Юрий Томин

Нынче всё наоборот

Оформление обложки Владимира Гусакова

Иллюстрации Сергея Спицына («Борька, я и невидимка», «Нынче всё наоборот», «Витька Мураш – победитель всех»); Леонтия Селизарова («Повесть об Атлантиде», «Я тебе верю», «Так устроен компас», «Счастливый день», «Мой друг Стёпка»)

Иллюстрация на обложке Сергея Спицына

© Ю. Г. Томин (наследник), 2025

© Л. Ф. Селизаров (наследник), иллюстрации, 2025

© С. Н. Спицын (наследник), иллюстрации, 2025

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Борька, я и невидимка

На Марс!

В этой школе учился ещё Пётр Первый.

В длинных коридорах, притихших после звонка, шаги звучали особенно чётко, по-солдатски. На лестничных площадках каблуки цокали звонко, как подковы. Оглушительно кряхтел под ногами паркет.

В других школах люди ходят в тапочках, оставляя ботинки в раздевалке. А здесь – нет. Здесь всё по-ненормальному: дубовый рассохшийся паркет, кафельные площадки, мраморные ступени, на которых визжит каждая попавшая под ногу песчинка, коридоры длиной метров по сто.

И уборная, где можно спрятаться до перемены, – на втором этаже, опять-таки в конце коридора.

Но второй этаж – другое, там только классы.

Костя на цыпочках крадётся вдоль стены. От одной ниши до другой: короткая перебежка и – стоп. Можно послушать, что делается в чужом классе.

За первой дверью ведут разговор два голоса: девичий – неуверенный, тихий и мужской – раздражённый.

– Синус – это есть… это…

– Отношение!

– Отношение…

– Ну! катета!

– Катета…

– Какого катета?

– Катета… который…

«Пара», – безразлично подумал Костя и сделал ещё одну перебежку. За второй дверью, захлёбываясь от нетерпения, отвечал урок какой-то отличник. Он так торопился получить свою пятёрку, что не обращал внимания на запятые. Костя услышал примерно следующее: «Ещё в древности учёные заметили что стеклянная палочка натёртая шёлком обладает способностью притягивать мелкие предметы и пришли к выводу…»

Костя сделал рывок.

Третья, последняя ниша, третья дверь.

– Как хо-ро-ши майские ве-че-ра, когда… Написали? Ве-чера, когда…

«Перед „когда“ – запятая», – машинально отметил Костя и с удовольствием подумал о том, что там, в классе, кто-то этой запятой не поставил.

До угла коридора оставалось шагов двадцать. По пути была ещё одна дверь, уже без ниши. Костя переступил с ноги на ногу и пошёл, не отводя взгляда от этой двери с сине-белой табличкой – «Зав. учебной частью».

Паркет постанывал, скрипел под ногами, и Костя, впившись глазами в сине-белую табличку, даже замедлил шаги. Всё равно он был обречён. Костя хорошо знал своё счастье.

– Шмель, ты почему разгуливаешь во время урока? – спросит Вера Аркадьевна.

– За мелом, – ответит Костя.

– Ах за мелом, – скажет Вера Аркадьевна. – Так вот…

И Вера Аркадьевна уведёт его в кабинет. Она будет говорить о том, что миллионы людей трудятся для того, чтобы Костя мог учиться; и о том, что она не знает, как быть с ним дальше; о том, наконец, что в его возрасте она готовила бы себя к полёту на ракете, а он, способный, но лентяй, не хочет учиться. Вера Аркадьевна была уверена в том, что все ученики, даже девочки, мечтают улететь на ракете.

И всё это было правильно, всё говорилось уже в сотый раз. И отвечать было нечего.

Говорят, что перед смертью человек за одну секунду вспоминает всю свою жизнь. Костя сделал три шага, и вспоминать было уже нечего. Всё пронеслось перед глазами в одно мгновение.

– Шмель, так какой же корень у кукурузы?

Костя прекрасно знает, что мочковатый. У всех у них: у кукурузы, у ржи, у пшеницы – мочковатые корни.

Мочковатый – это значит как мочалка, как старый, растрёпанный веник, как борода у козла, как щупальца осьминога. Триста слов может сказать Костя про этот корень. Четыреста! Но среди них нет того, которое нужно. Он знает, и учительница ботаники знает, что он знает. И все ребята знают – второй урок ходят по рукам высохшие ломкие стебли. А у Шмеля просто язык не поворачивается повторить это слово в десятый раз. И он говорит:

– Висюльками.

Ребята только этого и ждали. Они смеются. В руках учительницы вздрагивает сухой кукурузный скелет.

– Шмель, будешь стоять за партой до конца урока. Пусть на тебя полюбуются твои товарищи.

– Но ведь правда же – висюльками, – говорит Костя уже серьёзно, изумлённый нечаянным открытием. Это ведь очень точно – висюльками.

Ребята опять смеются. Они знают Костю. Они уже привыкли и смеются раньше, чем Костя открывает рот. И, сами того не желая, они толкают Костю в пропасть.

– А теперь, Шмель, ты будешь стоять до конца урока у двери.

Костя идёт к двери. Вика Данилова смотрит на него с ужасом, как на прокажённого. Урок продолжается. Половина класса смотрит на учительницу, половина следит за Костей: что он будет делать.

И в самом деле, не стоять же так просто.

Костя слюнит палец и от глаза вниз по щеке проводит мокрую полосу. Это значит – у него текут слёзы. Ещё раз проводит – теперь он уже рыдает, даже вздрагивают плечи и морщится нос. Костя рыдает, а ребята хохочут. Им-то что?

– А теперь, Шмель, ты будешь стоять до конца урока за дверью, – говорит учительница, не оборачиваясь.

Костя выходит и слышит за спиной постепенно затихающий смех. Но стоять у двери – безумие: может пройти завуч или даже директор. И Костя отправляется в далёкий путь до уборной на втором этаже. Теперь он смотрит на дверь с сине-белой табличкой, и ему кажется, что какие-то звенящие нити тянутся от него к этой двери. Она обязательно откроется… Вот сейчас! Ещё шаг… И она открылась.

– Шмель, ты почему гуляешь во время урока? – спросила Вера Аркадьевна.

– А я… за мелом.

– Зайди в кабинет.

Вера Аркадьевна села за стол, а Костя остался стоять посреди комнаты.

– Опять выгнали?

– Почему выгнали? – пробубнил Костя.

– Я не знаю почему, это ты должен знать.

– А что мне, за мелом сходить нельзя? – вяло возразил Костя. Он понимал, что выкручиваться бесполезно, и сейчас сопротивлялся просто по привычке.

– Сколько раз на этой неделе ты ходил за мелом?

Костя промолчал.

– Уже два раза ученик Шмель ходил за мелом. Это – третий. Верно?

Ученик Шмель молчал. Да и что сказать? Такое уж Костино счастье. В третий раз на этой неделе выгоняют его из класса, и ни разу не удалось добраться до уборной. Сначала встретилась Елизавета Максимовна, потом Лина Львовна и вот теперь – завуч.

– Я уже не знаю, Шмель, что с тобой делать. Ну скажи сам – что мне с тобой делать?

Костя молчал, тоскливо глядя на картину, висящую за спиной Веры Аркадьевны. Мальчик в белой рубашке с пионерским галстуком, подбоченясь, трубил в горн. При этом он улыбался. Картина называлась «Горнист», хотя и без того было ясно, что это не водолаз или кто-нибудь там ещё.

Костя молчал и чувствовал, что в нём просыпается ненависть к Петру Первому, ради которого выстроили эту школу с длинными скрипучими коридорами. Именно из-за него, царя дурацкого, стоит Костя перед столом и не знает, что ответить на вопрос Веры Аркадьевны. А если и ответит, то ему зададут новые, чтобы проверить, действительно ли он раскаивается, или всё это просто так.

– Ты ведь способный мальчик, Шмель, ты можешь учиться отлично, если захочешь, – сказала Вера Аркадьевна. – Тебе всё дано: тысячи людей работают, чтобы ты мог учиться. А ты… Какой у вас сейчас урок?

– Ботаника.

– Вот видишь. Разве без знания ботаники можно стать хорошим агрономом или садоводом? А вдруг ты и сам станешь учителем ботаники.

– Я?! – На лице Кости такое отвращение, что Вера Аркадьевна начинает сердиться.

– Да-да, ты. Эта профессия ничуть не хуже других. Тебе уже пора подумать о своей будущей профессии. Ты ведь не маленький. Ещё год, два, три… Время летит быстро. И я думаю… – Морщинистое лицо Веры Аркадьевны добреет. – Я думаю, что где-то уже строится ракета, на которой полетят в космос твои ровесники. Может быть, кто-нибудь из твоего класса. А может быть, и ты, а? Но нет. – Вера Аркадьевна с сожалением покачивает головой. – Тебя не возьмут на ракету. Полетят люди дисциплинированные и прежде всего обладающие прочными знаниями. Кстати, и знающие ботанику тоже.

Костя уныло смотрит на горниста. Ботаника, ракета… и опять ботаника. Вот если бы вдруг ожил и затрубил горнист на картине, было бы здорово! Вера Аркадьевна упадёт в обморок и всё забудет. Костя не хочет быть учителем ботаники. Он сам не знает, чего хочет. Просто ещё не думал об этом.

– Неужели тебе не хотелось бы слетать на Марс? – И Вера Аркадьевна смотрит на Костю так, словно пропуск на Марс у неё в кармане.

Горнист на картине оживает. Его розовое лицо и галстук наливаются светом. Он чуть шевельнул головой. «На Марс! – трубит он. – На Марс!» Костя широко открывает глаза. Снится, что ли? Да нет, просто солнце вышло из-за облака и осветило картину.

– На Марс, Шмель, на Марс, а? – повторяет Вера Аркадьевна.

И тут Костю вдруг осеняет.

– А знаете, Вера Аркадьевна, – говорит он, – мне один раз снилось: я лечу… и кругом одни звёзды! Я даже одеяло сбросил. Честное слово!

И Вера Аркадьевна верит. Она уже сорок лет работает в школе. Тысячи таких, как Костя, прошли через её руки. Но по-прежнему ей всегда легче поверить хорошему, чем плохому.

– Вот видишь, Костя, – говорит она, – ты ведь всё понимаешь. Иди извинись перед учителем. Иди и обещай, что это последний раз.

Не столько в словах её, сколько в голосе – доброта и мудрость старой женщины, которой гораздо приятнее похвалить или простить, чем наказать или выругать.

А Костя, собачий сын Костя Шмель, если не умом, то чутьём понимает это. Он опускает глаза, будто ему и в самом деле стыдно. Он переступает с ноги на ногу и чуть наклоняет голову, будто и вправду чувствует себя неловко.

– Я обещаю, Вера Аркадьевна. – Он степенно идёт к двери, оборачивается. – Спасибо, Вера Аркадьевна, – произносит Костя вроде бы и некстати, а на самом деле так кстати, что Вера Аркадьевна только машет рукой и уже больше ничего не говорит.

Дверь открывается и закрывается. Сине-белая табличка остаётся за спиной. Звенит звонок.

Костя идёт по скрипучему коридору, лихо печатая шаг. На лестнице он ложится животом на перила и мчится вниз, грохоча ботинками по мраморным ступеням.

Он вбегает в буфет, где уже выстроилась ребячья очередь.

– Алё! Вы на Марс? – орёт он. – Кто последний – я первый! Вчера занимал! – И с разбегу вклинивается в очередь.

Про антенну

Сегодня после уроков в класс прибежал Владик – наш вожатый из восьмого «г». Он спортсмен и очень подвижный. Даже когда он стоит, то кажется, что всё равно бегает. Вообще-то, он – ничего, потому что никому не даёт никаких поручений. Заглянет в дверь, спросит:

– Ну, как дела?

Ему отвечают:

– Так себе.

– Хорошо!

– Плохо.

А Владик скажет:

– Ну и молодцы. Жми дальше. – И опять убежит.

Но сегодня Владик убежал не сразу. Мы уже расходились, но Владик загородил дверь и сказал, чтобы мы остались.

– А зачем? – спросил я.

– А затем, что вы не ведёте никакой работы и мне из-за вас влетело.

– А зачем вести работу?

– Потому что вы пионеры.

– А зачем мы пионеры?

– Ты что, ненормальный? – сказал Владик.

А я снова сказал:

– Зачем ненормальный?

Я уж знаю: если всё время задавать один и тот же вопрос, то можно разозлить любого человека. Вообще-то, Владик ничего, но мне просто интересно, что я могу разозлить кого хочешь.

Владик, конечно, разозлился.

– Тебя, Шмель, – сказал он, – сегодня опять выгнали из класса, можешь и сейчас уходить.

– Могу? – спросил я.

– Можешь!

– А остаться могу?

– Как хочешь.

– А уйти тоже могу? – снова спросил я.

Тут Владик покраснел. Он сжал кулаки. И ребята перестали смеяться. Ну и я замолчал.

– Так, значит, ребята, – сказал Владик, – нужно чего-нибудь придумать. А то у вас пионерская работа отстаёт. Я как вожатый за вас отвечаю, а у меня и без вас дел хватает. Даже сегодня – соревнования. Давайте думать быстрее.

Ребята помолчали, помолчали, потом Алик Левицкий предложил:

– Давайте бумагу собирать.

– Нет, лучше железо, – сказал Мишка Летицкий.

Алик и Мишка – близнецы. Они просто терпеть не могут, что похожи друг на друга. Им надоело, что их всё время путают. Поэтому они всегда спорят и даже в школу ходят по разным улицам.

Владик обрадовался.

– Очень хорошо. Давайте – бумагу. Знаете, сколько из неё тетрадей можно сделать?

– Лучше железо. Бумагу уже собирали, – возразил Мишка.

– Железо тоже хорошо, – согласился Владик. – Стране очень нужно железо. Вот… А у меня сегодня соревнования. Давайте решать быстрее. Всё равно собирать чего-нибудь нужно.

– А ты лучше помолчи, – повернулся Мишка к Алику. – Железо тоже собирали.

– Не стоит спорить, ребята, – сказал Владик. Он всё время бегал вдоль доски и поглядывал на часы. – Какая разница, чего собирать? Пускай половина собирает бумагу, половина – железо. А потом подведём итоги. Договорились?

Я сидел и думал: ничего мы не договорились. Мне-то всё равно, хоть железо, хоть бумагу, хоть Исаакиевский собор. Конечно, потом ребята будут говорить, что я не активный. А учителя говорят, что я даже слишком активный. Тут не разберёшь. Если все пойдут – и я пойду. А не пойдут – и я не пойду. Или можно ещё так: все пойдут, а я – нет. Или так: все – нет, а я пойду.

В общем, пока я думал, встал Борька Таланов.

– Знаешь, Владик, – сказал Борька, – а может, лучше сделать антенну?

– Какую антенну?

– Такую… Телевизионную, направленную. Чтобы можно было принимать разные города. Москву, например, или Киев…

– И Африку? – спросила Вика Данилова.

– Африку – не знаю. А Лондон или Париж – может быть. Я читал, что даже на обыкновенной принимают. Случайно. Только антенна должна быть специальная… – начал было Борька, но Владик его перебил:

– Вот и хорошо, Боря. Здорово придумал! Насчёт Парижа вы тут сами разберётесь. А я побегу. Только вы мне потом покажите, когда сделаете. Ладно? – И Владик убежал.

Ребята обступили Борьку:

– А как её сделать?

– А где её поставить?

Они спрашивали, а Борька рассказывал, что антенна должна быть в несколько рядов, большой высоты, вращающейся. И чтоб моторчиком можно было управлять из комнаты…

Все думают, что мы с Борькой друзья. А я не знаю – друзья или нет. Мы с Борькой никогда не ссоримся надолго. Я не могу долго сердиться, а Борька не любит драться. Я тоже не люблю драться, но зато могу разозлить кого угодно. А Борька не любит злиться. Вот я и не знаю – друзья мы или нет. По крайней мере, целоваться я с ним не буду, хоть он и живёт на моей лестнице и всё время строит какие-то приёмники. Даже наоборот, мне стало обидно, что он раньше ничего не говорил про антенну. Я протиснулся к Борьке и сказал:

– Борька, ты всё знаешь, да? И про антенну… И ещё, может быть, про снежного человека… Или про Марс… А когда на балконе ходят, знаешь?

Борька засмеялся:

– Когда ходят, тогда и ходят. Отвяжись, Костя.

– Нет, ты ответь.

– На бал кони никогда не ходят, – сказал Борька и принялся дорисовывать свою антенну.

А Вика Данилова посмотрела на меня как на чучело и сказала:

– Старо. Это ещё из второго класса. Ты, Шмель, придумай чего-нибудь поумнее.

– Могу и умнее, – ответил я. – Ты дура и староста – вот тебе и поумнее.

– А ты хулиган!

Ребята захохотали. Они уже не глядели на Борькину бумажку, а глядели на меня и ждали, чего я отвечу.

Я сказал:

– Африканская принцесса.

А Вика мне:

– Шмель несчастный!

А я Вике:

– Почему несчастный?

– Потому что клоун.

– А почему клоун?

– Потому что потому.

– А почему потому что потому?

Чем больше я спрашивал, тем громче хохотали ребята и сильнее злилась Вика. И все забыли про Борьку и про его парижскую антенну. А я всё спрашивал. Но когда я снова взглянул на Борькину парту, то его уже не было в классе.

А Вика побежала за ним.

Снег идёт…

С утра падал снег – лёгкий, чистый. В белые береты оделись фонари. На пиках чугунных решёток выросли белые наконечники. Снег падал на мостовые, на тротуары. Дворники, воюя с зимой, безжалостно сгребали его в люки, и это было даже обидно, потому что от снега город становился светлее и лучше, а прохожие – добрее.

Только крылатые львы на мосту через канал стали ещё угрюмее. Им было холодно под снежными попонами. Но они не смели шевельнуться, они сжимали зубами цепи, на которых держался мост.

У моста Бориса догнала Вика.

– Ты почему ушёл? – спросила она.

– Я не ушёл.

– А кто же ушёл? – засмеялась Вика.

– Да я просто так. Я и сам антенну сделаю. Не хотите – и не надо.

– Вот и как раз все хотели, – сказала Вика. – А твой Костя… Я его ненавижу! Лучше бы его совсем не было.

– Ничего он не мой.

– Нет, твой.

Вика нахмурилась, вспоминая только что пережитую обиду. Борька заглянул ей в лицо и тоже нахмурился. Он не слишком сердился на Костю. Он вообще не любил сердиться.

– Что ты, Костю не знаешь? – сказал он. – Он всегда такой.

– А я не хочу, – сказала Вика.

– Чего? – спросил Борька.

– Ничего.

Они замолчали. Вика сняла варежку и стала постукивать ею по перилам, сбивая снег. И Борька тоже сбивал снег, только голой рукой, и старался придумать что-нибудь такое, отчего им обоим стало бы вдруг весело.

– Очень много уроков задали, – сказал наконец Борька.

– Ага, – отозвалась Вика.

Ещё несколько хлопьев упали в воду.

– А давай пойдём вместе уроки делать? – вдруг сказала Вика. – Пойдёшь к нам?

Борька провёл рукой по перилам и сгрёб снег метра на полтора.

– Пойду, – решительно сказал он и торопливо добавил: – А может, пойти к нам? Хочешь?

– Сегодня у меня, завтра у тебя, – весело подхватила Вика. – Ладно?

– Ладно, завтра – у меня, – храбро сказал Борька.

– А твоя мама не будет беспокоиться?

– Обо мне вообще никогда не беспокоятся, – отрубил Борька.

И они ушли. На перилах остались следы их рук. Но ни один следопыт не узнает по ним, что произошло сегодня на этом мосту. Тем более что снег всё идёт и идёт, и прежде, чем зажгут фонари, всё опять станет как было.

Про Лину Львовну

Сегодня я пришёл в школу на целый час раньше. До этого я, наверное, ещё час стоял у «Гастронома» и смотрел, как одна пенсионерка кормила голубей семечками. Правда, может быть, она и не пенсионерка, это я уж точно и не знаю. Но мне не понравилось, как она их кормила. Я бы взял все семечки и высыпал на мостовую. А она насыпала понемножку на ладонь и потряхивала, чтобы голуби садились к ней на руку. Один, самый нахальный, садился и клевал. А у её ног была ещё целая куча голубей, но им ничего не досталось.

Она стояла согнувшись, вытянув руку, и говорила: «Кушай, кушай» – и называла голубя «мой ласковый», хотя он был не ласковый, а просто нахальный.

И вообще она так старалась, словно это был не голубь, а её внук или кто-нибудь там ещё.

Я зашёл в магазин, купил кедровых орехов на весь полтинник и высыпал их на тротуар. Все голуби перелетели ко мне, а тот ласковый – самый первый. Пенсионерка обиделась и сказала, что я бездельник. И мне было очень приятно. Мне нравится, когда меня ругают люди, которые мне не нравятся.

Вот когда меня ругает Елизавета Максимовна, наша классная руководительница, мне как будто даже щекотно. Потому что она мне не нравится.

Если Вика Данилова – мне всегда смешно. Я её терпеть не могу. Она староста.

Только когда ругают папа и мама, выходит как-то непонятно. Я их люблю, но все их слова уже наизусть выучил. Поэтому получается не смешно и не обидно.

А если бы меня выругал какой-нибудь фашист, я бы, наверное, на небо залез от радости.

Почему мне не понравилась пенсионерка, это уж я не знаю. Но из-за неё я истратил последний полтинник. А Зинаида больше денег не даст до конца недели. Она и сегодня дала, просто чтобы отвязаться. С утра она не пошла в институт, потому что не успела приготовить чертёж. Она приколола к столу большой лист бумаги и принялась чертить. Когда она чертит, к ней лучше не подходить – дрожит над своими чертежами, будто они из золота.

Я ходил, ходил по комнате и завёл «Бамбино». Это моя любимая пластинка. Проиграл раз десять. Потом – на другой стороне. Там похуже, но тоже ничего. Потом опять поставил «Бамбино». Зинаида мне говорит:

– Костя, тебе не надоело?

– А тебе?

– Мне надоело!

– А мне нет.

– Мне мешает.

– Почему мешает? – спросил я. – Ты же чертишь, а не поёшь.

– Я тебе сейчас объясню, – говорит Зинаида. – Подойди поближе.

Я, конечно, не подошёл. Но «Бамбино» поставил ещё раз и говорю:

– Попробуй тронь. Я тебе весь чертёж тушью залью – и тебя из института выгонят.

Зинаида подняла голову, посмотрела на меня сквозь свои очки:

– До чего же ты вредный, Костя! Неужели ты сам не видишь, какой вредный?

Я говорю:

– У меня очков нет – вот и не вижу. Дай твои поносить.

В это время пластинка кончилась, и я завёл её снова.

– Ты пользуешься тем, что мама в отъезде, – говорит Зинаида. – И ещё ты пользуешься тем, что тебя бить жалко, потому что ты маленький.

А я отвечаю:

– Это мне тебя жалко.

С Зинаидой я всегда спорю, потому что она меня всё время воспитывает. Я вообще люблю спорить. Папа говорит, будто внутри меня сидит невидимка. И будто, когда у меня получается что-нибудь хорошее, то это я сам делаю, а когда спорю или дразнюсь, то это – невидимка. Папа говорит, что раньше невидимка был сильнее меня, а теперь у нас силы примерно равные.

Но с Зинаидой я и без невидимки справлюсь одним пальцем.

– Неужели у тебя совсем совести нет? – говорит Зинаида. – Вот хоть настолько, – и показывает ноготь.

А я отвечаю:

– В лесу родилась ёлочка.

Это очень просто: если хочешь разозлить человека, нужно отвечать совсем не то, что он спрашивает. Например, тебе говорят: «Ножик есть?» А ты отвечаешь: «Спасибо, я уже пообедал». Или: «Куда идёшь?» А ты: «Ага, у кита хвост большой».

Зинаида увидела, что от меня не отделаться, и говорит:

– Ладно, я тебе тридцать копеек дам. Сходи в кино.

– Дай пятьдесят – тогда пойду.

– Вымогатель, – говорит Зинаида.

И тут вдруг я обиделся: я всегда обижаюсь, если меня хвалят или обзывают. Наверное, я всё-таки гордый.

– Раз так, – говорю, – раз вымогатель, то я бесплатно уйду.

Снял «Бамбино», выключил приёмник, надел пальто и пошёл к двери. Зинаиду сразу совесть заела. Идёт сзади и суёт мне полтинник:

– Возьми, не ломайся.

Но я с ней даже разговаривать не стал. Захлопнул дверь и спускаюсь по лестнице. Прошёл третий этаж. Иду, и мне приятно, что я такой принципиальный.

На втором этаже постоял немного.

На первом – тоже ничего.

Но только на улицу вышел – до того мне в кино захотелось! Даже в горле зачесалось! Пошарил в карманах – четыре копейки. Что же мне, перед Зинаидой унижаться! Этого ещё не хватало! Просто взял и позвонил из автомата, тут же, в парадной.

– Ладно, – говорю, – брось полтинник в форточку. И учти – это в долг. Пока мама не приедет.

Зинаида завернула полтинник в бумажку и выбросила в форточку. А я его поймал одной рукой, левой.

Но в кино я так и не пошёл, потому что встретил эту пенсионерку. И пришлось мне идти в школу на целый час раньше. Знал бы – на улицу не выходил, потому что этот час получился не очень весёлый.

Сначала я заглянул в пионерскую комнату. Там была только Лина Львовна – наша старшая пионервожатая. Я просунул голову в дверь и жду, пока не заметит. Терпеть не могу лезть, если меня не зовут. А зайти мне очень хотелось. Лина Львовна нравится мне больше всех, потому что она красивая. Даже красивее тех пионервожатых, которые в кино. Там ведь их специально гримируют, а здесь – настоящая. У неё всё красивое: и кофточка, и лакированный поясок, и маленькие золотые часы. Мне-то, конечно, на всё это чихать, а вот ребята из девятого класса ходят вокруг неё и подмигивают друг другу как ненормальные.

Лина Львовна меня сразу заметила:

– Костя, заходи.

– А зачем заходить? – говорю я. – Разве обязательно?

– Обязательно. Я как раз про ваш класс думала.

– Про наш, Лина Львовна, ничего хорошего не придумаешь. Мы неорганизованные. Работы не ведём… И вообще мы хуже всех. А ещё хуже всех – я.

Лина Львовна засмеялась:

– Ладно, Костя, не кокетничай. Ведь ты говоришь про себя – «хуже всех», а сам, наверное, думаешь – «лучше всех». Верно?

Я говорю:

– Лина Львовна, но ведь вы тоже про себя не думаете, что вы хуже всех.

– Нет, конечно.

– Тогда почему мне нельзя так думать?

– Но ты говоришь.

– А разве на самом деле я хуже всех?

– Нет, конечно.

– Значит, я правильно думаю, что лучше всех?

– Кого всех?

– Кто хуже меня. Ведь если, Лина Львовна, взять кого-нибудь лучше всех, то все остальные будут хуже. А если взять кого-нибудь хуже всех, то все остальные будут лучше. Получается, что все лучше кого-то и все хуже кого-то. А лучше всех быть нельзя, потому что тогда нужно быть лучше самого себя. И хуже всех быть нельзя по той же причине. Вот и получается, Лина Львовна…

Я ещё долго рассказывал Лине Львовне про лучше и хуже. Это я не сам придумал, а прочитал в одной книжке. Но Лина Львовна не знала, что я не сам придумал. Она смотрела на меня, и от смеха у неё дрожали губы. А мне нравилось, что ей хочется смеяться, хоть она и сдерживалась изо всех сил. Ведь она – старшая пионервожатая и должна нас воспитывать. А она совсем никого не воспитывает. За это у нас её все ребята любят.

Наконец Лина Львовна не выдержала и засмеялась громко.

Вот тут мы с ней и попались.

Открылась дверь, и вошла Елизавета Максимовна.

Лина Львовна сразу перестала смеяться.

А я замолчал.

– Как у вас тут весело! – сказала Елизавета Максимовна.

Лина Львовна вскочила с места и подвинула стул.

– Садитесь, Елизавета Максимовна. Это мы так… вспомнили… – сказала она, поправляя свой поясок. – Вы знаете, Елизавета Максимовна, Райкина вспомнили.

– Талантливый актёр, – сказала Елизавета Максимовна. – Очень талантливый.

Мне всегда казалось, что Лина Львовна немножко боится нашей классной. Наверное, от страха она и придумала про Райкина. Ведь Лина Львовна кончила десятый класс в позапрошлом году. Она тоже училась у Елизаветы Максимовны. А потом она прошла какие-то курсы и осталась в школе вожатой. Только мне было непонятно: без Райкина смеяться нельзя, что ли?

– Мы только что собирались поговорить с Костей о вашем классе, – сказала Лина Львовна, – о том, как наладить работу.

– Почему именно с ним? – спросила Елизавета Максимовна.

– Просто он сам зашёл.

– Это самый разболтанный ученик в классе, – нахмурилась Елизавета Максимовна. – Ведь так, Шмель?

Я промолчал. Не хватало ещё самого себя ругать.

– Отвечай, когда тебя спрашивают старшие.

– Ладно, так…

– Ах вот как! – сказала Елизавета Максимовна. – Значит, ты сам понимаешь, что твоё поведение невыносимо. Почему же ты не задумаешься над этим?

Я молчал.

– Ты сознаёшь, что дезорганизуешь весь класс?

Я снова промолчал. Я стоял и думал про книгу «Тиль Уленшпигель». Там монахи хватали кого-нибудь невиноватого и пытали горячей водой до тех пор, пока он не сознается, что он колдун. Или – на костре. Тут любой сознается…

– Отвечай, Шмель!

Я знал, что она не успокоится, пока не отвечу. И я сказал, чтобы ответить:

– Сознаю.

– Почему же ты не задумаешься и над этим?

– Я задумывался.

– Ну и что?

Я молчал. Чего тут отвечать? Я снова думал об «Уленшпигеле». Там, если человек не сознается, что он колдун, его замучают до смерти. А если сознается – то сожгут за то, что колдун. Какая же разница! И я решил молчать. Только мне жалко было Лину Львовну. Она открыла альбом и уже, наверное, десять минут смотрела на одну фотографию.

– Так что же, Шмель?

Я молчал.

– Ты будешь отвечать?

А я молчал.

– Да-а… – сказала Елизавета Максимовна. – И это сын полярника…

И тут мне так захотелось ответить, что даже мурашки по спине забегали. Но я промолчал. Только руки из карманов вынул.

– Да-да, – обрадовалась Елизавета Максимовна. – Сын полярника. Героя. Отважного человека. На него смотрит весь мир. А кто смотрит на тебя, Константин Шмель? Что ты сделал полезного? Отец дрейфует на льдине, терпит лишения и голод, а сын…

Больше выдержать я не мог. Мой отец плавает на СП, а не она! Он мой отец, а не её!

– Никаких лишений у них нет! – сказал я. – Им на самолётах цветы возят и шоколад. И даже ёлки к Новому году. И льдина у них толстая, как… как дом. Они получше всех живут!

