. Учитывая неопределенность ситуации, когда не ясно, кому можно доверять, риск слишком велик. Кроме того, вряд ли официальные хранители ватиканских покоев одобрят то, что они проникли в личные покои понтифика. Кавелли попытался сориентироваться. Где-то в квартире должна быть неприметная дверь, ведущая в небольшой коридор Апостольского дворца. Первоначально здесь, вероятно, находился служебный вход для посланников, возможно, что этим коридором и сейчас все еще пользуется папский секретарь. Надо как можно быстрее найти эту дверь. Кухню, прихожую, гостиную, кабинет и спальню он уже видел. А значит, оставалось только…

— Быстро сюда! — Он пересек гостиную и оказался в маленьком, скромно обставленном кабинете. Скорее всего, это рабочее место секретаря. Как он и предполагал, дверь, ведущая в безопасный коридор, была там. Сделав три шага, он оказался рядом с ней и нажал на ручку. Заперто. Беатрис уже успела подойти к нему. Почти наугад вставив ключ в скважину, он почувствовал, как тот проворачивается. Кавелли открыл дверь и пропустил вперед своих спутников. Он уже собирался последовать за ними, но вдруг задержался. Прежде чем двинуться дальше, Кавелли торопливо вставил ключ в скважину изнутри. В этот момент он услышал в квартире голоса. Так тихо, как только возможно, он закрыл дверь на замок. Затем вытащил из кармана смартфон и включил фонарик. Они находились в изогнутом коридоре с побеленными стенами. Да, здесь он уже хорошо ориентировался. Коридор вел к Музеям Ватикана. Он приложил указательный палец к губам.

— Тсс! Они уже в квартире. Сюда!

— Подождите! — Шепот Беатрис тихим эхом отдавался от стен. — Снимайте обувь. Тогда мы сможем бежать быстрее, а они нас не услышат. — Она ловко скинула туфли-лодочки и взяла их в руки. Пока Кавелли расшнуровывал ботинки, она помогла кардиналу, которому было не согнуться.

— Готовы? — Кавелли отошел на пару шагов от двери. — Они нескоро сообразят, что нас там нет, к тому времени мы будем…

— Дон, смотри! — широко раскрытыми глазами Беатрис уставилась туда, откуда они только что пришли. С другой стороны кто-то нажимал на дверную ручку. Уже через секунду раздался глухой удар. Видимо, кто-то всем весом навалился на дверь. Беатрис вцепилась в рукав куртки Дона.

— Откуда они знают, что мы здесь? Почему они не стали обыскивать квартиру? Они должны были ее обыскать… Бежим!

Кавелли схватил кардинала за руку и бросился наутек, Беатрис старалась не отставать. Позади снова послышались звуки ударов, затрещало дерево. Дверца такая хлипкая, что едва ли долго продержится. Прямо перед ними проход пересек еще один коридор, идущий в обоих направлениях.

— Направо!

Позади раздался страшный грохот: преследователи покончили с ненадежной преградой. Тут же они услышали шум шагов, который с каждой секундой становился все ближе. Кавелли, чтобы определить, где они оказались, снова на секунду включил смартфон.

— Твой телефон! — Беатрис вырвала аппарат у него из рук.

— Эй, что случилось?

Беатрис сделала быстрое движение, как в боулинге, и смартфон скользнул по полу далеко в противоположный коридор.

— Неужели ты не понимаешь, Дон? Они могут отслеживать нас по местоположению твоего телефона. Прочь его — и, возможно, мы выиграем немного времени. — Босиком они бежали почти беззвучно и так быстро, насколько возможно. Их преследователи уже не скрывались. Их шаги становились все громче и громче, а потом вдруг снова затихли.

— Сработало, — прошептала Беатрис, — они свернули не в тот коридор.

— Они очень быстро заметят ошибку, — отозвался Кавелли, пытаясь сориентироваться. Они находились в извилистом проходе, соединявшем Апостольский дворец с Музеями Ватикана. Он хорошо знал оба здания, но система ходов между ними была очень запутанной. Он выглянул в маленькое боковое оконце и в лунном свете разглядел слева Башню ветров[54]. Теперь он снова знал, где они находятся. В конце коридора нужная им дверь, а за ней — винтовая лестница, ведущая вниз.

— Вперед, сюда!

Через несколько секунд они достигли своей цели. Теперь ему оставалось только молиться, чтобы дверь оказалась не заперта. Он с силой надавил на ручку. Открыто! Кавелли не ошибся: слабый свет, проникнувший через открытый дверной проем, осветил самую замечательную винтовую лестницу, какую он когда-либо видел. Осталось всего три шага и…

— Стойте! — Голос раздался прямо за спиной. Кавелли повернулся, в то время как Беатрис и кардинал в ужасе застыли на месте. В двух метрах от двери стоял стул, на котором еще секунду назад сидел гвардеец. Наверное, это был один из самых спокойных и незначительных караульных постов во всем Ватикане. То, что рядом с ним висел большой огнетушитель, наводило на мысль, что пост в первую очередь существовал для пожарной охраны. Если здесь когда-либо и случалось что-то достойное упоминания, то, вероятно, это произошло несколько сотен лет назад. Но теперь перед ними стоял молодой человек, испуганный ничуть не меньше, чем они, и не знал, хвататься ему за рацию или за пистолет. Раздумья быстро разрешились в пользу пистолета, который гвардеец направил на кардинала Монти. Вероятно, из-за массивной фигуры и спортивного костюма тот показался самым опасным из всей троицы. Снова послышался окрик:

— Стоять! Не двигаться!

Как же зовут этого гвардейца? Большинство из них Кавелли помнил в лицо и по имени, и они его тоже знали. С некоторыми он даже дружил. Этого парня он тоже видел пару раз, но никогда не разговаривал. В конце концов, Кавелли не был особо общительным человеком. Теперь вот приходилось за это расплачиваться.

— Послушайте, — Монти повернулся к швейцарцу. — Я уверяю вас, что все в порядке. Я кардинал Монти. Вы меня узнаете? Ради Бога, уберите пистолет, пока не случилось что-нибудь непоправимое.

Гвардеец уставился на Монти, словно пытаясь понять смысл его абсурдных утверждений. Ствол пистолета по очереди упирался в кардинала, Кавелли и Беатрис. Молодой человек паниковал, не понимая, чему верить и как правильно поступить. Кавелли опасался, что даже малейшее неверное слово может привести к катастрофе. Тяжело дыша, гвардеец потянулся за рацией. Не отрывая от них взгляда, он нажал на кнопку и доложил: «Центральный, говорит пост шестнадцать…» Из рации был слышен только шум. Потом, сквозь треск, раздался голос: «Пост шестнадцать, центральный на связи…» Крик Беатрис заставил Кавелли вздрогнуть даже сильнее, чем то, что он увидел. Казалось, что весь этот ужас происходит в замедленной хореографической пьесе в «Гран Гиньоль»[55]. Словно из ниоткуда позади гвардейца появилась темная тень. Мужчина плавным движением схватил швейцарца сзади за подбородок и откинул его голову назад. Блеснувший нож перерезал горло легко, словно пройдя через кусок мягкого масла. С булькающим звуком гвардеец осел на пол. Мгновенно вокруг подергивающегося тела образовалась лужа крови, с каждой секундой становясь все больше. Теперь в дверях появился второй, чуть более крупный мужчина.

— Нет, не надо! — воскликнул Кавелли, но Беатрис уже сделала быстрый шаг вперед и попыталась схватить оружие, выпавшее из рук гвардейца. Убийца пнул пистолет ногой так, что тот полетел вниз по ступеням, обо что-то ударяясь, пока не остался лежать далеко внизу. Мужчина уставился на Беатрис и поднял нож. Он выглядел не сердитым, а совершенно равнодушным. Так же смотрят на надоедливую муху, от которой необходимо избавиться. Ничего особенного, ничего личного, обычная рутинная работа. Кардинал Монти двинулся к нападавшему с миролюбиво поднятыми руками, в безумной надежде успокоить его. Но тут Кавелли с воплем проскочил мимо него и сорвал со стены огнетушитель. Оба убийцы бросились ему наперерез, но не смогли помешать. Дон яростно ударил огнетушителем в грудь низкорослого, вызвав сдавленный крик боли, но, похоже, не причинив особого вреда. Тот оттолкнул огнетушитель, в то время как его напарник чуть отклонился в сторону, так что теперь эти двое могли взять Кавелли в клещи. Дон отступил назад к лестничным перилам. У второго противника тоже появился нож в руке, он сделал быстрый выпад, но Кавелли парировал удар огнетушителем, скорее интуитивно, чем умело. Раздался отвратительный звук, когда железо скрежещет о железо. Еще секунда, и Кавелли лежал бы с распоротым горлом подле мертвого гвардейца, а затем пришел бы черед кардинала и Беатрис, которые замерли как вкопанные, не в силах пошевелиться. «Дон, очнись, ты упускаешь из вида что-то важное, что-то, что может переломить ситуацию». Вот же оно! Желтый колпачок в верхней части огнетушителя, с надписью «на себя»!

Кавелли еще раз взмахнул огнетушителем, быстро вытащил пластиковую защелку, схватил конец пожарного шланга и решительно нажал на рычаг. В следующее мгновение оба нападавших оказались окутаны облаком белого порошка.

— Вниз! — крикнул Дон, увлекая за собой Беатрис и Монти по лестнице. На бегу он продолжал нажимать на рычаг, пока огнетушитель не опустел. За ними образовалось плотное многометровое белое облако. Кавелли прикинул, что, пока оно рассеется и воздух снова станет прозрачным и пригодным для дыхания, пройдет хотя бы минута. За это время они должны выбраться с лестницы, прежде чем преследователи снова смогут ориентироваться. Он слышал, как впереди него громко дышит кардинал. Такое волнение и такая беготня не для старика.

Между тем они уже спустились на два этажа. Кавелли увидел дверь и потянул ее на себя. Она оказалась открыта. Все быстро вошли внутрь, и он тихо прикрыл ее за собой. Теперь оставалось около тридцати секунд, прежде чем их преследователи смогут кинуться в погоню. Он услышал, как удивленно вскрикнула Беатрис. Ее удивление было вполне естественно. Они находились в Галерее географических карт — великолепном помещении длиной в сто с лишним метров, с мраморным полом и живописными изображениями огромных карт с одной стороны и большими окнами — с другой. Галерея была частью Музеев Ватикана, и обычно в ней была давка и толкотня, не позволяющая оценить все ее великолепие. Сейчас, когда здесь не было толп туристов, увиденное ошеломляло.

Соображать, что к чему, нужно побыстрее — снаружи уже рассвело. Кавелли поспешно взглянул на наручные часы — без четверти шесть. Уже в пять утра клавигеро начинают отпирать музейные двери. Значит, служители уже были здесь? Возможно.

Значит, все двери отсюда и до входа открыты. А если они все-таки еще не успели здесь побывать? Тогда получается, что двери все еще заперты в обоих направлениях, а это значит, что Кавелли и его спутники в ловушке. Он стиснул зубы. Похоже, что они в отчаянном положении. По крайней мере, босиком по мраморному полу они пробегут достаточно быстро и бесшумно. Может быть, их не заметят… Осталось восемьдесят метров. Еще пятьдесят. Двадцать. Вот, наконец, дверь! Кавелли с силой нажал на нее, и створки, по счастью, поддались. В этот момент в другом конце коридора настежь распахнулась дверь, через которую они вошли. Показались двое преследователей и, мгновенно оценив ситуацию, устремились в погоню со скоростью и убийственной целеустремленностью ядерных ракет. Пыхтение Монти между тем перешло в хрип, а все лицо покрылось красными пятнами. Похоже, долго он не продержится. Кавелли понял, что им не выиграть эту гонку. Помощи ждать неоткуда. Если только…

— Бегите! — крикнул он двум своим спутникам. А затем подхватил стул, на котором днем обычно сидели музейные смотрители, и со всей силы швырнул его в витрину, где лежало старинное золотое украшение. Пронзительный вой сигнализации разорвал тишину…

LXI

Было почти шесть часов. Через несколько минут у Жана-Поля Фавра закончится смена, и подойдет персонал, отвечающий за уборку, чтобы привести залы музея в порядок. Каждый раз ночное дежурство заставляло его вспомнить о долге и дисциплине. А все потому, что время между тремя и пятью утра всегда было самым худшим для Фавра. В эти часы слабело ощущение реальности, а желание закрыть глаза становилось почти непреодолимым. Тени и звуки в музее начинали жить собственной жизнью, изматывая чувства. Только с рассветом он снова приходил в себя, насмешливо вспоминал нелепые ночные страхи, а незадолго до конца смены у него начинался такой прилив бодрости, что не было ни малейшего желания ложиться спать.

Конечно, он все равно уснет, как всегда: сменившись и дойдя до кровати, он в течение считаных минут провалится в глубокий сон, от которого пробудится уже днем. Фавр взглянул на наручные часы. Еще несколько минут, и смена закончена. Вдруг раздался пронзительный сигнал тревоги. По характеру звука он понял, что это не дверная или оконная сигнализация, а витринная. Дверные и оконные сигналы тревоги автоматически перенаправлялись на диспетчерский пункт, а сигналы от витрин — нет. То обстоятельство, что это произошло за несколько минут до окончания его смены, делало все произошедшее совершенно нереальным, не угрожающим, а скорее досадным. Да это просто издевательство! Он неохотно потянулся к рации и нажал кнопку переговорного устройства:

— Говорит пост сорок. Пожалуйста, ответьте. Прием.

Ответ пришел почти мгновенно. Голос из динамика звучал непривычно напряженно.

— Центральный слушает. Прием.

Фавр снова нажал кнопку.

— Проверяю сигнализацию витрины на втором уровне. Прием.

— Вас понял. Прием.