Я говорил и уже никак не мог остановиться. Расписывал, какая у них прекрасная жизнь. Что они просто объедаются шоколадом и задыхаются от жары в своих домиках. Я говорил назло. И я, и мама, и Зинка читали в газетах, что у них два раза лопалась льдина и они в пургу перетаскивали палатки на другое место. Папа писал весёлые письма. Но и я, и мама, и Зинка понимали, что он пишет неправду, чтобы мы не волновались. И я волновался за своего отца. И пускай она за моего отца не волнуется.

– Достаточно, Шмель, – сказала Елизавета Максимовна. – Больше говорить не о чем. Приедет мать, мы пригласим её на педсовет. Или… или вот что. Лучше мы пошлём твоему отцу радиограмму прямо на льдину.

– Вы не имеете права! – крикнул я.

– Мои права – не твоя забота. Иди и закрой плотнее дверь. Мне нужно поговорить с Линой Львовной.

Я посмотрел на Лину Львовну. Она сидела и рассматривала ту же фотокарточку. Она была вся красная, но на меня не смотрела.

Я повернулся и ушёл из пионерской комнаты. А мог бы не уходить, потому что пионерская комната – наша комната. Она для ребят. Никто не имеет права отсюда меня выгонять. Но мне было обидно за Лину Львовну потому, что она всё время молчала. Она струсила. Я больше с ней разговаривать не хочу. И я на всё это чихать хотел с высокого места.

Про собрание

На это собрание я бы за тысячу рублей не пошёл, если бы не боялся, что Елизавета Максимовна пошлёт телеграмму на льдину. Интересно, почему так получается: не хочешь идти, а всё равно идёшь. Я ведь знал, что будут ругать. Меня на каждом собрании ругают – будто я хуже всех. Может быть, я просто родился недисциплинированный, а потом стану таким дисциплинированным, что у них слюнки потекут. Папа говорит: «Человек всё время меняется». И я тоже меняюсь. Раньше я был ещё и похуже, а сейчас стал лучше. А буду ещё лучше. Может быть, лучше всех. А как человек себя ведёт – это ещё ничего не значит. Мы вот играем в войну. Одни бывают фашистами, а другие – нашими. Так что же, те, которые изображали фашистов, когда станут взрослыми, будут фашистами, что ли?

А я про шпионов люблю читать. Может быть, я шпионом буду?

И ещё я ненавижу, когда врут по-настоящему. Если сказать, что видел собаку, у которой хвост на носу, а нос на хвосте, то это будет неправда, но вроде шутки. А если тебя спросят: «Выучил урок?» – а ты не выучил, но говоришь: «Выучил» – то это будет настоящая брехня.

Когда меня спрашивают, я всегда говорю как было. Но у меня всё получается как-то неудачно.

Например, мне говорят:

– Готов отвечать?

Я говорю:

– Нет.

– Почему?

– Не выучил.

– Почему не выучил?

– В хоккей играл.

Ребята начинают смеяться. Учитель сердится. А я – виноват? Я сказал правду. Я на самом деле играл в хоккей. Чего ж тут смешного?

Учитель говорит:

– Разве ты не понимаешь, что это безобразие: играть в хоккей вместо уроков?

Я отвечаю:

– Понимаю. Но у меня так вышло.

Ребята опять смеются. А я – виноват, что у меня так вышло? Я не забывал, что надо уроки делать. И я не буду врать, что я, там, заигрался и забыл или что у меня бабушка заболела. Я всё помнил. Только мне со двора уходить не хотелось. И я сказал правду. Значит, нужно мне поставить двойку – и всё.

Но меня начинают спрашивать:

– Если понимаешь, то почему не делаешь?

– Тебе что, хоккей важнее уроков?

– Ты что, и дальше намерен так поступать?

Я очень не люблю отвечать на такие вопросы. Хотя ответить ничего не стоит. Сначала нужно сказать: «Я понимаю, что это нехорошо». Потом: «Извините, пожалуйста». И под самый конец: «Честное слово, больше не буду».

Тогда получится, что я осознал свою вину и хочу исправиться. А я ещё не знаю, исправлюсь я или нет. Или, может, я завтра под трамвай попаду и снова уроков не выучу… Тогда мне опять скажут, что я не держу своего слова.

У нас в классе есть Вовка Дутов. Он всегда говорит: «Извините, пожалуйста, это в последний раз». Но с этим последним разом он уже два года сидит в шестом классе. Он скоро дырку просидит на своей парте. А у меня только две тройки: по ботанике и по поведению. Но всё равно на собраниях меня ругают.

На прошлом тоже ругали.

Сначала всё было ничего.

Елизавета Максимовна сидела за столом. Лина Львовна села за мою парту – наверное, хотела, чтоб я её простил. Но я нарочно от неё отвернулся.

Елизавета Максимовна постучала по столу карандашом, и мы стали выбирать разные должности.

– Ребята, вы должны отнестись к сегодняшнему собранию серьёзно, вдумчиво, по-пионерски, – сказала Елизавета Максимовна. Если кто-нибудь хочет высказаться, не стесняйтесь, говорите прямо. Начнём со старосты. Как вы думаете, хорошо работала в прошлом году Вика Данилова?

Ребята молчали. Никто не хотел начинать первым. Потом Вовка Дутов запыхтел. Он всегда пыхтит, прежде чем сказать что-нибудь. Елизавета Максимовна посмотрела на него:

– Ну, Дутов?

– Хорошо, – сказал Вовка.

– Значит, возражений нет? Данилова остаётся старостой. Кто за это предложение?

Все подняли руки. А я не поднял. Я не был «против», но «за» я тоже не был. У нас в классе вообще никакой работы не ведётся. Один раз только стенгазету сделали: вырезали из «Огонька» картинки и наклеили на лист бумаги. Сверху написали: «За отличную учёбу». Только там никакой учёбы не было. Вырезали одни самолёты и ещё про служебных собак.

Данилова тоже работы не вела. Она из класса всех выгоняла в переменку. Если уж она так хорошо выгоняла, то пожалуйста… Я бы ещё лучше выгнал.

– А ты, Шмель, почему руки не поднимаешь? – спросила Елизавета Максимовна. – Ты – против?

Я говорю:

– Нет, Елизавета Максимовна, не против. Я не согласен, что – «хорошо». Данилова нас из класса выгоняла. Если даже она очень хорошо выгоняла, то всё равно больше ничего не делала.

– А ты сам что делал? – крикнула Вика. – Я тебя больше всех выгоняла.

Я повернулся к Вике и говорю:

– Ну и что? Если бы я из класса сам выходил, тебе вообще было бы делать нечего. Вот и получилось бы, что ты плохо работала. А так из-за меня ты хорошо работала.

Ребята засмеялись. И Лина Львовна засмеялась. А Елизавета Максимовна сказала:

– Тебя, Шмель, почему-то не выбирают. Садись на место и не мешай.

– Я не мешал, вы сами спросили.

– Хорошо-хорошо. Довольно разговоров.

Я сел и показал фигу Вовке Дутову. А он погрозил мне кулаком. Тогда я быстро нарисовал в тетрадке человека с еловой шишкой вместо головы и опять показал Дутову. Он запыхтел и снова погрозил кулаком.

Пока я рисовал, Борьку выбрали председателем совета отряда за то, что он клеил газету. Он и в прошлом году был председателем, потому и газету сделал. За Борьку я голосовал – всё-таки мы с ним живём на одной лестнице.

В это время открылась дверь и вбежал Владик, наш вожатый – весь красный и волосы мокрые.

– Уф! – сказал он. – Извините, Елизавета Максимовна, что я опоздал. Только что тренировка кончилась.

– Нужно уметь рассчитывать своё время, – сказала Елизавета Максимовна. – Садись. Мы сейчас звеньевых выбираем.

– Не могу, – сказал Владик. – Я только на минутку… у меня кончилась по волейболу… Сейчас будет по баскетболу… Соревнования! Я потом прибегу. – И Владик исчез.

Елизавета Максимовна строго взглянула на Лину Львовну. Лина Львовна посмотрела на открытую дверь. Но там, где только что стоял Владик, никого не было, одни пылинки кружились в луче солнца.

Лина Львовна встала и закрыла дверь.

– Будем продолжать, – сказала Елизавета Максимовна. – Лина Львовна, у вас есть какие-нибудь предложения?

Лина Львовна встала из-за парты и принялась теребить концы галстука. Наверное, раньше она так же стояла перед Елизаветой Максимовной, когда отвечала урок.

– Я не знаю… – тихо сказала Лина Львовна. – Мне бы хотелось… пусть ребята сами… пусть подумают и выберут. Мне кажется, им даже думать лень. Они привыкли, что им подсказывают. Ну и…

– Кто же им, по вашему мнению, подсказывает? – спросила Елизавета Максимовна.

– Ну… я… и другие…

– Хорошо, – спокойно сказала Елизавета Максимовна. – Но давайте об этом мы с вами поговорим после собрания. И без посторонних.

– Они не посторонние… – едва слышно сказала Лина Львовна.

В классе было так тихо, что если бы Лина Львовна не сказала, а только подумала, мы бы и то, наверное, услышали. Ребята прямо замерли на местах. А мне даже показалось, что Елизавета Максимовна сейчас выгонит Лину Львовну из класса. Но Елизавета Максимовна сделала вид, что не расслышала. Я сижу на второй парте, и мне было видно, что она изо всех сил старается показать, будто ничего не случилось. Только ничего у неё не вышло. Я сразу понял, что она злится. Потому что она сначала стала поправлять причёску, а у неё причёска и так всегда гладкая – ни один волосок в сторону не торчит. Потом она полистала журнал. А журнал листать нечего – это ведь не урок. Я по себе знаю: если тебе нужно сдерживаться, то обязательно или нос зачешется, или кашлять захочется и вообще начинаешь без толку руками возить. Но Елизавета Максимовна всё-таки сдержалась. Она даже улыбнулась чуть-чуть. Только смотрела она не на нас, а куда-то вверх, на стенку. Там у нас висит портрет Дарвина. Наверное, Дарвину она и улыбнулась.

– Ну что же, ребята, – сказала Елизавета Максимовна. – Я жду. Пора заканчивать. Нам нужно выбрать звеньевых и редактора газеты. Предлагайте кандидатуры.

Ребята сидели молча и посматривали то на Елизавету Максимовну, то на Лину Львовну. А Лина Львовна сидела рядом со мной и рисовала на бумажке звёздочки. Она нарисовала восемь звёздочек и стала их зачёркивать.

– Я думаю, что звеньевыми можно поставить Летицкого, Никифорову и Дутова, – сказала Елизавета Максимовна.

Ребята засмеялись и все сразу посмотрели на Вовку Дутова. Мы думали, что она шутит. Вовка Дутов – второгодник. У него тройки пополам с двойками. Правда, он здорово в футбол играет, особенно головой. Мы его так и зовём: «Вовка – футбольная головка». Он длиннее всех в классе. И сильнее всех. Ну и что? Из-за этого звеньевым выбирать? Он даже и сам удивился, что его назвали. Надулся и запыхтел.

– Ты что-то хочешь сказать, Дутов? Ты не согласен? – спросила Елизавета Максимовна.

Дутов поднялся с места:

– Я?

– Ну конечно ты.

– Пых… – сказал Дутов. – Пых… Согласен.

– Видишь ли, Дутов, – сказала Елизавета Максимовна. – Конечно, следовало бы подождать, пока ты исправишь свои двойки. Но… класс оказывает тебе доверие. Класс надеется, что ты изменишь своё отношение к учёбе. Может быть, новые обязанности помогут тебе в этом. Как ты на это смотришь, Дутов?

– Пых… – сказал Дутов. – Я… изменю… Пых…

Все снова засмеялись. Но Елизавета Максимовна сказала, чтобы сидели тихо и не превращали собрание в забаву. Она ещё сказала, что нехорошо смеяться над товарищем, а надо помочь. Как будто мало Дутову помогали! И учителя с ним сидят всё время… Он сам учиться не хочет. Он говорит, что после восьмого класса его возьмут в футбольную команду мастеров.

Всем было так смешно, что уже хотели голосовать за Дутова, чтобы посмотреть, какой из него получится звеньевой. Я взглянул на Лину Львовну и увидел, что она поднимается с места. У неё было такое обиженное лицо, как будто её ударили. Она стояла очень серьёзная и очень бледная. И я даже испугался, что она заплачет.

– Елизавета Максимовна… – сказала Лина Львовна.

Елизавета Максимовна сразу как будто окаменела. Она сидела очень прямо и смотрела на портрет Дарвина.

– Елизавета Максимовна, – уже громче сказала Лина Львовна.

Елизавета Максимовна медленно повернулась к Лине Львовне:

– Я вас слушаю.

– Елизавета Максимовна, мне нужно с вами поговорить. Я прошу вас… давайте выйдем в учительскую.

– Выйти? – удивилась Елизавета Максимовна. – Почему такая срочность? – Она взглянула на Лину Львовну и вдруг быстро поднялась из-за стола. – Ну хорошо, идёмте.

Они вышли в коридор и закрыли дверь.

Ребята сразу повскакали с мест и окружили парту Дутова. Его в классе никто не любит. У нас говорят: если Дутову голову поменять на футбольный мяч, а вместо мяча дать футболистам Вовкину голову, то ни учителя, ни футболисты не заметят разницы. Но его не любят не за то, что он глупый, а за хитрость. При учителях он – тихий-тихий. Учителя думают, что он неспособный, но зато послушный. И Дутов в классе сидит тише всех. Только он всё запоминает. Не уроки, конечно, а кто что про него сказал. А после уроков подойдёт и – раз кулаком или портфелем! Да ещё обязательно подкараулит, когда человек идёт один. С ним один на один никто не может справиться.

Мне-то вообще не важно, кто будет звеньевым – всё равно никто работы не ведёт. Но уж Дутов – извините, пожалуйста!

Когда мы обступили Дутова, он завертел головой, запыхтел, а сказать ничего не может.

Тогда Вика Данилова спросила:

– Дутов, ты правда хочешь быть звеньевым?

– А твоё какое дело!

– Конечно моё дело, – сказала Вика. – Ведь я же тебя выбираю.

– Ну и выбирай.

– А я не хочу тебя выбирать.

– Сама ты дура, – сказал Дутов.

Ребята засмеялись. Только смеялись они как-то не очень весело – как будто их нарочно заставляли смеяться.

– А я тоже не хочу! – крикнул Алик Летицкий.

– Сам дурак, – ответил Дутов.

Теперь никто не засмеялся. Это уже получалось вроде игры. Все стали говорить: «И я не хочу! И я…» Дутов сначала отвечал, а потом перестал. В общем, половина класса у нас получились дураки, а остальные – неизвестно кто.

Тогда я сказал:

– Ребята! Алё! Знаете что…

Договорить я не успел. Сзади кто-то запустил в Дутова учебником. Книжка пролетела над партой и ударила Вовку по затылку.

Дутов вскочил. Он стоял, оглядывая ребят, и никак не мог догадаться, кто это сделал. Дутов стоял и краснел. Даже затылок у него стал красный. И вдруг он схватил самого ближнего и изо всей силы рванул за гимнастёрку. Гимнастёрка разорвалась, а пуговицы запрыгали по полу.

Это был Гера Попов. Он самый тихий у нас в классе. Он даже не говорил ничего. Только его парта – рядом с партой Дутова, и когда ребята встали, то встал и он.

Гера испуганно посмотрел на Дутова, затем провёл рукой по гимнастёрке – она была разорвана до пояса. Гера наклонился и молча стал собирать пуговицы.

Я видел, что он чуть не плачет. Я знаю, что он не жадный. Ему чихать на гимнастёрку. Только его дома будут за это бить – у него отец пьяница.

Ребята молча смотрели на Дутова.

Дутов пыхтел и краснел ещё больше.

Гера собирал свои пуговицы.

А мне вдруг стало жарко от злости. У меня даже голос охрип.

Я залез на сиденье и сказал:

– Ребята! Герка самый слабый в классе. Верно? А Дутов – самый сильный. Он всех бьёт поодиночке. Давайте мы сейчас разорвём ему гимнастёрку.

– Попробуй, – сказал Дутов.

– И попробую. – Я соскочил с парты и сказал Борьке: – Борька, покарауль у двери. Если Елизавета Максимовна пойдёт…

– Не надо, Костя, – ответил Борька. – Сейчас придёт кто-нибудь. Лучше потом.

Но я так разозлился за Геру, что мне уже ничего не было страшно. Наоборот, мне было даже как будто весело.

– Ты председатель отряда, и тебе нельзя драться, – сказал я Борьке. – Не бойся. Я тоже драться не буду. Только разорву ему гимнастёрку. Ведь Елизавета Максимовна всегда говорит: никогда не надо откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Вот я и не буду откладывать. А ты покарауль.

Борька направился к двери.

А я подошёл к Дутову.

Я протянул руку. Дутов с размаху ударил меня по голове. И тут на него бросились все ребята. Оказалось, что Дутов вовсе уж не такой большой. Его облепили со всех сторон, и никак нельзя было просунуть руку, чтобы его стукнуть. Я хотел дотянуться до гимнастёрки, чтобы её разорвать, но ничего не получилось. Получилась куча мала, а Дутов был где-то внутри. Наконец мы засунули его под парту и не выпускали оттуда, хотя он щипал нас за ноги.

– Идёт! – крикнул Борька.

Все разбежались по местам.

Открылась дверь, и на пороге показалась Елизавета Максимовна. Она была одна.

Дутов ворочался под партой; он никак не мог вылезти – его затиснули между перекладинами.

– Что ты там делаешь, Дутов?

Дутов только пыхтел. Наконец он выбрался и, весь красный, с расстёгнутым воротом уселся на скамейку.

– В чём дело, Дутов?

– Пых… – сказал Дутов. – Пых… Искал… промокашку…

Мы захохотали так, что с потолка даже мел посыпался.

– Сидите тише и не превращайте собрание в забаву, – сказала Елизавета Максимовна. – А ты, Дутов?.. Нечего сказать, хорош звеньевой.

– Я не буду… пых… звеньевым…

– Почему не будешь?

Дутов уставился в парту и запыхтел ещё сильнее.

– Что здесь произошло? Староста!

Встала Вика Данилова:

– Ничего, Елизавета Максимовна. Мы сидели и ждали.

– Таланов?

Встал Борька:

– Ничего, Елизавета Максимовна. Мы просто… сидели.

– Дутов?

Встал Дутов. Он краснел и пыхтел. И… молчал.

– Я жду, Дутов.

Дутов прямо завертелся на месте, так ему хотелось сказать. Ведь если он не скажет, то получится, что он непослушный. А если он плохо учится да ещё и непослушный, так его вообще из школы выгонят.

– Пых… – сказал Дутов. – Промокашка… Упала… Я больше не буду, Елизавета Максимовна.

– Что не будешь?

– Пых… – сказал Дутов. – Вот… промокашка…

– Садись, – сказала Елизавета Максимовна.

Дутов сел и стал вытирать лицо рукавом.

– Может быть, у кого-нибудь всё же хватит мужества сказать, что случилось? – спросила Елизавета Максимовна. – Или вы пионеры только по названию?

Когда она начала говорить про мужество, я не вытерпел.

– Елизавета Максимовна, – сказал я.

– Помолчи, Шмель. Я уже устала от твоих глупостей.

– А вы послушайте. Может, и не глупости.

– Что-то не верится, – сказала Елизавета Максимовна. – Ну, говори.

– Я и говорю. Ничего не случилось. Просто мы не хотим выбирать Дутова звеньевым.

– Почему?

– Потому… не знаю… Он нам не нравится.

– Это интересно, – медленно проговорила Елизавета Максимовна. – Это что-то новое, Шмель. Я не знаю, сам ты это придумал или… Впрочем, это не важно. – Елизавета Максимовна села за стол, помолчала. Затем она взглянула на меня и даже улыбнулась. Чуть-чуть. Так, будто её дёрнули ниточками за губы и сразу отпустили. – Ну а если, например, вам не понравится вожатый? Вы тоже будете против?

– Конечно, – сказал я. – Если не нравится… так чего же?..

– Это тем более интересно. – Елизавета Максимовна говорила будто по радио: очень ясно, каждую буковку было слышно. – Ну а если вам не понравится старший вожатый?

Я не понимал, чего она хочет. Да хоть тридцать раз старший. Если не нравится – значит не нравится. Если бы я один… Ведь все против Дутова. А когда все против – это же случайно не бывает. Значит, сам виноват.

Я сказал:

– Ну и пускай старший. Если плохой… Только мы ведь их не выбираем. Мы звеньевых выбираем.

– Достаточно, Шмель, – сказала Елизавета Максимовна. – Мы ещё к этому вернёмся.

– Итак, ребята. – Елизавета Максимовна поднялась с места. – У нас было три кандидатуры: Никифорова, Летицкий, Дутов. Давайте голосовать. Кто за Никифорову?

Все подняли руки.

– Кто за Летицкого?

Опять все подняли руки.

– Кто за Дутова?

Никто даже не шевельнулся.

– Кто против Дутова?

Все подняли руки как один. Даже Дутов.

– Ну что же, – сказала Елизавета Максимовна и взглянула на меня. – Давайте на сегодня закончим. Я подумаю, кто может быть третьим звеньевым. И вы подумайте. В следующий раз обсудим. До свиданья.

Елизавета Максимовна повернулась и торопливо пошла к двери. По дороге она ещё раз взглянула на меня. И опять как-то странно, будто я не человек, а какое-нибудь растение. Тропическое.

Ребята бросились к выходу. Всем уже надоело сидеть в классе. А я ещё немножко посидел. Мне хотелось понять, почему Елизавета Максимовна всё спрашивала про вожатых. Но я так и не догадался. Собрал свои тетради в портфель и вышел.

Когда я проходил мимо пионерской комнаты, мне показалось, что там кто-то поёт. Тонким таким голосом. Пропоёт несколько слов, замолчит, опять запоёт. Я открыл дверь и заглянул.

За столом, положив голову на руки, сидела Лина Львовна. Она не пела. Это мне из-за двери показалось, что пела. Она плакала. У неё даже слёзы текли. Я смотрел на неё и не знал, что сказать. Мне всегда жалко, если плачут взрослые.

А она заметила меня и сказала:

– Иди, Костя… пожалуйста… Зайди после… – И она снова заплакала.

Я закрыл дверь и выбежал на улицу.

Во дворе были почти все ребята. Они по дороге вспомнили, что когда выбирали Летицкого, то даже забыли спросить, какого Летицкого – Мишку или Алика.

– Да всё равно, они ведь близнецы, – сказал я. – Пусть будут звеньевыми по очереди. Никто и не заметит.

– Ты, Шмель, можешь не острить, – сказал Мишка Летицкий.

– Извини, Алик, больше не буду, – нарочно ответил я.

– Я вот тебе сейчас дам за Алика, – сказал Мишка.

– А ты разве Мишка? – спросил я.

– А ты сам не видишь!

– Не вижу, – сказал я. – Я думал, ты – Алик. Ребята! А знаете… Лина Львовна…

Я хотел сказать, что видел сейчас, как Лина Львовна плачет, и не сказал. Сам не знаю почему. Я повернулся и побежал в школу. У пионерской комнаты я снова услышал, как плачет Лина Львовна. Тогда я вырвал из тетради листок бумаги и написал на нём:

Вера Аркадьевна,

зайдите срочно в пионерскую комнату.

Неизвестный

Затем я положил листок у двери завуча, постучал и спрятался за углом. Я видел, как Вера Аркадьевна подняла листок, посмотрела, пожала плечами и пошла в пионерскую комнату.

Когда я вернулся к ребятам, они уже выбрали Алика. Делать было нечего, но ребята почему-то не расходились. Все начали вспоминать, как не выбрали Дутова. Мне тоже нравилось, что его не выбрали. Тут дело даже не в Дутове. А в том, что мы всё делали вместе. Вместе засунули его под парту – теперь пусть попробует кого-нибудь тронуть. А потом вместе его не выбрали.

Это у нас первый раз – честное слово.

Следы на снегу

Костя стоял у окна и смотрел вниз, на штабеля дров, засыпанные снегом. Сверху двор выглядел как город: дома – поленницы и между ними – улицы, покрытые только выпавшим чистым снегом. По одной из улиц побежала кошка, и на снегу остались чёткие отпечатки лап. «Можно выследить, – подумал Костя. – Если бы у меня была собака, я бы пустил её по следу и они бы подрались».

Мысль о собаке, идущей по следу, натолкнула Костю на другую мысль. Он подошёл к столу и полистал книгу «Щупальца осьминога». Хорошая книга, в зелёной обложке, очень толстая. Там описано, как один шпион…

Зазвонил телефон на столике.

– Подойди, – сказала Зинаида. – Если меня, то нет дома.

– Почему нет, когда ты дома? – сказал Костя.

– Костенька, у меня послезавтра зачёт, – взмолилась Зинаида.

Телефон всё звонил.

– А будешь на меня маме жаловаться?

– Не буду, не буду, – нервно сказала Зинаида.

Костя снял трубку:

– Алло! Зину? – Он искоса взглянул на Зинаиду и ухмыльнулся. – Сейчас посмотрю.

– Ты что, с ума сошёл? – прошептала Зинаида.

– А ты сначала объясни. Ну чего ж ты молчишь? Смотри, а то позову. Сама всегда говоришь: Костя да Костя… Врать нечестно!.. А сама – честно?

– Господи! Ну ладно, нечестно! – простонала Зинаида, прикрывая рукою рот.

– Сознаёшься?

– Сознаюсь.

– Так ты запомни, – прошептал Костя. – Алло! Вы слушаете? Зинаиды нет дома.

Едва сияющий Костя повесил трубку, Зинаида бросилась к нему. Костя, хохоча, нырнул под стол и вылез с другой стороны. Зинаида обежала кругом, а Костя – снова под стол.

– Чертежи опрокинешь! – крикнула Зинаида.

– А ты не ври! – отозвался из-под стола Костя. – Вам можно, а мне нет, да?

– Ты со мной не сравнивай, тебе ещё до меня учиться и учиться.

– У тебя научишься, – ответил Костя.

Спорить с Костей было бесполезно. Зинаида знала – у него всегда в запасе тысяча слов; только папа мог его унять. Но папа далеко, он на льдине. Зинаида вздохнула:

– Вылезай, не трону.

– Дай слово!

– Даю.

– Дай честное комсомольское.

– Честное комсомольское. Пластырь! Липучка! Зануда!

– Студентка-лаборантка-врунья, – немедленно отозвался Костя, вылезая из-под стола.

Нет, соревноваться с Костей было бесполезно. Зинаида снова вздохнула и взялась за чертёж. Костя уселся на диван и принялся вспоминать, о чём он только что думал. Это было что-то очень важное. Следы на снегу… Собака… «Щупальца осьминога»… Вспомнил!

Костя побежал к телефону и набрал номер. После короткого разговора он схватил пальто и устремился к двери.

– Куда? – крикнула Зинаида. – Поешь сначала.

Но Костины каблуки грохотали уже где-то на третьем этаже.

На втором этаже Костя позвонил. Дверь открыл Борис.

– Здорово! – сказал Костя.

– Тихо ты, – прошептал Борис.

– Чего тихо?

– Указатель велел не шуметь. Он пишет что-то.

Указатель – подполковник в отставке и Борькин сосед – состоял в домовой комиссии. Он наблюдал за порядком и ругался с дворниками. В остальное время он писал стихи для детей. Эти стихи не печатали. Их возвращали Указателю в конвертах со штампами: «Комсомольская правда», «Мурзилка», «Пионерская правда», «Костёр», «Пионер», и за это Указателя в доме уважали и побаивались.

– Подумаешь, Указатель… – сказал Костя. – Идём во двор.

– Некогда.

– Всегда тебе некогда!

– Я приёмник собираю, – сказал Борис.

– Всегда ты приёмник собираешь. Не видал я твоих приёмников! Какой приёмник? Покажи.

Борис повёл Костю в комнату. На столе, покрытом газетой, лежали какие-то детальки, проволочки, кусочки олова. Рядом на проволочных козлах дымился электропаяльник.

– А где приёмник? – спросил Костя.

Борис засмеялся:

– На столе.

Костя ещё раз внимательно оглядел стол, но не увидел ничего похожего на приёмник.

– Да вот же! – Борис показал на маленькую дощечку, на которой были прикреплены белые и красные проводки и какие-то маленькие детальки.

– А-а, – протянул Костя. – А я думал, что это телевизор. «Знамя» или «Рубин».

– Честное слово, приёмник, – сказал Борис. – Он на полупроводниках, потому и маленький. Его можно в карман засунуть и слушать.

– Врёшь, – вяло сказал Костя. Он понимал, что Борис не врёт; он слышал уже о таких приёмниках, они действительно помещаются в кармане. Можно на уроке слушать: трансляцию со стадиона или – если зададут на дом стихотворение, а его передают по радио… Слушай и повторяй за артистом. Костя давно мечтал о таком приёмнике. А Борис вот взял и сделал. Костя даже чуть-чуть обиделся.

– Хочешь, я потом тебе сделаю? – предложил Борис.

– Я и сам сделаю, – презрительно сказал Костя. – Сто штук! Один выберу самый лучший. А остальные выброшу.

Борис опять засмеялся. Он ничего не говорил, а только смеялся. И Костя, который никогда не терялся, сейчас не знал, что сказать. Уж лучше бы Борис спорил. Но Борис не спорил – всё было ясно. Костя стоял и придумывал какие-то самые остроумные слова, которые должны были уничтожить Бориса, несмотря на его приёмник.

В это время отворилась дверь и в комнату заглянул Указатель.

– Что тут за веселье? – строго спросил он. – Почему шум на всю квартиру?

Ох и не вовремя появился Указатель! На свою голову открыл он дверь в Борькину комнату. У Кости даже мурашки по спине пробежали от удовольствия. Он знал свои права.

– А разве нельзя смеяться? – вежливо спросил Костя.

Борис подозрительно взглянул на Костю. Он не доверял Костиной вежливости, а с Указателем лучше не связываться.

– В общем так, – сказал Указатель, – прекратить смех. Вы мешаете мне работать.

Костя думал недолго. Он очень не любил Указателя.

– Ха-ха-ха, – чётко произнёс Костя, глядя прямо в глаза Указателю. – Это я смеюсь, – пояснил он. – Очень тихо. Так можно?

Лицо Указателя налилось свекольным цветом.

– Как твоя фамилия? – грозно спросил он.

Костя зачем-то обошёл вокруг стола и снова уставился на Указателя.

– Извините, пожалуйста, я буду смеяться ещё тише, – прошептал он. – Ха-ха-ха…

Глаза Указателя округлились. Он открыл рот и закрыл глаза. Затем голова его исчезла. В коридоре послышался скрежет телефонной вертушки.

– В милицию звонит, – прошептал Борис. – Он всегда ругается, если кто-нибудь шумит. Даже если мимо ходят… Он какие-то стихи пишет. Давай уйдём лучше.

– Испугался я милиции, – сказал Костя, подвигаясь к двери.

Через минуту ребята уже стояли внизу.

– А мне всего чуть-чуть осталось, – огорчённо сказал Борис. – Полчасика попаять – и всё. Теперь он маме будет жаловаться.

– Ну и пускай; не знает она его, что ли! – отозвался Костя. – Идём, будешь у нас радистом.

– У кого у вас?

– Узнаешь.

Во дворе между штабелями дров уныло слонялись Мишка и Алик.

– Чего ты так долго? – спросил Алик.

– Меня в милицию чуть не забрали, – ответил Костя. – Давайте скорее. Кто будет лейтенантом?

– Я! – крикнул Мишка.

– Ты уже был в прошлый раз, – возразил Алик. – Костя, пусть он лучше будет майором.

– Правда, Мишка, – сказал Костя. – Давай майором. Всё равно лейтенанта в середине ранят. А майор всё-таки главный.

Мишка для виду поупирался немного, но согласился на майора.

Борька знал азбуку Морзе, и поэтому само собой выходило, что его нужно назначить резидентом вражеской разведки. Он должен был передавать по радио всякие сведения и вербовать новых агентов.

– А как это делать? – спросил Борька.

Борька был малообразованным человеком – он не читал книжек про шпионов.

Славные книжечки в зелёных и голубых обложках! Их читают до и после уроков. Иногда – во время уроков. А чаще всего – вместо уроков. А Борька читал рассказы Аркадия Гайдара и Джека Лондона. «Тома Сойера» он прочёл восемь раз. Ничего не поделаешь – такой уж чудак Борис Таланов. Он даже не знал толком, как закапывать парашюты, каким способом при случае можно отравить знакомого, как пользоваться для шифровки донесений стихами Лермонтова, как обезвредить бомбу за пять секунд до взрыва, куда должен целиться шпион, чтобы не убить, а только легко ранить лейтенанта госбезопасности (лейтенант должен продолжать погоню), как… Впрочем, нам следует остановиться, перечислять можно без конца. А у Кости и без Бориса достаточно трудностей. Попробуйте сделать, чтобы всё было по-настоящему, как в книге, если у вас всего трое помощников.

Где взять молодую красивую шпионку? (Эх, Лина Львовна! Вот её бы сюда.)

Откуда на дровяном дворе возьмётся колхозный сторож Карим Умаров? (Он же – Вернер фон Штраух, он же – мистер Глен Поуз, он же – сэр Арчибалд Дуглас.)

А инженер, который должен влюбиться в шпионку?

А бандит-уголовник?..

А запутавшийся шофёр, который развозит агентов на машине директора одного из крупных заводов?

Нет, людей не хватало. Костя понимал, что у них получается не совсем как в книге. Пропадали лучшие страницы. В особенности плохо было без красивой шпионки. Поэтому, как всегда перед началом, Костя был озабочен. На вопрос Бориса-резидента он ответил:

– Ничего тебе делать не нужно. Будешь говорить: «Помните, у нас длинные руки» – раз! «Он слишком много знал» – два! Понял? Ещё будешь стучать на ключе – какие-нибудь цифры. Шифр. Понял?

– Понял, – согласился Борис. – Только неинтересно.

– Поинтереснее, чем твои проволочки.

Костя залез на поленницу. Там он постоял немного и спрыгнул вниз. На снегу отпечатались следы его галош. Теперь это были уже следы вражеского агента.

Борис и Алик (пограничники) бросились к Косте. Они навалились на него, выворачивая руки.

– Пустите! С ума сошли! – зашипел Костя. – Нельзя сразу. Я же ещё только на границе.

«Пограничники» расступились. Костя сердито посмотрел на них и вдруг, что-то вспомнив, бросился к ближайшей парадной. Скоро он вернулся с большой метлой.

– Отвернитесь.

«Пограничники» послушно отвернулись. Костя бесшумно прошёл между ними, заметая следы метлой, и скрылся за одной из поленниц. Можно было начинать.

– Следы, – сказал Мишка.

– Следы, – согласился Алик.

– Интересно, чьи же это следы?

– Правда интересно, – подтвердил Алик.

Мишка встал на четвереньки и понюхал снег.

– Посыпано каким-то порошком, – сказал Мишка. – Собака потеряла чутьё. Звоните на заставу.

– Есть звонить на заставу! – отозвался Алик.

Алик приложил кулак к уху:

– Алло! Квадрат 47. Какой-то неизвестный человек с неизвестной целью перешёл границу.

– А мне что делать? – спросил Борис, у которого начали мёрзнуть ноги.

– А ты молчи, ты уже в тылу, – сказал Мишка и тоже приложил руку к уху. – Вас понял. Продолжайте наблюдение. Докладываю генералу. – Мишка крутнул воображаемый диск. – Алло! Товарищ генерал! Докладывает майор Летицкий… – Внезапно Мишка опустил руку и заорал: – Костя! Костя! Про генерала забыли, кому звонить?

Из-за поленницы выглянул рассерженный Костя. Он обвёл взглядом двор. У самой стены дома, размахивая продуктовой сумкой, шла Люська – дочка дворничихи.

– Люська! Хочешь играть?

Белые Люськины брови полезли вверх. Она подумала, что ослышалась.

– В кого… играть?.. – тихо сказала она.

– С нами, будешь генералом.

– Я не умею… генералом… – прошептала Люська.

– Мишка тебе будет звонить, а ты отвечай: «Это задача со многими неизвестными».

– Со многими… неизвестная… – повторила Люська и вдруг вспомнила: – А меня мама за хлебом послала.

– Всё равно не успеешь, скоро перерыв.

– Скоро перерыв… – согласилась Люська.

Костя снова скрылся в дровах.

– Алло, товарищ генерал! – повторил Мишка. – Докладывает майор Летицкий…

– Со многими… неизвестная… – отозвалась Люська.

Игра продолжалась. Теперь всё шло как по книге. Алик и Мишка носились по двору, разыскивая Костю. Алик всё время рвался вперёд, а майор Мишка (он любил лейтенанта как родного сына) одёргивал его. Одновременно майор разговаривал на многих иностранных языках:

– Ит из э лэмп! Гив ми зе эппл! Нина хэз э дог![1] – орал майор, вспоминая учебник пятого класса.

Несколько раз ребята пробежали мимо сарайчика, из которого торчали Костины ноги. Но сейчас Косте нельзя было мешать, он ставил бомбу замедленного действия. Под ногами путалась счастливая Люська. Она бегала, размахивая продуктовой сумкой, и распевала: «Много неизвестна… много неизвестная». Только Борис, не зная, что ему делать, тоскливо уминал снег. Он хотел было побежать разыскивать Костю, но ребята не разрешили. Они сказали, что резидент вообще должен сидеть в подполье.

Наконец Костя свистнул. Алик и Мишка рванулись к сараю, выхватив «пистолеты». Шпион бешено отстреливался.

– Сдавайтесь! – крикнул майор.

– Сдавайся! – взвизгнула Люська.

В ответ из сарайчика вылетело полено. Оно слегка задело по ноге Люську. Люська подумала немного, села на снег и заплакала. А борьба только ещё разгоралась.

«К-х-х-х, к-х-х», – слышалось из сарая.

«Та-та-та-та», – отвечал автомат лейтенанта.

Увлёкшийся Костя высунулся из сарая.

– К-х, – сказал майор. – Я тебя убил. Вылезай.

Это было уже не по книге. Шпиона нельзя убивать сразу. Разгневанный Костя открыл было рот, но майор уже осознал свою ошибку.

– Пуля просвистела у тебя около уха! – крикнул Мишка.

Перестрелка продолжалась.

Наконец майор бросился к двери. Оттуда высунулась рука шпиона. Пистолет был направлен прямо в сердце майора. Но оба – и шпион и майор – смотрели на лейтенанта. Лейтенант, позабыв свои обязанности, продолжал строчить из автомата.

– Алик! – крикнул шпион.

Только тут лейтенант опомнился. Он бросился вперёд и грудью заслонил майора.

– К-х-х.

Лейтенант со стоном опустился на снег. Майор прыгнул на шпиона. Они катались по полу сарайчика, и Мишка никак не мог одолеть Костю. Он был слабее. А Костя, ушибив ногу об угол, обиделся и не хотел сдаваться. Костя подмял под себя майора, сел на него верхом и принялся кормить снегом. Мишка извивался и выл так, что даже Люська удивилась и перестала плакать.

– Пусти! Пусти, а то узнаешь, вот дам сейчас! – кричал майор.

Но тут Костя пришёл в себя. Он слез с майора и поднял руки. Помятый майор поднялся, отряхивая снег.

– Не буду я играть, – буркнул он.

– Но я же сдаюсь, Мишка! Смотри, я руки поднял. Допрашивай.

– Ит из э лэмп? – неохотно спросил Мишка.

– Нихт, – ответил Костя.

– Гив ми зэ эппл, – строго сказал Мишка.

– Нихт.

– Нина хэз э дог! – крикнул Мишка.

– Нихт, – ответил Костя. – Можете меня расстрелять, – добавил он на чистом русском языке.

Повеселевшая Люська с восторгом слушала этот волшебный разговор.

Она ничего не понимала с самого начала, и от этого всё казалось ей ещё интереснее. Она даже попробовала вставить: «Со многими… неизвестная». Но на неё прикрикнули.

Легко раненный лейтенант тоже принял участие в допросе. Допрашивал он почему-то на французском языке.

– Сэ си бон? – спросил лейтенант.

– Нихт, – ответил Костя.

– А где сэ си бон? – нахмурился лейтенант.

– Нихт. Не скажу, – ответил Костя.

Допрос длился не очень долго – пока хватило иностранных слов. Теперь шпион должен был скрыться. Его следовало упустить – так говорила книга. Алик и Мишка отошли в сторону, и Костя скрылся «в неизвестном направлении». Снова начались поиски. Ребята обшарили сарайчики, заглядывали под доски, залезали под поленницы. Шпиона не было.

Откуда-то из угла двора донёсся торжествующий смех и крик Люськи:

– Вот он! Вижу, вижу, спрятался.

Алик и Мишка побежали на крик. Но только лишь затем, чтобы стукнуть Люську по шее.

Генерал не должен был принимать участие в операции. Это было не по книге.

Между тем Костя разыскивал резидента. Он должен был передать срочное донесение, а резидент словно сквозь землю провалился.

– Эй, ребята! – крикнул Костя.

– Ага, – отозвались Мишка и Алик.

– А где Борька?

– Не знаем.

Костя объявил перемирие, и все трое принялись искать резидента.

– А он домой ушёл, я видела, – объявила вездесущая Люська после десятиминутных поисков.

– Чего ж ты раньше не сказала?

– Я боялась.

– Чего боялась?

– Бить будете, – честно призналась Люська.

Ребята захохотали. Кажется, Люська всерьёз вообразила себя человеком. Бить такую пигалицу! Смешно. Можно, конечно, мимоходом шлёпнуть по затылку. А бить… найдётся кто-нибудь и постарше.

Люська не знала, почему смеются ребята. Но ей было приятно, так приятно, как никогда в жизни. Ведь всё-таки её не гнали, с ней разговаривали.

– Можно, я за него буду? – храбро спросила Люська.

Костя снисходительно усмехнулся:

– Тоже мне резидент. Может, тебя ещё президентом?.. Эйзенхауэром можешь?

– Эйзенхауром… могу. – Люська мотнула головой. Она была готова на всё.

Ребята снова захохотали. Засмеялась и Люська. Она повизгивала, запрокинув голову, и даже слегка приплясывала. Она была счастлива. Вдруг Люськино лицо вытянулось. Она застыла, глядя в сторону дома.

– Что же это такое? – закричала дворничиха ещё издали. – Суп на стол поставила! За хлебом послала…

Люська с надеждой взглянула на ребят: может, заступятся? Но ребята даже отодвинулись немного в сторону. Люська стояла одна – беспомощная и виноватая.

– Да ты никак и не ходила! Где ж ты была? – спросила дворничиха, выхватывая из Люськиных рук сумку.

– Я была… перерыв… – прошептала Люська.

– Да перерыв-то час назад кончился! Иди домой сейчас же, уродина! – Дворничиха грозно оглядела ребят. – Господи! вот она, метла-то где! А я её целый час искала. Вы зачем метлу взяли?

– Мы двор подмести хотели, – льстиво сказал Алик.

Но дворничиха хорошо знала своих жильцов.

– У-у, чучелы! – Метла взметнулась в воздух и опустилась на спину майора. Шпион и лейтенант не стали дожидаться своей очереди. Все трое разбежались в разные стороны.

Их легко можно было найти по следам на снегу. Но дворничиха, очевидно, не читала зелёных книг. Она вздохнула и пошла к дому, волоча за собой Люську.

Люська не плакала.

Даже дома, получив свою порцию подзатыльников, Люська молча села есть суп без хлеба. Плакать ей не хотелось. Она вспоминала, как была генералом и как чуть было не стала президентом. Это был лучший день в её жизни.

Вы меня губите!

К физкультуре можно было не готовиться.

С географией Костя справился. С арифметикой тоже. И только на литературу не хватило времени: проиграл в шпионы. Конечно, если подумать, то именно задание по литературе нужно было подготовить в первую очередь. Тогда можно было бы спокойно ждать Владимира Ивановича.

С Владимиром Ивановичем шутки плохи. Нет, не так… С ним шутки хороши. Или нет… Короче говоря, разговаривать он умеет не хуже Кости. Даже лучше. И разозлить его невозможно. Никогда не кричит, а все слушаются – даже странно.

Косте, например, самому было удивительно, что он слушается Владимира Ивановича. Как-то всё само собой получается – не хочешь даже, а слушаешься. Так было с самого начала.

К доске Владимир Иванович вызывал редко, и только ленивых. Обычно он расхаживал по классу и разговаривал, просто разговаривал. И всё время задавал вопросы. Ему отвечали с места. И всегда получалось так, что неверный ответ поправляли сами ребята. А когда разгорался спор, Владимир Иванович садился за стол и слушал. Ему нравилось слушать, как ребята спорят. А в конце урока человек пять или шесть получали отметки. Обычно уроки литературы проходили шумно. Поэтому всегда можно было узнать, кто не подготовился. Они сидели тихо.

Сегодня Костя должен был сидеть тихо. Это получалось даже обидно. Не выучил, например, географию и сиди себе тихо. Повезёт – не спросят, и всё в порядке. А здесь не спросят – всё равно видно, что не выучил. В общем, чем тише сидишь, тем хуже.

Перед уроком Костя полистал хрестоматию. Он читал, перескакивая со страницы на страницу. В голове у него ничего не осталось. Почему-то запомнилась только одна фраза: «Вы меня губите! – закричал Дубровский». Но зато эту фразу просто невозможно было выбить из головы. Костя помнил даже страницу – 183. И чем больше старался Костя вспомнить что-либо другое, тем назойливее лезла в голову эта фраза. Костя даже видел её – чёрным по белому: «Вы меня губите!» Страница 183.

Когда Владимир Иванович вошёл в класс, Костя вскочил и громче всех хлопнул крышкой. Владимир Иванович отметил, кого нет на уроке. Костя громко подсказывал дежурному, хотя его не спрашивали. Вообще, Костя начал суетиться с самого начала – он боялся сидеть тихо.

– Ну вот. Мы теперь уже прочли всего «Дубровского», – сказал Владимир Иванович. – Так?

– Так! – согласились ребята.

– Так! – крикнул Костя.

– Давайте поговорим об основных героях. Только, пожалуйста, сами. Кто хочет?

Лена Никифорова подняла руку:

– Я хочу про Дубровского. Он был смелый. И сильный. И никого не боялся. И… и вообще он был хороший.

– Почему ты думаешь, что он был хороший?

– Потому что он был смелый. И ещё – он любил Марью Кирилловну… – Лена замолчала.

– Что ты ещё знаешь о Дубровском?

– Вообще он мне понравился.

– Мне он тоже нравится, – сказал Владимир Иванович. – Только, понимаешь, когда ты говоришь о человеке, что он хороший или плохой, то этого мало. Нужно ещё объяснить, почему ты так думаешь. Чтоб и другим было ясно, что он хороший. А то ведь тебе могут просто не поверить.

– Он ненавидел Троекурова, – сказал кто-то.

– За что?

– За то, что Троекуров отнял у них дом.

– Правильно, – сказал Владимир Иванович. – За это, конечно, не полюбишь. Но человека прежде всего узнают по его поступкам. Какие же поступки Дубровского говорят о том, что он смелый, сильный и, как сказала Лена, хороший?

– Он не побоялся и убил медведя, – сказала Лена.

– Верно, Владимир Иванович, он же не побоялся, – вставил Костя.

Владимир Иванович мельком взглянул на Костю. Затем он встал, прошёлся по классу. Так он ходил с минуту. Пользуясь передышкой, ребята зашелестели страницами: они выискивали поступки Дубровского.

– Ну вот что, – сказал Владимир Иванович. – Слушайте: в Кистенёвку пришли фашисты. Что делает Дубровский?

Шелест страниц прекратился. Все с удивлением смотрели на Владимира Ивановича. Он сел за стол и весёлыми глазами оглядел класс.

– Тогда ещё фашистов не было, – неуверенно сказал кто-то.

– Не было, – согласился Владимир Иванович. – Но мы на минуту представим, что были.

– Он будет с ними сражаться, – сказала Лена.

– Пожалуй. Почему ты так думаешь?

– Потому что он не побоялся медведя.

Но тут уже с Леной стали спорить другие ребята. Одно дело – медведь, а другое – вооружённые фашисты.

Кто-то сказал, что Дубровский Троекурова не побоялся: выгнал его, а у Троекурова было много слуг. С Троекуровым все боялись связываться, а Дубровский не испугался. Наконец вспомнили, что сто пятьдесят солдат штурмовали укрепления Дубровского. А он, раненый, был впереди.

– А ещё влюбился в Марью Кирилловну, – басом сказал Дутов. – И ещё он…

Но Дутову говорить не дали: речь шла о мужестве, любовь тут ни при чём.

Постепенно выяснилось, что Дубровский был смелый и решительный человек. Теперь это стало совершенно ясно по его поступкам.

Все были согласны – Дубровский не согнётся перед фашистами и вообще перед кем угодно.

– А Шабашкин? – спросил Владимир Иванович.

– У-у-у… – завыл класс.

Этот гад Шабашкин стал бы, конечно, полицейским или старостой.

– Почему? – спросил Владимир Иванович.

С Шабашкиным расправились в две минуты. Каждому ясно, что человек, который кланяется богатому и издевается над бедными, – человек трусливый и подлый.

Владимир Иванович больше молчал. Говорили ребята. Только Костя, которому говорить было нечего, время от времени кричал: «Верно!» – или: «Неверно!» Зато кричал он громче всех – Костя боялся сидеть тихо.

Потом фашисты ушли из Кистенёвки, и там стало спокойно. Потише стало и в классе. Но ненадолго.

– В реке тонет человек, – сказал Владимир Иванович. – Подумаем, кто как поступит.

Через несколько минут выяснилось:

Дубровский поплывёт спасать.

Троекуров пошлёт слугу.

Кузнец Архип бросится в воду во всей одежде (если тонет не Шабашкин).

Шабашкин подождёт, пока человек утонет, и составит протокол.

Марья Кирилловна разнервничается и заплачет.

И каждый раз Владимир Иванович спрашивал: «Почему?» И ребята старались доказать почему. Это было очень интересно – доказать. И это было не так уж трудно для тех, кто заранее прочитал повесть. Только для Кости время тянулось медленно. Он уже чуть не охрип, вставляя свои «правильно» и «неправильно». А как он старался! Он ужом вертелся на парте, вскакивал, садился, прикладывал руку к сердцу и даже погрозил кулаком Дутову, когда тот сказал про Марью Кирилловну. Но кажется, он немного перестарался. Забывшись, он грохнул кулаком по крышке в тот момент, когда случайно в классе было тихо.

– Неправильно! – рявкнул Костя.

– Что неправильно? – спросил Владимир Иванович.

Костя ошалело заморгал глазами. Он и сам не знал, что неправильно.

– Так что же неправильно, Костя? – повторил Владимир Иванович.

Костя мучительно соображал. Он даже запыхтел, как Дутов. На секунду ему стало противно. Но только на секунду. Нужно было выкручиваться.

– Неправильно… вот это… что Дутов говорил!

– Про Марью Кирилловну?

– Ага! – обрадовался Костя. – Про Марью Кирилловну. Верно неправильно, Владимир Иванович?

– Ну, это ведь мы давно выяснили, – сказал Владимир Иванович. – А сейчас что неправильно?

– Сейчас?

– Да, сейчас. – В глазах Владимира Ивановича запрыгали весёлые огоньки.

– Сейчас… А вот… – Костя напрягся, ожидая подсказки.

Но класс молчал. Все ждали, что скажет Костя. Ведь это же Костя! Никому и в голову не пришло, что ему нужно подсказывать.

– Вот это… – И тут Костя вспомнил: – Они хотели его погубить! – воскликнул он.

– Кого погубить?

– А Дубровского! – радостно сказал Костя. – Он сам кричал: «Вы меня губите!»

– Ну и что же?

– Вот и неправильно, что его хотели погубить.

Владимир Иванович улыбнулся. Косте стало нехорошо.

– Кто же хотел его погубить?

– А там… на странице сто восемьдесят три.

Ребята ещё ничего не поняли. По классу пронёсся шелест страниц. Все искали страницу 183. Там действительно было написано: «Вы меня погубите! – закричал Дубровский».

– Так кто же хотел его погубить? – спросил Владимир Иванович. – Эти слова он говорит Марье Кирилловне.

– Вот она и хотела.

Ребята засмеялись. Но не от восторга. Смеялись над Костей; он чувствовал это.

– Но сейчас мы говорили об Андрее Гавриловиче, – сказал Владимир Иванович.

Владимир Иванович по-прежнему улыбался. Голос у него был ровный. Казалось, он просто не понимает, что Костя не подготовился.

«Притворяется», – подумал Костя. Но отступать было некуда.

– Андрей Гаврилович тоже хотел его погубить!

Ребята захохотали.

– Эх, Костя, – сказал Владимир Иванович. – А ведь Андрей Гаврилович – отец Дубровского.

Костя насупился и сердито взглянул на Владимира Ивановича.

– Я не читал про Дубровского.

– Не успел?

– Не успел.

– Чем же ты был занят?

– А я не был занят.

– Не был занят и не успел. Непонятно.

Ребята снова задвигались, на лицах появились улыбки. Они знали Костю. А Костя знал, что в этот момент весь класс смотрит на него и ждёт, что он скажет. И всё же Костя задумался. Владимир Иванович – это не Владик и не Зинаида. Он разговаривает, как будто приятель. Только от таких приятелей будешь два дня в затылке чесать. Нет, лучше не связываться.

– Владимир Иванович, я не выучил, – сказал Костя. – Я же честно признался. Поставьте мне двойку – и всё.

– Да мне двойки не жалко, – весело сказал Владимир Иванович, – мне тебя жалко, что ты Пушкина не читаешь.

Костя почувствовал, как Невидимка толкнул его в бок маленьким своим кулачком. «Смотри-ка, тебя жалеют», – шепнул он.

И Костя, подчиняясь Невидимке, послушно открыл рот.

– Почему это меня жалко? – сказал он. – А может, Дубровского вовсе не было. Может, его выдумали. Я, например, никакого Дубровского не видел.

– Ну конечно, – согласился Владимир Иванович. – Индийского океана тоже нет.

– Почему это нет? Он около Индии!

– А ты его видел?

– Не видел.

– Значит, нет Индийского океана, – вздохнул Владимир Иванович. – Раз ты не видел – нет, и всё. И Австралии нет. И Африки.

Ребята засмеялись. А Невидимка уже барабанил кулаками в Костину спину и зудел: «Смелее, смелее!»

– Вы про географию не спрашивайте, – сказал Костя. – Сейчас литература.

– Но ведь литературы ты не знаешь. Как же я с тобой буду разговаривать о литературе?

– А я, может, вообще литературу не люблю. Мне не нравится литература. Вот! – выпалил Костя и втянул голову в плечи.

Костя стоял и ждал казни. Сейчас Владимир Иванович скажет: «Вон из класса». Костя даже вышел из-за парты и стал рядом, чтобы удобнее было идти к двери.

– Так, – сказал Владимир Иванович. – Ты не любишь литературу…

«Смелее, Костя! – шепнул Невидимка. – Всё равно выгонит».

– Не люблю, – твёрдо сказал Костя и сделал один шаг к двери. – Я честно. Вы же сами говорили, что лучше неприятная правда, чем приятная ложь. Вот я и говорю правду.

Владимир Иванович, улыбаясь, смотрел на Костю. Знает Костя эти улыбочки. С такими улыбочками в два счёта за дверь вылетишь. И Костя уже совсем готов был вылететь. Он даже не очень боялся, даже как будто немножко хотел, чтобы его выгнали. Всё-таки – за правду.

Владимир Иванович взглянул на часы.

– Семь минут осталось, – сказал он. – Успеем. Давай, Костя, выкладывай, чего ты ещё не любишь.

Костя не удивился. Он вздохнул и снова встал за парту. Такое уж его, Костино, счастье: хочешь, чтобы выгнали, – не выгоняют, хочешь остаться – выгонят.

Костя опять вздохнул.

– Мне не нравится, когда врут, – сказал Костя.

Владимир Иванович кивнул. Мила Орлова хихикнула, хотя пока ничего смешного не было.

– Ещё мне не нравится смех без причины. Это признак дурачины, – сказал Костя, покосившись на Милу.

Теперь засмеялись несколько человек сразу. Костя приободрился.

– Мне не нравится, если я чего-нибудь не люблю. А если люблю – пожалуйста, сколько угодно. Вот ботанику я не люблю – там цветочки всякие. Что я, буду цветочки нюхать? Или, может, духи?.. Я духи вообще терпеть не могу. А рисование ещё, например, хуже духов. Рисуют всякие домики или кроликов. А если я хочу лошадь нарисовать или спутник, а не кролика? Может, я сегодня кролика не могу нарисовать, у меня настроение такое. Завтра нарисую, пожалуйста, а сегодня – лошадь. Конечно, я примерно говорю: пускай не лошадь, а корову или паровоз – это всё равно. А может, я совсем рисовать не люблю. Зачем тогда рисовать? Знаете, Владимир Иванович, картина такая есть, называется «Опять двойка»? Все говорят: хорошая, прекрасная. А если я хочу другую картину посмотреть, например «Опять пятёрка»? Есть такая картина?

– Нет такой картины, – сказал Владимир Иванович.

– Вот видите! – обрадовался Костя. – Сами говорите – нет. Зачем тогда мне рисование, если художники даже нарисовать не могут? Я ведь не художник.

– Не художник, – согласился Владимир Иванович. – Ну а что ты любишь?

– Папу, – сказал Костя.

Класс дружно захохотал. Наконец-то дождались. Костя любит папу! Смех да и только.

– И маму, – подсказал Алик.

– Бабушку, – добавил Дутов и захохотал басом.

– Ещё? – спросил Владимир Иванович, как будто не замечая шума.

Что-то обидное в смехе класса почудилось Косте. Папу-то он на самом деле любит. Над чем же тут смеяться? Костя обвёл класс сердитым взглядом.

– Ещё мороженое, – сказал он, внезапно обидевшись на Владимира Ивановича.

– Ещё?

– Северное сияние! – отчеканил Костя.

– И дедушку, – снова пробасил Дутов.

– А тебя я сейчас выставлю, Дутов, – сказал Владимир Иванович. – Мы говорим серьёзно. Ведь так, Костя?

– Так, – сердито отозвался Костя.

Дутов сразу же съёжился и проговорил неизвестно откуда взявшимся тонким голосом:

– Владимир Иванович, я больше не буду.

Учитель встал, прошёлся вдоль доски, выжидая, пока утихнут ребята.

– Честное слово… – опять заканючил Дутов.

– Я слышу, Дутов, – сказал Владимир Иванович. – Садись, Костя. Времени осталось мало. Я постараюсь ответить на твои вопросы. Если, конечно, ты говорил то, что думал.

Владимир Иванович взглянул на Костю очень внимательно. Косте внезапно показалось, что учитель волнуется. И почему-то Косте вдруг стало неловко – не за себя, а как будто за Владимира Ивановича, который вместо того, чтобы выгнать Костю из класса, собирался отвечать на нелепые вопросы про кроликов, лошадей или несуществующую картину «Опять пятёрка». Он не любил ботанику потому, что ему не нравилась Елизавета Максимовна. Он не любил рисовать – не хватало терпения. Но никто не заставлял его рисовать кроликов. Просто с кроликами получалось более складно. И картина «Опять двойка» ему нравилась. Просто «Опять пятёрка» – выходило смешнее и интереснее. И Костя уже жалел, что он влез в эту историю. А ещё он жалел, что не выучил литературу. Лучше было не выучить географию.

– Знаете, ребята, – сказал Владимир Иванович, – раньше у каждого человека был хвост. Правда, это были не совсем люди, они только собирались стать людьми. Тогда ещё не умели разговаривать. Даже ходили на четвереньках и только изредка вставали на задние ноги. Но вот постепенно эти будущие люди стали выпрямляться. Руки у них становились всё свободнее. И вот наконец кто-то из них взял в руки палку. Он повертел её и бросил, так как не знал, что с нею делать. Потом взял палку другой, третий, сотый… А сто первый, вместо того чтобы убежать от хищника, взял и огрел его палкой по голове. Это был уже почти совсем человек, потому что у него были настоящие руки. Затем в руках появились камни и первые топоры. И вот оказалось: чем больше работали руки, тем умнее становилась голова. А чем умнее становилась голова, тем больше работы находилось рукам. И однажды чьи-то руки сделали как будто ненужную и совсем бесполезную работу – рисунок. А голова по-прежнему не давала рукам покоя. Она изобрела книги: сначала каменные, потом рукописные, наконец – печатные. В книгах записывались забавные истории и научные открытия, описания путешествий и способы лечения болезней. Но главное – без книг люди быстро забыли бы, чему они научились за тысячи лет своего существования. Ведь нельзя всё помнить. Без книг не было бы ни кино, ни радио, ни даже мороженого, которое так любит Костя Шмель. Ведь рецепт изготовления мороженого забыть недолго, лет двести для этого вполне хватит. Тебе, Костя, не нравится делать то, что ты не любишь. Конечно, каждый чего-то не любит. Один не любит арифметику, и для него дважды два – восемь. Другой не любит ботанику и уверен, что арбузы растут на дереве. Третий не любит читать, и поэтому у него в запасе всего пятьдесят слов, из них тридцать ругательных… Конечно, можно жить и так. Но мне всегда кажется, что у такого человека под одеждой спрятан маленький хвостик. И каждый раз, когда он отшвыривает книгу, отказывается сходить в театр или музей, хвостик вырастает ещё немного. А ведь так можно дойти и до того, что в руках у такого человека сперва окажется палка, а потом он станет на четвереньки…

– Ой, Владимир Иванович, – не выдержала Мила Орловская. – Я видела один раз, как пьяные дрались! Я сразу на другую сторону перешла. Они как раз палками дрались…

Раздавшийся звонок помешал Миле досказать про пьяных. Она пошла досказывать в коридор. Костя остался в классе. Владимир Иванович, поглядывая на Костю, собирал со стола тетради.