Фавр пересек зал и начал подниматься по спиральной лестнице, напоминающей внутренность экзотической раковины. Наверху располагались разнообразные торговые киоски с книгами, открытками, плакатами и другими музейными сувенирами. Поднимаясь, Фавр размышлял о том, отчего же сработала сигнализация. Возможно, с потолка на витрину свалилась штукатурка? Или птица залетела да и заблудилась внутри здания? Он приблизился к концу лестницы, оставалось примерно десять метров, когда что-то его насторожило.

Послышались быстро приближающиеся шаги, шум и крики. Потом вдруг раздались выстрелы. К собственному изумлению, Фавр не почувствовал страха. Машинально он вытащил «Глок-17», снял с предохранителя и передернул затвор. Только когда пистолет уже был направлен вверх, Фавр осознал, что не запросил по рации подкрепление. Но теперь уже поздно менять позицию. Слегка пригнувшись, он осторожно, но решительно двинулся вперед. Оставшееся расстояние он преодолел одним прыжком. Три или четыре человека, он не разобрал в спешке, сколько их, пробежали вдоль витрин и тут же исчезли за одним из торговых прилавков. Фавр глубоко вздохнул и шагнул в зал. Встав в стойку, он направил пистолет в сторону нарушителей музейного спокойствия и крикнул громким голосом:

— Бросьте оружие! Выходите с поднятыми…

И тут началась стрельба. Кусок облицовки откололся от стены рядом с ним и ударил в бедро. Фавр развернулся и прицелился в ту сторону, откуда раздался выстрел. За первым выстрелом последовал второй. Фавр увидел двух мужчин, которые стреляли в него с другого конца зала. Второй раз за это утро он действовал не задумываясь, подчиняясь реакциям, которые были отработаны на тренировках на случай таких неожиданных ситуаций. Он мгновенно прицелился и выстрелил. Он знал, что стрелять надо ни в коем случае не в голову, а в грудь, если хочешь попасть наверняка. Действуя строго по инструкции, Фавр не стал интересоваться, куда он попал, а мгновенно сменил позицию и выстрелил еще дважды. Он не знал, достигли ли цели все четыре пули, но по крайней мере две попали точно, поскольку оба мужчины лежали на полу, не подавая признаков жизни.

Не опуская оружие, он быстро окинул взглядом зал, ища других нападавших. Видимо, желающие вступить в перестрелку закончились. Затем он снова повернулся к торговому прилавку и повторил приказ сдаваться. Ему навстречу медленно вышли с поднятыми руками женщина и двое мужчин. Только теперь он запросил подкрепления. Конечно, это было излишне. Подкрепление уже спешило к нему.

КНИГА ТРЕТЬЯ

LXII

Восьмой день конклава

Если несколько человек стали свидетелями автомобильной аварии, а затем их по одному допрашивают в полиции о том, что они видели, их показания обычно сильно различаются. Разными будут описания цвета машин, про водителей скажут, что они молодые, старые, толстые, худые, светловолосые и темноволосые. Каждый расскажет на свой лад, полагая некоторые вещи важными, а другие — незначительными. Однако чем дольше вы будете разговаривать со свидетелями, тем больше будут совпадать показания. Прямо противоположным образом ведут себя люди, которые заранее сговорились озвучить придуманную версию. Поначалу их слова сходятся, но чем дольше вы их допрашиваете по отдельности, тем больше начинают разниться их показания. Это знают не только полицейские, но и историки, которые постоянно проверяют многочисленные, часто противоречащие друг другу источники. Знал об этом и Кавелли.

Через несколько минут после того, как прогремели последние выстрелы, сорок вооруженных до зубов гвардейцев уже заняли здание и принялись обыскивать весь музей в поисках преступников. Кавелли прикинул, что потребовались бы по крайней мере час или два, чтобы все объяснить.

Конечно, Кавелли, Беатрис и Монти могли просто спуститься с гвардейцами вниз по винтовой лестнице, а затем, выйдя из музея, вернуться в Ватикан через ворота Святой Анны. Но главное правило в этих стенах гласило: «Вы не должны привлекать внимания». Именно поэтому их и повели назад почти тем же путем, которым они пришли, вероятно, в помещение казармы швейцарской гвардии. Они все еще находились в каком-то почти сюрреалистическом заторможенном состоянии. Командир гвардейцев, полковник Дюран, узнал и Кавелли, и кардинала Монти, что несколько смягчило их положение: их не арестовали, хотя и не позволяли уйти. Несмотря на любезное и вежливое обхождение, требовалось прояснить слишком много непонятных моментов. И еще кое-что было ясно: ситуация слишком ненадежная и запутанная, чтобы рисковать и рассказывать полную правду. До поры до времени целесообразно разыгрывать невинных жертв, но это удастся лишь в том случае, если все они расскажут одну и ту же историю. Кавелли решил взять инициативу в свои руки, прежде чем ей завладеет кто-либо другой.

— Полковник Дюран, извините, пожалуйста…

Командир швейцарской гвардии, который как раз собирался дать указания нескольким гвардейцам, недовольно обернулся.

— Не сейчас.

Но Кавелли не позволил так просто от себя избавиться. Он говорил подчеркнуто громко, чтобы все могли его хорошо слышать.

— Мы только что избежали покушения на убийство. Кардинал Монти и профессор Беатрис Кингсли срочно нуждаются во врачебной помощи. — Он заметил, что Беатрис собирается что-то возразить, поэтому одарил ее самым выразительным взглядом, каким мог, призывая к молчанию. — Я не уверен, что вы захотите взять на себя ответственность за здоровье этих двоих.

Дюран задумчиво почесал в затылке. Здравый смысл подсказывал ему, что синьор Кавелли прав. Те двое, что, по всей видимости, представляли реальную опасность и из-за которых возник неприятный инцидент, сейчас лежали мертвыми в серых пластиковых мешках. Очевидно, что присутствию в музее кардинала Монти, синьора Кавелли и профессора Кингсли есть какое-то разумное объяснение, которое эти трое в свое время предоставят. То, что кардинал или член династии Кавелли могут ворваться в музей с преступными намерениями, совершенно немыслимо. Гораздо важнее то, что кардинал, наконец, нашелся, а вовсе не исчез из Ватикана без ведома гвардии, как утверждал монсеньор Ринанцо. С этим господином еще хотелось бы перекинуться парой слов, но придется немного подождать. Теперь первым делом надо заняться ликвидацией последствий преступного вторжения. Прежде всего, следует позаботиться о здоровье кардинала. Уже два высокопоставленных священнослужителя умерли во время этого конклава, еще не хватало, чтобы он, полковник Дюран, был в ответе за смерть третьего. Что же касается выяснения обстоятельств ночного происшествия…

Кавелли, казалось, угадал мысли Дюрана.

— Пока кардиналу и профессору Кингсли, — он намеренно подчеркнул официальные звания своих спутников, — будут оказывать помощь, я сообщу вам о том, что здесь произошло.

Дюран медленно кивнул. Такой подход к делу решал все проблемы: никто не сможет упрекнуть его в том, что он вел себя неосмотрительно. Он отдал приказ, и сразу же двое гвардейцев бросились по спиральной лестнице вниз и вскоре вернулись с двумя музейными инвалидными колясками, которые всегда стояли наготове на случай непредвиденных ситуаций. Кавелли помог Беатрис и Монти сесть в них, причем он больше мешал, чем помогал. При этом он по-отечески смотрел на Беатрис.

— Придите сначала в себя, наберитесь сил, а я тем временем обо всем позабочусь. Вот увидите, все будет хорошо, — сыпал он ничего не значащими фразами, очень надеясь, что она догадается, что он на самом деле хочет до нее донести: «Не говори никому ничего, все объяснения предоставь мне!»

По крайней мере, у него сложилось впечатление, что она его поняла. Ее досада испарилась, а состояние здоровья становилось «хуже» с каждой секундой. Создавалось впечатление, что ей даже понравилось изображать страдалицу. Хотелось верить, что она не будет переигрывать. Кавелли знал ее достаточно долго, чтобы понимать, что у Беатрис есть такое свойство: иногда она увлекается настолько, что остановиться уже не может. В таких случаях ее можно скорее принять за непрофессиональную актрису комедии дель арте, чем за авторитетного профессора.

Кавелли смотрел вслед своим спутникам, пока их вывозили на улицу. Между тем у него осталось время для того, чтобы составить хоть какой-то план. Во-первых, важно донести до официальных властей свою версию ночных событий, которые привели к перестрелке в музее. Его история была близка к истине, но все же отличалась от нее ровно настолько, чтобы на него и на его спутников не пала даже тень подозрения. Те, кто бы мог эту версию опровергнуть, лежали мертвыми на полу. А вот во всем, что касается второго пункта плана, ему очень понадобится удача.

LXIII

Большинство людей, когда слышат слово «инквизиция», сразу представляют себе Испанию, Великого инквизитора Томаса де Торквемаду, пытки и сожжения предполагаемых еретиков. Они, вероятно, удивятся, если услышат, что инквизиция вела себя во всех других христианских странах гораздо менее кровожадно. Речь идет и о количестве обвиняемых, и о тех наказаниях, которым они подвергались. Но, вероятно, еще более поразительным для многих станет тот факт, что эта организация существует в Ватикане и по сей день. Эта курия называет себя Конгрегацией доктрины веры и находится в большом угловом здании на юго-западе Ватикана, рядом с Залом аудиенций. Одним из самых известных ее руководителей был кардинал Джозеф Ратцингер, будущий папа Бенедикт XVI. Еще менее известно широкой публике, что это единственное здание на ватиканской земле, в которое можно войти прямо из Италии, не проходя ни через какие охраняемые ворота. Многие вообще не подозревают, что это строение принадлежит Ватикану, видя в нем лишь одно из римских административных зданий.

Кавелли искренне надеялся, что эти подробности не известны представителям тех враждебных сил, которые пытаются повлиять на конклав в своих интересах. Тем людям, которые, каким бы невероятным это ни казалось, контролируют все ворота Ватикана.

Последние два часа он провел в кабинете полковника Дюрана и уже столько раз во всех подробностях рассказал ему свою придуманную историю, что, наконец, сам в нее поверил. Звучала она так: кардинал Монти, который, как известно, живет в том же палаццо, что и Кавелли, случайно перепутал дозировку лекарства, пришел в замешательство и пробежал через Ватиканские сады, с тем чтобы позвонить Кавелли и попросить о помощи. Кавелли и его коллега профессор Кингсли из Университета Сапиенца позаботились о нем. Но вдруг появились эти два совершенно незнакомых человека. По-видимому, они где-то узнали о том, что Кавелли владеет различными ключами от помещений Ватикана. Они взяли его, кардинала и синьорину Кингсли в заложники и заставили отвести их в папскую квартиру, где они, видимо, что-то искали. Пока злоумышленники отвлеклись на поиски, Кавелли, кардинал и профессор Кингсли попытались сбежать через боковую дверь квартиры, но двое грабителей разбили дверь и, стреляя, погнались за ними через весь музей, убив по дороге гвардейца.

Такова была его версия событий.

Итак, двое грабителей проникли в папские апартаменты. Возможно, они надеялись найти материал, который в какой-то форме скомпрометировал бы Ватикан? Такое предположение имеет право на жизнь, поскольку ценных предметов в папских апартаментах не было. Однако злоумышленники выбрали для своей вылазки самый неподходящий момент. Во времена «свободного престола» в кабинете папы отсутствуют какие бы то ни было документы. Тем не менее дело казалось ясным. Самым трагическим событием во всем этом стала смерть швейцарского гвардейца.

Полковник Дюран чуть не поседел при мысли о том, что ему придется общаться с семьей убитого. Можно ли было предотвратить его смерть? Следует еще раз пересмотреть все внутренние меры безопасности, чтобы предупредить все теоретически возможные опасности. Тогда в следующий раз швейцарская гвардия Ватикана будет готова к любому, даже самому маловероятному событию. Очевидно, что кардинал Монти, профессор Кингсли и синьор Кавелли действовали по принуждению и стали случайными жертвами, а не преступниками.

Оставалась еще эта зловещая связка ключей на столе. Полковник Дюран нахмурился. Конечно, ему было известно, что этот Кавелли пользуется здесь определенными привилегиями, но до сих пор он оценивал все это как своего рода забавный ватиканский фольклор. Но всего час назад он впервые увидел переведенную копию папского акта, принятого в 1503 году, и в первый момент пришел в ужас. Человек, который не имеет никакой должности в Ватикане, имеет полный доступ во все помещения на его территории, — как такое возможно? Да это же нарушение всех правил безопасности!

Впрочем, тут уж ничего не поделаешь. Дюрану пришлось буквально наступить себе на горло, когда он протягивал Кавелли связку с многочисленными как старыми, так и новыми ключами. Кавелли поблагодарил и указал на небольшую россыпь предметов, которая лежала на столе: то немногое, что нашлось у двоих грабителей. Вот она, удача, на которую он так надеялся: они подобрали смартфон, который он выбросил во время бегства.

— Злоумышленники отобрали у меня телефон. Разрешите? — Он протянул руку и с самым непринужденным видом забрал со стола свое имущество. Дюран лишь рассеянно кивнул. Это уже не имело для него никакого значения.

Наконец, Кавелли отпустили. Не торопясь, он вышел из кабинета командира гвардейцев, но уже в коридоре ускорил шаг. На лестничной площадке он вытащил смартфон из кармана и набрал номер Беатрис. Она ответила уже после второго звонка.

— Дон, где…

— Нет времени на объяснения, ты все еще в больнице, а кардинал рядом? Не называй имен, просто скажи «да» или «нет».

— Да. Да.

— Кто-нибудь из вас что-нибудь рассказал?

— Нет.

— Хорошо, тогда слушай внимательно. В Ватиканских садах есть так называемая башня Святого Иоанна, кардинал ее знает…

Кавелли дал Беатрис самые подробные инструкции. Затем повесил трубку и поискал в списке вызовов еще один нужный номер. Ему не потребовалось много времени, чтобы его найти. Набрав его, после некоторого ожидания он услышал осторожный женский голос.

— Да?

— Синьорина Сильвестри?

— Кто это говорит?

— Донато Кавелли.

На другом конце провода послышался судорожный вздох. Повисла длительная пауза.

— Вы все еще здесь, синьорина?

— Что вы хотите?

Ее голос был буквально пронизан недоверием. Что могло с ней случиться? Она несколько раз пыталась поговорить с ним, и вот теперь, когда он позвонил…

— Вы все еще хотите интервью?

Снова молчание.

— И что?

— Я и кардинал Монти дадим вам интервью. Он — тот человек, который больше других знает о том, что происходит во время этого конклава.

— Откуда мне знать, что это не ловушка? Меня пытались убить.

— Меня тоже, если вас это утешит. Мы встретимся с вами в Ватикане. Надеюсь, вас это успокоит. Оператор запишет на видео ваше интервью с кардиналом. Хорошо?

— За моей квартирой следят, думаю, что за входами в Ватикан — тоже. Они всеми силами попытаются мне помешать.

— Я все продумал. Вы войдете в Ватикан не через ворота, а через здание Конгрегации доктрины веры. Вы знаете, где оно расположено?

— Нет.

— Большинство людей этого не знает. Это большое палаццо на углу, слева от площади Святого Петра перед Залом аудиенций.

— Ах это! И как же я…

— Вы возьмете такси, выйдете прямо перед входом и зайдете в здание. Я буду вас там ждать. С этого момента вы в безопасности.

Снова пауза.

— Зачем вы это делаете, синьор Кавелли? До сих пор вы яростно сопротивлялись тому, чтобы общаться с прессой.

— Я все еще против этого, но не вижу альтернативы. Кто-то должен предать огласке эти события, если мы хотим выжить.

— Кто это «мы» и что вообще происходит?

— Именно об этом и пойдет речь в интервью.

— Я могу спрашивать все, что захочу?

— Вы совершенно свободны.

Снова потребовалось некоторое время, чтобы Фиона Сильвестри ответила.

— Отснятый материал будет доступен исключительно мне. И я хочу получить гарантии, что Монти не станет делать никаких других заявлений для прессы, это только мой материал, понятно?

— Согласен, — неохотно ответил Кавелли. Он взглянул на наручные часы. — Я жду вас через час. Но не раньше!

— Поняла. — В трубке раздались короткие гудки.

Кавелли поколебался некоторое время. Затем набрал еще один номер из памяти телефона. Абонент заставил себя ждать почти минуту, прежде чем взял трубку. Наконец раздался сонный голос.

— Алё?

— Энцо, это профессор Кавелли.

Послышался сдавленный стон.

— Да?

Кавелли объяснил, что ему надо, и уточнил, как быстро Энцо сможет добраться до Ватикана.

— Ну что ж, — голос Энцо звучал в трубке несколько подавленно. — Принять душ, одеться, позавтракать… Чуть менее чем через два часа я мог бы…

— У тебя есть тридцать минут максимум. Жду тебя у ворот Святой Анны.

Кавелли закончил разговор прежде, чем ему смогли возразить. Он нащупал в кармане пиджака связку ключей. Мог ли вообще удаться план, который он придумал? Вполне. Но шансы в лучшем случае пятьдесят на пятьдесят. А может, и меньше.

LXIV

Камерарий Де Дженнаро пережил тяжелую ночь. После того как в музее раздались выстрелы, его сразу же известили, и с тех пор он каждые полчаса получал новые сведения от полковника Дюрана. Конечно, все это просто ужасно — взлом, убийство гвардейца. Но сейчас ему следовало сосредоточиться на конклаве. Он с огромным облегчением узнал, что кардинал Монти получил медицинскую помощь и что его состояние временной растерянности вызвано лишь тем, что он не принял лекарство вовремя. Камерарий только что сообщил эту радостную новость кардиналам, собравшимся перед «Домом святой Марфы». А вот историю про взлом и стрельбу он предпочел сохранить в тайне. Ни к чему еще больше расстраивать кардиналов. Все вместе они прочитали прямо под открытым небом короткую благодарственную молитву. Кроме того, была еще одна хорошая новость: более часа назад Монти заверил его по телефону, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы участвовать в конклаве.

Появился маленький белый автобус, который подвозил кардиналов от «Дома» до Сикстинской капеллы. Скрипя шинами, он остановился рядом с Де Дженнаро, водитель опустил стекло кабины.

— Кардинал Монти больше не в больнице.

— А где же он?

— Доктор и сестры не знают. Он был там и вдруг исчез.

— Хорошо, тогда поищите его дома.

Водитель посмотрел на него обиженно.

— Уже поискал. Я позвонил, открыла уборщица, дома он тоже не появлялся.

Камерарий застонал. Что он такого сотворил, что Бог так его наказывает? Уже зная, что это бессмысленно, он все же снова отправил водителя в больницу на поиски Монти. Затем он печально оглядел кардиналов и, смирившись с собственным бессилием хоть как-то повлиять на ситуацию, дал указание садиться в автобусы. Во время поездки его внезапно осенило: наверное, кардинал Монти пешком отправился от казарм швейцарской гвардии до двора Сан-Домазо. Ведь для него это намного удобнее и ближе, чем если бы он добирался сначала до «Дома святой Марфы». Конечно, это и есть разгадка! Иначе и быть не может.

Уже через две минуты он понял, что ошибался.

Кардинал Монти снова пропал.

LXV

Только небольшая часть населения Земли, а именно 1,3 миллиарда человек, принадлежат к Римско-католической церкви. Почти каждый, кто безразличен к ее духовным ценностям, считает, что Ватикан — это компания с миллиардной прибылью, а ее глава — папа — купается в деньгах. При этом они упускают из виду, что великолепные постройки Ватикана — это служебные здания, которые вместе с собором Святого Петра требуют немалых затрат на содержание и реставрацию. Кроме того, огромные финансовые потоки направляются на проекты международной помощи. А еще Ватикан недавно столкнулся с масштабной проблемой — как обеспечить пенсией священнослужителей? Ведь накопленных за десятилетия резервов явно не хватит, если общая продолжительность жизни служителей церкви продолжит расти. Ведь нельзя же отрицать тот факт, что католические священники живут в среднем дольше среднего же прихожанина. Уже несколько раз годовой баланс Ватикана закрывался в минус на сотни миллионов евро. Ведь вопреки широко распространенному мнению о том, что Ватикан получает доходы от национальных церковных налогов, все эти суммы идут исключительно в пользу местных епархий. Так, например, епархия города Кёльна во много раз богаче Ватикана, который, следует помнить, является городом и государством.

Между тем, помимо легальных предприятий Istituto per lе Opere di Religione — Института религиозных дел, более известного как Банк Ватикана, — Святой престол имеет только три источника дохода. Первый — это так называемый денарий святого Петра, то есть не облагаемые налогом пожертвования, которые идут непосредственно папе. Второй — выпуск ватиканских платежных средств и марок, а третий — доход от Музеев Ватикана. Последние, впрочем, являются еще и огромной статьей расходов, и именно поэтому Ватиканские сады стали открывать для туристов с самого утра. Экскурсии разрешены только в составе организованных групп, и при выходе из садов всех тщательно пересчитывают, проверяя, чтобы никто не отстал. Тем не менее, если вы уже находитесь внутри, контроль ослабевает. Иначе вряд ли было бы возможно, чтобы помимо туристических групп по дорожкам расхаживали одиночные посетители.

Пожилой синьор, целеустремленно пересекавший сад, старался держаться как можно дальше от Губернаторского дворца. Ведь слишком много людей, чья деятельность связана с этим зданием, с удивлением могли бы спросить себя, что он здесь делает. Синьор взглянул на наручные часы. Оставалось еще одиннадцать минут до назначенного времени. Он решил пройтись еще: человек, идущий куда-то по своим делам, всегда кажется менее подозрительным, чем человек, томящийся в ожидании.

Наконец, пожилой синьор заприметил и цель своей прогулки. Башня Святого Иоанна находилась рядом с вертолетной площадкой. В прежние века она служила для обороны, потом долго стояла заброшенной и только в конце пятидесятых годов стала использоваться папой Иоанном XXIII в качестве летней мини-резиденции, поскольку дорога до города Кастель-Гандольфо стала для него слишком трудна. Изредка башня служила в качестве места для приема особо почетных гостей, таких как, например, президент США Джордж Буш-младший. На некотором расстоянии от башни пожилой синьор — кардинал Монти — заметил Дона Кавелли и молодого человека с синими волосами.

LXVI

Утреннее заседание восьмого дня конклава началось с опозданием. Кардинал-декан предложил подождать пятнадцать минут, чтобы узнать, не объявится ли кардинал Монти. Это немыслимое в других условиях предложение было принято единогласно. Одиннадцать рук поднялись позже, чем остальные. Только когда стало ясно, что значительное большинство голосует за, кардинал Рубино, серьезно кивнув, поднял руку, и еще десять человек быстро последовали его примеру, но ни один из присутствовавших кардиналов не обратил внимания на такое незначительное обстоятельство. Эти пятнадцать минут кардиналы пережили по-разному. Для большинства они пролетели слишком быстро, поскольку пришлось снова размышлять над тем, в чем они неоднократно терпели фиаско на протяжении нескольких дней. Для Рубино, напротив, ожидание оказалось мучительно долгим. Слишком велико было опасение, что кардинал Монти все же появится в последнюю секунду. Конечно, он заранее позаботился о том, чтобы объяснить всем, что Монти страдает от помрачения сознания, тем не менее тот все равно мог все испортить, если бы предстал перед собравшейся коллегией и принялся выдвигать обвинения.

Но Монти не появился. Рубино глубоко вздохнул и бросил взгляд на лица вокруг себя. Время пришло? Абсолютных гарантий успеха никто не даст, но теперь стало понятно: психологический настрой конклава достиг своего дна. Даже отчаяния больше не ощущалось, а оставалось только общее чувство безнадежности. Этот конклав лежал перед ним как подстреленный олень, который только и ждал «удара милосердия». Да, теперь пора.

Кардинал-декан собрался произнести молитву, в которой просил Господа благословить их собрание, когда кардиналы Рубино и Сангалли обменялись понимающими взглядами, а Рубино почти незаметно кивнул. Сангалли подождал, пока кардинал-декан закончит молитву, затем медленно поднялся и произнес в самой торжественной манере, так, как все было заранее отрепетировано:

— Я предлагаю на пост понтифика, — здесь он сделал драматическую паузу, — кардинала Рубино! — Как настоящий актер, он попытался придать своим словам уверенности и твердости. Чтобы все сразу осознали — это не шаткий компромисс, не очередная попытка, которая готова снова провалиться, нет — это последнее предложение, долгожданное и окончательное решение всех проблем. Сангалли выглядел достойно и внушительно, его представительная внешность сделала бы его первым кандидатом на роль римского сенатора в любом ремейке «Бен-Гура». Пышные седые волосы, изогнутый патрицианский нос, мощный подбородок, высокий лоб — все это излучало мудрость и решительность. Лидер, слова которого имеют вес. Он медленно огляделся и сел. Эту сцену он тоже отрепетировал так, чтобы все выглядело так, как если бы мудрец закончил говорить.

Аплодисменты любого рода во время конклава неуместны, но многие из присутствующих обратили внимание на задумчиво-одобрительные кивки некоторых кардиналов.

Однако совершенно незамеченным осталось то обстоятельство, что это были всё те же кардиналы, которые проголосовали за ожидание кардинала Монти лишь в последний момент.

LXVII

Окна в башне Святого Иоанна маленькие, но из них открывается фантастическая панорама на Ватиканские сады с собором Святого Петра на заднем плане. Энцо завершил медленный поворот камеры и направил ее на двух людей, сидевших друг напротив друга в мягких креслах в элегантно обставленной башенной комнате.

— Так все выглядит более правдоподобно, — проговорил Энцо, повернувшись к Фионе Сильвестри. Та, сжав губы, нетерпеливо смотрела на Кавелли.

— Я готова.

Кавелли, стоявший у двери, обратился к Монти:

— Вы тоже, ваше преосвященство?

Кардинал кивнул, не глядя на него. Казалось, он уже сосредоточился на том, что собирался сказать.

— Я снимаю вас общим планом, чтобы вы оба все время были в кадре, — снова заговорил Энцо. — Во-первых, потому что тогда вы не сможете незаметно обрезать материал, — он усмехнулся, обращаясь к Кавелли, — а во-вторых, потому что у меня только одна камера.

— Не забывайте о нашей договоренности, — напомнила Фиона Сильвестри, излишне грозно глядя на Кавелли. — Весь отснятый материал принадлежит мне.

Она с удовлетворением переводила взгляд с Кавелли на кардинала и обратно. Оба согласно кивнули в ответ. Сильвестри бросила еще один предостерегающий взгляд на Кавелли, затем села, приняв красивую позу, и серьезно посмотрела в камеру.

— Это Фиона Сильвестри. Рядом со мной кардинал Леонардо Монти. Мы находимся в башне Святого Иоанна в Ватиканских садах. Пока мы здесь беседуем, уже восьмой день продолжаются выборы нового папы. Но это не обычный конклав. — Она повернулась к собеседнику. — Кардинал Монти, во время этого конклава уже погибли два кардинала. Сегодня ночью на вас произошло покушение…

LXVIII

— Сколько дивизий у папы? — самодовольно спросил Сталин в Ялте, и ответ тогда был таким же, как и сегодня: ни одной. Дивизия включает в себя от десяти до тридцати тысяч человек, а в распоряжении папы всего сто тридцать пять швейцарских гвардейцев.

Кроме того, в его распоряжении еще некоторое количество итальянских военных и полиции, которые размещены вокруг Ватикана.