– Владимир Иванович, вы мне лучше двойку поставьте, – мрачно сказал Костя.

– Уже поставил.

– Правда? – с надеждой спросил Костя.

– Правда. А ты чего радуешься?

– Не знаю, – вздохнул Костя. – У меня характер такой. Если меня прощают – мне всегда обидно.

– Хорошо, – сказал Владимир Иванович. – Я тебя прощать никогда не буду.

Дверь класса приоткрылась, и в щели показалась голова Дутова.

– Извините, Владимир Иванович, – умоляющим голосом произнесла голова. Владимир Иванович махнул рукой, и голова, сделав страшные глаза, исчезла.

– А про литературу я нарочно… – сказал повеселевший Костя. – Я сам не знаю, нравится она мне или нет. Я книжки люблю читать.

– Про шпионов, – уточнил Владимир Иванович.

– Откуда вы знаете?! Вам Милка Орловская сказала! – возмутился Костя.

– Нет, не Орловская. Ты лучше объясни, что это за северное сияние.

– А я и сам не знаю, – сказал Костя. – Мне папа писал, что оно очень красивое. А раз папе нравится, мне бы тоже понравилось. А раз я знаю, что понравилось бы, то это всё равно что уже нравится. Вот я и сказал. Верно, Владимир Иванович?

Учитель кивнул, и Костя вдруг подумал, что с Владимиром Ивановичем всё-таки дружить лучше, чем ссориться. И ещё Костя понял, что Владимир Иванович не рассердится, если его спросить о чём хочешь. А если можно спросить, то молчать будет кто угодно, только не Костя.

– Владимир Иванович, а правда, что есть планета, на которой люди сделаны из керосина?

– Возможно, – согласился Владимир Иванович.

– А из кефира люди бывают?

– Видишь ли… – Владимир Иванович задумался. – Как бы тебе объяснить?.. Допустим так: в лесу родилась ёлочка…

– Что? – Костя вытаращил глаза. – Какая ёлочка?

– Спасибо, я уже пообедал, – вежливо сказал Владимир Иванович и, подхватив папку, вышел из класса.

Костя немножко постоял с открытым ртом, потом выбежал в коридор. Владимир Иванович был уже далеко, почти у самой учительской, возле которой его поджидал Дутов, чтобы ещё раз извиниться.

Про лыжи

В воскресенье мне здорово хотелось спать. У меня всегда так: если не нужно, просыпаюсь хоть в пять часов, а если нужно – никак не встать. Зинаида разбудила меня в семь часов. Я сказал «сейчас», на минуточку закрыл глаза и сразу открыл. Но за это время прошло пятнадцать минут. Потом я ещё немного поспал сидя, когда надевал ботинки. Потом – в ванной. Я открыл кран, чтобы Зинаида думала, что я умываюсь, и поспал ещё минут десять.

– Какой ты счастливый! – сказала Зинаида. – Поедешь на лыжах. А мне нужно зубрить эту проклятую математику.

– Это ты счастливая, – сказал я. – Можешь спать сколько угодно.

– Не хочешь – не езди, тебя никто не заставляет.

– А ты не зубри, – ответил я. – Если она уж такая проклятая – тебя тоже никто не заставляет. А вообще, зубрить вредно. Нужно понимать. Ясно?

С Зинаидой мы поговорили ещё минут десять. Мы с ней по утрам всегда ругаемся.

Мама говорит, что это вместо утренней гимнастики. И правда, мне спать расхотелось.

Когда я зашёл к Борьке, они все сидели за столом и пили чай. Я сказал: «Здравствуйте». А Борькин отец посмотрел на меня и заулыбался.

– А за тобой милиция приходила, – сказал он.

– Откуда вы знаете?

– Да уж знаю. Чего же это ты безобразничаешь?

– Как безобразничаю?

– Да вот сосед жаловался. Смеёшься?

– А что, смеяться нельзя?

– А ты как думал! Сегодня ты смеёшься, а завтра, может быть, ещё петь будешь?

– Может быть, и петь буду.

– А потом тебе танцевать захочется?

– Захочется, – сказал я, – и буду танцевать. Хоть «Лебединое озеро» или там ещё танго какое-нибудь.

Они все засмеялись. Борька даже чаем подавился. А Борькина мать сказала:

– Костя, откуда у тебя язык такой? Ты даже когда правду говоришь, всегда как-то поперёк получается.

Я отвечаю:

– Тётя Вера, я всегда правду говорю. Вот им и не нравится.

– Кому это им?

– Всем людям.

– Здо́рово, – сказал Борькин отец. – Молодец. Вот за это, Костя, ты мне и нравишься. За правду. Для тебя нужно построить башню – высоченную. А ты будешь стоять наверху и говорить правду. Всем людям. Им, конечно, не понравится. Но ведь до тебя не достать. Поневоле придётся слушать. И постепенно все станут очень хорошими.

– А что же, врать нужно? – спросил я.

– Зачем врать? Только одних разговоров мало. Делать надо чего-нибудь.

– Чего делать?

– Руками делать. Головой. А не просто разговаривать. Тебе нравится, когда грязь на улице?

– Какая грязь?

– Ну, окурки, бумажки… Хлам всякий.

– Почему это мне окурки нравятся?

– Ясно – не нравятся. Но все же их бросают. Ходят и бросают. А ты, наверное, будешь ходить позади таких людей и говорить им правду: нехорошие вы, такие-сякие, зачем мусорите. А они мусорят. Но к утру улица всё же чистая.

– Подумаешь, – говорю я, – дворник подмёл – и всё.

– Верно. Так от чего же пользы больше – от метлы или от твоей правды?

Я говорю:

– Вы это не сравнивайте. И вообще мы на поезд опоздаем. Идём, Борька.

На Финляндский вокзал мы пришли за десять минут до отхода. У четвёртого вагона стояли Владимир Иванович и Лина Львовна.

– Давайте скорее полезайте, – сказал Владимир Иванович. – Сидячие места есть. Уже все наши собрались.

Я посмотрел табличку на вагоне. А там крупными буквами написано: детский. Я говорю:

– Я в детском не поеду. В другом поеду.

– Затолкают. Смотри, народу сколько.

– Пусть толкают.

– Ой, Костя, – сказала Лина Львовна, – там же все ребята едут. Не можешь ты без выдумки.

Я говорю:

– Лина Львовна, я с ребятами хоть до Владивостока поеду. Только не в детском.

– Ну и хорошо, – сказал Владимир Иванович. – Пусть потолкается. Ему полезно.

Вдруг Борька говорит:

– Я тоже с Костей поеду.

Владимир Иванович посмотрел на него и улыбнулся:

– Молодец, Таланов.

Мы залезли в соседний вагон. Мы стояли на площадке, и я уже думал, что больше никто поместиться не может. Но потом снаружи нажали, и влезли человек двадцать, все с лыжами. Потом ещё нажали, и опять влезли человек двадцать. У меня в кармане было два бутерброда с колбасой. Я прямо чувствовал, что они сплющились и стали тонкими, как блин. Я и сам, наверное, стал как блин, только мне не видно было. Но тут снова нажали, и снова влезли двадцать человек. Так до самого отхода всё нажимали и влезали, и я никак не мог понять, куда они помещаются.

Мы с Борькой всю дорогу молчали. Попробуйте разговаривать, если у вас кишки выдавливают. И я всё думал, почему это Борьку Владимир Иванович назвал «молодец», а меня нет. Мы же ехали в одном вагоне. В Кавголове мы вылезли.

Владимир Иванович привёл нас на большую гору. Эта гора, сказал Владимир Иванович, называется «Семейная». Тут могут кататься даже бабушки и дедушки. Я заглянул вниз. Ничего себе бабушки! Гора крутая, народу много. И все едут как попало.

Первым съехал Владимир Иванович. У него лыжи тяжёлые и толстые. Крепления железные. На каблуках большие пружины. На таких лыжах и я бы съехал. Владимир Иванович сказал, что они специально для гор – слаломные. А ехал он ничего, даже красиво – змейкой. Он остановился внизу и помахал палкой.

– Теперь вы давайте, ребята, – сказала Лина Львовна.

Я опять посмотрел вниз. Владимир Иванович был маленький, как букашка.

– Лина Львовна, – сказал я, – вы нам покажите пример. Потому что вы старшая пионервожатая. Вы, наверное, здорово катаетесь.

– Я? – Лина Львовна засмеялась. – Я? Здорово!

Лина Львовна оттолкнулась палками и поехала. Она проехала немножко и почему-то начала садиться. Она ехала всё быстрее и всё-таки садилась. Потом – трах! Будто бомба взорвалась. Снег полетел в разные стороны, а Лины Львовны нет. Мы думали, что она провалилась. Но она сразу встала. Оказывается, её снегом засыпало.

Тут же она поехала дальше и опять начала садиться. Мне даже смешно стало. Чего она садится? Стояла бы прямо. Наконец Лина Львовна спустилась к Владимиру Ивановичу.

Тогда поехал я.

Я здорово разогнался – даже шапка слетела. Но я стоял крепко и только на бугорках приседал. Не то что Лина Львовна! Вдруг сбоку кто-то как заорёт:

– Дорогу! Дорогу!

Я посмотрел и вижу: прямо на меня летит какой-то дядька. Летит как реактивный: ноги расставил, а на коленях у него шаровары трепыхаются от ветра. Кажется, будто у него ноги дрожат со страху.

Я кричу:

– Сворачивай! Сворачивай!

А он:

– Не могу!

А я вижу – прямо на меня летит. Сейчас пырнёт лыжами в бок. И вдруг у меня колени начали подгибаться. Я их выпрямить хочу, а они подгибаются. Сам не знаю почему. И я стал садиться – не нарочно, так само получилось. Садился, садился и – трах о снег! А он своими лыжами на мои наехал. Закачался, замахал руками, но устоял. Только ногу одну задрал вместе с лыжей. Помчался дальше, вылетел на бугор, опять задрал ногу и пропал.

Куда уж он с бугра делся – не знаю. Может, прямо в Москву помчался.

Подошли ко мне Владимир Иванович и Лина Львовна. А я лежу.

– Костя, что с тобой?

– Ничего, – отвечаю. – Тут сумасшедшие ездят. Видели, как я его чуть не сбил?

Лина Львовна сразу повеселела:

– По-моему, наоборот было.

Владимир Иванович помахал ребятам и закричал:

– Стойте, не спускайтесь.

Поднялись мы наверх. А ребята прямо стоять не могут от смеха, будто им страшно приятно, что меня чуть не убили.

– Пойдём на другую гору, – сказал Владимир Иванович. – А то здесь таких удальцов много: на лыжах – как корова на льду, а на самую крутую гору лезет. Сам разобьётся и других покалечит.

Владимир Иванович привёл нас на другую горку. Она была поменьше, и мы стали кататься кто как может. Владимир Иванович натыкал на склоне ветки и стал ездить между ними.

Мы с Борькой полезли на самый верх. И Вика полезла с нами. Она вообще всегда за Борькой бегает. А он к ней ходит уроки делать. Ко мне он редко ходит. А в классе все думают, что мы друзья. Мне, может, и на Борьку чихать. Только мне не нравится, что он к ней ходит.

Наверху стояли двое ребят. Они были совсем молодые, но с бородами. Они не катались, а просто стояли – палки под мышкой – и покуривали. Постоят, постоят – перейдут шага на три и опять стоят. Лыжи у них были как у Владимира Ивановича, с пружинами. Но между ветками они не ездили. Вообще не знаю, зачем они там стояли. Правда, они немного катались, но странно как-то. Выплюнет сигарету, съедет на два шага, шикнет лыжами по снегу и остановится. А потом вернётся назад и снова закуривает.

Один увидел Вику и говорит:

– Стильный ребёнок.

У Вики были брюки и синий свитер. Она покраснела и ничего не сказала. А Борька насупился. Тогда он опять говорит:

– Дети, не путайтесь под ногами, не мешайте мыслить.

Я говорю:

– Мы не мешаем.

Он посмотрел на меня и выплюнул сигарету.

– Не заставляйте меня снимать моё пенсне, – сказал он. – Я страшен в гневе.

Второй заулыбался и тоже выплюнул сигарету.

Вика потянула меня и шепнула:

– Идём, Костя, не связывайся.

Но я не хотел уходить. Мне было непонятно, что им нужно. Что это, их гора, что ли? И Борька тоже ничего не понимал. Вообще, они были какие-то, как лунатики, хоть и не пьяные.

Мы взялись за руки и съехали пониже. Только сначала я сказал этому бородатому, чтобы он лучше не стоял, а катался, а то у него борода простудится. А они даже не пошевельнулись. Так и остались наверху. Мы катались долго, часа три. Потом Владимир Иванович сделал воротики, и мы стали кататься на другом склоне. На время – кто быстрее. Под конец даже Лина Львовна проехала через воротики и не упала.

Уже начало темнеть, когда мы пришли на базу. Сняли лыжи, и всем сразу захотелось есть. Владимир Иванович принёс ведро кипятку и кружки. Каждому он дал по два бульонных кубика. А всю еду, какая была, сложили на столе в кучу. Любой брал и ел, что хотел. Все устали, но было очень весело. Было не так, как в городе. Почему-то все стали ужасно вежливые. Говорили: «Возьмите, пожалуйста», «Передайте, пожалуйста». А когда Лина Львовна скомандовала мыть посуду, бросились как сумасшедшие.

И я тоже побежал и вымыл два стакана. Если бы это увидела Зинаида, она бы, наверное, в обморок упала.

– А вы всё-таки ничего ребята, дружные, – сказал Владимир Иванович.

Он показал на стол. Там остался лежать бутерброд с икрой.

– Чей?

– Это я принесла, – сказала Лена Никифорова.

– Что же ты не съела?

– Не знаю. Он только один был.

– А ты? А ты? – начал спрашивать Владимир Иванович по очереди.

Кто говорил, что не любит икру, кто – потому, что только один был, кто – не заметил.

– А ведь я его на самый верх положил, – сказал Владимир Иванович.

Уж не знаю почему, но всем было очень приятно, что никто не съел этот бутерброд. Мне тоже это понравилось, хотя я не могу объяснить почему.

По дороге до станции мы пели.

Только нам не повезло. Или, может, повезло! Тут не поймёшь. Подошла не электричка, а какой-то старый поезд. У него вагоны маленькие и с печкой. Мы еле забрались на высокие ступеньки.

Народу было не так уж много. И тут нам повезло. То есть сначала опять не повезло, но зато потом было здорово.

Мы сидели посередине. В одном углу была печка, а в другом ехали какие-то ребята. Один из этих ребят – здоровый такой парень – протиснулся к печке и стал греть руки. Я ещё, когда он мимо шёл, заметил, что у него вид противный: нос маленький, а лицо круглое и жирное, как блин. Даже шёл он как-то противно – бочком, приседая, и всё извинялся: «Пр-р-сс-тите, пр-р-сс-тите».

Он погрел руки и вернулся к своим.

Через минуту у меня защипало в носу, и я чихнул.

– Будь здоров, – сказал Владимир Иванович и вдруг сам чихнул.

– Будьте здоровы! – ответил я и опять чихнул.

Потом начали чихать ребята и остальные, кто ехал в вагоне.

Сначала было смешно, а затем начался кашель. В горле першило страшно. Никак не откашляться. Я так кашлял, что даже пополам согнулся. И круги у меня в глазах забегали.

Рядом с нами ехали студенты с гитарой. Сначала они смеялись, а потом тоже начали кашлять. Весь вагон чихал и кашлял, и никак нельзя было остановиться. Да ещё глаза здорово щипало. И никто ничего не понимал.

Вдруг один из студентов подошёл к печке и закричал:

– Ребята, он перца насыпал на печку!

Только он это сказал, Лина Львовна сорвалась с места и подбежала к этому парню.

– Мерзавец! – крикнула она. – Ты не видишь, что здесь дети едут!

Эти ребята сгрудились кучкой. А Лина Львовна стояла перед ними, сжав кулаки, и кашляла. Владимир Иванович встал и подошёл к ним. Мы тоже хотели подойти, но Владимир Иванович сказал, чтобы мы сидели.

– Тихо, детка, пошутить нельзя, – сказал этот, с круглой рожей.

В вагоне сразу все закричали:

– Нашёл чем шутить!

– Сдать его в милицию!

– Пятнадцать суток!

Студенты закричали, что его надо из окна выбросить. Они даже подошли, чтобы выбросить. Но Владимир Иванович их остановил:

– Охота вам из-за этой мрази в тюрьму садиться. А что он мразь, это понятно, – сказал Владимир Иванович.

В этот момент подошёл какой-то старичок с корзинкой. Он всё ещё не мог откашляться.

– Знаете, граждане… кхе-кхе… Это, конечно, хорошо – пятнадцать суток… кхе… модно. А вот когда я был помоложе… кхе… нас за такие дела пороли. Может, его выпороть, а?

– Ура! – заорали студенты. – Выпороть! Качать деда!

Мне даже издали было видно, как побледнел этот парень.

– Граждане… – прохрипел он. – Граждане… Вы что… За такое дело… Я убив-вать буду.

Но убивать ему не дали. Там же весь вагон собрался. Его вытащили из угла и разложили на скамейке. Ох и выл этот парень! Он даже скамейку кусал от злости. Он выгибался и дёргался, как параличный. Но его человек десять держали.

Студент с гитарой взял ремень.

– Девушки, – сказал старичок. – Вы бы шли в тот конец. Мы его по голому будем. Давай, студент, по голому.

Парень опять завыл и задёргался.

Лина Львовна подошла к нам. У неё даже слёзы были на глазах от смеха. Только она зря отворачивалась. Мы на скамейки залезли – нам и то ничего видно не было. Его кругом обступили. Зато было слышно, как ему влепили двадцать пять штук. Старичок сказал, что двадцать пять – норма.

Когда парня отпустили, он опять завыл и бросился на первого попавшегося. Его отшвырнули. Тогда он повернулся и, придерживая штаны, убежал в тамбур. И его дружки тоже выбежали. Больше мы их не видели.

А весь вагон хохотал до самого Ленинграда.

Мы жалели, что нас не пустили. Мы бы его не хуже студентов выпороли.

Земля – небо – земля

В тот вечер шестому «г» не хотелось расходиться. Ребята шли по Литейному к Невскому. Их было не так уж много – один класс, но издали могло показаться, что идёт целая школа. Идущие сзади перекликались с передними. Передние, не расслышав, всё же отвечали, потому что сейчас было всё равно – говорить, петь или просто орать. Важно, чтобы все видели, что они – лыжники и возвращаются оттуда, где прыгают с трамплина и занимают первые места в лыжных гонках.

Ребята шли по проспекту, и каждому из них казалось, что прохожие смотрят на них с удивлением и завистью, как на победителей.

А прохожие смотрели по-разному.

Некоторые ещё издали обходили шумную ватагу и хмурились. В их взглядах была настороженность, а в движениях – торопливость. Эти боялись хулиганов.

Другие улыбались, но тоже обходили. Эти не хотели мешать. Они понимали, что не каждый день человеку хочется петь и орать и, значит, на это есть своя причина.

Около улицы Некрасова у Вики развязался ремешок, скрепляющий лыжи. Она остановилась и, присев на ступени подъезда, стала завязывать ремешок. Смёрзшийся, окостеневший, он был как проволочный. Вика просидела всего минуты две, но за это время класс ушёл далеко. Шестой «г» был равнодушен к отставшим.

Шестой «г» стремился вперёд и не заметил ещё одной потери. Но Вика заметила. Она заметила и потому ещё ниже наклонила голову и некоторое время усердно трудилась над уже завязанным ремешком. Сначала она сделала это просто так – неизвестно почему. Потом ей стало приятно, что Борька топчется возле неё, молчит, но не уходит. Потом ей стало смешно.

Ей было смешно, а сказала она сердито:

– Чего ты стоишь, помоги!

– Как помогать?

– Ремешок развязался.

– Давай я завяжу.

– А я и сама завяжу, – сердито ответила Вика и вдруг рассмеялась.

Борька смотрел на неё и не понимал, почему она смеётся: ведь он не сказал и не сделал ничего смешного. Он просто хотел помочь. Он всё делал правильно. А Вика – наоборот: она просила помочь, но не дала лыжи. Она всё делала неправильно, но Борька чувствовал себя глупым и маленьким. А это очень неприятно – чувствовать себя глупым. Любой на его месте шлёпнул бы Вику по затылку раза два и ушёл бы с победой – в другой раз не засмеётся. Но Борька не шлёпнул и не ушёл. Он потоптался на месте, поправил шапку и тоже засмеялся.

– Ой, не могу! – простонала Вика, вскакивая на ноги.

Вика оглядела Борьку и снова прыснула. А Борька добросовестно улыбнулся в ответ, хотя ничего смешного не видел.

Потом они притихли и пошли рядом вдоль проспекта.

Далеко впереди светился угол Невского и Литейного. Огни карабкались в небо, затем падали вниз и гасли. Другие огни гурьбой, теснясь, обгоняя друг друга, стремились через перекрёсток и справа и слева. Над крышами плыли красные колёса, голубые буквы. Они вспыхивали и гасли или просто светили не мигая. Сквозь пелену снегопада не было видно ни домов, ни машин, что несли этот свет. Там были только огни. И машины, обгонявшие ребят, стремились туда, словно для того, чтобы вспыхнуть и сгореть в этом фейерверке.

Всему виной был, конечно, снег. Если бы не снег, то огни карабкались бы по стенам кинотеатра «Титан», прочно стояли бы на крышах и проезжали бы через перекрёсток не иначе как с автомобилями. Но снег шёл. Взбунтовавшиеся огни блуждали сами по себе, без людей. И Вике, когда она подумала об этом, стало вдруг легко и радостно. Вика не сразу поняла, что случилось. Почему и откуда пришла к ней эта радость? Она никак не могла вспомнить какое-то слово – очень красивое и очень знакомое. Это слово было уже на кончике языка, но ей помешал Борька, которому надоело идти молча.

– Вика, – спросил он, – ты есть хочешь? Я хочу.

– Ой, какая я дура! – прошептала Вика.

Борька с удивлением уставился на неё. Сегодня он не понимал Вику, и он, конечно, не мог догадаться, что то важное слово наконец вспомнилось. Вика, широко открыв глаза, смотрела вперёд вдоль проспекта, где вспыхивали и гасли огни реклам, где шёл снег и белые шары фонарей уютно, как кошки, спали на вершинах столбов. Из всего этого почему-то получалось, что она будет актрисой.

Вика подумала об этом впервые, неожиданно для себя. Но уже через секунду ей казалось, что она знала это всю жизнь. А ещё через секунду Вика, повернув голову, с каким-то радостным удивлением разглядывала своё отражение в тёмной витрине. Там за стеклом, не отставая от неё ни на шаг, шла стройная лыжница в шапке, отороченной пушистым снегом. Она смотрела на Вику внимательно и немного загадочно, и Вика ничуть бы не удивилась, если бы витрина вдруг вспыхнула, как экран, и оттуда донеслась бы музыка.

– Боря, – спросила Вика, – как ты думаешь, я на кого-нибудь похожа?

– На маму, наверное, – недоуменно ответил Борька. – Ну ещё, может быть, на папу. Я его не видел. Сама, что ли, не знаешь, на кого похожа?

– Я тебя про другое спрашиваю!

– Про чего другое?

Господи, какие дураки все мальчишки! Они ничего не понимают – вот настолько не понимают. Даже Борька Таланов – лучший из их класса, который… Который вовсе не лучший! Он, наверное, самый худший. Он самый ненавистный.

Вика презрительно (как актриса) взглянула на Борьку. Другой бы умер на месте от такого взгляда. Но Борька – это Борька. Он не бил девочек по затылку и не умел умирать от взглядов. Просто он был немного растерян и не мог понять Вику.

– Про чего ты спрашиваешь? – повторил он.

Вика пнула ногой подвернувшуюся ледышку.

– Ни про чего!

– А на кого ты похожа?

Вика промолчала.

Вот теперь-то и было самое время шлёпнуть её по затылку, потому что есть вещи, которые нельзя терпеть даже от тех, кто тебе нравится. Но Борька не сделал этого. И очень хорошо, что не сделал, ибо на длинном пути до дома Борьку ещё ждала награда за его терпение: награда, о которой может только мечтать мальчишка, если ему нравится какая-нибудь девочка.

Но пока что они молча стояли перед витриной «Гастронома», где в холодном голубом свете стыли деревянные колбасы, а деревянные поросята держали подносы с грудами деревянных сосисок.

– Смешные поросята, – сказал Борька.

– На тебя похожи, – отрезала Вика.

И опять Борька не стукнул Вику по затылку. Он стоял и молчал; и пока он соображал, что бы ещё сказать, Вика перешла к следующей витрине. Борька подошёл и стал рядом. Ему очень хотелось придумать что-нибудь смешное, но ничего не придумывалось. Правда, он не обязан был говорить, потому что Вика тоже молчала. Но как-то уж так получилось в этот вечер, что кругом виноватым выходил Борька.

За витриной около кассы стояла толстая тётка с лотком. Она беззвучно шевелила губами – наверное, уговаривала покупать пирожки. Пирожков никто не брал. Тогда тётка запустила руку в лоток, достала пирожок и стала есть его, сердито поглядывая на покупателей.

Борька сглотнул слюну и искоса посмотрел на Вику. Лицо Вики было задумчивым и строгим.

– Вика, давай пирожков купим.

– Я не хочу, – сказала Вика голосом Снежной королевы.

– С мясом!

Вика пожала плечами. У неё был такой вид, словно Борька сказал ужасную глупость. И голос у неё был такой, будто она никогда не ела пирожков с мясом. Борька покраснел неизвестно почему. Может быть, если бы он знал, что Вика – актриса, он предложил бы ей шоколадный торт или килограмм халвы… Но Борька ни о чём не догадывался. Денег у него было только на три пирожка. Ему нравилась Вика и очень хотелось есть. И Борька взбунтовался. Борька закипел. В эту минуту он мог бы взорвать город или даже нагрубить милиционеру. Ещё никогда в жизни Борька не чувствовал себя таким злым и решительным. Он сказал:

– Тогда я сам куплю.

И дверь магазина захлопнулась за Борькой.

Вика повернулась и пошла к Невскому. Теперь – одинокая и покинутая – она ещё больше чувствовала себя актрисой. Снег оседал на её бровях, таял, по щекам текли снежные слёзы, и Вике вдруг захотелось плакать по-настоящему.

Сзади послышался топот. С пирожками в одной руке, с лыжами – в другой догонял Вику раскаявшийся Борька.

– На, ешь.

Спокойствие и презрение! Нет – холодное спокойствие и ледяное презрение! Медленный, плавный поворот головы направо. Взгляд Снежной королевы. И голос из страны вечного холода:

– Ешь сам.

Но Борька до сих пор не понимает, что он предлагает пирожки актрисе. Он опять добродушный и очень преданный.

– Ешь, они тёплые.

От пирожков идёт пар. Вика ощущает запах промасленного, чуть сыроватого теста. Оно должно быть очень мягкое и тёплое. Такие пирожки нужно откусывать половинками.

– Ешь сам; чего пристал! – говорит Вика, чуть не плача.

– Я уже съел.

– Ах вот оно что! Он уже съел! – В голосе Вики снова появляются королевские интонации.

– Сколько?

– Три штуки, – нахально врёт Борька. – Три тебе, три мне.

– Ладно, – соглашается Вика. – Один я съем.

– Ешь все. Чтобы поровну было.

Но Вике хочется ещё немного пострадать.

– В крайнем случае – ещё один, – строго говорит она. – Пусть тебе будет четыре, а мне два.

– Ладно, пусть четыре, – уступает Борька.

Борькин пирожок исчезает мгновенно. А Вика ест медленно, наслаждаясь своим благородством и королевской щедростью: Борька съел четыре штуки, а она – две. Откуда ей знать, что у Борьки денег было только на три пирожка. Жуя, они пересекли Невский. И вот уже огни остались позади. Пирожки съедены. Вику снова одолевают прежние мысли. Ей хочется поговорить о своей будущей актёрской жизни, но глупый Борька ничего не понимает. Когда-нибудь он пожалеет об этом. Когда-нибудь… Но Вике нужно сейчас. Вика идёт и мысленно представляет себе такой разговор:

– Боря, я решила стать актрисой.

– Ой, Вика, правда?

– Конечно.

– Ой, Вика, здо́рово!

– Может быть, певицей…

– Ой, Вика!..

– Или лучше – в кино.

– Ой, Вика…

– Или, может быть, в театре.

– Ой, Вика, как же я?

– Ты? Ты будешь смотреть меня по телевизору, – холодно скажет Вика, и они разойдутся в разные стороны.

Так думала Вика. Наконец ей надоело разговаривать с собой, и она сообщила Борьке:

– Боря, я, наверное, буду актрисой.

– Актрисой? – спросил бесхитростный Борька. – А примут?

Вика посмотрела на Борьку сузившимися глазами:

– Кого примут?

– Тебя, – пояснил Борька. – Туда ведь только со способностями принимают.

– Уходи лучше отсюда, – сказала Вика.

Борька оторопел. Он никак не мог сообразить, что произошло с Викой. Разве он сказал что-нибудь обидное? Или, может быть, в актёры берут теперь и неспособных? Как их понять, девчонок?

И всё же Борьке не хочется уходить. И по затылку бить тоже не хочется. Такой уж чудак Борис Таланов. Он идёт рядом с Викой и, как нам это ни противно, пытается с ней разговаривать.

– Вика, смотри, «чайка» идёт…

– Вика, Владимир Иванович здорово катается. Да?..

– Вика…

А Вика молчит, как фонарный столб.

Молчание тяготит Борьку. Ему хочется разозлиться, а он не может, потому что он такой человек. Они идут вдоль забора, и Борька заглядывает в дверку. С груды кирпича смотрят на него, не мигая, два жёлтых огня.

– Вика! Кошка!

Вика останавливается. Кошка – это не Таланов, на кошку можно взглянуть.

Жёлтые огни уставились на Вику.

– Киса, – ласково зовёт Вика. – Кис-кис-кис… – В её голосе столько нежности, что трудно не понять, насколько кошка милее для неё, чем Таланов. Но Борька всё же не понимает.

– Хочешь, я тебе её поймаю?

Вика пожимает плечами.

Борька взлетает на груду кирпича. Жёлтые огни исчезают. Борька осматривается и видит торчащий рядом рельс. Он уходит куда-то в небо. Борька задирает голову. Рельс оказывается ногой крана. Кран такой большой, что вблизи его незаметно.

– На кран полезла, – говорит Борька.

– Не остроумно, – отзывается Вика.

– Вика, я на кран полезу! – кричит Борька.

– И не остроумно, – повторяет Вика.

«Не остроумно? Прекрасно». Борька ставит ногу на лестницу и быстро взбирается на площадку, где расположена кабина. Сейчас он на уровне третьего этажа. Отсюда прекрасно видно, что делается в окнах дома на другой стороне улицы. В одной комнате ужинают под голубым абажуром, во второй – под оранжевым, в третьей – смотрят телевизор. Они не знают, что их видят. Борьке становится весело.

– Боря, слезай.

Вика стоит уже под краном. Борька смутно видит, как белеет её лицо. Вика смотрит на него, задрав голову. Сейчас бы самое время плюнуть на неё сверху. Но Борька не любит таких штучек. Ведь уже говорилось, что он человек особенный.

Перебирая руками заснеженные перекладины, он лезет всё выше. Он старается смотреть только вверх и неожиданно замечает, что улица придвинулась почти вплотную. Она прямо под ногами. Борька стоит на верхней площадке, держась руками за перила, и слышит голоса прохожих. Оказывается, сверху ещё лучше слышно. Во всяком случае, голос Вики доносится совершенно отчётливо:

– Боря, слезай, пожалуйста.

«Пожалуйста? Прекрасно!» Теперь – на стрелу. Здесь уже нет лестницы. Стрела наклонно уходит в небо. Борька ползёт по косым перекладинам. Ему жарко и весело. Ну что, Данилова! Смотри. Любуйся.

Рука Борьки скользит по металлу, из-под неё срывается пласт снега. Снег падает долго-долго. Борька провожает его взглядом и вдруг неожиданно сознаёт, что от него до земли как раз столько, сколько падал снег. И тут же с ужасом Борька всем телом ощущает, что вокруг ничего нет – ни внизу, ни сбоку, ни сверху. Он уже не может смотреть по сторонам, он боится пошевелиться. Он смотрит только вниз. А внизу, словно маятник, раскачивается маленькое пятно – Вика.

– Боря!

Борьке кажется, что Вика кричит очень громко, так громко, что он может свалиться от одного этого крика.

– Замолчи, – шепчет Борька.

И тут же начинают бить часы на башне в доме напротив. Никогда раньше Борька не слышал, чтобы они били. Бом! Бом! Всё сильнее, всё громче… Эти удары отдаются в голове. И Борьке кажется, что если часы не умолкнут, то сейчас все дома и кран, всё вокруг начнёт рушиться и падать.

– Боря, я боюсь…

Это Вика раскачивается на земле. Она плавно ходит: вперёд – назад, вперёд – назад. Почему она так маячит? Борька смотрит вниз, широко открыв глаза. И вдруг понимает, что Вика раскачивается вместе с землёй. И это значит, что качается кран.

– Боря, я позову кого-нибудь… Боря…

«Не надо», – хочет сказать Борька и не может. Ему кажется, что если он произнесёт хоть слово, то сейчас же сорвётся. Но Вика и сама понимает, что не надо. И вот голос её доносится уже с первой площадки, где кабина:

– Боря… Боря, не молчи. Почему ты молчишь?

Голос Вики теперь ближе, и это придаёт Борьке храбрости. Медленно он передвигает руку вдоль перекладины. Так же медленно вытягивает ногу. Теперь он на несколько сантиметров ниже. Снова рука, снова нога…

Внизу беззаботно шумит улица. Никто не видит Борьку. Никому нет до него дела. У кабины тихонько скулит Вика. Она боится лезть выше. И слезть она теперь тоже боится. Она плачет, задрав голову, и мысленно клянётся, что никогда не будет актрисой. Никогда! Лишь бы спустился Борька.

А Борька уже на верхней площадке. Стараясь не смотреть вниз, он осторожно нащупывает подошвами перекладины лестницы. На Вику сыплется снег. И вот Борька ставит ногу на нижнюю площадку. Ставит осторожно, так же, как делал это наверху.

– Ты чего?.. – говорит он дрожащим голосом. – Видишь… я же слез.

– Дурак, – всхлипывает Вика. – Идиот ненормальный… Я маме расскажу… Елизавете Максимовне… всем…

Борька и Вика спускаются вниз. Борька впереди, Вика – сзади. На твёрдой земле всё кажется проще: часы бьют негромко, дома не раскачиваются, кран – самый обыкновенный.

Вика уже не плачет. Борька, хотя у него всё ещё дрожат руки, подбирает свои и Викины лыжи. Они выходят на улицу и идут рядом.

– Боря, смотри, опять «чайка», – мирно говорит Вика.

Борька улыбается и кивает.

– А тебе страшно было?

Борька снова кивает. Такой уж он человек.

– Очень?

– Ага.

– И мне очень.

Они идут по улице, и Вика уже не разглядывает себя в витринах. Оставим их на время. Пусть идут. Им ещё долго идти вместе.

Про урок труда

Уроки труда у нас ведёт Алексей Иванович. Он не учитель, а просто рабочий. Он давно на пенсии, потому что ему семьдесят два года. Но работает он больше всех – целый день в мастерской. На него если посмотреть, сразу скажешь, что он не учитель, а рабочий. И даже лучше, что он не учитель. Потому что он никогда не жалуется классному руководителю. А если кто плохо себя ведёт, он говорит:

– Уходи, пожалуйста. Не хочешь работать – уходи. Казнить я тебя не буду. Даже отметку поставлю – четвёрку. Только не мешай.

Но из нашего класса ещё никто не ушёл. Ребята его любят. Потому что он какой-то честный. Если у нас чего-нибудь не получается, он прямо переживает. Будет по два часа показывать и объяснять, пока не получится. И если там напильник сломал нечаянно или заготовку испортил – ничего не скажет. А вот если кто лодырничает, он обижается, как маленький. Честное слово, просто по лицу видно, что обижается. Как будто он никогда лодырей не видел.

В шестом «б» он одному тоже сказал про четвёрку. А тот говорит: «Поставьте». Алексей Иванович взял и поставил. А тот ушёл. И Алексей Иванович никому не жаловался. На другой день тот ученик снова пришёл. Алексей Иванович ему сказал: «За отметкой пришёл или работать?» А он говорит: «За отметкой». Алексей Иванович опять поставил четвёрку. Так Алексей Иванович наставил ему целую кучу четвёрок. Тот просто не знал, что делать с этими четвёрками. А ребята перестали с ним разговаривать. Тогда он говорит ребятам: «Исключайте меня из пионеров». А ребята говорят: «Мы тебя нарочно не исключим, чтобы тебе было стыдно галстук носить». Тогда он пошёл к Алексею Ивановичу, попросил вычеркнуть четвёрки. Алексей Иванович сказал, что просто так он не вычеркнет, но может обменять каждую отметку на деталь. И тому ученику пришлось работать в два раза больше – за новые уроки и за старые. А ребята с ним не разговаривали, пока он не обменял последнюю четвёрку. Они сговорились и не замечали его, как будто его вообще нет. А после того как он обменял последнюю четвёрку, ребята встретили его у школы и стали по очереди с ним здороваться:

– Здравствуй!

– Привет!

– С добрым утром!

Он обрадовался, что с ним разговаривают, и стал пожимать всем руки. А его спрашивают:

– Как поживаешь?

Он отвечает:

– Ничего.

Ему говорят:

– Что-то тебя давно видно не было.

Он говорит:

– Как не было? Я же каждый день в школу хожу.

А ребята говорят:

– Что-то мы не замечали, – и начали спрашивать друг друга:

– Ты видел? А ты видел? И ты не видел?

И сами отвечают:

– Я не видел.

– Не было его.

– Совсем не было.

– Начисто!

Так и говорили ему, пока он чуть не заревел. А потом каждый дал ему по одному пенделю за Алексея Ивановича, и его простили. Теперь, когда ему даже за дело четвёрку ставят, у него коленки дрожат.

Меня Алексей Иванович зовёт «форсун» – за разговоры. А Борьку – «трудяга». Он всегда нам Борькины детали показывает, как они хорошо сделаны. Борьку Алексей Иванович очень любит за его приёмники. Он говорит, что из Борьки получится настоящий механик высшего разряда. Я спросил Алексея Ивановича, что из меня получится.

– Из тебя пока неизвестно что получится.

– Вот и хорошо, – ответил я. – Из Борьки – уже всё известно. Механик. А из меня неизвестно. Может быть, артист или водолаз.

– Артист из тебя уже получился. Язык у тебя хорошо работает. Вот только руки за языком не поспевают.

Мне Алексей Иванович всегда про язык говорит. Но я на него не обижаюсь. Он мне нравится. И очки у него интересные – с двойными стёклами. Одна половинка для ближнего зрения, другая для дальнего. Наверное, у него специальные очки, чтобы видеть, кто лодырничает.

Вначале по труду мы делали такие угольнички. На них полки подвешивают. Нам давали полоски железа. Их нужно было опилить напильником. Потом наметить керном, где сверлить, и просверлить дырки. А дальше уже и делать нечего – в тиски вставить и загнуть. Нам больше всего нравилось сверлить на станке. Дырочки ровные получались, как по циркулю. Только этот станок очень быстро сверлит. Возишь, возишь напильником – даже устанешь, пока заготовку опилишь. А к станку подошёл – чик! – пожалуйста, четыре дырки. И удовольствия всего на полминуты. Мне даже поэтому сверлить жалко.

Но я и так больше всех насверлил. Десять дырок я выменял у Алика за два мелкокалиберных патрона. Восемь дырок мне подарил Борька. А шестнадцать дырок я стащил у Вовки Дутова. Мне просто надоело, что он всегда жадничает. Другие сделают заготовку и бегут к станку. А Дутов не бежит. Он весь урок дырки копит. А потом подойдёт к станку и наслаждается, и сияет, будто его маслом намазали. Сразу по двадцать дырок сверлит.

Я подговорил Алика, чтобы он отозвал Дутова, а сам взял Вовкины заготовки и пошёл к станку. Вот насверлился! А ребята по очереди отвлекали Дутова. Эх он разозлился тогда. Он сразу сказал, что это я сделал, хоть и не видел. Он обещал меня подкараулить после школы. Но после школы мы пошли с Борькой. А на двоих Дутов никогда не нападает.

Алику я за это отдал три свои дырки.

А Дутов теперь заготовки к тискам проволокой прикручивает, чтобы не украли.

Алексей Иванович нам всё время обещал, что скоро шефы привезут токарные станки. На токарных ведь ещё интереснее, чем на сверлильном. Алексей Иванович нам объяснял, как резцы устанавливать, как затачивать. На доске чертил. Только это неинтересно – на доске. Это всё равно что голодному про еду рассказывать.

Ребята давно этих станков ждали.

Один раз мы пришли на урок, а Алексей Иванович говорит:

– Урока не будет.

А сам очень довольный. И в новой рубашке. Даже галстук надел. Никогда он галстук не носил.

Мы спрашиваем:

– Алексей Иванович, у вас сегодня день рождения?

Он говорит:

– Вроде того. Станки привезли. Пошли встречать.

Девчонки завизжали и стали прыгать. Много они в станках понимают. Просто обрадовались, что на уроке визжать можно.

Мы вышли во двор, а там – грузовик. И на нём два станка. Ничего станочки, с моторами. Рядом с грузовиком стояли парни, человек десять. И ещё один толстый, в сапогах с галошами. Когда мы подошли, толстый закричал:

– А вот орлы идут! Токари! А где равнение?! Барабан где?!

Мы думали, он кому-нибудь другому кричит, позади нас. Обернулись, а там никого нет. Это он нам кричал. А чего кричать, если мы рядом стоим.

Толстый крикнул Алексею Ивановичу:

– Это ты у них учитель? Здоров, учитель! Принимай подарочек!

– Вот уж спасибо вам, – сказал Алексей Иванович. – Давно ждали.

– Дела, учитель, дела! Без дела не сидим! У меня весь завод вот он где! – И толстый стукнул себя по шее.

Шея у него ничего, тоже толстая. Только завод на ней не поместится.

– Да ещё вот эти орлы! – Толстый показал на парней. – Они ещё с меня за разгрузку на пол-литра стребуют.

– С вас дождёшься, – сказал один парень.

Толстый захохотал:

– Именно! Именно не дождёшься! У меня – порядок!

Пока парни сгружали станки, толстый командовал. Он мне не понравился, хоть он и директор завода.

– Станочки-то не на ходу! – весело закричал директор. – Ты, учитель, не обижайся!

– Какая обида? – сказал Алексей Иванович. – Спасибо вам большое. Наладим.

– Точно! Точно, учитель! С такими-то орлами, с барабанщиками!

Пока он кричал, парни затащили станки в мастерскую. Она у нас на первом этаже. Алексей Иванович ещё заранее катки приготовил, а то бы им ни за что не втащить.

– Расписывайся, учитель! – Директор протянул Алексею Ивановичу какую-то бумагу. – Чтобы всё точно, чётко! А если неграмотный – ставь крест вместо подписи! – И он захохотал.

Алексей Иванович расписался. Парни сели в кузов, а директор – в кабину. Он ещё и в кабине что-то кричал, но мы уже ничего не слышали из-за мотора.

Грузовик уехал.

– Ну, ребятки, пойдём, – сказал Алексей Иванович. – Будете теперь вы токари.

Мы пришли в мастерскую. Алексей Иванович походил вокруг станков, погладил их. Потом покрутил рукоятки. Чем больше Алексей Иванович крутил, тем больше хмурился. Затем он постелил на пол рогожку, лёг на спину и начал высматривать что-то снизу.

– Чего вы смотрите, Алексей Иванович? – спросил Борька.

– Ничего, ничего… Погоди.

– Ой, Алексей Иванович, давайте скорее работать! – завизжала Мила Орловская. – У меня даже ладони чешутся.

– Не визжи! – сказал я Миле. – Не мешай Алексею Ивановичу. Работать ещё тебе надо! Сама не знаешь, с какого бока к станку подойти. А если у тебя ладони чешутся, возьми и почеши. Вон, рашпилем.

– А ты знаешь, с какого бока! Ты знаешь! – затараторила Милка.

– Я-то не знаю. Зато я и не визжу.

В это время Алексей Иванович вылез из-под станка.

– Да, ребятки, – сказал он. – Тут не визжать надо, а плакать.

– Почему?

– Этим станкам на свалке место, а не в мастерской.

Алексей Иванович сел на табуретку и закурил. Мы никогда не видели, чтобы он курил в мастерской. И вид у него был очень растерянный. Он даже сразу стал какой-то старый, будто ему не семьдесят два года, а сто или больше.

– Алексей Иванович, как же теперь? – спросил я.

– А никак, – сказал Алексей Иванович. – Будешь сверлить дырки. Ты же любишь дырки сверлить. Это шефы называются! Совестно даже. Тьфу!

– Может, всё-таки включить, попробовать?

– Эти станки из-за угла включать надо, – махнул рукой Алексей Иванович. – С ними рядом стоять опасно.

В это время раздался звонок, мы пошли в свой класс. Ребята прямо расстроились. Ведь все думали, что мы первые на этих станках поработаем. А я разозлился на толстого директора. Я шёл и думал, что бы я с ним сделал, если бы разрешили. Сначала я подучил бы Борькиного братишку, чтобы тот на него плюнул. Потом посадил бы его на пятнадцать суток… Больше я ничего придумать не успел – мы встретили Владимира Ивановича.

– Вот, Владимир Иванович, это шефы называются! – сказал я.

– А что такое?

– Станочки привезли – их только из-за угла запускать.

– Неисправные?

– Им на свалке место! – завизжала Милка Орловская.

– Плохо дело, – сказал Владимир Иванович. – Я помню, вы мне давно про эти станки говорили. И Алексей Иванович их всё ждал. Чего ж теперь делать будем?

– Про них надо в суд написать, чтобы их всех уволили! – сказал я.

– Кого всех?

– Шефов.

– Так уж и всех, – засмеялся Владимир Иванович.

– А чего они! – сказал я. – Они, может, нарочно. Может, они вредители.

– Эх, Костя, – сказал Владимир Иванович, – тебя бы прокурором поставить.

– А чего? – говорю. – Этот директор точно вредитель. Он кричал всё время. И про барабаны что-то говорил.

– Ладно, ребята, – сказал Владимир Иванович. – Суд, вредители – это всё хорошо. Только вам ведь станки нужны. Вот вы и боритесь за то, чтобы они у вас появились. Попробуйте без суда.

– Владимир Иванович, – сказал Борька, – но ведь мы же сами станки сделать не можем.

– Верно. Зато многое другое можете.

– Что другое?

– Подумайте сами. Ладно? Даю вам неделю сроку. Вы же большие. Вместе подумайте. Не может быть, чтобы сорок пионеров с таким пустяком не справились. Ведь это же пустяк!

– Ничего себе пустяк, – сказал я. – Вы, наверно, чего-то про этих шефов знаете.

– Может, и знаю, – сказал Владимир Иванович. – Но вы всё же подумайте. Сами.

После уроков мы остались и думали часа два, но в тот день ничего не придумали.

Про кошку и мышку

Утром я сказал Зинаиде:

– А нам вчера два станка привезли.

– Ну и хорошо, – ответила Зинаида. Она одной рукой держала ложку, а другой листала учебник.

– Их только из-за угла включать, – сказал я.

– Ага, – отозвалась Зинаида.

– Ты лучше не агакай, ты лучше придумай, чего делать.

– Что делать?

– Чтобы нам их на хорошие обменяли.

Зинаида перевернула страницу и ничего не ответила. Мне надоело, что она не слушает. Сама же всегда говорит, чтобы я советовался со старшими. А я даже не советовался, очень нужно мне с ней советоваться. Я просто спросил. Потому что сам ничего придумать не мог.

– Я, может, тебя первый раз в жизни спросил. И последний. Это ты учти, – сказал я.

– Отстань, Костя. У меня экзамены на носу.

Я говорю:

– Покажи нос. Никаких экзаменов на нём нет. Очки есть, а экзаменов нет.

– Господи! – простонала Зинаида. – Когда же мама приедет?

Я говорю:

– Правильно. Вот мама приедет, я ей всё расскажу: что ты мне ни разу посоветовать не хотела и что ты за едой читаешь…

Зинаида уставилась в книжку, а на меня даже не смотрит.

– От этого еда плохо переваривается, – сказал я. – Ведь ты же сама говорила, что плохо.

А Зинаида на меня внимания не обращает.

– К экзаменам надо готовиться в течение всего года, а не в последний день. Ты же сама говорила…

Зинаида молчит.

– И не горбись за столом. Будешь ходить с искривлённым позвоночником.

В общем, я повторил Зинаиде всё, что она мне раньше говорила.

Она всегда меня учит, как что делать. А Зинаида молчала. Это она решила от меня отмолчаться. Она знает, что мне неинтересно, если не отвечают.

Тогда я сказал:

– Всё равно будешь со мной разговаривать.

А Зинаида – ни слова.

Я надел пальто и говорю:

– У меня вот уроки не выучены, а я гулять пойду.

А Зинаида – даже не оборачивается.

Тогда я спустился по лестнице и снизу позвонил из автомата:

– Алло!

– Алло! Я слушаю, – ответила Зинаида.

– Это Костя, – сказал я. – Видишь, вот ты со мной и разговариваешь.

В трубке сразу запищали короткие гудки. Но это уже не важно. Всё-таки она сказала мне три слова: «алло», «я» и «слушаю». Вот, наверное, сейчас злится. Зато в другой раз будет разговаривать. Я ведь её по делу хотел спросить. А про уроки я нарочно сказал. Я их ещё вчера выучил.

Только я вышел на улицу, как около кино увидел Борьку. Он стоял в очереди у телефона. Зачем ему из будки звонить? У нас же в парадной есть автомат. Я хотел подойти и спросить. Но потом я подумал, что спрашивать неинтересно. Борька сразу скажет. Он всегда отвечает, если его спрашивают. Лучше я сам узнаю. Так, чтоб он не заметил.

Я подождал, пока Борька войдёт в будку, и незаметно подкрался. Сквозь стекло было плохо слышно. У меня даже в ушах закололо – так я старался расслышать.

– Алло! Это редакция газеты? – спросил Борька.

Тут Борька повернулся, и я еле успел отскочить. Больше я ничего не услышал.

А когда Борька вышел из будки, я заметил, что на другом углу его ждёт Вика. Они поговорили немного и вместе пошли к Фонтанке.

Борька всегда с Викой ходит. Даже со мной меньше ходит, чем с Викой, хоть мы и живём на одной лестнице. Вместе мы редко бываем. И всё из-за Вики. Староста несчастная! Невеста без места! Я ей даже сказал один раз:

– Данилова, ты что, Борькина невеста? Чего ты за ним бегаешь?

– А ты болтун, – ответила Вика, – поэтому с тобой никто из девочек дружить не хочет.

– Со мной? – сказал я Вике. – Со мной хоть тысяча девчонок дружить будут. Я, может, сам не хочу. Захочу – так будут.

– Захоти!

Рядом стояла Мила Орловская. Я её спросил:

– Мила, будешь со мной дружить?

Мила покраснела и ничего не ответила.

Тогда я сказал Вике:

– Пожалуйста! Видишь – молчит. Молчание – знак согласия.

После уроков Мила подошла ко мне и шёпотом сказала, что она будет дружить, только чтобы никто не знал.

– Почему это ты шепчешь? – спросил я.

– Чтобы не услышали, – прошептала Мила.

– А почему «чтобы никто не знал»?

– Так интереснее, – прошептала Мила.

– Кому это интереснее? – сказал я. – Вот ещё! Что я с тобой буду шёпотом дружить? Да я и не собирался с тобой дружить. Это я нарочно спросил. С тобой дружить – ты ещё в газету напишешь.

Мила обиделась и назвала меня грубияном. А сама правда в газету писала. Она написала: «Дорогая редакция! У нас в классе все интересуются – можно ли дружить мальчику и девочке. Ответьте, пожалуйста». Ну чего тут ей отвечать? Ей что, от редакции специальное разрешение нужно? А если ей ответят «нельзя», так она дружить не будет, что ли?

Пока я думал про Милу, Борька и Вика ушли совсем далеко. Я побежал их догонять. Только я старался, чтобы они меня не заметили. Мне было интересно узнать, куда они идут.

Они перешли через Фонтанку и остановились около большого дома. На дверях была вывеска: «Редакция газеты „Ленинские искры“. Тут я вспомнил, что Борька по телефону спрашивал редакцию. И у меня внутри всё перевернулось от смеха. Я сразу догадался – они пришли спрашивать, можно ли им дружить или нет.

Я подождал, пока они немного пошептались, и подошёл.

– Борька, ты чего тут делаешь?

– А ты чего делаешь? – спросил Борька и вдруг обрадовался. – Ты, значит, тоже догадался?

– Конечно догадался, – сказал я. – Только ты в редакцию не ходи. Всё равно тебе разрешат.

– Чего разрешат?

– Дружить с девочкой.

– С какой девочкой?

– С Даниловой. Хоть она и староста – всё равно разрешат.

Вика посмотрела на меня и сказала:

– Боря, может быть, у него температура? Смотри, какой он красный.

– Нет у него никакой температуры, – мрачно сказал Борька.

– Это у тебя температура! – сказал я Вике. – А то бы вы не спрашивали про мальчика с девочкой.

– Про кого? – спросил Борька.

– Не притворяйся, – сказал я. – Думаешь, не знаю, зачем ты пришёл?

– Зачем?

– Спрашивать: можно или нет дружить мальчику и девочке.

Борька с Викой переглянулись, и вдруг Вика захохотала. У неё даже шея покраснела от смеха. Она так смеялась, что на неё прохожие оборачивались.

Я говорю Вике:

– Смейся, смейся. Только учти – у меня был один знакомый. Он от смеха лопнул.

Она ещё сильнее захохотала. Я отвернулся, как будто мне до них никакого дела. Она видит, что я не смотрю, и перестала смеяться. Борька говорит:

– Пойдём с нами. Сам увидишь, зачем пришли.

– Нужно мне с вами идти!

– Зачем же ты за нами шёл?

– Я не за вами шёл, а по улице.

– Идём, Боря, – сказала Вика. – Всё равно его не переговоришь. Он как долгоиграющая пластинка.

– Чего? – сказал я. – Какая пластинка?

– Долгоиграющая. Тридцать три оборота. До-о-олго играет…

Я говорю:

– Борька, дать ей за пластинку?

– Попробуй дай.

– Может, заступишься?

– А ты попробуй дай.

– За невесту заступишься?

– Дурак, – сказал Борька. – Идём, Вика.

Я стоял и думал: идти мне за ними или нет. Ведь если я пойду, то получится, что я за ними бегаю. А если не идти, то, значит, я Вики испугался. И потом, мне хотелось узнать, зачем они пришли.

Всё-таки я пошёл. Поднялся по лестнице. А там длинный коридор. И на всех дверях написано: «Ленинские искры».

Вдруг одна дверь открылась, и оттуда вышел какой-то человек. Пока он выходил, я увидел, что в комнате сидят Борька и Вика. Я заглянул. Они сидели на диване, а рядом с ними сидел молодой парень в зелёном пиджаке. Он меня увидел.

– Ну, заходи, – сказал парень. – Не бойся.

– Я и не боюсь.

– У тебя дело есть?

– Может быть, и есть, – говорю я. – Ещё не знаю.

– Ну тогда посиди. Я с ребятами закончу.

А Борька и Вика посмотрели на меня и ничего не сказали, будто меня не знают.

– Так, значит, вы ждали, ждали… – сказал парень Вике.

– Ага, – ответила Вика. – Не только мы, все ребята ждали. И Алексей Иванович тоже. А потом посмотрели – они совсем сломанные.

– Алексей Иванович сказал, что им на свалке место, – добавил Борька.

У меня сразу лоб вспотел. Значит, они не про мальчика и девочку, они про станки пришли разговаривать. А Борька мне ничего не сказал. Ну ладно, я ему припомню.

– Так что же вы теперь думаете делать? – спросил парень.

– Не знаем.

Тут я уже не мог вытерпеть. Если не знаешь, так и не ходи в редакцию. Лучше письма пиши. Про мальчика и девочку.

– Их засудить надо – вот что делать, – сказал я.

Парень повернулся ко мне:

– Кого засудить?

– Шефов.

– А ты здесь при чём? – спросил парень.

– Он из нашего класса, – сказала Вика.

– Вот оно что. – Парень засмеялся. – Значит, тебе тоже без станков плохо?

– Очень плохо, – сказал я. – Просто жить невозможно.

Они все трое засмеялись. И я тоже засмеялся, хотя мне и не хотелось с Викой смеяться. Но я просто удержаться не мог.

– Ну ладно, – сказал парень, – пошутили мы с вами, а теперь давайте думать…

В это время позади меня скрипнула дверь. Но я смотрел не на дверь, а на парня и заметил, что он сразу съёжился. Лицо у него стало обиженное, как у маленького. Я обернулся и увидел Указателя.

Сначала я испугался. Я думал, что он меня специально выслеживает, когда я в газету приду. Но Указатель на меня даже не посмотрел. Он заулыбался и протянул руку:

– Приветствую вас, Игорь Владимирович.

Игорь Владимирович сморщился, будто ему в рот клюкву положили.

– Здравствуйте.

– Рад видеть вас в добром здравии.

– Спасибо.

– Я к вам по делу. Вот, так сказать, новые плоды трудов моих. Надеюсь, на этот раз подойдут. Мне кажется, это то, что нужно.

Указатель не говорил, а прямо орал, как будто с глухим разговаривал. Игорь Владимирович даже вздрагивал.

– Ребята, – попросил Игорь Владимирович, – обождите, пожалуйста, минутку в коридоре.

Я говорю:

– Мы же первые пришли.

Это я нарочно сказал. Я мог бы хоть целый час ждать. Просто мне Указатель не нравится.

Указатель вытаращил свои глаза и спрашивает:

– Тебя как зовут?

– Костя меня зовут.

– Фамилия?

Тут я совсем разозлился. Мне даже как-то обидно стало, что он меня не узнал, и я уже хотел спросить у него разрешения посмеяться. Но Игорь Владимирович тихонько мне глазами показывает на дверь: «Выйди, пожалуйста».

Тогда я говорю:

– Идём, Борька, я тебе тоже труды плодов моих покажу.

Мы вышли, но дверь я не закрыл и стал слушать, как Указатель читает свои стихи. Вот какое было стихотворение:

Жил да был мышонок Петя

В чудной клетке на окне.

Все его любили дети,

Очень нравился он мне.

Непослушный был мышонок.

Дисциплины он не знал.

Только вышел он из дверцы,

В лапы кошке он попал.

Пионерам скажем мы:

Знайте, знайте, детки,

Если хочешь долго жить,

Не вылазь из клетки.

Указатель кончил читать и сказал:

– Жду вашего суда. По-моему, тема важная и, так сказать, пионерская.

– Да… конечно… – пробормотал Игорь Владимирович. – Только вот… Я не совсем понимаю, почему вы советуете пионерам сидеть в клетке.

– Ну, Игорь Владимирович, Игорь Владимирович! Не ожидал. Разумеется, клетка – это в переносном смысле. А главная мысль – нужно быть дисциплинированным. Нельзя совершать недозволенные поступки. Разве вы против этой мысли?

– Я – за, – ответил Игорь Владимирович. – Но…

Дальше я не расслышал, потому что к нам подошёл какой-то человек со значком «Ленинградская правда». Он заглянул в щёлку и сразу отшатнулся. Потом он осторожно прикрыл дверь, погрозил мне пальцем и спросил:

– Давно сидит?

– Кто?

– Вон тот.

– Минут десять.

– Стихи читал?

– Ага.

– Про кого?

– Про кошку и мышку.

В это время по коридору проходил ещё один, тоже со значком, только на значке было написано «Смена».

– Женя, – сказал «Ленинградская правда», – удирай, пока цел.

– А что?

«Ленинградская правда» кивнул на дверь:

– Опять пришёл.

– А у тебя уже был? – спросил «Смена».

– Был. Я ему про птичку вернул, он мне про мышку оставил.

– Вот чёрт, – сказал «Смена». – Сейчас его из «Искр» спровадят, он ко мне придёт. А я как раз уйти не могу – приёмный день.

– Сочувствую, – сказал «Ленинградская правда».

И они ушли.

Я снова открыл дверь. Указатель стоял посреди комнаты и кричал:

– Вы систематически отказываетесь печатать мои стихи! Повторяю: систематически!

– Но ведь стихи-то плохие, – жалобно сказал Игорь Владимирович.

Указатель прямо завертелся на месте:

– А вы только хорошие печатаете? Вот я выписал: «У меня зазвонил телефон. – Кто говорит? – Слон». Это от 14 октября сего года. Что это, по-вашему? Когда вы видели, что слоны говорят по телефону? Или вот: «Когда же ты снова пришлёшь к нашему ужину дюжину новых и сладких калош!» Что это, по-вашему? Дети должны верить, что можно питаться калошами? Вы представляете, что будет, если каждый пионер съест по калоше!

Тут уже заорал Игорь Владимирович:

– Это же Чуковский! Понимаете? Чу-ков-ский!