Это же так просто: два вертолета, окрашенные в цвета Красного Креста, приземляются на вертолетной площадке в Ватиканских садах. Понадобится всего человек тридцать вооруженных наемников-исламистов, готовых пойти на смерть, и найти добровольцев сейчас нетрудно. Плюс на вашей стороне был бы эффект неожиданности. Большинство швейцарских гвардейцев погибли бы прежде, чем узнали, что происходит. Их, несомненно, превосходная выучка и вооружение оказались бы бесполезны. Конечно, действовать нужно во время конклава. Быстро, хотя и с некоторыми потерями, добраться до Сикстинской капеллы и убить всех кардиналов одним махом. С помощью взрывного устройства или ракетных ударов можно уничтожить капеллу, большую часть собора Святого Петра и другие постройки Ватикана. Взрыв грязной бомбы завершил бы блестящую операцию и оставил после себя груду щебня, которая видна издалека и к которой нельзя будет подойти десятилетиями. По вполне реалистичным прогнозам, такую акцию можно провести в течение часа.

Последствия оказались бы фатальными. Уничтожение силы, которая объединяет сотни миллионов людей по всему миру, произвело бы огромное впечатление, в том числе на многих неверующих. Католическая церковь была бы обезглавлена и никогда бы не оправилась от такого удара.

Из-за чудовищности этого плана его наличие никто не предполагал. Но тем не менее он существовал, и Чжан считал этот план вполне осуществимым. Если операция «Далекий рассвет» пройдет успешно, никто и никогда не сумеет доказать, кто стоит за ней. Это очень важно. Ведь его правительство, как и все китайские правительства, очень напоминает римскую курию — оно предпочитает действовать незримо. Католическая церковь очень скоро прекратит свое существование. При условии, что в решающий момент все не сорвется. Чжан нервно прикусил губу.

Два его сотрудника — Чжан не любил таких грубых определений, как «наемники» или «убийцы», — не выходили на связь уже в течение нескольких часов. Из переговоров полиции стало известно о двух мертвых грабителях, которых обнаружили в Музеях Ватикана. Звонок Ринанцо лишь подтвердил его опасения: двое его людей мертвы, в то время как кардинал Монти и этот Кавелли все еще живы. Но есть и хорошие новости. Кардиналу Рубино удалось дискредитировать Монти, убедив всех, что у того какое-то психическое расстройство. Этот слух, конечно, не продержится долго, да и не надо. Хватит нескольких часов, после которых мир уже не будет выглядеть так, как прежде.

LXIX

На лице монсеньора Ринанцо появилось такое выражение, будто он увидел привидение. После всего, что произошло накануне вечером и сегодня утром, просто невозможно, чтобы кардинал Монти вот так, как ни в чем не бывало, здоровым и бодрым, появился в «Доме святой Марфы». Словно в трансе Ринанцо выслушал его извинения за то, что накануне вечером тот не принял таблетки вовремя и в результате впал в состояние умопомрачения, а впоследствии еще и стал невольным свидетелем взлома музея. Все это сказалось на нем сильнее, чем можно предположить, так что после визита в больницу он внезапно почувствовал недомогание и вынужден был сначала несколько часов отдохнуть в своей квартире, из-за чего, к сожалению, пропустил утреннее заседание. Но теперь снова физически и духовно полностью готов к тому, чтобы продолжить участие в конклаве. Ринанцо рассеянно кивнул и пробормотал несколько вежливых слов о том, как он рад, что с кардиналом все в порядке. В его голове мелькнула мысль: ведь он солгал полковнику Дюрану, что Монти звонил ему, будучи уже не в Ватикане. Теперь он немедленно должен позвонить Дюрану и, по возможности небрежно, рассказать о возникшем недоразумении. Торопливо извинившись, он исчез в лифте.

Действительно, после интервью с Фионой Сильвестри кардинал Монти направился в свою квартиру. Здесь он умылся, побрился и сменил спортивный костюм Кавелли на кардинальское облачение. Затем отправился в квартиру Кавелли, где Беатрис как раз собиралась готовить кофе и посоветоваться с ними обоими. Беатрис считала, что им всем следует покинуть Ватикан, а еще лучше Рим, пока конклав не закончится. По ее мнению, только так они будут в безопасности. Кавелли не соглашался и был твердо уверен, что Ватикан в принципе является самым безопасным местом в Италии, тем более что швейцарская гвардия после событий прошлой ночи ужесточила меры охраны. В частности, полковник Дюран не покладая рук работает над тем, чтобы установить, как двое грабителей смогли проникнуть внутрь музея.

У кардинала Монти тоже не было никаких сомнений в том, что он должен остаться. Он серьезно посмотрел на Беатрис.

— Нас, кардиналов, называют принцами крови. Знаете почему? — спросил он и продолжил, не дожидаясь ответа: — Потому что мы поклялись в случае необходимости защищать церковь до последней капли крови. Так что у меня нет выбора, синьора Кингсли.

Беатрис мрачно уставилась на него.

— А знаете ли вы, почему фатальные ошибки называют кардинальными?

Монти ничего не ответил, но теперь, когда он снова оказался в «Доме святой Марфы», эти слова снова пришли ему в голову. Уверенность, которую он еще недавно испытывал, сменилась грызущим ощущением приближающейся опасности. Здесь он никому не мог доверять. Что, если кто-то захочет устроить еще одно покушение на его жизнь? Он решил, что этой ночью он надежно запрет дверь и будет бодрствовать. Отсутствие сна не имеет большого значения, он все равно страдает бессонницей. В кармане брюк он нащупал два предмета: моток шнура и прищепку.

LXX

Карта памяти буквально жгла ее сквозь карман. Фиона Сильвестри не могла дождаться возможности, чтобы обработать интервью с кардиналом. Материал надо немного поправить и снабдить комментариями, которые даже самому глупому человеку дали бы понять, что перед ним — сенсация века. Потом она предложит этот фильм всем крупным вещателям. Во-первых, конечно, Си-эн-эн. Манунцио — полный идиот и скоро пожалеет, что не поддержал ее. Но, в принципе, так даже лучше — ей не нужно испытывать угрызений совести, что она лишила собственную газету такого материала. Впрочем, битва еще не выиграна. Слишком рано предаваться легкомыслию. Два часа назад она покинула Ватикан через вход здания Конгрегации доктрины веры. Как и прежде, на ней были черный парик и очки. Опять же, она сделала все возможное, чтобы избавиться от любых преследователей: трижды меняла такси, заходила в универмаг, с тем чтобы сразу же выйти через боковой выход, и на метро первые несколько остановок проехала в неправильном направлении, а затем пересела и вернулась обратно. Она была уверена, что если ее кто-то и преследовал, то теперь они уже точно отстали. Плавучий дом мирно покачивался на якорной стоянке. Казалось, ничего не изменилось. Но делать выводы пока рано. Фиона Сильвестри подошла к машине, села за руль и быстро проверила запись камеры, которая смотрела в сторону посадочного причала. Через десять минут она убедилась, что в ее отсутствие в плавучий дом никто не заходил. Она взяла камеру, закрыла машину и без видимой спешки поднялась на борт.

Карта памяти. Теперь, наконец-то!

Нет, надо проявлять максимальную осторожность. Ее машина тоже могла стать целью атаки. Ей потребовалось около минуты, чтобы заменить аккумулятор камеры, установить устройство на окне плавучего дома и направить его на свою машину. Она включила камеру и шумно выдохнула. Тихое жужжание немного ее успокоило. Фиона вытащила карту из кармана, вставила ее в ноутбук и нажала на ярлык. Потом недоверчиво уставилась на экран. Карта была пуста.

LXXI

Кардинал Монти оставил боковое окно открытым, чтобы непременно услышать свист, который будет условным сигналом. Если он сам захочет связаться с Кавелли, то повесит полотенце или зажжет в окне свечу. Сообщения от Кавелли Монти будет получать с помощью прищепки, прикрепленной к шнуру, привязанному к оконной раме. «Как во времена Борджиа», — раздраженно подумал он. Уже четыре или пять раз он бросался к окну, потому что ему чудился свист, но всякий раз оказывалось, что это послышалось.

Часом раньше Монти постарался узнать как можно больше новостей о сегодняшнем заседании конклава. Это оказалось не так уж легко; почти все кардиналы разошлись по своим комнатам между утренним и послеобеденным заседанием, чтобы поспать или по крайней мере отдохнуть.

Кардинала Казароли он встретил, когда тот выходил из столовой с большим куском пирога, собираясь взять его с собой в комнату. Казароли охотно рассказал ему о последних событиях, но то и дело уходил от темы, спрашивая о здоровье Монти, одновременно рассуждая о том, как он переволновался, когда узнал, что тот заболел. Тем не менее кардинал сумел вытянуть из него все самое важное и теперь в сотый раз смотрел на записку, где он набросал свои выводы для Кавелли:

Кардинал Рубино получил треть голосов во время утреннего конклава, все еще много воздержавшихся. Но нет встречного кандидата. Весьма вероятно, что на послеобеденном конклаве его изберут папой! Намерения Рубино неясны, время поджимает!!!

Он снова услышал свист. И на этот раз не ошибся.

LXXII

Валентина Гуиди уже двадцать один год работала кухаркой и экономкой у кардинала Рубино. Еще с тех пор, когда он был всего лишь епископом. Во время конклава она частенько оставалась одна в квартире. Казалось бы, появилась прекрасная возможность устроиться поудобнее и побездельничать, но ей бы такое и в голову не пришло. Те дни, когда ей не нужно было готовить и стирать белье, она использовала для генеральной уборки. Она мыла окна, протирала ящики столов, удаляла накипь с посуды и находила множество других занятий, на которые не хватало времени в обычные дни. Ей даже казалось, что в это время она делает больше, чем обычно. Сегодня опять настал день большой уборки. Она уже сняла и постирала все шторы и теперь собирались их гладить, когда в дверь квартиры позвонил их милый сосед сверху — синьор Кавелли. Он столько раз помогал ей затащить наверх тяжелые пакеты с покупками из ватиканского супермаркета! Кавелли сообщил ей, что в доме сломалась водопроводная труба и что лучше ей перекрыть главный кран на кухне. Затем помог ей осмотреть все стены и пощупать, не влажные ли они. Через десять минут, слава Богу, выяснилось, что все сухо. Видимо, она очень вовремя закрутила кран. Какое счастье!

LXXIII

Когда Кавелли вошел в свою квартиру, Беатрис уже обосновалась в гостиной и осматривала добычу — папки с документами, несколько разрозненных бумаг и ноутбук. Все это она вынесла из кабинета Рубино, пока Кавелли «помогал» Валентине на кухне.

— Разве вам не говорили, что воровать плохо, синьор ватиканец? — промурлыкала Беатрис, поглядывая на него с иронией.

— Конечно. Именно поэтому я и устроил так, чтобы вся грязная работа досталась тебе. А сам умываю руки. Я невиновен.

Беатрис засмеялась.

— Ты вписываешься в здешнюю жизнь намного органичнее, чем думаешь. Я вполне могу представить тебя членом курии.

— Ты не первая мне об этом говоришь. Но что я могу с этим поделать, это, должно быть, морфогенетические поля[56], которые изменяют нас вне зависимости от того, хотим мы этого или нет.

Беатрис снова хихикнула.

— Я тебе сейчас покажу морфогенетические поля!

По-видимому, правонарушение хорошо подействовало на настроение Беатрис, да что уж говорить, прямо-таки наполнило ее новой жизненной силой. Во всяком случае, ее страхи, казалось, полностью улетучились. Кавелли указал на папки с документами:

— И? Что-то уже обнаружила?

— Пока нет. Обычная ватиканская болтовня, какую, собственно, и ожидаешь от пожилого кардинала. Однако кое-что написано на латыни. — Она подняла несколько листов. — Хотя в школьные годы я изучала латынь, но, кроме Gallia est omnis divisa in partis tres[57], я уже ничего не помню.

— Покажи, — Кавелли пролистал бумаги. Не то чтобы он вдавался в тонкости, но бегло глянув на документы, понял, что в них нет ничего важного и необычного. Через несколько минут стало ясно, что это относится ко всем бумагам.

Кавелли открыл ноутбук.

— Будем надеяться, что он сохранил весь компромат здесь.

— Какой именно?

— Понятия не имею. Объяснение всей этой свистопляски: почему кардиналы отказываются от того, чтобы их выбрали папой, почему пытались убить Монти, кто стоит за всем этим?

— А если у него вообще нет записей? Или не в этом ноутбуке?

— Давай помолимся, чтобы что-то найти.

— Ты действительно здесь на месте, Дон.

В течение следующих сорока пяти минут они открыли сотни файлов, но все они оказались совершенно безвредными. Но они едва ли осилили половину, время было почти на исходе. Кавелли посмотрел на часы.

— Еще полтора часа до начала послеобеденного конклава. Мало времени. Монти сможет помешать избранию кардинала Рубино только в том случае, если мы ему подкинем боеприпасов. — Он попытался открыть еще одну папку, помеченную как ZZZZ.

На экране появилась серая надпись:

Введите пароль для доступа к ZZZZ.

Под надписью находилось поле для ввода.

— Кажется, я, наконец, нашел что-то стоящее. Но папка запаролена.

— Попробуй: «12345678910».

— Очень забавно.

— Нет, на самом деле, это самый используемый пароль во всем мире.

Кавелли не верил в такие простые решения, но все же набрал требуемые цифры. Появилось сообщение об ошибке.

— Не работает.

— Тогда попробуй: «БОГ».

— Бог?

— Ну, Рубино кардинал, так что все возможно.

— Преступный кардинал.

— Есть другие идеи? Давай, шевелись, Дон!

Кавелли неохотно набрал слово и даже невольно обрадовался, когда появилось еще одно сообщение об ошибке.

— Тоже нет.

— Попробуй…

— У нас нет времени играть в угадайку, — прервал он ее несколько резче, чем намеревался. — Я позвоню Энцо.

— Как хочешь. — Холодная вежливость в тоне Беатрис была хорошо знакома Кавелли благодаря его опыту семейной жизни с Еленой. Она означала смертельную обиду. Но сейчас на это не было времени. Он потянулся к смартфону. Энцо потребовалась почти минута, чтобы взять телефон.

— Энцо? — Кавелли вкратце объяснил ему суть проблемы. — Дело не просто спешное, а безотлагательное.

— Хорошо, но мне потребуется слишком много времени, чтобы добраться до вас. Ваш ноутбук подключен к интернету?

— Пока нет.

— Войдите с ним в свою сеть вайфай.

— И что дальше?

— Я объясню. Давайте скорее.

— Момент.

Через минуту Кавелли доложил:

— Так, эта штука в интернете.

— Хорошо, теперь следуйте моим инструкциям, чтобы предоставить мне удаленный доступ к этому ноутбуку.

Кавелли застонал.

— Энцо, ты же знаешь, что я ни черта в этом не понимаю. Разве это нельзя сделать как-то проще?

— Нет, а как?

— Понятия не имею.

— Что ж. Тогда передайте телефон профессору Кингсли. Это может упростить задачу.

— Легко. Ставлю телефон на громкую связь.

В следующее мгновение послышался голос Беатрис:

— Итак, Энцо, что нужно делать?

Он шаг за шагом объяснил Беатрис необходимый алгоритм действий, и через две минуты все было готово.

— Теперь у меня полный доступ, — объявил Энцо. Из динамика было слышно, как он стучит по клавиатуре. — Сейчас я запушу программу для взлома пароля. Сколько времени это займет, я пока не знаю. А пока не прикасайтесь к ноутбуку и не загружайте ничего с него на свою машину. Эта штука может оказаться первоклассной вирусной «миной».

— Почему ты так думаешь? — удивился Кавелли.

Ухмылка Энцо была буквально слышна.

— Хозяин ведь церковник. Вопреки общим стереотипам, самые зараженные вирусами места в интернете — это не порносайты, а те, которые содержат религиозный контент. От них пользователи не ждут никакого подвоха. Религиозные люди редко бывают хакерами. Кроме того, у них больше уверенности в том, что с ними ничего плохого не случится. Их девиз: «Мой Бог — мой антивирус».

Кавелли услышал ехидное хихиканье. Но оставил без комментариев, в основном потому, что отнюдь не был уверен в том, что на его ноутбуке есть антивирусная программа.

Несколько минут прошли в мучительном ожидании. Затем снова послышался голос Энцо:

— Всё. Папка открыта. Можете наслаждаться ее благочестивым содержимым прямо сейчас.

— Спасибо, Энцо, если мне еще что-то понадобится, я свяжусь с тобой.

— Все понятно, профессор, — энтузиазм Энцо выглядел весьма сдержанным. Что-то щелкнуло, и он отключился.

Кавелли открыл папку и вслух прочитал название единственного документа, который там содержался: «Далекий рассвет». Беатрис напряженно скривилась.

— Надеюсь, кардинал Рубино не прячет здесь плохие стихи. Это достаточно веская причина, чтобы засунуть их в запароленную папку.

Кавелли открыл файл. За титульным листом следовало оглавление длиной в двадцать девять страниц. Всего в документе их насчитывалось более трех тысяч. Кавелли углубился в чтение. Его глаза скользили по строчкам, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Он продолжал механически просматривать страницу за страницей. Когда он дошел до середины оглавления, ему перестало хватать воздуха, поскольку он забывал дышать. Это просто чудовищно! Что за лихорадочная фантазия психически больного фанатика? При других обстоятельствах над этим всем можно было бы посмеяться, но документ находился в ноутбуке кардинала, которого вот-вот должны были избрать наместником Бога на земле.

— В чем дело, Дон? — услышал он словно издалека голос Беатрис. — Что там написано?

Кавелли поднял голову и посмотрел сквозь нее. Казалось, он заметил ее только теперь.

— О боже мой!

LXXIV

За что выступает кардинал Рубино, куда он поведет католическую церковь? Началось второе за сегодня заседание конклава, и именно этот вопрос теперь задавали себе многие кардиналы. На утреннем голосовании за него отдал голос каждый третий. При этом других кандидатур не было. Ни одной. Что будет, если в очередной раз выборы провалятся? Если никто не будет избран, тогда не будет папы римского. Этот конклав и так уже длился слишком долго, и чем дольше это продолжается, тем больше шансов, что новый папа, в конце концов, окажется компромиссным кандидатом от бесславно распавшихся союзов, но совершенно бесполезным для церкви. Возможно, им предстоит заседать еще несколько дней или даже несколько недель. Все ощущали огромную ответственность, поскольку имелись весомые возражения против кандидатуры Рубино. Итак, за что выступает этот кардинал? Ответ был ясен каждому: ни за что. За все эти годы он не отличился ни особой тягой к реформаторству, ни особой консервативностью. Его вообще никто не замечал, никогда! Его имя не связано ни с какими-то ошибками, ни со скандалами. Пустой лист. Именно поэтому изначально никто не рвался за него голосовать. Но почему тогда вообще возникла его кандидатура? Потому что все остальные попытки избрать папу из своей среды терпели неудачу. Все, кого выбирали или даже просто предлагали, отказывались. Причины этого поступка знали только они сами и предпочитали хранить молчание.

Беспрецедентный случай за всю двухтысячелетнюю историю католической церкви! Невозможно понять, что здесь происходит и почему. Мистика. Оставалось лишь размышлять о том, почему Бог позволил такому случиться. Кардинал Рубино, неприметный человек, которого при обычных условиях никто никогда не выдвинул бы даже в кандидаты, станет следующим папой.

Наконец-то Дух Святой сошел на конклав.

LXXV

Неужели прошло всего десять минут с тех пор, как Кавелли тайно вывел Беатрис из Ватикана, опять воспользовавшись дверью в здании Конгрегации доктрины веры? Ее взгляд, в котором заботы о нем было куда больше, чем он заслуживал, все еще стоял перед глазами, но уже через пару минут остался в далеком прошлом.

Де Дженнаро смотрел на экран ноутбука, который Кавелли поставил на стол.

— Этого… не может быть, просто невозможно! — прошептал он бледными губами. — Прекратите, пожалуйста, прекратите!

Но кардинал Монти на экране продолжал рассказывать о заговоре, о попытке убийства и, что хуже всего, о манипуляции конклавом.

— Ужасно! — простонал Де Дженнаро, когда Монти закончил. — Это уже попало в печать или на телевидение?

Кавелли покачал головой.

— Нет, это оригинальная запись, копий нет.

— И как она к вам попала?

— Это сейчас неважно, потому что все еще хуже, чем полагает Монти, положение просто угрожающее. В эти минуты кардинала Рубино выбирают новым папой, и…

— Вы не должны… откуда… вы не можете этого знать!

— Но я знаю, и вы тоже знаете.

Камерарий, защищаясь, поднял руки, будто хотел заткнуть уши.

— Но как…

— Неважно. Это — ноутбук кардинала Рубино, — быстро проговорил Кавелли. — В нем есть документ. Он насчитывает более трех тысяч страниц. Посмотрите оглавление. — Он кликнул мышью несколько раз.

— Подождите, подождите, это компьютер кардинала Рубино и вы получили к нему доступ? Это полностью…

— Прочтите оглавление! Пожалуйста! Время и вправду поджимает!

Де Дженнаро зажмурил глаза, но потом взгляд его стал метаться от строки к строке, он смертельно побледнел, а дыхание сбилось. В ужасе он поднял глаза.

— Читать все это слишком долго, расскажите мне вкратце.

Кавелли откашлялся.

— Ну, проще говоря, это детальный план полного уничтожения Римско-католической церкви действующим папой.

— Но в этом нет никакого смысла! — с отчаянием в голосе проговорил камерарий.

— Для автора или авторов этого проекта, вероятно, это имеет смысл. И в настоящую минуту папой избирают человека, которого враждебные силы внедрили в церковь десятилетия назад. Теперь эти люди у цели. В качестве папы Рубино имеет право сделать все, что здесь написано.

— Он не сможет так поступить!

— С моральной точки зрения, возможно, нет, а вот с юридической — да. Он может делать все, что ему заблагорассудится.

— Но традиция! Она накладывает жесткие ограничения на его свободу.

— Только в религиозном отношении.

Кавелли чувствовал себя неловко: ему, человеку светскому, историку, изучающему историю Ватикана, приходится поправлять высокопоставленного клирика.

— Рубино не сможет утверждать, что Бога нет или что Иисус не был Сыном Бога. Он не должен опровергать постулаты католической веры или противоречить Библии. Но во всем остальном он совершенно свободен поступать так, как ему заблагорассудится. О Ватикане в Библии нет ни слова.

— Все это отбросило бы нас на десятилетия назад, — произнес Де Дженнаро слабым шепотом.

Кавелли покачал головой.

— Вы все еще не понимаете. Дело обстоит гораздо хуже…

Следующие пять минут Кавелли объяснял камерарию суть беды, которая обрушилась на католическую церковь. Де Дженнаро слушал с застывшим лицом. Ни он, ни Кавелли не заметили, что смежная дверь в кабинет монсеньора Ринанцо чуть приоткрыта.

LXXVI

Небольшая неправильной формы комната, в которую можно войти через дверь, расположенную слева от алтаря Сикстинской капеллы, столетиями была тем самым местом, куда удалялся недавно избранный папа, чтобы надеть одно из трех приготовленных облачений и попрощаться со своей прежней жизнью. По этой причине эту комнату называют Чертогом слез.

Однако сегодня для слез нет повода. Напротив, для него наступил день ликования и триумфа. Только что в Сикстинской капелле сто семнадцать кардиналов по одному опустились перед ним на колени и поклялись ему в послушании.

Да, даже кардинал Монти присягнул ему, хотя ему показалось, что его при этом чуть не разорвало на части. Пятьдесят три года трудился Рубино, чтобы дожить до этого мгновения. Конечно, изначально это совсем не его идея, и в одиночку он никогда бы ее не осуществил. Строго говоря, сначала он был просто разменной шахматной фигурой чуждых сил. Но силы эти предпочитали оставаться в тени, и поэтому он — Рубино — отныне и навсегда станет героем вершащихся исторических событий. Этот момент изменит мир и по важности затмит все остальное. Вскоре от Римско-католической церкви останется лишь жалкий огрызок. Без финансовых ресурсов и, прежде всего, без какой-либо сакральной милости этот обломок прошлого уже вряд ли кого-либо заинтересует в будущем. Любая попытка возвыситься до прежнего величия с самого начала будет обречена, потому что все, что приобретено за две тысячи лет, — деньги, традиции и власть, — станет недоступным. Навсегда. План был идеальным. В конце концов, потрачены десятилетия, чтобы разработать его до мельчайших деталей. Основная идея была ясна с самого начала: следовало нанести удар по католической церкви, который разрушил бы ее до основания, но не открытый, а направляемый изнутри, невидимый!

Тогда завербовали его и других перспективных молодых студентов. С самого начала было ясно, что многие отсеются. Среди отступников окажутся те, кто за десятилетия изменит свое мировоззрение, среди них будут мужчины, у которых на полпути исчезнут амбиции, те, кто испугается разоблачения, и те, кто не сможет продвинуться достаточно далеко, чтобы быть полезными для миссии.

Примером превосходного планирования и бесконечного терпения может послужить пресловутая «кембриджская пятерка», состоявшая из советских агентов: Филби, Маклейна, Бланта, Берджесса, Кернкросса. Эти люди были завербованы в молодом возрасте, а позже получили высокие должности в британском правительстве[58].

Что же касается их проекта, то позже его патроны и союзники провели операции, которые позволили шантажировать других кардиналов. С семью из них все получилось. Пять и семь. В сумме двенадцать. В некотором смысле двенадцать апостолов Апокалипсиса. Все затраты в конце концов окупились. Один из этих двенадцати — он, Рубино! — избран папой римским. И хотя каждый римский понтифик избирался демократически, после избрания он наделялся неограниченными диктаторскими полномочиями. До тех пор, пока он не подвергал сомнению слова Библии, он мог делать все что хотел. Он будет действовать быстро, но аккуратно. План продуман до мелочей и ждет своего часа, его нужно только активировать. Чтобы полностью воплотить его в жизнь, достаточно нескольких недель, и тогда уже не будет возврата. Он в качестве папы римского уничтожит церковь. А многие при этом еще станут приветствовать его, потому что на словах все это, конечно же, будет происходить во имя смирения и христианского милосердия. Но закончится все уничтожением самой структуры церкви. Собор Святого Петра в Ватикане, а также самые значительные церкви Рима и мира он передаст во владение соответствующим государствам в качестве музеев, потому что его новой, скромной церкви чуждо любое великолепие, отвлекающее от веры. В Библии ничего не говорилось о Ватикане.

Денежные средства Ватикана — «денарий святого Петра», около десяти миллиардов Банка Ватикана, а также многочисленная недвижимость по всему миру — все это личная собственность римского папы. Разве не было Льва XIII, спрятавшего золото Ватикана под своей кроватью? Разве не было Иоанна Павла II, подарившего папский перстень бедной семье во время посещения фавелы? Он, Рубино, пойдет намного дальше. При нем все эти средства перенаправят на социальные проекты и строительство инфраструктуры в беднейших странах. Не в Китай, конечно, это было бы слишком очевидно, но в те страны, с которыми Китай ведет бизнес и которым он хотел бы оказать финансовую помощь. Таким образом, пойдя окольными путями, выиграет и Китай. Он обяжет епархии по всему миру сделать то же самое. Как говорил Иисус? «Скорее верблюд пройдет через игольное ушко, чем богач попадет в Царствие Небесное». Он лишит сана всех церковных иерархов выше приходских священников. Был ли у Иисуса или у Иоанна Крестителя церковный сан для того, чтобы нести веру? И вообще, нужна ли должность, чтобы распространять Слово Божие? Нет, это лишь поощряет тщеславие и лень, отвлекает от Господа. В будущем священники станут работать добровольно и без жалованья, а прелатов, епископов и кардиналов вообще не будет. Если не станет кардиналов, после него будет невозможно выбрать следующего папу. Да, он, Рубино, последний римский понтифик. Папа, который выполнит то, чего желал Иисус, и то, что он поручил своему помощнику. Он возьмет новое папское имя — Петр II.

Круг замкнется; католическая церковь вернется к своим истокам. Так, по крайней мере, это будет подано миру, и мир содрогнется от аплодисментов.