А Указатель почему-то ответил тихо:

– Вот именно. Товарищ Чуковский пишет всякие небылицы, вы их печатаете. Вам приносят стихи о дисциплине, вы их не принимаете. Разрешите доложить, Игорь Владимирович, я буду жаловаться.

– Пожалуйста, – сказал Игорь Владимирович.

А Указатель – ещё тише:

– Вплоть до Центрального комитета…

Указатель повернулся и помчался к двери. Мы еле успели отскочить. Он выбежал из комнаты, пронёсся наискосок по коридору. Там была дверь с надписью «Смена». Туда он и забежал. А мы зашли к Игорю Владимировичу.

Он сидел за столом и держался за щёку, будто у него зубы болят.

– Вам, ребята, чего?

– Это же мы, помните? Насчёт станков.

– Ничего я сейчас не помню, – сердито ответил Игорь Владимирович. – Вы садитесь. Вспомним.

Мы сели, помолчали немного. Потом Борька говорит:

– А я его знаю, он в нашей квартире живёт.

Игорь Владимирович даже на стуле подскочил:

– В вашей? Может быть, он тебе родственник?

Борька сразу испугался:

– Нет, не родственник! Честное слово, не родственник.

– Тебя как зовут?

– Боря.

– Слушай, Боря, – сказал Игорь Владимирович очень ласково. – А как там… вообще… Ну, как у него здоровье? Болеет часто?

– Он никогда не болеет. По утрам гимнастику делает. Он двухпудовую гирю выжимает: левой восемь раз, а правой одиннадцать.

– Ага. Значит, не болеет, – вздохнул Игорь Владимирович. – Ну ладно, пусть выжимает…

По-моему, взрослые хитрее всех. Я же видел, что Игорю Владимировичу прямо убить хотелось Указателя, но он при нас ругать его не стал и ещё вид сделал, будто ничего не было. Это потому, что взрослый взрослого при ребятах никогда ругать не станет. Они авторитет потерять боятся. Игорь Владимирович даже сразу про станки вспомнил.

– Знаете, ребята, – сказал он. – Я вам постараюсь помочь. Даю слово. Не знаю, что выйдет, но постараюсь. Только сегодня не могу: голова у меня просто чугунная.

Наверное, он честно говорил. Потому что вид у него правда был как у больного. Мне даже его жалко стало. Я говорю:

– Мы в другой раз придём. Верно, Борька?

Борька закивал. А Вика будто ничего и не понимает:

– Игорь Владимирович, а сегодня совсем нельзя?

Девчонки, они вообще настырные. С ними много разговаривать – только хуже. Я ткнул Вику локтем в бок – сразу поняла.

– Или лучше завтра, – сказала Вика и – мне локтем в живот.

– Пожалуйста, – обрадовался Игорь Владимирович. – Давайте завтра. Я вас буду ждать в это же время.

Только вышли в коридор, на другой стороне открылась дверь с табличкой «Смена». Оттуда, пятясь, появился Указатель. Он крикнул кому-то в комнату:

– Вплоть до Центрального комитета! – И пронёсся мимо нас – меня даже ветром обдало.

Когда мы вышли на улицу, Вика стала говорить, что мы зря ушли и что надо было сходить к главному редактору. Она так говорила, будто она одна всё понимает, а мы – вообще ноль без палочки. Я даже разозлился. И тогда я сразу придумал. Я, когда злюсь, очень быстро думаю. Я говорю:

– Данилова, Владимир Иванович станки делает?

– При чём тут Владимир Иванович?

– Вот и я говорю – ни при чём. Только мы у него помощи просили.

– Ну и что же?

– А ничего. И у Игоря Владимировича просили. Может быть, он станки делает? Ты мне лучше ответь на один вопрос: у тебя своя голова есть?

– Не умничай, Шмель.

Я говорю:

– А ты не умничаешь?

– И не думаю даже.

Тогда я говорю:

– Это потому, что тебе умничать нечем. У тебя своей головы нет. А у меня есть – вот я и умничаю. Зато я и придумал чего-то.

Борька меня просит:

– Костя, ты покороче не можешь?

– Нет, не могу. Я когда много молчу, у меня голова болит. Ты лучше скажи: станки откуда привезли?

– Ну, с завода.

– Вот и надо на завод идти, а не в редакцию.

– Нас туда не пустят.

– А может, и пустят. Только надо всем идти. Может, этот толстый, если все придут, испугается.

Про директора

Весь день на уроках я думал о толстом директоре. Я даже разговаривал с ним мысленно. Я сказал ему:

– Дайте, пожалуйста, другие станки.

А он будто бы ответил:

– Не дам.

– Вам что, жалко?

– Не твоего ума дело.

Это мне Зинаида всегда говорит: «Не твоего ума дело». Только говорит она так, когда ответить не может. Я её спрашиваю:

– Зина, почему ты маме сказала, что в библиотеку идёшь, а у самой билеты в кино?

– Не твоего ума дело.

– Нет, моего. Ты мне всегда говоришь: «Врать нехорошо. За столом чавкать некрасиво». А сама врёшь и чавкаешь, потому что всегда с книжкой ешь. Значит, тебе врать и чавкать хорошо, а мне – нехорошо?

– Отстань. Не твоего ума дело.

Вот и весь разговор. Как будто у неё уж такой ум большой, что она умнее всех и ей можно врать и чавкать. А на самом деле я знаю – ей просто сказать нечего. Взрослые всегда так: не любят, если за ними ребята следят. А когда их спросишь чего-нибудь неприятное, говорят: «Вырастешь – поймёшь». Да ещё погладят по голове, будто я им страшно понравился. А я не люблю, когда меня по голове гладят. Я не маленький и не кошка. Это кошку гладят, чтобы она мурлыкала. А я мурлыкать не умею. И вообще я не люблю, когда со мной, как с маленьким, говорят. У мамы с папой есть один знакомый. Он, когда меня увидит, всегда говорит:

– A-а, вот он, наш герой!

Я спрашиваю:

– Почему это я герой?

– Ну как же! – кричит он. – Конечно герой! Ведь ты танкистом будешь?

Я говорю:

– Почему это танкистом?! Даже и не думал про танкистов.

Папа мне подмигивает: «Помолчи, Костя». Я ему тоже подмигиваю: «Ладно, помолчу». А знакомый всё спрашивает: про отметки и сколько я голов забил. Уж лучше не спрашивал бы, если не знает. Я не в футбол играю, а в шайбу. Мы и летом на асфальте в шайбу играем. А он всё добивается, чтоб я ему ответил про героя и когда я в космос полечу. Тогда я на кухню ухожу.

Вообще с ними неинтересно разговаривать. Не со всеми, конечно. С Владимиром Ивановичем – пожалуйста, он весёлый. С Алексеем Ивановичем – пожалуйста, он честный. И с Линой Львовной – она всегда слушает и не перебивает. Ей про что угодно можно рассказывать.

А толстый директор мне не понравился. Он нас орлами называл, а ведь это тоже вроде героев. Наверно, никаких станков он нам не даст.

После уроков мы с Борькой стали кричать, чтобы ребята остались.

Они сначала не хотели, но я сказал, что мы чего-то про станки знаем.

Борька вышел к доске и сказал, что у нас сегодня не собрание, а просто так. Я когда услышал, что «просто так», меня будто что-то толкнуло. Я хотел сказать: «Если просто так, то нечего оставаться». Это я по привычке. Но я сразу вспомнил, что сам уговаривал ребят остаться. И ничего не сказал. А то был бы один смех и ничего бы не вышло.

Борька сказал ребятам:

– Давайте сходим на завод. Попросим, чтобы нам хорошие станки дали. Они ведь обещали.

А ребята закричали:

– Он всё равно не даст!

– Нас на завод и не пустят!

Тогда я тоже крикнул:

– А вы пробовали – пустят или не пустят?

– А ты пробовал?

– Не пробовал, – говорю я. – Значит, нужно попробовать. Нужно бороться, чтобы станки были.

– Ты языком только можешь бороться, – вставила Милка Орловская.

У меня даже голос охрип от удивления. Не оттого, что она про язык сказала – это все говорят, – а потому, что она вообще рот раскрыла. Она только с девчонками шушукается. А меня она боится. Она ведь знает, что могу её словами заговорить хоть до смерти. И я уже хотел сказать ей про мальчика и девочку. Но тут я подумал, что опять будет один смех, а станков у нас так и не будет. И я сдержался. Наверное, я всё-таки очень выдержанный. Я на неё даже не посмотрел, как будто это муха пискнула.

– Так что, – говорю, – пойдём или не пойдём?

Одни говорят «пойдём», другие – «не пойдём». Ничего не разберёшь. Все кричат, спорят между собой – дадут или не дадут. А чего тут спорить? Нужно попробовать – и всё. И вдруг я придумал.

– Алё! Ребята! – сказал я. – Если мы станки достанем, в шестом «б» все лопнут от зависти.

И сразу стало тихо.

Шестой «б» мы просто ненавидим. У нас в классе про шестой «б» даже говорить воспрещается. За это пенделей дают. Они нас всё время дразнят из-за пузырьков. Главное, что мы не виноваты. Из-за этого ещё обиднее.

В самом начале года мы собирали аптекарские пузырьки. Владик, наш пионервожатый, вызвал их на соревнование. А нам забыл сказать. Они набрали сто пятьдесят два, а мы всего восемь штук. Просто нам не повезло – в наших домах все какие-то здоровые, пузырьков не было. Да ещё ребята не знали про соревнование – зайдут в одну-две квартиры, а больше не ходят. Я бы, если знал, в доме все лекарства вылил. У нас пузырьков штук десять. А так я даже и не ходил по квартирам. Я в шайбу играл.

А теперь они нас дразнят. Главное, они придумали, чтобы всё время про пузырьки говорить. Им говори что хочешь, а они – обязательно про пузырьки.

– Ну и классик у вас, – говорят они. – Сплошные бездельники.

Мы отвечаем:

– Сами вы бездельники. У нас, например, Таланов сам приёмники делает.

Они говорят:

– Это мы знаем. Приёмники, конечно, хорошо. А вот как у вас с пузырьками?

Мы отвечаем:

– У нас Гера Попов – чемпион района по шахматам.

Они говорят:

– Верно. А как насчёт пузырьков?

Мы отвечаем:

– У нас пять круглых отличников.

А они говорят:

– А пузырьков сколько?

Просто замучали нас с этими пузырьками. Мы понимаем, что они нарочно говорят. Они видят, как мы злимся, и говорят назло. Но мы от этого ещё больше злимся. И вот когда я сказал про шестой «б», сразу стало тихо. Потом Дутов запыхтел:

– Пых… пых… Шмелю – пендель.

Дутов встал, чтобы дать мне пендель. Но его усадили на место и пригрозили, что опять под парту засунут.

И все закричали, что нужно идти на завод. Борька сказал, чтобы подняли руки, кто пойдёт. Ребята подняли по две руки. И мы договорились встретиться завтра около кино в половине десятого.

Мы уже хотели уходить, и вдруг прибежал Владик.

– А я думал, вы уже ушли, – сказал он.

– Чего ж ты пришёл, если думал? – спросил я.

– Это не твоё дело, Шмель! – сказал Владик. – Ребята, у меня важное задание. Завтра в десять часов вы пойдёте на сбор пузырьков.

Ребята прямо ахнули. У нас никто слова такого слышать не может – «пузырёк». Я сначала даже подумал, что Владик нарочно говорит.

– У тебя важное задание? – спросил я Владика.

– Ну да, важное.

– Чтобы мы пузырьки собирали?

– Ну да. Тебе, Шмель, непонятно?

– Непонятно. Задание у тебя, а мы собирать будем. Вот ты сам и собирай.

– Ты, Шмель, брось эти штучки, – сказал Владик. – Это пионерское поручение.

– А ты пойдёшь?

– Я не могу, ребята. У меня завтра соревнования – за честь школы.

– Ну тогда и мы не пойдём.

– Ты говори за себя. Чего ты за весь класс говоришь!

– Вот весь класс и не пойдёт. Мы уже договорились…

И тут ребята начали гудеть. Мы всегда гудим, если нам что-нибудь не нравится. Можно так гудеть, чтобы рта не открывать. Я посмотрел на Борьку и увидел, что он тоже гудит. И даже Вика. Только Дутов не гудел. Наверно, он боялся, что его назовут недисциплинированным.

– Ну ладно! – сказал Владик. – У вас есть председатель отряда. Вот он и будет отвечать. А мне некогда с вами разговаривать.

– Подожди, Владик, – сказал Борька. – Ребята, тише!

Все перестали гудеть.

– Владик, – сказал Борька, – давай лучше не пузырьки. Хочешь, мы бумагу соберём? Или железо? Только не завтра. Завтра мы на завод идём.

– Про завод я ничего не знаю, – ответил Владик. – Знаю про пузырьки. В десять часов.

Владик убежал.

А мы всё равно не пошли собирать пузырьки. Утром в половине десятого мы собрались у кино. Пришли все до одного человека. Даже Дутов пришёл, хоть он и боялся, что, если будет недисциплинированным, так его вообще из школы выгонят. А потом мы сели на четырнадцатый трамвай и поехали на завод. Ребята всю дорогу молчали. Мне тоже было немножко страшно. Из-за этого мы даже на всех билеты купили. Кондукторша нас три раза считала и сказала, что в первый раз видит таких сознательных школьников.

Трамвай остановился у самого завода.

Мы подошли к проходной, а там сидит дежурный. Он нас спрашивает:

– Вы, ребята, куда?

– Мы к директору.

– А заявка на вас есть?

– Какая заявка?

– Пропуск нужен. Позвоните в Бюро пропусков.

Я говорю:

– А где звонить?

– Вон телефон на стенке. Набирай пятый номер.

Я набрал пятый номер. Мне отвечают:

– Бюро пропусков.

Я говорю:

– Можно нам на завод пройти?

– Кто говорит?

– Костя.

– Фамилия!

– Фамилия – Шмель.

– Как?

– Шмель! – кричу я. – Насекомое такое знаете?

– По какому вопросу?

– Мы не по вопросу. Нам станки плохие прислали. Мы – к директору.

– Передайте трубочку вахтёру.

Дежурный взял трубку, послушал. Потом говорит:

– Товарищ Шмель, давайте паспорт.

Я говорю:

– У меня нет паспорта.

– А без паспорта я пропуск выписать не могу.

Ребята стоят и переминаются с ноги на ногу.

Дутов запыхтел:

– Лучше пойдём пузырьки собирать. Ещё успеем.

Если бы он про пузырьки не сказал, может быть, мы так на завод и не попали бы. Ушли бы – и всё. Но ребята как услышали про пузырьки – прямо задрожали, будто их током дёрнуло. Кричат:

– Никуда не пойдём!

– Хоть до вечера будем ждать!

И я тоже решил: буду сидеть хоть до вечера. Потому что мы пузырьки собирать не пошли и теперь нам без станков лучше в школу не ходить. Вообще-то, Владик не ябеда. Он только всё время носится как угорелый, а не жалуется. Но ведь и так все заметили, что мы не пришли. Сейчас, наверно, говорят: «Конечно… шестой „г“… ничего удивительного». А мы ведь не для себя стараемся. Может быть, вся школа станков ждала. И шестой «б» – тоже, хоть они пузырёчники.

Я говорю дежурному:

– Сами станки испорченные прислали и сами ещё не пускаете.

А он говорит:

– Про станки, ребята, я не знаю. А пускать не положено, если без заявки.

Мы вышли из проходной и стоим.

Вика говорит:

– Костя, а ты позвони директору.

Я отвечаю:

– Сама позвони. Пусть он на тебя кричит, а я не хочу, чтобы он на меня кричал. Я ведь не орёл. Это ты, может, орёл. Ты и звони.

Это я так сказал, потому что разозлился. А Вика просто под руку подвернулась. И ещё мне было обидно, что я ничего придумать не мог.

– А я позвоню, – сказала Вика.

Она опять зашла в проходную. А мы стоим, и нам даже разговаривать не хочется. Да ещё дождик пошёл. У нас в Ленинграде зимой всегда дождик идёт. А первого мая – снег…

Вдруг Вика выбежала из проходной:

– Ребята, идём. Пропустили! Я с директором говорила – он всех пропустил.

На заводе во дворе я так головой вертел, что чуть под паровоз не попал. Там на рельсах паровозик стоял – маленький такой. То есть я не совсем не попал, а так… Если бы он ехал, то попал бы. Машинист мне пальцем погрозил. Значит, я всё-таки мог попасть.

Когда мы подошли к зданию, где директор, у меня ноги стали какие-то слабые. Как тогда, на лыжах. Один бы я ни за что не пошёл. Все кругом бегают, какие-то тележки ездят. И ещё я думал, что директор нас сейчас орлами назовёт и выгонит. У нас в школе все директора боятся. А этот, наверно, ещё хуже.

На третий этаж мы поднимались медленно-медленно. Ребятам тоже как-то страшновато было. А я ведь ещё впереди шёл, чтобы не думали, что я струсил.

Я подошёл к двери и открыл. А Борька меня подтолкнул, и я влетел прямо в комнату. Там сидела какая-то женщина. Около неё – четыре телефона. Но это я потом разглядел телефоны. Сначала ничего не разглядел. Женщина спрашивает:

– Тебе кого нужно, мальчик?

Я говорю:

– Ой, подождите, там ещё ребята стоят.

И выскочил обратно. И дверь закрыл.

– Ты чего толкаешься? – шепчу я Борьке.

А он тоже шепчет:

– Я не толкаюсь.

Тут дверь открылась. Подошла эта женщина, посмотрела на нас и засмеялась:

– Вот оно что. Ну, проходите. Сергей Васильевич вас ждёт.

Она подвела нас к двери с табличкой «Директор». Она открыла дверь, и я зажмурился. Я подумал, толстый меня сразу узнает.

– Входите, не бойтесь, – сказал директор.

Я открыл глаза и увидел директора. Он был не толстый. Это был совсем другой человек. И шея у него не толстая.

– Ну, входите, что ж вы у двери топчетесь? Кто из вас Данилова?

– Я.

– Это с тобой я по телефону говорил?

– Со мной.

– Чего же вы от меня хотите?

Ребята молчали. И я молчал. Не знаю почему. Комната была очень большая. И ковёр на полу большой. И вообще громко говорить было страшно.

– Вот чудаки, – сказал директор. – Пришли и молчат. Вы садитесь.

Перед столом директора стоял другой стол. Длинный, и возле него стулья. Мы сели на стулья.

– Так в чём же дело?

А мы молчим.

– Ну молчите, – сказал директор. – Я работать буду. А вы вспоминайте, зачем пришли.

Директор придвинул к себе бумаги и начал их черкать карандашом. Но я заметил, что он всё время на меня поглядывает. Я сидел ближе всех, потому что первый вошёл. Мне было видно, что он не пишет, а рисует. Он меня рисовал. Я сразу узнал, потому что он веснушки нарисовал на лбу и на носу. Только очень много – всё лицо как рябое. Я вытянул шею, чтобы рассмотреть получше, а он спрашивает:

– Похоже?

На самом деле было не очень похоже, но я боялся, что он рассердится, и говорю:

– Очень похоже. Только веснушек много. У меня столько нет.

– А я ещё и те, что на затылке, поместил.

Ребята тихонько засмеялись. Они очень вежливо смеялись, просто шёпотом.

Я говорю:

– На затылке не бывает.

– Бывает, – сказал директор. – Вот будешь лысым, тогда увидишь.

Ребята засмеялись уже громко. У меня тоже немножко страх прошёл.

Я говорю:

– А раньше у вас тут другой директор был?

– Когда раньше?

– Во вторник.

Он посмотрел на меня, сморщился и вдруг как захохочет. И ребята захохотали. А чего смеются – сами не знают. Наверно, для директора смеялись. Если бы он заплакал, они бы тоже плакать стали.

– Кого же ты во вторник видел? – спрашивает директор.

А ребята хохочут как сумасшедшие.

Я говорю:

– К нам в школу один приезжал. Он станки привёз. Я думал – директор.

А ребята ещё сильнее хохочут. Ну сейчас-то чего смешного? Я же про станки говорю. Я повернулся к ребятам и сказал:

– Чего вам смешно-то? Сами же думали, что он директор.

А они всё хохочут как заведённые. Я думаю: «Ну и смейтесь, а я смеяться не буду». Только я так подумал, у меня щека задёргалась. Я её прижал рукой, а она ещё сильнее дёргается. Я изо всех сил стараюсь, чтобы не смеяться, но от этого мне ещё сильнее хочется. И я не удержался. Тоже начал смеяться. Сам злюсь, а смеюсь. Ребята понемножку перестали, а я всё смеюсь. Я, чтобы на ребят не смотреть, смотрел на стенку. Там часы висели с секундной стрелкой. Эта стрелка прыгала, а мне почему-то смешно было, что она прыгает. Я нарочно отвернулся от часов и посмотрел на другую стенку. Там висел барометр. У него стрелки не прыгают. Но от этого мне ещё смешнее стало. Никак остановиться не могу. Ребята видят, что я смеюсь, и опять начали хохотать. Может быть, мы бы до вечера смеялись. Но тут на столе у директора загудело что-то. Все сразу притихли. Директор щёлкнул рычажком и говорит: «Занят». Потом он нас спрашивает:

– Так чем же я могу вам помочь?

Вика говорит:

– Товарищ директор, станки совсем неисправные. На них работать нельзя.

– А я тут при чём?

– Вы нам обещали… – сказала Вика.

– Наконец-то понял, – вздохнул директор. – Вы, значит, наши подшефные, и вам привезли неисправные станки. А вы хотите, чтоб вам дали исправные?

– Если можно… если вы… – сказала Вика и замолчала.

Директор протянул руку к ящику на столе и щёлкнул рычажком. Там что-то вякнуло, а директор сказал:

– Снабжение? Товарищ Петляев, зайдите.

Через минуту в дверь постучались.

– Да, – сказал директор.

И вошёл этот толстый, который к нам приезжал в школу. Я думал, он сейчас заорёт: «Здоро́во, директор! Здо-ро́во, орлы! Где равнение? Барабан где?» – и потом нас выгонит.

А он сказал очень тихо:

– Здравствуйте, Сергей Васильевич.

– Здравствуйте, товарищ Петляев. Присаживайтесь. У меня к вам вопрос: вы станки в школу возили?

– А как же, Сергей Васильевич! Сам лично. Молодёжь… Так сказать, смена.

– Станки в рабочем состоянии?

– Да как сказать, Сергей Васильевич…

– Где брали?

– Те, Сергей Васильевич, что во втором цеху, в кладовушке.

– Рагозинские?

– Точно так, Сергей Васильевич.

– Так это же лом!

– Как сказать, Сергей Васильевич… Ребятишкам, им что? Покрутить… повертеть… принюхаться, так сказать.

– Эти ребятишки через два года к нам придут, – сказал директор.

– Это точно, Сергей Васильевич.

– Что точно?! Что точно, товарищ Петляев? – Директор приподнялся со стула. Этот толстый даже попятился. Но тут директор посмотрел на нас и снова сел. – Обождите в приёмной, товарищ Петляев, – сказал он совсем спокойно.

И толстый вышел из комнаты. Шёл он как-то боком, даже на ковёр не наступал.

– Ну ладно, – сказал директор. – А зачем вам станки?

Ребята переглянулись. Что, ему непонятно? Милка подняла руку, как на уроке:

– Мы хотим быть токарями. Вот. Чтоб помогать старшим.

– Все хотите?

– Все.

– И ты хочешь быть токарем?

– Я? Я… не знаю.

– А ты? – спросил меня директор.

– Я про это ещё не думал, – сказал я. – Просто мне интересно на станке работать. Особенно если дырки…

И я рассказал директору, как мы сверлили дырки. А потом Вика рассказала про Алексея Ивановича, какой он хороший мастер. И другие ребята говорили. Но больше всего рассказывали про дырки. Борька даже нарисовал чертёж угольника.

– Ну а со станками вы всё-таки что будете делать?

– Ну, чего-нибудь обтачивать, – сказал я.

– Чего-нибудь – неинтересно, – улыбнулся директор. – Хотите, я вам задание дам?

– Какое задание?

Директор подошёл к шкафчику и вынул оттуда железную коробку. Она была вся в дырках. Дырки были не только круглые, но и продолговатые.

– Вот смотрите. Это панель для монтажа.

– Это для приёмника! – обрадовался Борька.

– Верно, – сказал директор. – Таких панелей выпускаем много. Одних дырок – миллионов пять в месяц.

Ребята прямо ахнули. Мне тоже завидно стало. Вот бы на этом заводе поработать! Я могу хоть целый день дырки сверлить.

– Так вот, – сказал директор. – Возьмётесь такие панели делать? Заготовки мы вам дадим.

– Пять миллионов? – спросил я.

Директор засмеялся:

– Пять не пять, но немного дадим. Для начала. Посмотрим, как вы будете справляться. Согласны?

Все закричали, что согласны. А Дутов даже покраснел от жадности. Он уже, наверное, думал все дырки себе заграбастать.

– Только вот что, – сказал директор. – Это уже серьёзно. На этих панелях монтажники будут схемы собирать. Значит, тут не может быть никакого баловства. Считайте, что вы рабочие. И работать надо честно. Считайте, что у вас не мастерская, а завод. Маленький пионерский завод. Вы поговорите со своим учителем труда. Я не знаю, какая у вас программа. Когда подучитесь, мы сможем вам дать токарные заготовки.

– У нас же станков нет, – сказал я.

– Будут, – сказал директор.

– Правда? – спросил я.

– Честное пионерское, – сказал директор.

Ребята засмеялись. Я опять посмотрел на секундную стрелку, и у меня щека задёргалась. Тогда я сказал, чтобы не засмеяться:

– Честное пионерское не в счёт. Вы же не пионер! Вы какое-нибудь другое дайте.

– Честное директорское! И партийное, если хочешь.

Когда он сказал про партийное, я поверил. Я по своему папе знаю. Он никогда зря партийное не даёт. Он когда после школы Зинаиде часы купил, мама его спросила: «Сколько стоят?» Он говорит: «Двадцать», – а сам смеётся. Мама говорит: «Обманщик. Дай слово». Он говорит: «Даю». – «Нет, дай честное слово». – «Даю». – «Нет, дай партийное…» Тогда он схватил маму в охапку и стал целовать. А партийного слова не дал. Потому что часы стоили пятьдесят рублей. Мама тогда ещё сказала, что тридцать рублей за поцелуй – очень дорого.

И я сказал директору:

– Раз партийное, то мы теперь в школу пойдём, Алексею Ивановичу расскажем.

Мы попрощались с директором и вышли из кабинета. Вот тогда я и сосчитал, что около женщины стояло четыре телефона. А ещё там на диване сидел толстый Петляев. Мы шли мимо него и говорили по очереди «до свидания». Мы не дразнились, а по-честному. А он, наверное, подумал, что дразнились. Первому он ответил, а остальным нет. А когда я подошёл, он вообще отвернулся.

Пока мы шли по заводу, то старались не шуметь. А когда на улицу вышли, все начали орать. Кто кричал «ого!», кто «ура», а кто вообще неизвестно что. Я так орал – у меня глаза чуть не выскочили.

Дежурный вышел из будки и что-то сказал, но его не было слышно. Даже я не услышал. Я громче всех орал. А Милка Орловская просто визжала. У неё голос тонкий – противно даже. Но она хитрая. Хоть она и визжала, а всё-таки заметила, что наш трамвай подходит.

Она ещё сильнее завизжала и бросилась к остановке. И все ребята побежали к трамваю. Только мы не успели. Трамвай под самым носом ушёл.

Я кричу:

– Алё! Ребята! Догоним! – и за трамваем.

Все бросились за мной. Мы пробежали целую остановку и чуть-чуть не догнали.

Я опять кричу:

– Всё равно догоним!

И мы пробежали ещё остановку. И опять чуть-чуть не догнали, потому что трамвай долго стоял у светофора. Мы бы и дальше за ним бежали, но школа была уже совсем рядом. А мне всё ещё бежать хотелось. Поэтому я не в ворота вошёл, а через забор перелез.

Честное слово!

В тот день шестой «г» на уроках сидел плохо. Все ждали большой перемены. Но маленькие перемены тоже не пропали даром. Стоило только учителю выйти из класса, шестой «г» срывался с места и мчался на второй этаж. Там были владения ненавистного шестого «б». На втором этаже шестой «г» выстраивался парами и начинал делать круги возле шестого «б». Неизвестно, кто первый сказал «лично», но всем очень понравилось это выражение. Пары прогуливались по коридору и, встречая «шестибешника», говорили какие-то не очень понятные слова.

– Лично мы сделаем большой ПеЗе.

– Лично мы будь здоров!

– Лично я на ПеЗе пойду. А лично ты?

– Лично, ещё как!

– А лично тому-то – фига!

– Лично ПеЗе?

– Лично, ага.

– Конечно фига. Лично им – фига.

– Лично, значит, шиш.

«Шестибешники» были тоже не дураки. Они, конечно, понимали, что все фиги имели к ним самое прямое отношение и таинственное ПеЗе – тоже. Но они не знали, что такое ПеЗе. В этом-то и скрывалась главная обида. Можно сказать человеку:

– Эх ты, верблюд!

И он ответит:

– Сам верблюд.

Это очень просто. Тут не нужно ломать голову.

– Болтун!

– Сам болтун!

– Нахал!

– Сам нахал!

– Хулиган!

– Сам хулиган!

А вот если человеку сказать:

– Лично ты ПеЗе.

Тогда что отвечать?

«Сам ПеЗе»?

Конечно, так отвечать нельзя. Просто глупо. И вот человек начинает мучиться. Сначала он переворачивает слово – и получает «ЕЗЕП». Чепуха какая-то! Затем он начинает переставлять буквы, и у него по очереди получается: «ЗЕПЕ, ЕЕЗП, ЕЕПЗ, ПЗЕЕ, ЗПЕЕ, ЕПЕЗ». Опять ерунда. Наконец он начинает расшифровывать буквы. И опять непонятно – то ли это «противная зануда», то ли «прекрасный-замечательный».

«Шестибешники», конечно, сделали вид, что им на всё наплевать. Но именно потому, что они делали вид, было понятно, что они растеряны. Правда, они попытались спрашивать насчёт пузырьков. Но даже такое испытанное средство на этот раз не помогло. Им отвечали:

– Лично с пузырьками? Плоховато. А вот лично ПеЗе!.. Лично мы, конечно. А лично кому-то фига.

Стасик Лоскутов – староста и самый заядлый «шестибешник» – пустился на хитрость:

– Какое-то ПеЗе! Такого и слова нет, – сказал он, обращаясь к стенке.

– Есть такое слово, – сказал Костя, обращаясь к той же стенке. – Пе и Зе… Значит – Пу-Зырьки.

И шестой «г» захохотал, очень довольный.