Рубино улыбнулся, размышляя о новом имени, его ноги скользнули в папские красные туфли. Имя Иуда подошло бы лучше.

LXXVII

Новость об избрании нового папы раскрывается миру постепенно. Сначала обо всем узнают кардиналы в Сикстинской капелле, ведь папой римским становится один из них. Но остальные жители Ватикана и весь мир еще ни о чем не знают. До тех пор, пока не откроются двери капеллы, для всех верховную власть в Ватикане по-прежнему олицетворяет камерарий. Если тот появляется перед дверями Сикстинской капеллы в сопровождении какого-то человека, велит отойти в сторону швейцарскому гвардейцу и сам отпирает дверь, это, вне всякого сомнения, чудовищное святотатство, нарушающее самые священные церковные постановления. И все же в данный момент камерарий находится в своем праве.

Шум пронесся по рядам собравшихся кардиналов, когда, всего через несколько мгновений после того, как кардинал Рубино исчез в Чертоге слез, открылась большая дверь капеллы и вошел Де Дженнаро вместе с каким-то человеком, неизвестным большинству собравшихся. Стало понятно, что сейчас случится нечто из ряда вон выходящее. Некоторые на всякий случай перекрестились.

Кардинал-декан поднялся, его лицо выражало крайнее возмущение. Он укоризненно воззрился на камерария.

— Что, ради Бога…

Де Дженнаро поднял руки ладонями вверх, как бы извиняясь за вторжение.

— Я смиренно прошу прощения. Я знаю, что мне не следовало сюда приходить, и все же я обязан так поступить. Нужно защитить церковь от самого смертоносного нападения в ее истории. Эта задача не терпит ни минуты промедления.

Он огляделся по сторонам, как будто ожидая возражений. Вокруг ничего не изменилось, и он продолжил:

— Решение этого конклава неправомерно. Я прошу вас, кардинал Монти, сообщите нам все, что вам известно, но заклинаю вас, будьте кратки.

Сто шестнадцать голов с удивлением повернулись к кардиналу Монти. Немного поколебавшись, кардинал поднялся, начал, запинаясь, говорить, но с каждой фразой ему все лучше удавалось привести в порядок свои мысли.

Он говорил спокойно, уверенно, ограничиваясь самыми необходимыми фактами. Его слова оказали на многих кардиналов самое разрушительное воздействие: некоторые мертвенно побледнели, другие задрожали, у некоторых по щекам потекли слезы. Всех охватило смятение, хотя у некоторых из них были для этого свои причины. Со всех сторон на Монти обрушился шквал вопросов.

Снова слово взял Де Дженнаро.

— Я прошу всех успокоиться, у нас мало времени.

Он указал на нахмурившегося Кавелли:

— Разрешите вам представить синьора Донато Кавелли. Думаю, правда, что многие его уже знают.

Некоторые кардиналы согласно кивнули.

— Он представил мне доказательства, что кардинал Рубино собирается полностью уничтожить католическую церковь, и, к несчастью, в качестве папы римского он будет иметь власть и право на любые такие действия. Прошу, синьор Кавелли.

Кавелли откашлялся и кратко рассказал о деталях. Только о том обстоятельстве, что он попросту стащил ноутбук Рубино, он предпочел благоразумно умолчать. Его слушали в гробовом молчании, но все же среди кардиналов возникли сомнения, слишком невероятно все это выглядело. Камерарий снова взял слово.

— Мы должны действовать немедленно, сейчас, сию же минуту, или будет слишком поздно.

— Как же так? — раздался голос из коллегии кардиналов. — Рубино уже избран папой римским. Он уже облечен властью.

— Рубино это подстроил… — начал было камерарий, но Кавелли прервал его:

— Он не имеет полномочий папы римского. В процессе выборов использовались манипуляции и давление. В этом случае древнее церковное право не дает возможности для разночтения.

— Симония![59] — добавил камерарий.

— Совершенно верно, и мы все знаем, какое за это полагается наказание, — на всякий случай Кавелли проговорил это вслух: — Если священнослужитель повинен в симонии, то его автоматически отлучают от церкви. Отлученный кардинал никогда не сможет быть папой римским…

В этот момент дверь в Чертог слез открылась, и все кардиналы непроизвольно обернулись, когда в Сикстинскую капеллу белом облачении вошел папа Петр II. В зале воцарилась тишина. Мягко улыбаясь, новый папа сделал несколько шагов, но, почувствовав угнетенное состояние собравшихся, понял, что за время его отсутствия что-то изменилось. Он остановился. Его взгляд блуждал по лицам, обращенным к нему. Некоторые смотрели испуганно, но большинство — с неприкрытой враждебностью. Эти дураки заподозрили неладное? Даже если так, то сейчас уже слишком поздно. Он с удивлением взирал на двоих чужаков, которые, согласно всем традициям, не должны были здесь находиться: камерарий и некий незнакомый ему мужчина. Что они себе позволяют! Наигранная добрая улыбка исчезла с лица папы. Должен ли он потребовать объяснений? Нет, это было бы ниже его достоинства и продемонстрировало бы нерешительность. Он должен показать всему этому стаду, что бразды правления находятся в его руках. Решимость всегда берет верх над аморфной массой. Пусть и со скрипом, пусть и с тайным недовольством, но толпа всегда, в конце концов, подчиняется сильной воле. С величественным видом он повернулся к кардиналу-декану.

— Я готов. Давайте не будем заставлять верующих ждать.

Тот, к кому он обратился, выглядел совершенно растерянным и несчастным.

— Боюсь, что есть проблема, ваше святейшество!

Ваше святейшество.

Это обращение кардинала-декана повисло в комнате, как зловещее облако. Одно дело прислушаться к словам камерария и его малоизвестного спутника, и другое — пойти наперекор воле избранного папы римского, стоявшего прямо перед ними. Замешательство, возникшее среди кардиналов, ощущалось почти физически. Возникла угроза, что Рубино получит поддержку и осуществит все свои планы. Казалось, даже камерарий колеблется.

— Не забывайте, что он задумал, — рявкнул на него Кавелли, который не подчинялся магическому воздействию авторитетов. — Не позволяйте традиции вас подавить. Вы должны действовать! Рубино — не папа римский.

Кавелли смотрел, как Де Дженнаро хватает ртом воздух, как будто собирая все силы, чтобы дать решительный отпор преступному самозванцу.

— Кардинал Рубино! — Голос камерария звучал решительно и твердо. — Вы не избраны папой римским. Есть неопровержимые доказательства, что в ходе выборов вы применяли обман и манипуляции. Наказание за такие действия — автоматическое отлучение от церкви. Вы больше не являетесь частью Священной римско-католической церкви и не можете быть понтификом.

Петр II слушал камерария внимательно, ничем не выдавая тревоги. Потом он изобразил на лице беспокойство и произнес, ни к кому особенно не обращаясь:

— Монсеньор Де Дженнаро, по-видимому, нездоров. Ему нужен врач.

Камерарий побледнел, его трясло от гнева.

— Прекратите, кардинал Рубино! Вы отлучены от церкви!

— Хватит! Я приказываю вам молчать, камерарий! — Голос папы прогремел по всей часовне. — Хватит нести весь этот бред! Какое чудовищное осквернение священного обряда! Вы позорите Ватикан. С того момента, как завершились выборы, ваши обязанности в качестве местоблюстителя окончены. Так, во имя Господа, я приказываю вам замолчать.

— Вы!..

— Молчите! Еще одно слово, и вы отлучены.

Страж с беспокойством заметил, что лицо Рубино стало темно-красным. Папская власть находилась под угрозой. Конечно, во-первых, из-за вмешательства камерария, но самое ужасное, что это было связано и с его действиями тоже.

— Что бы вы там ни говорили, это ложь, и даже если бы это было правдой, все бессмысленно! Никто не может свергнуть избранного папу, — взревел Петр II. — Никто!

Последнее слово в этом споре, казалось, сказано. Затем неожиданно послышался уверенный голос:

— Кроме Ватиканского собора.

Все головы повернулись к Кавелли. Неужели этот мирянин осмелился говорить в Сикстинской капелле, не получив на то разрешения?

— Профессор Кавелли абсолютно прав, — камерарий ухватился за эти слова, как за последнюю надежду. — Ватиканский собор имеет право низложить папу римского.

На мгновение воцарилась абсолютная тишина, затем папа восстановил самообладание и с рассудительным, даже почти снисходительным видом произнес:

— Но собора нет.

— Тогда данной мне властью я созываю Третий Ватиканский собор. Он начинается прямо сейчас, — незамедлительно объявил Де Дженнаро.

— Для того чтобы собор принял решение, на нем должны присутствовать и епископы, монсеньор.

— Бедствие не знает запретов. Я верю, что следующий папа сочтет решения этого собрания правомерными.

— Прекратите сейчас же! Никакой собор не может себя ставить выше папы римского!

Снова воцарилась тишина. Все знали, что Рубино прав.

— Но собор может лишить кардинала Святого престола, если будет доказано, что кардинал виновен в симонии, — снова вмешался Кавелли.

— Нет, я не виновен в этом преступлении, я законно избран коллегией кардиналов.

— Кардинал Монти свидетельствует, что это не так! — воскликнул камерарий.

— Тогда его слово противоречит слову папы. Кому вы поверите?

В третий раз Кавелли позволил себе заговорить.

— Вас не примет мировая общественность. Обычные люди привыкли верить тому, что видят в средствах массовой информации. Перед этим конклавом кардинал Монти дал интервью одной чрезвычайно известной журналистке. Скоро оно появится во всех газетах, на телеканалах и в интернете.

Он включил маленький экран видеокамеры и поднял ее повыше.

— Вот запись, если вы не верите.

На экране появилась рыжеволосая женщина, и хотя ее голос немного искажался, слышно было хорошо: «Это Фиона Сильвестри. Рядом со мной сидит кардинал Леонардо Монти. Мы находимся в башне Святого Иоанна в Ватиканских садах. Пока мы здесь беседуем, уже восьмой день идет конклав. Это не обычный конклав…»

Папа целую минуту смотрел на маленький экран, словно пытаясь взглядом заставить его замолчать. Затем он пошатнулся — сердце прихватило, а может быть, просто приступ слабости от волнения. Два кардинала помогли ему сесть на стул. Он был мертвенно бледен и тяжело дышал. Всем стало абсолютно ясно, что этот человек сломлен, он уже не сможет бороться. Звук выстрела заставил всех присутствующих сбиться в кучу, а по белому папскому облачению неудержимо расползалось кровавое пятно.

Еще четверо.

Прежде чем кто-либо успел хоть что-то сообразить, в часовне прогремел второй выстрел. Голова кардинала Сангалли буквально взорвалась, когда в нее попала девятимиллиметровая пуля «Блэк Талона»[60].

Еще трое.

Паника охватила кардиналов, каждый старался защитить себя, хотя большинство даже не знало, от чего именно. Все шло точно так, как и представлялось Стражу в те долгие годы, когда он готовился к этому дню. Никто его не остановит. Провалить свою миссию он мог только в одном случае: если не выдержат нервы. Но он не потерпит поражения. Его рука оставалась твердой, когда он целился в кардинала Фризо. Тот лишь недоверчиво уставился на него, не в силах пошевелиться. Идеальная мишень. За все эти годы сотни раз представляя себе, как он исполнит свое предназначение, Страж подготовился к любому развитию ситуации. Но все оказалось слишком просто. Его палец медленно нажал на курок, кардинал Фризо съежился, и в его груди появилась дыра размером с кулак.

Еще двое.

Глаза Стража искали следующую цель. Их взгляды встретились. В этот момент кардинал Монти, наконец, понял, что происходит: грандиозный план провалился и теперь цель — уничтожить всех свидетелей. Бежать отсюда! Он лихорадочно искал способ спастись. Страж поднял пистолет. Монти бросился к двери, через которую в Сикстинскую капеллу обычно входили посетители музея. Он почти добрался до нее. Еще пять шагов, еще три. Страж целился в спину кардинала, его палец на спусковом крючке напрягся. Затем почти одновременно произошли три события, причем непонятно, какое раньше. Кавелли сделал два быстрых шага вперед и ударил Стража по руке, так что пуля ушла вверх, в тот же миг распахнулись двери, и четверо швейцарских гвардейцев с пистолетами наготове ворвались в капеллу. Кардинал Казароли — Страж, последний из пятерых, — сунул ствол пистолета себе в рот и нажал на спуск.

LXXVIII

Чжан не был бы Чжаном, если бы у него не было запасного плана. Всего через четыре минуты после того, как он получил сообщение от монсеньора Ринанцо, что камерарий и Донато Кавелли нарушили все традиции и явились на конклав, Чжан предпринял все необходимые шаги, предусмотренные на случай провала. Всю жизнь он следовал девизу: «Лучше сто избыточных мер, чем одна недостаточная», и тот ни разу его не подводил. Его помощники, дежурившие с высокочувствительными микрофонами на площади Святого Петра, сообщили ему о пяти выстрелах, раздавшихся со стороны Сикстинской капеллы. Видимо, во время выборов Рубино столкнулся с непреодолимыми препятствиями и Страж сделал все необходимое, чтобы никто не сумел проследить никакой связи с Китаем. Преуспел ли он в своем деле, сейчас не узнать, — тут Чжану не мог помочь никто, в том числе и монсеньор Ринанцо. Тот, очевидно, отрезан от всех важных новостей. Что, в свою очередь, означает, что Ватикан блокировал любые утечки информации и каждый исполнитель знал только то, что ему необходимо для выполнения служебных задач — мера чрезвычайно разумная и вероятная приданных обстоятельствах.

Либо, что гораздо хуже, Ринанцо исключен из круга посвященных, поскольку его разоблачили или по крайней мере заподозрили. Значит, пора убрать его из Ватикана, пока никому не пришло в голову арестовать и допросить его. Чжан достал смартфон, нашел заранее заготовленное на этот случай сообщение, ввел номер монсеньора Ринанцо и нажал «отправить». Важно набрать хотя бы несколько очков в последние минуты проигранной партии.