На большую перемену шестой «г» не вышел. В дверную ручку засунули швабру, и староста Вика Данилова не сказала ни слова, хотя ей следовало выгнать всех из класса. Сейчас было не до соблюдения формальностей. Шестой «г» обсуждал дела ПеЗе. ПеЗе откроется в мастерской, как только привезут станки. Это было решено. Даже, может быть, он откроется раньше. Ребята уже говорили с Алексеем Ивановичем. Правда, он сказал, что в школе не одни они учатся…

– А на завод кто ходил? – закричали ребята.

– Верно. Вам за это спасибо, – сказал Алексей Иванович. – Только надо и о других подумать.

– Конечно надо, – сказал Костя. – А на завод кто ходил?

– Ну ладно. Сколько вам нужно? Сто? – спросил Алексей Иванович.

– Не делится, – сказал Костя. – Нужно всем поровну – сто восемь. И чур, свёрла сами вставлять будем…

Алексей Иванович покачал головой. Но тут его обступили девочки. Они заглядывали ему в глаза и говорили всякие льстивые слова: о том, что они его очень любят, что он очень добрый. Они с самого начала поняли, какой он добрый. Если он хочет, они будут ему каждый день гладить галстук.

Алексей Иванович только крякал, слушая такую нахальную лесть. Ребята стояли рядом и удивлялись, что девчонкам прощается такое, чего бы им никогда не простилось. В конце концов, Алексей Иванович учитель и рабочий. А бесстыжие девчонки теребили его за рукав и говорили тянучими голосами:

– Ну-у, Алексе-ей Иванович…

И Алексей Иванович сдался. Он пообещал сто восемь первых панелей шестому «г». А ещё пообещал пока никому ничего не говорить… Это было самое главное.

Никогда ещё шестой «г» не чувствовал себя так хорошо. Они сидели в классе и обсуждали, кого принимать на ПеЗе и кого нет. Шла большая перемена. Швабра, просунутая в ручку двери, дёргалась и подпрыгивала. «Шестибешники» ломились в дверь. Они придумали месть.

– Надо принимать, у кого троек нет, – предложила Вика.

Костя подозрительно взглянул на Вику. Он хорошо помнил свои тройки – по ботанике и по поведению.

– Почему это – троек! – сказал Костя. – Надо принимать, у кого двоек нет. Тройку всегда можно случайно получить.

У окна тоскливо переминался с ноги на ногу Дутов. Он хотел предложить, чтобы принимали и с двойками, но боялся, что его опять засунут под парту.

А швабра всё подпрыгивала. В дверь стучали ногами и кулаками. Костя подошёл к двери и выдернул швабру.

Перед дверью стоял Стасик Лоскутов. Остальные «шестибешники» сгрудились за ним. Они казались очень довольными.

– Чего надо? – спросил Костя.

– Есть загадка, – сказал Стасик. – Тридцать шесть дураков собрали восемь пузырьков. Ответьте на следующие вопросы: что это за пузырьки, кто эти дураки и сколько будет на каждого?

«Шестибешники» дружно вздохнули. Они пол-урока сочиняли эту задачу. Теперь они хотели насладиться. Они вздохнули и закрыли рты, чтобы засмеяться. И в это время Костя захлопнул дверь. «Шестибешники» запоздало хохотали за дверью. Им было не очень весело. С ними даже не хотели связываться.

– А из других классов принимать? – спросил Борька.

– Может, ещё из шестого «б» принимать? – сказал Костя.

– Ещё неизвестно, кто будет принимать, – возразил Борька. – Если Алексей Иванович, он примет.

– Нужно тогда экзамен устроить. Может быть, кто-нибудь только портить будет. Это же настоящие панели, а не игрушечные, – сказал Костя. – А шестому «б»…

В этот момент опять затряслась швабра. В дверь застучали.

– Постучи лбом, тогда откроем! – крикнул Костя.

– Что? – спросили за дверью.

– Лично лбом постучи! – крикнул Костя.

Костя подбежал к двери, выдернул швабру, и… Костино сердце сжалось и медленно поползло куда-то в низ живота.

Перед дверью стояла Елизавета Максимовна.

– Шмель, – сказала Елизавета Максимовна, глядя на портрет Дарвина. – Зайди к Вере Аркадьевне. Вера Аркадьевна тебя ждёт.

Елизавета Максимовна отступила на шаг и пропустила Костю. Сама она вошла в класс и закрыла дверь.

– Данилова, – услышал Костя, – почему сегодня класс не вышел на сбор аптекарской посуды?

Костя медленно брёл по коридору. Вокруг свистела, кричала и топала Большая Перемена. Какие-то счастливые мальчишки жевали бутерброды и дёргали девчонок за косы. Счастливые девчонки визжали и делали вид, что им это не нравится, но далеко не убегали.

Счастливые рыбы плавали в аквариумах на подоконниках.

А несчастный Костя приближался к двери с сине-белой табличкой. Он шёл и думал о чуде. Ведь бывают же чудеса… Бывают же всякие Хоттабычи и волшебные лампы! Или всё это придумано для того, чтобы дразнить несчастных людей? Бывают ведь пожары и наводнения. Почему сейчас нет ни пожара, ни наводнения? Это всегда так: когда нужно – нет. Бывает, что люди неожиданно ломают ногу…

Костя вышел на лестницу и прыгнул через три ступеньки. Но чуда не случилось. Нога осталась цела.

У двери Костя помедлил. Кто-то положил руку ему на плечо. Костя вздрогнул. Рядом стояла Лина Львовна.

– Вызвали?

Костя кивнул.

– Тебе не будет неприятно, если я тоже зайду?

– Всё равно, – сказал Костя.

Лина Львовна прищурилась, и Костя вдруг заметил, что у неё очень пушистые ресницы. Глаза, спрятанные за этими ресницами, смотрели сочувственно. И Косте вдруг стало очень тоскливо и жалко себя до слёз.

Он осторожно открыл дверь.

– Можно, Вера Аркадьевна? – спросила Лина Львовна.

– Входи, Линочка, – сказала Вера Аркадьевна. – Входи и садись. Привела?

– Нет, – ответила Лина Львовна. – Он сам пришёл.

– Ну, ученик Шмель, – сказала Вера Аркадьевна. – Ты знаешь, зачем я тебя вызвала?

– Не знаю.

– Тогда давай считать. – Вера Аркадьевна вздохнула. – Будем считать только за последние две недели. Выгнан из класса – три раза. Чуть ли не сорвал пионерское собрание…

Лина Львовна шевельнулась на стуле.

– Ты хочешь что-то сказать, Лина?

– Нет, Вера Аркадьевна, я потом.

– Чуть не сорвал пионерское собрание, – повторила Вера Аркадьевна.

– Я не срывал, – сказал Костя. Он покосился на Лину Львовну. Ведь Лина Львовна знает, что не срывал, – почему же она молчит? Они всегда заодно – взрослые!

– Хорошо, мы выясним. Сначала давай досчитаем. Итак, пионерское собрание…

– Я не срывал, – сказал Костя.

– Ты мне дашь договорить? – Голос у Веры Аркадьевны был противный, квакающий. – Итак, собрание. И вот уже сегодня, вместе со всем классом, ты не вышел на сбор аптекарской посуды.

– Мы договорились… – сказал Костя.

– Это ещё хуже, – сказала Вера Аркадьевна. – Выходит, вы сознательно не пошли! Что значит «договорились»? А если вы договоритесь не ходить на уроки?

– Мы про это не договаривались.

Костя с тоской смотрел на портрет горниста. При чём тут уроки? И зачем всё спрашивать и спрашивать? Почему нельзя просто сказать: «Ученик Шмель, мы исключаем тебя из школы»? Разве обязательно сначала помучать, а потом исключить?

А Вера Аркадьевна смотрела на Костю. Она думала: «Вот стоит ученик Шмель. Я научила его читать и писать. Как быстро он вырос. У него уже характер. Он уже обо всём имеет собственное мнение. Интересно, что он о нас думает? Например, обо мне. Наверное, что я противная старуха, что мне очень приятно мучать его вопросами. Может быть, он ненавидит меня в эту минуту. И от этого нам обоим трудно. Мне трудно помочь, а ему – понять. Конечно, можно пригрозить. Можно заставить его бояться. Но человек, научившийся бояться с детства, вырастает злым. А злоба – плохой спутник в жизни…»

Вера Аркадьевна задумалась. На какое-то время она забыла о Косте и Лине Львовне. Она смотрела на них, но не видела, погружённая в свои мысли. И только когда Лина Львовна снова шевельнулась на стуле, Вера Аркадьевна спохватилась. Исчезли тысячи лиц, только что проплывшие перед её глазами. Остались Лина Львовна и Костя. «Я слишком много вспоминаю, – подумала Вера Аркадьевна. – Слишком много. Наверное, это уже старость».

– Так почему же вы не пошли на сбор аптекарской посуды? Почему не пошёл ты, Шмель? – сказала Вера Аркадьевна.

– Мы ходили на завод.

– На какой завод?

– Откуда нам станки привезли.

– При чём здесь станки?

– Они для школы.

– Теперь понимаю, – сказала Вера Аркадьевна уже не таким противным голосом. – Вы ходили на завод обменять станки? Так?

Костя молчал, наклонив голову. Он знал, что будет дальше. Сейчас Вера Аркадьевна спросит: «Разве вы не могли пойти в другое время?»

– А вы не могли выбрать другое время? – спросила Вера Аркадьевна.

– Мы с вечера договорились, – сказал Костя. – А потом нам объявили про пузырьки. А мы уже договорились…

Вера Аркадьевна внимательно взглянула на Костю. А Костя подумал: «Сейчас она спросит: „Значит, раз вы договорились, то для вас уже не обязательно подчиняться?“»

– Вам дали станки? – спросила Вера Аркадьевна.

– Дали. И ещё панели дадут, – оживился Костя, радуясь, что разговор уходит в сторону.

– Вы все ходили? – с удивлением спросила Лина Львовна.

– Весь класс! – с гордостью сказал Костя.

– А что ты натворил на собрании? – скучным голосом спросила Вера Аркадьевна.

«Про пузырьки спрашивать больше не будет», – промелькнуло в голове у Кости. И вдруг – на какую-то секунду – у него появилась надежда, что его сегодня не исключат. Ведь уже спрашивает про собрание, а не про пузырьки. Может быть, удастся объяснить Вере Аркадьевне и про собрание.

– Я ничего не натворил, Вера Аркадьевна. Честное слово!

– Почему же на тебя жалуются?

– Кто жалуется?

– Это не важно, – сказала Вера Аркадьевна. – Важно, что жалуются. Будь любезен, отвечай на вопросы.

– Я говорил, что не надо выбирать Дутова, а она говорит – надо.

– Кто «она»?

– Елизавета Максимовна.

– Значит, не «она», а Елизавета Максимовна. Тебе, Шмель, понятна разница?

«Исключит», – подумал Костя. И внезапно всё стало ему безразлично. Ему больше не хотелось отвечать. Все они заодно.

– Куда хотели выбирать Дутова?

Молчание. Счастливый горнист с картины победно смотрел на Костю. Дать бы ему, чтобы не трубил!

– Костя, я тебя спрашиваю. – Голос Веры Аркадьевны уже не такой скучный.

– Звеньевым.

– Дутова? – с удивлением спросила Вера Аркадьевна.

– Дутова! – воскликнула Лина Львовна. – Вера Аркадьевна, ведь Дутов…

– Хорошо, Линочка, хорошо… – проговорила Вера Аркадьевна. – Дутова я знаю.

«Может, не исключат?» – подумал Костя.

– Костя, а с уроков тебя тоже напрасно выгоняли?

«Всё-таки исключит», – подумал Костя. Ему было очень жалко себя. Он стоял одинокий и беспомощный. Он отвечал на один вопрос, а ему задавали другой. И весь этот разговор не имел смысла – всё равно исключат.

– Я жду, Костя.

– Не напрасно.

– Хорошо, что ты хоть это понимаешь, – сказала Вера Аркадьевна. – Но разве нельзя сделать так, чтобы не выгоняли? Ты думаешь, учителю приятно тебя выгонять? Ты ведь способный мальчик, Шмель…

Голос у Веры Аркадьевны уже совсем не противный. Она смотрит на Костю так, будто ей очень обидно, что есть на свете человек Константин Шмель, который способен много сделать хорошего и не делает этого. А Костя в этот момент думает, что сейчас самое время сказать про ракету и тогда ещё можно на что-то надеяться. Ведь Вера Аркадьевна очень любит, когда говорят про ракету.

Но в этот момент Костя замечает, что Вера Аркадьевна бледнеет. Она наклоняет голову, и лицо её становится беспомощным. Она как будто хочет проглотить что-то и не может. Руки её шарят по карманам кофты. Она достаёт стеклянный пузырёк. Она делает всё это очень спокойно, но в спокойствии этом есть что-то страшное.

– Вера Аркадьевна! – Лина Львовна вскакивает со стула.

Вера Аркадьевна открывает пузырёк и лижет пробку.

– Вера Аркадьевна, я позову кого-нибудь! – взволнованно говорит Лина Львовна.

– Что с тобой, Лина? – спрашивает Вера Аркадьевна. – Ничего не случилось. Мне просто нужно принимать это время от времени… Так что же, Костя?

А Костя, который не знает, что у Веры Аркадьевны больное сердце, всё же понимает – чуть не случилось что-то ужасное. Такое, когда звонят телефонные звонки и приезжает машина «скорой помощи». И люди тогда толпятся у этих машин, как будто это очень важно – заглянуть в лицо тому, на носилках. Костя не знает, что у Веры Аркадьевны бывает так и дома, когда она проверяет тетради; и в трамвае – когда она едет в школу с другого конца города. Косте кажется, что это он виноват во всём. Приготовленные слова вылетают из его головы, и он торопливо говорит. Не для себя – для Веры Аркадьевны, чтобы ей было лучше, чтобы вокруг стало светлее, чтобы всё быстрее кончилось.

– Я обещаю, Вера Аркадьевна. Честное слово!

В эту минуту он верит в свои слова. Он верит, что будет собирать пузырьки, дружить с Викой Даниловой, перестанет строить рожи на уроках и дразнить Дутова.

А Вере Аркадьевне уже лучше. Это прошло. Когда это не проходит быстро, пузырьки уже бесполезны. И Вера Аркадьевна верит Косте. Ей всегда легче поверить хорошему, чем плохому.

– Иди на урок, Костя, – говорит она. – Только на урок, а не слоняйся по коридору. Скажи, что я тебя задержала.

Дверь открывается и закрывается.

– Вера Аркадьевна, вам плохо? – спрашивает Лина Львовна.

Вместо ответа Вера Аркадьевна достаёт из стола бумажку. Она показывает её Лине Львовне. Там написано: «Вера Аркадьевна, зайдите срочно в пионерскую комнату. Неизвестный».

– Помнишь, Лина, – говорит Вера Аркадьевна, – я к тебе заходила… Ну, тогда… Это ведь он написал. У него с первого класса буква «д» с закорючкой. Никак я не могла отучить его от этой закорючки.

Но Лина Львовна всё ещё не может опомниться.

– Ой, Вера Аркадьевна, как я испугалась! Вы такая бледная стали.

– Ты знаешь, зачем он это написал? – спросила Вера Аркадьевна.

– Не знаю, – говорит Лина Львовна.

– Он ведь тебя пожалел. Они очень теряются, когда плачут взрослые. Им кажется, что весь мир рушится.

– Я больше не буду плакать, – смущённо говорит Лина Львовна. – Я постараюсь никогда не плакать, Вера Аркадьевна.

– Так уж и обещаешь, – улыбается Вера Аркадьевна. – Не обещай. Никогда не плачут только равнодушные люди. Я думаю, ученик Шмель тоже умеет плакать. Только он уходит плакать в уборную. Ты пойди, Линочка, разыщи его. Он сейчас, наверное, стоит в коридоре и думает – исключу я его или нет? А с Елизаветой Максимовной я о нём поговорю.

– Ой, Вера Аркадьевна! – восклицает Лина Львовна, вдруг снова почувствовавшая себя ученицей.

Вера Аркадьевна засмеялась:

– Иди, иди, Линочка.

Тем временем Костя шёл по коридору третьего этажа. Он так и не понял, исключили его или нет. Скорее всего – нет. А может быть, исключили… Костя представил себе, как от станции к станции летит на папину льдину радиограмма. И везде – на Диксоне, на Вайгаче, на Земле Франца-Иосифа – полярники хмурятся и переживают за папу, потому что его знают на всём Севере.

Задумавшись, Костя опустил голову, а когда поднял её, услышав шаги, прятаться было уже поздно. Рядом с ним стояла Елизавета Максимовна.

– Почему ты не на уроке?

– Вы же сами…

– Я знаю, что сама, – спокойно сказала Елизавета Максимовна. – Почему ты не торопишься?

Костя стоял, переминаясь с ноги на ногу. И вдруг он ощутил короткие и злые толчки пульса, будто Невидимка стучал по его голове маленьким молоточком. Костя понимал, что лучше не связываться, лучше молчать, но и на этот раз Невидимка оказался сильнее его.

– А я что – бежать должен?

– Должен, – твёрдо сказала Елизавета Максимовна. – Если тебе приказывает учитель, будешь бегать – и всё, что угодно.

– Я не буду бегать, – ответил Костя.

Елизавета Максимовна смотрела на Костю очень холодно и спокойно. Она смотрела так, будто за его спиной стоял другой человек, к которому она и обращалась. Костя потупился.

– Почему ты боишься смотреть мне в глаза?

– Нипочему, – сказал Костя.

«Нет, это невозможно, – подумала Елизавета Максимовна. – Или я, или этот мальчишка. Неужели я не могу сломить его? Да-да, именно так. Ибо воспитывать – значит ломать, неумолимо отсекать всё гнилое. Пусть сейчас ему больно, но потом он сам будет мне благодарен. Пусть сейчас смотрит на меня зверем – детские обиды проходят быстро… Но если я сегодня разрешу ему со мной спорить, то завтра… Кто знает, что будет завтра! Они не любят меня, – думала Елизавета Максимовна. – Но это не имеет значения. Я выполняю свой долг, и нужно быть твёрдой».

Мысль о том, что она всегда была решительна и справедлива, наполнила гордостью душу Елизаветы Максимовны. Прошедшие годы казались ей подвигом, который никогда и никто не оценит. Это было немного грустно, но во всякой грусти есть что-то приятное. Вспоминая о своей жизни, человек всегда становится немного добрее, и сейчас Елизавета Максимовна, пожалуй, могла бы простить Костю.

– Если ты, Шмель, дашь мне честное слово…

– Я не дам слово.

– Тогда Шмель – кончено.

Елизавета Максимовна повернулась и медленно пошла прочь. А из кабинета завуча навстречу ей вышла Лина Львовна. Они встретились на середине коридора, и Лина Львовна посторонилась – пожалуй, слишком поспешно.

«Вот Лине я сумела внушить уважение, – подумала Елизавета Максимовна. – Это уже на всю жизнь». И внезапно, повинуясь какому-то неожиданному для неё порыву, быть может всё ещё продолжая спор с учеником Шмелём, она спросила:

– Линочка, скажи мне… Вот ты у меня училась… Как относился ко мне твой класс?

Лина Львовна широко открыла глаза. Не в обычае Елизаветы Максимовны было задавать такие вопросы.

– Только говори честно.

– Мы… к вам?

– Ну-ну, смелее.

– Мы вас боялись, – тихо сказала Лина Львовна. – Мы всегда вас боялись.

И теперь уже Лине Львовне показалось, что за её спиной стоит человек, на которого смотрит Елизавета Максимовна.

– Мне нужно идти, – ещё тише сказала Лина Львовна.

– Иди.

Елизавета Максимовна твёрдым шагом подошла к двери с сине-белой табличкой и взялась за ручку.

Только теперь Лина Львовна увидела Костю.

– Что же ты не идёшь в класс?

– А меня исключили? – спросил Костя.

– Пока нет.

– А на льдину она всё равно напишет, – уныло сказал Костя.

– Не «она», а Елизавета Максимовна.

– Ну да, Елизавета Максимовна…

– Не напишет, – сказала Лина Львовна. – Я тебе обещаю. Если, конечно, ты ещё чего-нибудь не выкинешь.

– Правда? – спросил Костя.

– Правда, – ответила Лина Львовна.

– Тогда я вам про ПеЗе расскажу. Вы ведь про ПеЗе ещё не знаете.

– Знаю, – сказала Лина Львовна. – Мне уже рассказали. По секрету. Очень вы хорошо придумали.

– Кто рассказал! Орловская?

– Так ведь по секрету же, Костя.

– Конечно Орловская! – возмутился Костя. – Ну, она ещё у меня получит!

– А обещание? – спросила Лина Львовна.

– А она не сейчас получит. Летом. Когда в седьмой класс перейдём. А я вам тогда про школу расскажу! Вы знаете – в нашей школе Пётр Первый учился, царь. Все ребята говорят.

– Ты забыл, Костя, что я тоже здесь училась. Я это давно знаю. Только не понимаю, как он мог здесь учиться. Ведь он построил наш город, когда уже был взрослым.

Но Костю сбить не так просто.

– А он сначала построил, а потом стал учиться. Тогда все цари неграмотные были. Они только по-немецки читать умели.

И Костя убежал, не дожидаясь ответа. Последнее слово осталось за ним, а это всегда приятно. Особенно если говоришь с человеком, который понимает шутку.

Про Стасика

Когда меня вызвали к Вере Аркадьевне, я здорово напугался. Я думал, меня вообще исключат. А меня не исключили. За что меня исключать? Я же ничего такого не сделал. У меня просто характер нетерпеливый. Если за это исключать, так, может, в школе одни первоклассники останутся. Они как раз терпеливые. А я вот никак не могу терпеть. Когда нам станки привезли новые, я прямо с урока хотел бежать. И все ребята хотели. Нам было в окно видно, как их выгружали. Я даже Владимиру Ивановичу сказал:

– Владимир Иванович, отпустите нас. Мы, честное слово, всё дома выучим.

– Хорошо, – сказал Владимир Иванович, – я вас отпущу за пять минут до конца. Только не шуметь. Идти на цыпочках.

Я говорю:

– Владимир Иванович, это же мы на завод ходили. Помните, вы нам советовали подумать? Мы думали… Отпустите хоть за десять минут.

– Ладно. Отпущу за десять.

– Владимир Иванович, а может быть, за пятнадцать?

Владимир Иванович засмеялся и сказал:

– Торговаться мы не будем. Отпущу за десять. Только за вычетом тех минут, которые мы с тобой проговорили.

Я сказал:

– Владимир Иванович, ведь это я от нетерпения.

А он говорит:

– Девять.

Ребята повернулись ко мне и зашикали. И я больше ничего говорить не стал. Я знаю, что Владимир Иванович всегда выполняет обещания.

Только мы зря торопились. Владимир Иванович отпустил нас за девять минут, а мы очень тихо спустились на первый этаж. Нам хотелось первыми посмотреть на станки. Но мастерская была заперта. Алексей Иванович уехал на завод получать ещё какие-то станки и панели. Мы решили, что первыми его встретим. Следующий урок у нас как раз был Алексея Ивановича. И мы пошли его встречать к воротам. Мы постояли немножко, и началась перемена. И тут во двор выбежал шестой «б». Они подошли к воротам и стоят.

Мы говорим:

– Вы чего тут стоите?

А они говорят:

– Просто так. Погода хорошая. А вы чего стоите?

Я говорю:

– У нас голова болит. Мы подышать вышли.

А Стасик Лоскутов спрашивает:

– У вас на всех одна голова, что ли?

Я говорю:

– У нас голов сколько угодно. Можем одолжить, если хотите. Берите вон Вовкину, у него футбольная.

Вовка мне говорит:

– Сам дурак!

А Стасик думал, что Вовка ему сказал. Он скатал снежок и запустил в Дутова. А мне стало обидно, что он в Дутова запустил. Всё-таки Вовка из нашего класса. За своих всегда надо заступаться. И я тоже залепил снежком в Стасика. И тогда все стали бросаться снегом. Ребята перемешались и начали бегать по двору друг за другом. Но я не за всеми бегал. Я Стасика искал. Он у них самый главный. Я догнал его на волейбольной площадке, и мы стали бороться. Мы прямо на снегу боролись. У меня даже в уши снег набрался. Но у него ещё больше набралось. У него всё лицо в снегу было и за шиворотом тоже.

Мы долго боролись. Я уже почти совсем его поборол, но только вдруг устал. Борюсь, а мне уже бороться не хочется. Я его отпустил и сел. И он тоже сел.

Я говорю:

– Ну, будешь ещё?

А он говорит:

– А ты будешь?

Я говорю:

– Иди сюда.

– Иди ты сюда.

А чего идти, если мы рядом сидим. Просто устали очень. Вдруг Стасик говорит:

– Костя, а я знаю, что такое ПеЗе.

Я говорю:

– Лично ты?

Он говорит:

– Это пионерский завод.

А я отвечаю:

– В лесу родилась ёлочка.

Он спрашивает:

– Думаешь, ты один там будешь работать? Мы все будем.

А я отвечаю:

– Спасибо, я уже пообедал.

Он говорит:

– Лина Львовна сказала, что там все будут работать. Нам тоже задания будут давать.

А я говорю:

– Вот Алексей Иванович едет.

В это время машина как раз к воротам подошла. Я ещё издали увидел в кузове Алексея Ивановича и Лину Львовну. Только я Стасику не говорил, чтобы раньше его успеть.

И мы побежали.

И всё.

Нынче всё наоборот

Два мальчика

Всё началось с того, что Славик Барышев кинул гайкой в кошку, которая грелась на подоконнике первого этажа. Гайка была маленькая, даже удивительно, как она могла разбить стекло.

Радостно взвизгивая, осколки посыпались на асфальт.

Натренированным взглядом Слава оглядел замерших на месте прохожих и, не раздумывая, бросился в сторону женщины с продуктовой сумкой. Женщина присела, развела руки, стараясь задержать Славика. Сумка, встретившись с его животом, шлёпнулась на панель.

Славик бежал очень быстро, но всё же со скоростью меньшей, чем скорость звука, и поэтому совершенно отчётливо слышал за спиной крик женщины:

– Держи его! Пять десятков яиц разбил!

Славик нырнул в проходной двор, выскочил на соседнюю улицу, вбежал в садик и остановился. Никто не гнался за ним. На всякий случай он прошёл в дальний угол сада, к летней эстраде, и уселся на скамейку. Вид у него сделался серьёзный, даже немного задумчивый. Со стороны могло показаться, что на скамейке сидит человек, отдыхающий от своих, несомненно полезных и добрых, дел. Наверное, за такого человека и приняла Славика молодая женщина, сидевшая на той же скамейке. Она несколько раз взглянула на него и очень вежливо попросила:

– Мальчик, ты не можешь две минуты посмотреть за ребёнком? Я пойду поищу сына.

– Пожалуйста, – согласился Славик. – Хоть десять минут.

– Большое спасибо! – обрадовалась женщина, подвигая к Славику детскую коляску. – Ты не бойся, он кричать не будет, он спит.

– А я не боюсь. Чего мне бояться! – сказал Славик.

Женщина ушла. Славик упёрся подбородком в холодную ручку коляски и снова задумался. Ему было о чём поразмыслить. Прежде всего о Юрке. Они шли вместе, и Юрка Карасик, его друг, остался на месте преступления. Славика он, конечно, не выдаст, но его могут отвести домой, и Юркина мать сразу догадается, кто был с её сыном. Она немедленно доложит обо всём матери Славика. Его мать – учительница. Поэтому она ужасно честная. Она немедленно помчится платить за стекло и разыскивать женщину с продуктовой сумкой.

На этом месте размышления Славика прервал вопль младенца, возникший сразу, без всякой подготовки. Впечатление было такое, будто младенец взорвался.

«Ну и голосок, – подумал Славик. – Как у „скорой помощи“!»

Он растерянно огляделся. Женщины нигде не было видно.

– Ну ты! – сказал Славик, наклоняясь к младенцу. – Тихо ты! Агу, агу… Замолчи! Чего орёшь? Тебя же никто не трогает. Агу, говорят тебе!

Младенец взвыл с такой силой, как будто только что проглотил паровозный гудок. Славик с отчаянием взглянул в ту сторону, куда ушла женщина, и увидел Юрку. Тот подходил к скамейке, удивлённо округляя глаза.

– Откуда ты его взял? – спросил Юрка.

– Да тут одна попросила…

– А что, неплохая маскировочка, – согласился Юрка. – Если они за мной следят и придут сюда, то никто даже на тебя и не подумает.

– А чего он орёт, ты не знаешь?

– Голодный, наверное. Они всегда голодные.

– У меня полбублика осталось, дать ему бублика?

– Не надо, – сказал Юрка. – Ещё подавится. Дай ему соску. Вон он её выплюнул!

Только сейчас Славик заметил соску, валявшуюся на одеяле. Он подобрал её и сунул в широко открытый рот младенца. Тот мгновенно умолк, будто его выключили. Лицо его сразу подобрело. Он уставился на Славика прозрачными голубыми глазками и зачмокал.

– Ну говори, чего там было? – спросил Славик.

– Ты когда убежал, они все сразу в меня вцепились. Стали кричать, что я твой товарищ и чтобы я их к тебе домой отвёл. А я говорю: «Откуда вы знаете, что он мой товарищ? Я его вообще первый раз вижу. Мы с ним случайно рядом шли». Тогда они спрашивают: «Из какой он школы?» Я говорю: «Откуда я знаю из какой?» Тут подошла продавщица из углового магазина и говорит: «А я его сквозь витрину видела, как он бежал. Это сын Владимира Барышева, диктора с телевидения».

Из-за отца Славику приходилось страдать не впервые. Отца знали чуть ли не все в городе. Но из этого у Славика выходили одни неприятности. Тем, кто не имел таких знаменитых отцов, жить было куда спокойнее. Им никогда не говорили, например: «Как тебе не стыдно, а ещё сын шофёра». Или – «Ай-яй-яй, а ещё сын водопроводчика…» А Славика все почему-то стыдили его отцом, словно тот был не простым диктором, а каким-нибудь знаменитым артистом вроде Тарапуньки или Штепселя. «Ай-яй-яй, – говорили Славику, – а ещё отец на телевидении работает. Просто странно, откуда у такого отца такой сын».

Славик пробовал отмалчиваться – не помогало. Один раз он попытался применить против врага его же оружие. Когда сосед по лестнице застал его верхом на перилах и начал своё обычное «ай-яй-яй…», Славик спросил:

– А у вас отец кто был?

– Мой отец был рабочим, – с гордостью ответил сосед.

– Ай-яй-яй, а ещё сын рабочего! – сказал Славик и загрохотал вниз по ступеням.

Сосед не погнался за ним. Он поднялся на один этаж и позвонил в квартиру Славика. Он звонил долго. Славик наблюдал за ним снизу и тихо смеялся. Он знал, что дома сейчас никого нет. Но сосед оказался человеком настойчивым и пришёл ещё раз, вечером. Мама извинилась перед ним за грубость сына. Потом она заставила извиниться сына. Потом Славику пришлось извиняться перед мамой за то, что она извинялась. А в воскресенье он остался без кино.