В нескольких километрах от центра событий Фиона Сильвестри устало отложила мобильник.

Она уже позвонила руководству всех известных и некоторых менее известных телеканалов. Ответ всегда звучал более или менее одинаково: «Если у вас есть интервью с этим кардиналом, мы это выпустим, но пока его нет, нет и новостного сюжета». Она была в ярости, но, будучи профессионалом, прекрасно все понимала. История слишком сенсационная и скандальная, никто не решится предать ее огласке без убедительных доказательств. Кроме того, она сама виновата. Этот синеволосый тип, должно быть, подменил заполненную карту памяти на пустую после того, как извлек ее из камеры. Она ненавидела себя за то, что не проверила все прямо на месте.

Но произошло то, что произошло: у нее была сенсация века, но никто ей не верил.

LXXIX

Девятый день конклава, пять часов утра

Это была долгая ночь. После того как швейцарская гвардия оцепила все здание и убедилась, что других убийц нет, четверых погибших кардиналов увезли, а врачи позаботились о выживших. Физические травмы, нанесенные во время паники, к счастью, оказались не особенно серьезными: пара синяков и ссадин, сломанное запястье, вот и все. Кардинал Монти был в числе тех, кто не пострадал. Однако немало людей пребывало в шоковом состоянии. Камерарий распорядился приостановить конклав на один день.

Кавелли всегда считал Де Дженнаро невзрачным исполнительным чиновником, но в ту ночь, когда никто не знал, что делать, этот неприметный человек на несколько часов стал столпом Римско-католической церкви.

Во-первых, он полностью запретил распространять любую информацию о случившемся. Это было не особенно сложно: кардиналы во время конклава, так или иначе, оставались отрезанными от всякого общения с миром, а швейцарская гвардия подчинялась его приказам. Поскольку нельзя было исключить, что выстрелы в Сикстинской капелле могли быть слышны на площади Святого Петра, в «Оссерваторе Романо» разместили небольшую заметку о том, что во время конклава производятся давно необходимые строительные работы в папских апартаментах, которые, к сожалению, могут причинить своим шумом определенное неудобство гостям и жителям Ватикана.

Сложно было понять, где можно уединиться, чтобы обсудить возникшие трудности: до сих пор было совершенно неясно, кто еще замешан в заговоре и не прослушиваются ли ватиканские покои. Поэтому для срочного совещания камерарий занял единственное тщательно проверенное помещение — Сикстинскую капеллу. Кроме него самого, там присутствовали только кардинал Монти, полковник Дюран и Кавелли. Де Дженнаро мрачно уставился в пол.

— Я знал кардинала Казароли много лет. Он никогда… Я не понимаю всего этого…

— Он, несомненно, был частью заговора, — спокойно возразил Кавелли. — Видимо, у него сдали нервы, когда все оказалось под угрозой провала.

Камерарий произнес едва слышным шепотом:

— Наверное, так и есть. Тем не менее… Я знал его.

— Никто не мог даже представить себе, что кардинал во время конклава схватится за оружие. — Кавелли ошеломленно покачал головой. — Как ему вообще удалось пронести его в Сикстинскую капеллу?

— А что прикажете делать? — мрачно отозвался полковник Дюран. — Обыскивать кардиналов на предмет оружия, как в аэропорту? Это немыслимо.

Камерарий обратился к полковнику:

— Свяжитесь с первым и вторым секретарями. Они оба нужны мне здесь.

Кардинал Монти неловко откашлялся.

— Наверное, это не лучшее решение. Ваш второй секретарь, монсеньор Ринанцо, по-видимому, глубоко вовлечен в это дело.

Де Дженнаро недоверчиво посмотрел на него.

— Нет-нет, только не он, только не Ринанцо…

— Кардинал Монти прав, — согласился Кавелли. — В этом, к сожалению, нет ни малейшего сомнения.

Он кратко рассказал все, что знал о Ринанцо. Камерарий слушал, и глубокая скорбь все сильнее искажала его черты. Затем Кавелли извлек из видеокамеры карту памяти и вручил ее Де Дженнаро.

— Это оригинальное интервью с кардиналом Монти. Копий нет. Журналистка, которая задавала вопросы, также не имеет копии, и у нее нет никаких доказательств этого разговора. Мы об этом позаботились.

Де Дженнаро поспешно схватил пластиковый квадратик и крепко зажал его в кулаке.

— Благодарю. Но для чего вы вообще записывали это интервью, если его никто не должен видеть?

— Как средство давления на кардинала Рубино. Пока против него было всего несколько человек, он легко мог все отрицать, это ему ничем не грозило. Но зачастую, если преступники понимают, что о них сообщат в средствах массовой информации, многие ломаются. Даже Рубино.

— Но что, если эта журналистка все же обо всем расскажет?

— Без доказательств? Кто ей поверит? Нет, думаю, что этой опасностью можно пренебречь. Другое дело, как объяснить публике смерть еще четверых кардиналов, причем смерть от пуль?

Камерарий устало покачал головой.

— Я еще не думал об этом. Охотнее всего я бы вообще ничего не объяснял.

Он почти умоляюще посмотрел на Кавелли.

— От меня никто не узнает ни слова, но я бы посоветовал держаться как можно ближе к истине.

— Мы всегда стараемся так делать.

Кавелли улыбнулся.

— Просто часто это не получается. — Де Дженнаро закрыл лицо руками. — Мы все — всего лишь люди.

LXXX

Девятый день конклава, 22 часа 30 минут

В своем отчете в министерство Чжан прибегнул к своей излюбленной тактике запутывания. Проект «Далекий рассвет» упоминался лишь вскользь. Он особо подчеркнул, что этот перспективный проект лучше отложить на более поздний срок — тем большим будет тогда успех его осуществления. Основную же часть отчета занимала мысль о том, как блестяще удалась дискредитация Ватикана. Успех по всем направлениям! Все итальянские и многочисленные иностранные СМИ уже вовсю рассказывали о небольшой моторной яхте на Тибре, полностью уничтоженной ночным взрывом. При этом все пассажиры на борту погибли. То, что постепенно выяснит полиция, а затем подхватят самые солидные СМИ, Чжан уже сейчас писал в своем отчете: взрыв был вызван неисправным бензопроводом. Нет ни малейшего намека на то, что имело место хоть какое-то постороннее вмешательство. Яхту арендовали несколько дней назад и залог внесли наличными, что было хотя и необычно, но не противозаконно. Идентификация шести трупов показала, что пятеро из них были молодыми проститутками мужского пола. Но настоящую сенсацию вызовет личность шестого погибшего — высокопоставленного сотрудника Ватикана, некого монсеньора Ринанцо.

LXXXI

Десятый день конклава

— Должно познать себя…

Голос камерария эхом разнесся по Сикстинской капелле на десятый день конклава, и на несколько мгновений эта библейская цитата, казалось, благоговейно парила над головами собравшихся кардиналов.

Во-первых, Де Дженнаро подробно рассказал о событиях последних дней, в частности о том, какие роли в них сыграли кардиналы Рубино, Сангалли, Фризо, Казароли и Монти, а также Донато Кавелли.

Кроме того, камерарий сообщил, что после долгих раздумий он объявляет о принятом решении: временно не предавать огласке события, которые омрачили этот конклав. Пресса, падкая до сенсаций, набросилась бы на произошедшее, как стервятник на падаль, в то время как главное — выбор святого отца — было бы низведено до второстепенного события. Это противоречило бы самому духу церкви. Через двадцать или тридцать лет можно будет снова подумать о том, стоит ли информировать общественность об ужасных обстоятельствах, связанных с этим конклавом, но пока что молчание — золото.

Это, конечно, всего лишь его скромное мнение. Окончательное решение о том, как надлежит действовать в этой ситуации, принадлежит будущему папе. Однако сейчас стоит придерживаться именно такой линии поведения.

— Во время конклава стало очевидно, — продолжил он, — что не все кардиналы способны следовать своей свободной воле. Они по разным причинам вынуждены подчиняться желаниям третьей силы, пусть Господь нам ее когда-нибудь откроет. Я никого не осуждаю, мы все ошибаемся, и кто из нас без греха, тот пусть первый бросит в меня камень. Но я призываю этих кардиналов отдавать пустой бюллетень на всех последующих выборах. Эти листы будут учитываться не как голоса воздержавшихся, а просто как несуществующие, чтобы не были заблокированы выборы с большинством в две трети голосов. Я не хочу знать, о ком конкретно идет речь. Скажу еще раз: «Должно познать себя».

Молчание повисло над конклавом, и никто не смел посмотреть в глаза друг другу.

LXXXII

В девятый раз из дымохода над Сикстинской капеллой повалил дым. В толпе на площади Святого Петра уже началось ликование, которое, однако, тотчас же угасло. Дым снова был темным. Гул разочарования прокатился по площади. Затем, однако, снова возобновились аплодисменты. С каждой секундой дым становился светлее — видно, в печи еще оставались остатки красящего химического вещества, но они прогорели, и вскоре стало понятно, что дым все-таки белый.

— Habemus Papam! — радостно отозвалось со всех сторон площади с неподобающей для протокола поспешностью.

Через полчаса настало время, когда кардинал-декан вышел на центральный балкон собора Святого Петра — Лоджию благословения — и провозгласил настоящее имя новоизбранного святейшего отца.

В тот же день в Ватикан поступило множество звонков от глав государств со всего мира. Один из них особенно сердечно подтвердил, что, при всей разнице во взглядах, неизменной остается глубина уважения к папе и стремление к тому, чтобы крепли дружба и сотрудничество с Китайской Народной Республикой.

Это был радостный и торжественный день, но уже завтра нового главу католической церкви ожидала никогда не уменьшающаяся гора проблем и задач. Одна из них заключалась в том, чтобы как можно скорее выяснить, какие кардиналы совершили поступки, сделавшие их уязвимыми для шантажа. Начать нужно было с тех, кто не участвовал в выборе папы, но рано или поздно найдутся и остальные.

Этот вопрос будет по старой доброй традиции решаться курией. Ни одного из этих кардиналов не обвинят, не накажут и не разоблачат, однако отныне эти люди будут находиться вдали от Рима и не смогут иметь никакого влияния на дела церкви. Разумеется, это не изгнание, ведь существует проверенная и не вызывающая возражений риторика: «Ваше высокопреосвященство, вы нужны в Африке».

LXXXIII

Несколько дней длилось ожидание, не сделает ли Ватикан заявление, способное каким-то образом навредить министерству, но, по-видимому, в Риме были достаточно умны, чтобы воздержаться от этого. Заключительный отчет Чжана немедленно отправился в шредер заместителя министра, и, следовательно, всего, о чем там говорилось, как бы никогда и не происходило. Чтобы произошедшее так и осталось в тайне, все, как, впрочем, и всегда, было проделано с величайшей тщательностью. Во-первых, все сотрудники китайского представительства в Риме были рассеяны по всему миру. Лица в министерстве, имевшие отношение к Чжану, назначены на другие должности. Имя Чжана — человека, который, как говорили, не отбрасывал даже тень при ходьбе, — удалили из всех документов. Файлы, даже те, которые имели к делу лишь косвенное отношение, были уничтожены. Сам же Чжан больше никогда не появлялся ни на своем рабочем месте, ни в своей квартире. Аккуратно пущенный слух сводился к тому, что он решил отдохнуть в Гуйяне. О нем и о его секретарше, которая при самом пристрастном допросе снова и снова уверяла, что ничего не знала о проекте шефа, никто никогда ничего больше не слышал.

ЭПИЛОГ

Через неделю

За последние несколько десятилетий Кавелли иногда случалось обменяться парой ничего не значащих фраз с римским папой. В основном во время случайных встреч в Ватиканских садах. Но в это утро понедельника его впервые официально пригласили на приватную аудиенцию. Хотя Кавелли всегда считал пустой глупостью все ордена и звания, ему пришлось сглотнуть комок в горле, когда святейший отец надел ему на шею орденскую цепь высшей награды Ватикана за особые заслуги перед католической церковью — Militia Domini Nostri Jesu Christi, Военный орден Господа Нашего Иисуса Христа, представляющий собой белый латинский крест, с красной эмалью, под золотой короной. Такую награду не вручали уже более тридцати лет. Несмотря на всю торжественность, это было очень тихое действо. Кроме его святейшества и Кавелли присутствовал только старый (и он же новый) камерарий. Обычных церемоний решили избежать, они бы только вызвали ненужные вопросы. Больше, чем сам орден, Кавелли тронуло нечто другое. На прощание папа сжал обе его руки, а затем сказал то, что, казалось, исходило из глубины его сердца:

— Вы — один из нас.

Вечер он провел с Беатрис и ее мужем. В честь этого дня он пригласил их на ужин в отель «Хасслер». Терри прямо-таки умирал от любопытства, так ему хотелось узнать, за что Кавелли удостоили такой почетной награды. Но прежде чем начать свой рассказ, тот поймал пронзительный взгляд Беатрис и почувствовал, как она с силой наступила ему на ногу под столом. Все это заставило его воздержаться от любых объяснений и объявить, что, вероятно, каждый житель Ватикана когда-нибудь получает орден, если только он не украдет серебряные ложки. Видимо, Беатрис ничего не сказала мужу, решив оставить все случившееся в тайне. Кавелли мысленно улыбнулся, понимая, что они разделили эту тайну между собой.

Хотя весть о его новом кавалерском звании не была «подвешена на большом колоколе», она не осталась тайной. В списках награжденных Ватиканом, которые публиковались в «Оссеваторе Романо», под литерой «К» было указано имя Кавелли. И, видимо, в Сапиенце некоторые преподаватели внимательно читали эту газету. Когда Кавелли появился там на следующий день, многие коллеги уже обо всем знали. Некоторые поздравили его, но большинство просто кивнули и вели себя подчеркнуто обычно. Их никоим образом не впечатлял религиозный орден, пусть даже высший в Ватикане. В этом они старались убедить Кавелли, но в первую очередь самих себя. Впрочем, так было даже лучше. Кавелли все равно не мог ни о чем рассказать им, а если бы он и сделал это, ему бы не поверили. Он и сам с трудом в это верил. Казалось, что события последних дней произошли не с ним.

В остальном день шел своим чередом, как обычно. Кавелли попытался заинтересовать своих студентов вопросом, являлся ли Уильям Шекспир тайным приверженцем католической веры. Он рассказал, что Шекспир, сын католика, не только продолжал общаться с единоверцами, но и трижды посещал Рим, а также входил в тайное общество Католической ассоциации Александра Хоугтона. Кавелли особенно ценил, когда ему удавалось находить захватывающие моменты для сухих учебных материалов. Он благосклонно взирал на благодарную аудиторию, и вдруг взгляд его остановился на студенте, который сидел, подперев голову обеими руками и закрыв глаза. Дыхание спящего было спокойным и безмятежным. Кавелли мгновенно растерял все свое благодушие и обратился в мыслях к папе Урбану, который считался самым кровожадным папой за всю историю. Однажды он высушил на печи тела двух убитых им кардиналов, с тем чтобы стереть их в пыль. Кавелли решил, что это довольно хороший способ избавиться от кого-то навсегда, при условии что у вас есть печь и пара подручных. Кавелли вздохнул и поднялся по ступеням аудитории, пока не оказался прямо перед нагло спящим студентом.

— Dormisne? Ты спишь?

Он не получил никакого ответа, кроме раскатистого храпа.

Без сомнения, жизнь продолжала течь своим чередом.

От автора:

вымысел и правда

Донато Кавелли, его предки и их ватиканские привилегии, все это — плод воображения. Однако светские люди, столь же близкие к церкви, существуют — так называемое черное дворянство, которое являлось частью итальянской знати. Эти аристократические семьи выступали против итальянского освободительного движения Рисорджименто («Возрождение»), одним из лидеров которого был Джузеппе Гарибальди. Они хранили верность папе Пию IX, даже когда Папская область была присоединена к Итальянскому королевству, а папа объявил себя «пленником Ватикана». С решением так называемого римского вопроса в 1929 году, когда были подписаны Латеранские соглашения между папой и Бенито Муссолини, было создано государство Ватикан, и многие из этих верных папе дворян получили в дополнение к итальянскому еще и гражданство Ватикана, что позволило им сохранять свои титулы после 1946 года, когда остальное дворянство в Италии было упразднено.

Кроме того, конечно же, за последние две тысячи лет не раз появлялись простолюдины, которых папы награждали деньгами и привилегиями за особые заслуги. Относительно известна история лигурийского моряка Доменико Брески, предотвратившего несчастный случай в 1586 году, когда устанавливали обелиск перед собором Святого Петра. Девятьсот рабочих, которым предстояло поднять при помощи лебедок трехсоттонный монолит, должны были работать очень слаженно, и папа Сикст V под страхом смертной казни запретил любые разговоры во время работы. Однако когда Бреска заметил, что веревки нагреваются от трения и могут разорваться, он, несмотря ни на что, закричал: «Воду на канаты!» Моряка не казнили, наоборот, он удостоился наследственного капитанского звания, а еще получил наследственную привилегию: только ему и его потомкам разрешалось поставлять папе пальмовые ветви. Эта привилегия действует и по сей день, а доставка веток проходит на особых условиях: когда судно с этим грузом достигает устья Тибра, на главную мачту прикрепляется пальмовая ветвь, и прочим судам полагается уступать ему дорогу.

Все места вроде Виллы д’Эсте, упомянутые в романе, и все должности, включая клавигеро, действительно существуют, и все описания того, как проходит конклав, тоже соответствуют действительности. Правдивы и все сведения о швейцарской гвардии и обычаях Ватикана. А вот все персонажи, кроме предыдущих пап и политиков прошлого, выдуманы.

Кампании Мао «Культурная революция» и «Пусть расцветают сто цветов» проходили именно так, как описано в романе. О проекте «Далекий рассвет» ничего не известно. Газета «Коррьере дель джорно» является вымышленным изданием, не существующим в реальности, и изображает просто определенный вид средств массовой информации.

Ватиканский собор, созванный для отстранения папы, теоретически будет работать так же, как в ситуации, описанной в данном романе.

Об авторе

Дэвид Конти родился в Риме в 1964 году и провел там, с перерывом на длительное проживание в Мюнхене, свои детство и юность. Изучив теологию, историю и германистику в Перудже, Йеле и Тюбингене, он в течение нескольких десятилетий занимал ответственную должность в международном учреждении в Риме.

Закончив свою профессиональную деятельность, он посвятил все время путешествиям и написанию серии книг о Доне Кавелли. Автор периодически меняет место своего проживания, перемещаясь между Кастель-Гандольфо, Цюрихом и Санта-Барбарой.

В настоящий момент у Дэвида Конти опубликовано три романа:

«Дон Кавелли и мертвый кардинал»,

«Дон Кавелли и папский престол»,

«Дон Кавелли и Рука Бога».

С каждым из них можно ознакомиться независимо от остальных.

Примечания

1

Хранитель ключей Музеев Ватикана.

2

Иоанн Павел II — глава Римско-католической церкви с 1978 по 2005 год.

3

Камерарий — чин римской курии, выполняющий административные функции — управление собственностью и доходами Святого престола. Отвечает в том числе за погребение умершего папы и организацию выборов нового.

4

Кольцо рыбака, или папский перстень, — атрибут римских пап, призванный напомнить о том, что папа является преемником апостола Петра — рыбака и «ловца человеческих душ».

5

Кардинал-декан — согласно каноническому праву, этот пост занимает глава Священной коллегии кардиналов, коллегиального органа, в который входят все кардиналы Римско-католической церкви. Декан Священной коллегии кардиналов возглавляет коллегию, но не имеет права приказывать другим кардиналам, считаясь лишь «первым среди равных».

6

Лев XIII — глава Римско-католической церкви с 1878 по 1903 год.

7

Речь идет о святой Марфе из Вифании, упоминающейся в Евангелиях, — сестре Марии и воскрешенного Лазаря.

8

«Все вон!» (лат.)

9

Бенедикт XVI — глава Римско-католической церкви с 2005 по 2013 год. Отрекся от престола 11 февраля 2013 года. Официальный титул после отречения — папа римский на покое.

10

Мирское имя папы Иоанна Павла II.

11

«Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ» — этот лозунг был провозглашен Мао Цзэдуном — создателем КНР, начавшим в 1957 году в Китае широкую кампанию по усилению гласности. В том же году кампания была резко свернута, и началось преследование инакомыслящих.

12

Экономическая и политическая кампания в Китае, продолжавшаяся с 1958 по 1960 год. Она была нацелена на резкий подъем экономики страны, но обернулась социальной катастрофой.

13

Здание, в котором размещаются административные службы губернаторства Ватикана. Дворец расположен за собором Святого Петра.

14

Вилла Боргезе (итал. Villa Borghese) — третий по величине общественный парк в Риме.

15

Известен как Мавзолей Адриана, или Печальный замок.

16

«Рим высказался, дело закрыто» (лат.) — изречение, означающее, что после того как высказано авторитетное мнение, нет нужды продолжать спор, вопрос исчерпан.

17

Ватиканские сады — парковая зона, занимающая примерно половину всей территории Ватикана.

18

Сикст IV — глава Римско-католической церкви с 1471 по 1484 год.

19

Папабильный (от итал. papabile) — неофициальный термин, обозначающий тех кардиналов, которые являются наиболее вероятными кандидатами в следующие римские папы.

20

Международный аэропорт Рим-Фьюмичино имени Леонардо да Винчи расположен в небольшом городе Фьюмичино, примерно в 30 километрах от центра Рима.

21

«Veni Creator Spiritus» (лат. «Приди, Дух животворящий») — традиционный христианский гимн. Считается, что он был написан Рабаном Мавром, немецким монахом, жившим в IX веке.

22

Иоанн Павел I — глава Римско-католической церкви с 26 августа 1978 по 28 сентября 1978 года.

23

Не принимаю выбора (лат.).

24

В 1858 году в гроте Масабьель, который находится во французском городе Лурд, четырнадцатилетней местной жительнице Бернадетте Субиру, по ее утверждению, явилась Дева Мария.

25

Монахи, или квакеры — попугаи родом из Южной Америки, получившие свое название за окрас оперения: серые голова и грудь напоминают цвет монашеского одеяния. Большое их количество обитает в садах Ватикана.

26

Пий II — глава Римско-католической церкви с 1458 по 1464 год.

27

Башня Святого Иоанна — круглая башня, расположенная в самой западной части Ватикана. В настоящее время используется для проживания папы во время ремонта основных апартаментов и для размещения гостей понтифика.

28

О кардинале Фонтана рассказывается в первой книге цикла «Дон Кавелли и смерть кардинала».

29

Иоанн XXIII — глава Римско-католической церкви с 1958 по 1963 год.

30

Папская область — теократическое государство, возникшее в VIII веке и прекратившее существование в 1870 году, когда весь Рим, кроме Ватикана, перешел под контроль Италии и стал ее столицей. До 1929 года правовой статус Святого престола оставался неурегулированным.

31

11 февраля 1929 года в Риме был подписан пакет соглашений между католической церковью и Италией. Это привело к правовому урегулированию взаимных претензий сторон и определило формальный суверенитет Ватикана.

32

Леонинская стена — средневековое укрепление, воздвигнутое в IX веке и служившее ранее внешней границей Ватикана.

33

Имеется в виду камауро — головной убор римских пап из верблюжьей шерсти или бархата, отделанный белой опушкой из меха горностая. Носится обычно зимой. Стал частью папского гардероба в XII веке, вышел из употребления во второй половине XX века, но был восстановлен в 2005 году папой Бенедиктом XVI, после чего некоторые СМИ стали сравнивать папу с Санта-Клаусом.

34

Лингвини (итал. linguine — «язычки») — классическая итальянская паста из региона Кампания.

35

Сальтимбокка (итал. Salt’im bocca! — «прыгни в рот») — блюдо римской кухни. Представляет собой шницель из телятины с ломтиком ветчины и шалфеем.

36

Имеется в виду Фламиниев обелиск — египетская стела, восхваляющая деяния Рамзеса II. После завоевания Египта римлянами в 30 году до н. э. обелиск был доставлен в Рим в качестве трофея. На площади Пьяцца дель Пополо он был установлен в XVI веке.

37

Обычное дело (англ.).

38

Художественная галерея Ватикана — один из самых знаменитых музеев мира, содержит порядка полутысячи художественных произведений религиозной тематики XII–XIX вв.

39

Франциск де Салес (1567–1622) — епископ Женевы, был канонизирован католической церковью. В 1923 году был провозглашен покровителем писателей и журналистов, поскольку широко использовал книги для обращения в католическую веру.

40

Наиболее выдающимся предшественником Шекспира был английский поэт елизаветинской эпохи Кристофер Марло. А упомянутый в работе Филип Марлоу — вымышленный частный детектив из Лос-Анджелеса, герой рассказов и романов Раймонда Чандлера.

41

По рукам? (англ.)

42

Джованни Лоренцо Бернини (1598–1680) — знаменитый итальянский архитектор, скульптор и художник. Создатель стиля барокко.

43

Р2 (Propaganda Due) — глубоко законспирированная итальянская масонская ложа, контролировавшая различные сферы государственной и общественной жизни. Особое внимание уделялось военному и внешнеполитическому ведомству. Ее члены обвинялись в терроризме и связях с мафией.

44

Opus Dei (лат. «Дело Божие») — персональная прелатура Римско-католической церкви. Организацию критикуют за секретность и закрытость.

45

Павел VI — глава Римско-католической церкви с 1963 по 1978 год.

46

Бенедикт XIV — глава Римско-католической церкви с 1740 по 1758 год.

47

«Мертвый почтовый ящик» — тайник, в котором разведслужба прячет для своего агента инструкции или деньги, а агент оставляет сведения, предназначенные для разведслужбы.

48

Архангелы Михаил, Рафаил и Гавриил — благовестники, приносящие великие вести.

49

Да (итал.).

50

Тиньянелло — красное итальянское вино.

51

Пий XII — глава Римско-католической церкви с 1939 по 1958 год.

52

Sacco di Roma (итал.) — разграбление Рима в 1527 году, когда «вечный город» разграбили многонациональные войска императора Карла V, а римский папа Климент VII оказался осажден в замке Святого Ангела.

53

A Duty from Hell (англ.) — адский долг. При этом название Hellebardier (нем.) включает в себя слово «ад».

54

Башня ветров (итал. Torre dei Venti), или Григорианская башня. Построена во второй половине XVI века по проекту архитектора Оттавиано Маскерино. Использовалась в качестве обсерватории.

55

«Гран-Гиньоль» (фр. Grand Guignol) — парижский театр ужасов, один из родоначальников жанра хоррор.

56

Гипотетические поля, которые организуют развитие структур в материальном мире.

57

Вся Галлия делится на три части (лат.).

58

Информация «кембриджской пятерки» помогла СССР своевременно начать работу по атомному проекту в 1941 году и подготовиться к решающей битве на Курской дуге в 1943 году.

59

Симония — продажа и покупка церковных должностей, духовного сана, церковных таинств, священнодействий и реликвий.

60

Winchester Black Talon — марка пистолетных и винтовочных боеприпасов, снаряженных пулями с экспансивной выемкой и специально разработанной конической хвостовой частью. При попадании в тело такая пуля раскрывается на шесть лепестков-«когтей», в шесть раз превышая свой изначальный диаметр, и наносит обширные повреждения.

Content

Дэвид Конти
Дон Кавелли и папский престол

РАССВЕТ

ПРОЛОГ

КНИГА ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

КНИГА ВТОРАЯ

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

КНИГА ТРЕТЬЯ

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX

LXXI

LXXII

LXXIII

LXXIV

LXXV

LXXVI

LXXVII

LXXVIII

LXXIX

LXXX

LXXXI

LXXXII

LXXXIII

ЭПИЛОГ

От автора: вымысел и правда

Об авторе

Примечания