Сегодня Славик пострадал из-за любви. Продавщица влюбилась во Владимира Барышева по телевизору. Всякий раз, завидев его, она бросала покупателей и прилипала к стеклу витрины. Конечно, вместе с отцом она не один раз видела и Славика.

Славик вздохнул: от судьбы не уйдёшь.

– И зачем только ты в стекло бросил? – сказал Юрка.

– Да не в стекло, а в кошку. Я её уже сто лет ненавижу! Чего она целый день там сидит? Когда утром в школу иду, мне всегда спать хочется… А она там спит себе спокойненько! Когда из школы иду, мне уроки делать не хочется. А она опять спит, никаких ей уроков делать не надо. Надоела она мне – и всё!

В эту минуту к скамейке подбежала запыхавшаяся женщина, волоча за собой мальчика лет четырёх.

– Вот видишь, – говорила она ему, указывая на Славика, – хороший мальчик сидит и нянчит твою сестрёнку. Этот мальчик всегда слушается свою маму и не убегает от неё. Верно, мальчик, ты слушаешься свою маму?

– Это я? – спросил Славик.

– Да, ты ведь слушаешься? – повторила женщина и подмигнула Славику.

– Да, я всегда её слушаюсь, – заявил Славик. – Каждый день.

– Вот видишь, – сказала женщина сыну, – видишь, как ведут себя хорошие мальчики.

Она поблагодарила Славика и ушла, толкая впереди себя коляску. Сын её плёлся рядом с ней и время от времени оборачивался, чтобы показать Славику язык.

– Теперь они домой к нам придут, жаловаться будут, – уныло сказал Славик. – Прямо не знаю, что делать.

– А мне тоже домой не хочется, – сказал Юрка, вздыхая.

– А тебе-то что? Не ты же стекло разбил.

– Да я вчера пылесос включал…

– Ну и что?! – сказал Славик. – Пылесос, что ли, нельзя включить? Ничего тебе не будет. Ещё похвалят за то, что в комнате убирал.

– Да я не убирал, я им мух ловил. Им здорово мух ловить. Только поднесёшь, она – раз! – и туда всасывается!

– Ну и подумаешь!.. Никто же не видел?

– Никто.

– Чего же ты боишься?

– Да я его уронил, там что-то пыхнуло… Теперь не работает.

– А ты его поставь на прежнее место. Мама подумает, что он сам перегорел.

– Да у него ещё крышка раскололась…

– Вот это уже хуже… – протянул Славик.

– Это ещё не хуже, – сказал Юрка. – Пылесос-то соседский. Вот что хуже.

Славик свистнул. На минуту он даже забыл свои неприятности.

– Вот это да! – сказал он. – Чего же ты теперь будешь делать?

– Откуда я знаю, чего делать, – грустно проговорил Юрка. – Ты же сам знаешь – мне всегда не везёт. Это уж я с детства такой. Главное, сначала всё хорошо было. Я их сначала на столе ловил. Специально сладкой воды налил на стол. Они прилетят, а я их – раз! – и засасываю. А потом я хотел одну прямо на лету засосать… А он как грохнется! Сначала крышка отлетела, а потом уже пыхнуло…

Славик на минуту задумался.

– У тебя мама вчера когда работала? – спросил он.

– Вечером.

– Так, может, она ничего ещё не знает! У меня дома три рубля накоплено. Пойдём в мастерскую и починим… Может, его за рубль починят. Тогда она вообще не узнает.

– Как же она не узнает, если, когда пыхнуло, весь свет в квартире перегорел.

– Значит, она ещё вчера про пылесос узнала?!

– Откуда я знаю, – уныло проговорил Юрка. – Я от страха у бабушки ночевал.

Славик неодобрительно посмотрел на Юрку и покачал головой.

– Вот это зря, – сказал он. – Теперь тебе ещё больше попадёт. Может, она тебя всю ночь искала?!

– Ну да, – ответил Юрка, – она сразу же бабушке позвонила, когда с работы пришла.

– Так вот почему ты сегодня в школу без тетрадок пришёл! – догадался Славик. – Чего же ты Майе Владимировне не объяснил, когда она тебе двойку за домашнее ставила?

– А чего объяснять… – сказал Юрка. – Всё равно не поверят.

– Вообще-то, обидно, – посочувствовал Славик. – Из-за какой-то мухи…

– Ясно, из-за мухи, – грустно сказал Юрка. – Из-за кого же ещё?!

Славик и Юрка замолчали. Они сидели и думали о своих несчастьях, о том, как всё-таки не важно устроена жизнь, потому что ни один солдат не имеет столько командиров, сколько их у самого обыкновенного школьника. Дома распоряжаются родители. В школе – учителя. Но и во дворе, на улице, в трамваях и троллейбусах их тоже не оставляют в покое. Все учат их, следят за ними, чтобы они не бегали, не прыгали, не сорили, не шумели, не били стёкол, не попадали под машины, не дрались, не чавкали, не вытирали рукавами носы, не катались на перилах и вообще не делали ничего, что хочется. Мир вокруг был переполнен учителями. Правда, кое-что они разрешали. Разрешалось быть вежливым, опрятным, послушным, ласковым, тихим, скромным, прилежным. Разрешалось не бить младших и не лазать по деревьям. Можно было делать всё, чего как раз не хотелось. Жить было трудно.

– Знаешь, Славик, – со вздохом сказал Юрка, – мне даже во сне всё время снится, будто я от кого-нибудь убегаю или прячусь. Знаешь, как во сне трудно убегать. Ноги переставляются медленно-медленно, и будто воздух мешает бежать. Меня во сне все догоняют. Только когда догонят, я сразу просыпаюсь от страха. Один раз за мной Майя Владимировна гналась с ножницами – хотела голову отстричь за то, что я урок не выучил. Я забежал на чердак и – на крышу. А она тоже – на крышу. Я бегаю по крыше и кричу: «Как вам не стыдно по крышам лазать, вы же учительница». А она за мной бегает и молчит, только улыбается. Потом догнала, как щёлкнет ножницами!.. А я как заору – и проснулся. Лежу и соображаю: было это на самом деле или не было. И сразу вспомнил, что я как раз русский не выучил. Тогда я потихоньку встал, пошёл на кухню и от страха с одного раза выучил. Даже один параграф лишний.

– Во сне – это ерунда, – сказал Славик. – А вот чего нам теперь делать? Тебе-то ещё хорошо. Ты хоть у бабушки можешь пожить. А вот мне жить совсем негде.

Славик и Юрка опять замолчали. Они сидели на скамье и с тоской смотрели на копавшихся в песке ребятишек. Двое из них затеяли ссору из-за песочного куличика. Они поссорились минутку, а потом началась ужасная драка. Ребятишки сидя черпали песок совками и по очереди посыпали друг друга, тихо и горько плача. Так бы они, наверное, и засыпались насовсем, если бы их не разняли матери.

Эта маленькая ссора подсказала Славику третий выход.

– Юрка, – сказал он, – а давай и мы подерёмся!

– Как подерёмся?

– А так. Изобьём друг друга, чтобы синяки были и кровь текла.

Юрка с опаской посмотрел на Славика и чуть отодвинулся.

– Это зачем? – спросил он.

– А затем. Придём домой и скажем, что на нас напали хулиганы. Вид у нас будет избитый, нас и пожалеют. Тебе за пылесос ничего не будет, а мне за стекло.

– Н-не знаю… – с сомнением протянул Юрка.

– Давай! Знаешь как здорово получится!

– А мы по-настоящему будем драться или вроде бокса?

– Конечно по-настоящему! Главное, чтобы синяки были и кровь…

– Да я с тобой драться совсем не хочу.

– И я с тобой не хочу, так ведь нужно…

– Ну давай, – неохотно согласился Юрка. – А где мы будем драться?

– Вон там, – сказал Славик, показывая в сторону летней эстрады. – С той стороны дырка есть, можно залезть под сцену – никто не увидит.

Под сценой было темно и сыро. Сквозь щели в полу проникали косые лучики солнца. Стоять можно было, только пригнувшись. Для хорошей драки не хватало ни простора, ни света.

– А кто будет первый бить? – спросил Юрка.

– А всё равно. Пускай я, – охотно согласился Славик.

– Нет, уж лучше я, – сказал Юрка.

– Почему ты? Я же первый придумал?!

– Ну и пускай, – сказал Юрка. – Раз я не придумал, тогда я вообще драться не буду.

– Тогда бей ты, – решительно сказал Славик. – Вот сюда бей, тут сразу синяк получается.

Славик ткнул пальцем в свой лоб – чуть повыше левой брови.

Юрка нерешительно замахнулся, шагнул вперёд и остановился.

– Не могу, – сказал он. – У меня против тебя злости нет.

– А ты вспомни чего-ни-будь, – посоветовал Славик. – Ну, помнишь, я твою самописку сломал?

– Ну, драться ещё из-за самописки…

– А чернила тебе пролил на коленку!..

– Так ты же нечаянно.

– Какое тебе дело – чаянно или нечаянно?! Бей давай!

– Так я же знаю, что нечаянно.

– А вот я нарочно, – сказал Славик.

– Как это нарочно? – нахмурился Юрка.

– А вот так – взял и пролил. Тебе ведь дома попало?

– Попало.

– Вот я и хотел, чтобы попало.

– Значит, тебе мало, что мне всегда и так не везёт? Тебе мало, что мне всегда попадает? Ты ещё нарочно делаешь, – сказал Юрка с горечью, но без всякой злости.

– Конечно нарочно, – улыбаясь, подтвердил Славик.

Тут в Юрке зашевелилось что-то нехорошее. Ему и так не везло в жизни. Сто человек по сто раз могли бросаться тряпками в классе. Ничего с ними не случалось. Но если один раз бросал тряпку Юрка, то она обязательно летела на входившего в класс учителя. Тысяча человек могли по тысяче раз благополучно съезжать по перилам. Но для Юрки всегда находился гвоздь, который располосовывал его штаны. Миллион человек могли по миллиону раз пинать мяч, получая от этого только удовольствие. Но если в футбол начинал играть Юрка, то мяч с первого же удара сбивал шляпу с какого-нибудь прохожего.

Нет, напрасно улыбался Славик.

Юрка почувствовал вдруг, что ему уже хочется стукнуть Славика.

«Сейчас я ему попаду, – подумал Юрка. – Я ему попаду как раз в то место, где синяк сразу получается». Юрка наметил точку чуть повыше левой брови, размахнулся и… Ну что тут можно сказать? Только то, что десять миллионов человек могли бы десять миллионов раз попасть Славику по лбу с расстояния в полметра… Не смог только Юрка. Он вскрикнул и присел на корточки, морщась от боли. Балка, о которую он ушиб руку, когда размахивался, была бетонная.

– Больно? – сочувственно спросил Славик.

– Иди ты к чёрту! – простонал Юрка.

– Ты подуй, – посоветовал Славик. – Или приложи земли, тогда не так больно. Уж лучше бы ты головой стукнулся, хоть бы синяк был. А так всё зря.

– Тебе ещё головой надо?! – заорал Юрка не своим голосом.

Юрка вскочил и тут же трахнулся о низкий настил, на этот раз головой. Он взвыл не от боли даже, а от обиды и выбежал наружу.

– Юрка, подожди, мы же ещё не подрались! – закричал Славик.

Но Юрка, не обращая на Славика внимания, шёл по дорожке парка.

…и девочка

Славику стало совсем тоскливо. Вдвоём страдать было всё-таки полегче. Славик посмотрел на часы, висевшие на столбе. Было уже четыре. «Нет, лучше всё-таки идти домой», – подумал Славик и тут же увидел Галку Сафонову. Она медленно брела по дорожке и смотрела в небо.

– Ты чего тут разгуливаешь? – спросил Славик.

– А ты чего разгуливаешь?

– А я просто стою, – сказал Славик.

– А я просто хожу.

– А чего ты домой не идёшь?

– А ты чего не идёшь?

– Гуляю, – сказал Славик. – Погода хорошая.

– Ну и я гуляю.

Галка прошла мимо Славика, добрела до конца дорожки и повернула обратно.

– Всё гуляешь? – спросил Славик.

– Всё гуляю.

– Ну и гуляй, – сказал Славик. – А я домой пойду.

– Ну и иди, мне всё равно.

Когда Галка через несколько минут вернулась, Славик всё ещё стоял на дорожке.

– А я думала, что ты уже дома, – сказала Галка.

– Индюк думал, думал и в суп попал, – ответил Славик.

На это остроумное заявление Галка ничего не ответила, что было совсем на неё не похоже. Она посмотрела на Славика грустным взглядом, и Славик не понял, грустно ли ей вообще или просто потому, что он такой глупый.

Как бы то ни было, выглядела Галка довольно странно, и Славик вдруг подумал, что ей по какой-то причине тоже нельзя возвращаться домой.

– А я, может, совсем домой не пойду, – заявил Славик.

Галка оживилась. Теперь она смотрела на Славика с интересом.

– Почему?

– А ты никому не скажешь?

Галка помотала головой.

– Это, конечно, нечаянно. Просто не повезло… – сказал Славик и рассказал всё от начала до конца.

– Стекло – ерунда, – вздохнула Галка, – у меня хуже… Я папины часы сварила.

– Зачем?! – изумился Славик.

– Это не нарочно. Просто я рассеянная. Вчера папа с мамой ушли в театр, а я есть захотела. Стала яйца всмятку варить. Их нужно варить по часам – три минуты. А у папы есть часы, он их никогда не носит, только гостям показывает, потому что они какие-то старинные Они такие – как яйцо. Я их взяла и стою около плиты, жду, когда вода закипит. Она закипела, а тут как раз телефон зазвонил. Я бросила в воду яйцо и побежала. Это звонила мама во время антракта. Она меня спрашивает: «Ты не скучаешь?» Я говорю: «Нет». Она спрашивает: «Ты чего делаешь?» Я говорю: «Яйцо варю всмятку, ты меня не отвлекай, а то у меня всё переварится». А сама смотрю на часы – сколько минут прошло. А в руке у меня не часы, а яйцо. Я как брошусь на кухню, а в кастрюле не яйцо, а часы…

– Вот это да! – восхитился Славик. – И они совсем испортились?

– Не знаю.

– Ну хоть тикают?

– Нет, там внутри что-то булькает. Я их обратно положила. Только всё равно папа сегодня заметил, их как раз сегодня заводить нужно.

– Попало здорово?

– Нет ещё. Он их заводил, когда я уже в школу ушла.

– Ага, – сказал Славик, – теперь понятно, почему тебе гулять захотелось. Ты просто домой идти боишься.

– Ничего я не боюсь. У меня сегодня папа в рейс улетает, он только через два дня вернётся.

– А когда улетает?

– В семь часов.

– Так ты до семи будешь гулять?

– До скольких захочу, до стольких и буду, – сказала Галка. – И ничего я не боюсь. Я же стёкол не разбивала.

– Ты-то не разбивала, – подтвердил Славик. – Только стекло можно вставить, а вот часикам – крышка. Уж лучше бы ты их не варила, а жарила – тогда бы хоть внутри не булькало.

– А твоё какое дело?!

– Никакое, – сказал Славик. – Ты уж лучше сейчас домой иди, а то тебе один раз сегодня влетит – от мамы, а другой раз, когда отец вернётся. Получится, что два раза влетит вместо одного.

Галка задумалась. Пожалуй, Славик говорил верно. Непонятно только, почему у него голос такой, будто ему приятно, что ей влетит.

– А ты чего радуешься? Тебе, что ли, не влетит? – спросила Галка.

– Я не радуюсь, – сказал Славик. – Я и сам не знаю… Только мне как будто приятно, что не одному мне сегодня попадёт, а и ещё двоим из нашего класса. Мне даже теперь не так обидно.

– Почему ещё двоим попадёт? Мне, тебе, а кто третий?

– Юрке Карасику.

– А-а-а, Карасику… – спокойно сказала Галка. – Ну, это не считается. Ему же всегда не везёт.

– Тебе, может быть, не считается, – возразил Славик, а у него пылесос сломался.

– А у него всегда чего-нибудь ломается, – сказала Галка. – Давай лучше придумаем, что нам делать.

– Ничего я не могу придумать, – вздохнул Славик. Пойдём Юрку найдём, может быть, он что-нибудь придумал.

Галка пожала плечами:

– Раз уж мы не можем, так он и вовсе не сможет.

– Почему?.. – сказал Славик. – Он же не глупый, а просто невезучий. Для себя он не может, а для нас вдруг и придумает.

Юрку они нашли в дальнем углу парка. Он стоял, приподнявшись на цыпочки, и тёрся лбом о ногу женщины, стоявшей на постаменте. Женщина, сжимая в руках весло, задумчиво глядела в небо. У неё не было одного уха.

– Чего он делает? – шёпотом спросила Галка.

– Наверное, шишку лечит, – тоже шёпотом отозвался Славик. – Он головой о пол стукнулся.

Юрка услышал их шипение. Он обернулся и, увидев Славика, нахмурился.

– Чего ты за мной ходишь?! – сурово спросил Юрка. – Я же тебе сказал – не ходи за мной.

– Брось ты злиться, – мирно сказал Славик. – Я же не виноват, что ты обо всё головой стукаешься. Пока ты шишку лечил, мы с Галкой думали, как тебя спасти…

– А ты ей уже всё разболтал! – возмутился Юрка.

– Ей можно, потому что ей тоже домой нельзя. Она часы сварила.

Сообщение про часы Юрка воспринял как неуместную шутку. Он скривил рот, что выражало крайнюю степень презрения, отвернулся и снова надавил лбом на ногу женщины. И тут случилось то, что могло случиться только с Юркой.

Славик и Галка услышали шорох и увидели, как нога медленно отделяется от тела женщины с веслом.

– Юрка, смывайся! – крикнул Славик, и они вместе с Галкой бросились к выходу из парка. Юрка побежал следом, поминутно оглядываясь.

Юрка всё больше отставал от Галки и Славика. Славик обернулся и замедлил шаги, поджидая приятеля.

– Быстрей, быстрей! – приплясывая на месте, приговаривал он.

– Я не могу быстрей, она меня по ноге стукнула, – подхрамывая к Славику, сообщил Юрка.

Галка тоже остановилась и крикнула издали:

– Да чего вы удираете?! Никто за вами не гонится.

Славик и Юрка пошли шагом. Юрка всё оглядывался на статую, словно боялся, что она спрыгнет с постамента и поскачет за ним на одной ноге.

– И чего тебе надо было её трогать? – спросил Славик. – Небось она подороже пылесоса стоит.

– Я ей ещё вторую ногу отломаю! Пусть не разваливается, – со злостью сказал Юрка. – А ты думаешь, никто не узнает?

– Не бойся, никто же не видел.

– У них ищейки есть. Приведут ищейку, она по следу найдёт.

– Не найдёт, – успокоила их Галка. – Я в одной книжке читала: нужно сесть в трамвай и проехать несколько остановок. Тогда ищейка след потеряет. У кого на трамвай деньги есть? У меня – пять копеек.

Ребята зашарили по карманам. Славик нашёл две копейки, Юрка не нашёл ничего.

– Всего семь, а нужно восемнадцать, – сказал Славик. – Девять туда и девять обратно.

Галка покачала головой, удивляясь мальчишечьей глупости.

– Нужно шесть, – сказала она. – Три туда и три обратно. Мы ведь с тобой ничего не ломали. Ищейка нас искать не будет. Пускай он поедет, а мы обождём.

Они подвели Юрку к трамвайной остановке, и тот уехал заметать следы. Галка и Славик уселись на скамье и принялись думать изо всех сил. Они думали каждый за себя, и друг за друга, и за Юрку, но ничего у них не получалось. А время шло. Было пять часов. Галкин отец находился уже по дороге в аэропорт. В семь часов он сядет за штурвал своего Ил-18 и улетит в Иркутск, за несколько тысяч километров, но и такое большое расстояние не спасёт Галку. Теперь километры стали очень короткими. Отец вернётся через два дня, и Галке придётся расплачиваться за часы и за то, что она не призналась сразу.

Некоторые из её класса завидовали тому, что у неё отец лётчик. Возможно, они думали, что Галка летает на самолётах, сколько ей захочется. Но это было не так. Дети космонавтов не летают в космос, а дети сапожников не получают каждый день новые сапоги.

Время шло… Мать Славика уже вернулась из школы. Уже Юркина мать ехала домой после работы.

Время шло, и чем больше его уходило, тем меньше, конечно, оставалось, чтобы придумать хоть что-нибудь.

Когда Юрка слез наконец с трамвая и подошёл к Галке и Славику, то он понял по их лицам, что ничего утешительного они ему не скажут.

– Я всю дорогу думал, – сказал Юрка. – Ничего не получается. А вы небось только за себя думали…

Галка взглянула на Юрку и ничего не ответила. Славик сказал:

– Ты очень долго не приезжал. Я про тебя совсем забыл.

И вдруг Галка проговорила очень тихо:

– Ой, я, кажется, придумала.

– Для меня? – спросил Юрка.

– Для меня? – спросил Славик.

– Для всех.

– А что? – вместе спросили Славик и Юрка.

– Мы сделаем забастовку. Я в одной книжке читала… Мы их совсем перестанем слушаться.

– Ещё хуже будет, – безнадёжным голосом сказал Славик. – И так нам всё время ни за что попадает, а если мы совсем слушаться перестанем… Ты соображаешь, что с нами сделают?!

– Ничего не сделают! – уверенно сказала Галка. – Нужно только совсем-совсем не слушаться. Никого! Ни маму, ни папу. Сначала они будут сердиться, а потом испугаются. Вы сами подумайте: что они нам могут сделать? В тюрьму не посадят – мы же не преступники. Пускай нас будут ругать, а мы будем молчать и опять не слушаться. А если нас будут бить – нужно только немного потерпеть и опять не слушаться.

– Меня не бьют, – сказал Славик. – Меня только словами…

– И меня не бьют, – сообщила Галка. – А тебя, Юра?

– Бывает, – вздохнул Юрка. – Не очень бьёт, а только по затылку как даст! Мне, вообще-то, не больно.

– А ты её ещё больше не слушайся, – посоветовала Галка. – Я тоже не буду. И Славик не будет. Давайте попробуем. Хоть одну недельку, вот увидите, как хорошо получится. Главное, чтобы они привыкли, что с нами никак не справиться. Тогда вообще можно делать, что хочешь. Почему мы всех боимся?! Что мы, хуже всех, что ли? Урок не выучить боимся, стекло разбить боимся. Если они стекло разобьют нечаянно, они же нас не боятся. Они же нас не слушаются! Почему мы их должны слушаться?!

Сначала Славик и Юрка подумали, что Галка просто с ума сошла. Конечно, они понимали, что если выполнять все родительские распоряжения и советы, то тогда вообще лучше не жить. Конечно, они понимали, что родителей можно не слушаться, через раз или через два на третий. Но не подчиняться совсем!..

– Ты сегодня нормальная или нет? – спросил Славик. – Так же нельзя, потому что…

– Почему? – спросила Галка.

– Потому что нельзя.

– А почему нельзя?

– Да я не знаю… – сказал Славик. – Потому, что никто так не делает.

Мама

Чем ближе Славик подходил к дому, тем меньше в нём оставалось храбрости. Там, в садике, после Галкиных рассуждений всё показалось не таким уж трудным делом. Правда, пришлось долго уговаривать Юрку. Юрке привычнее было бы убегать или прятаться от матери, но не воевать с ней в открытую. Если бы не Галка, то честного слова из Юрки так бы и не вытянули.

– Ну да, – отбивался Юрка, – а она как даст по шее…

– Люди пытки терпели, а ты один раз по шее не можешь вытерпеть!

– А если не один раз?

– Ну, пускай хоть три раза. Какая разница?

– Это тебе нет разницы. А мне разница есть, – уверял Юрка.

– Ну и потерпишь немножко. Зато потом будешь делать всё, что захочется.

– А она тогда… – сказал Юрка и умолк, соображая, что же будет «тогда».

– Что тогда? – спросила Галка. – Вот ты попробуй придумать, что ты со мной сделаешь, если я твоя дочь и тебя не слушаюсь.

– Выпорю, – сказал Юрка.

– Но ведь тебя не порют?

– Нет пока.

– Тогда думай ещё.

– Учительнице пожалуюсь.

– А я и учительницу не буду слушаться.

– В школу не пущу.

– А я скажу: «Вот и хорошо!»

– Тогда я… – сказал Юрка. – Я… не знаю.

– И я не знаю. И он не знает, – сказала Галка, указывая на Славика. – И никто не знает. Потому что ничего с нами сделать нельзя.

– Нет, – сказал Юрка. – Ничего не получится. Всё равно она сильнее.

– А слон ещё сильнее, – рассердилась Галка. – Только не человек слону подчиняется, а слон человеку. А ты просто трус! Верно, Славик?

– Да, в общем… – сказал Славик. – Немножко трус, немножко нет.

– Значит, я трус? – спросил Юрка.

– Трус, – подтвердила Галка.

– Я?!

– Ты, ты, ты!

– Так вот, – сказал Юрка, – ты ещё узнаешь, какой я трус! Я не только маму не буду слушаться. Я хоть завуча не послушаюсь! Хоть самого директора! Я ещё десять пылесосов сломаю! Я… – крикнул Юрка и задумался: что бы ещё ему такое сломать.

– Вот и хорошо, – мирно сказала Галка. – Теперь мы все трое договорились.

Войдя в дом, Славик услышал разговор на площадке третьего этажа. Один голос он узнал сразу – мамин. Кому принадлежали остальные голоса, догадаться было нетрудно.

– Вы, пожалуйста, извините, – говорила мама. – Я его накажу. Я, конечно, понимаю, как вам неприятно…

– Главное, я и охнуть не успела, – вставил женский голос. – Посмотрела в сумку, а там прямо кисель. Еле сумку отмыла. Ах ты, думаю, негодяй!

– Он не негодяй… – пыталась возразить мама, но ей не дал договорить мужской голос.

– А вы, гражданка, за него не заступайтесь. Если каждый, понимаете, будет по стёклам швырять… Что из этого получится?

– Я ещё раз прошу у вас прощения, – сказала мама.

– Прощением, понимаете, окно не застеклишь, – пробубнил мужской голос.

– Если я мало заплатила, вы скажите, пожалуйста, – проговорила мама тоном, в котором раскаяния было уже гораздо меньше.

– Не в том дело, что мало или много, а в том, гражданка, как детей надо воспитывать. Между прочим, им воспитание лучше всего через заднее место вкладывать.

– У нас с вами разные взгляды на воспитание, – нетерпеливо сказала мама.

– Оно и видно, – заметил мужчина и начал не спеша спускаться по лестнице.

Славик спрятался за дверью, ведущей в подвал. Сквозь щель он увидел пострадавших. Они прошли мимо, беседуя.

– Хорошо, девушка мне подсказала, – говорила женщина. – Отец, говорит, у него по телевизору выступает.

– У таких вот хулиганы и вырастают, – говорил мужчина.

– Культурные… – вздыхала женщина. – Хуже нет с этими культурными…

На третьем этаже щёлкнул замок. Славик понял, что мама всё слышала. Это значит, что за «культурных» ему тоже придётся расплачиваться. Впрочем, теперь это не имело значения.

Поднявшись наверх, Славик нажал кнопку звонка и долго не отпускал её. Звонок гремел в квартире, возвещая о том, что в дом вернулся совсем другой человек, не тот, что вышел из неё сегодня утром.

Дверь открылась сразу.

– Проходи, – сказала мама очень спокойно.

«Сейчас начинать не слушаться или подождать? – подумал Славик. – Если сейчас, то не нужно входить. Но если я не войду, то как же я буду не слушаться дальше?»

Славик вошёл и остановился посреди прихожей.

– Ну, как дела? Что нового в школе? – спросила мама. По её тону можно было подумать, что она ещё ничего не знает. Но Славика маминым тоном не обманешь. Она всегда говорит ровным учительским голосом. И в своей школе со своими учениками говорит она так же спокойно, даже если на них сердится. Она считает, что криком ничего не добьёшься.

– Так что же нового в школе? – повторила мама.

– Ничего, – сказал Славик.

– А что нового на улице?

– На какой улице? – спросил Славик.

– На Красноармейской, – сказала мама.

– А ты сама, что ли, не знаешь…

– Знаю. Но я предпочла бы узнать это от тебя! Я не уважаю людей, которые совершают безобразные поступки. Но ещё больше я не уважаю людей, которые боятся нести ответственность за эти поступки.

– Ничего я не боюсь, – сказал Славик.

– Вот как? – Мама сдвинула брови и сурово посмотрела на Славика. – Тогда где же ты пропадал целых три часа?

Славик молчал.

– Ты зачем стекло разбил?

– Я не нарочно.

– Камнем ты тоже бросил не нарочно?

– Нет, не камнем! – возмутился Славик. – Они всё врут! Не камнем, а гайкой!

– Я не вижу разницы.

– А я вижу, – сказал Славик. – Камень – каменный, а гайка – железная.

– Я не вижу разницы в том, чем ты разбил стекло, – как будто ничего не заметив, проговорила мама ледяным голосом. – Важно то, что ты его разбил.

– А мне не важно.

Мама внимательно оглядела Славика с головы до ног. Она словно старалась понять, её ли сын стоит перед нею.

– Что с тобой? – спросила она. – Ты заболел?

«Ага, действует! – подумал Славик. – Уже про болезнь заговорила, уже про стекло, наверное, не будет…»

– Нет, я не заболел, – ответил Славик и впервые смело взглянул в глаза маме. – Я себя совсем хорошо чувствую.

Теперь мама смотрела на Славика уже растерянно. В том, как вёл себя её сын, было какое-то непонятное ей нарушение порядка. Этот порядок давно уже был установлен в семье Барышевых. Да и не только у Барышевых, но и в других семьях всякое преступление наказывалось, а за наказанием следовало извинение, а уж за извинением – прощение. Мало кто из родителей наказывает своих детей, радуясь. Главное для них удовольствие – это прощать. Но Славик, кажется, и не собирался просить прощения. Он стоял перед мамой, и вид у него был такой невиноватый, что мама забеспокоилась. Она взяла из рук сына портфель, положила его на стул, затем молча повела Славика в комнату и усадила на диван.

– Держи пять минут, – сказала она, подавая Славику термометр.

«Действует, действует! – холодея от радости, снова подумал Славик. – Галка молодец. Она всё придумала правильно!»

Термометр показал нормальную температуру.

– В чём дело, Слава? Ты объяснишь, может быть?

– А чего объяснять… Просто я не хочу тебя слушаться. Вот и всё.

– Как ты сказал?

– Как слышала. Я тебя больше не слушаюсь. Никогда.

– А ну марш! На кухню! – тихо сказала мама. – Я тебе покажу, что значит не слушаться!

– Не пойду, – сказал Славик. – Сама марш, если тебе нужно.

Славик ожидал, что мама сейчас рассердится по-настоящему. Он даже немного испугался своих слов. Но про себя он твёрдо решил не сдаваться, не отступать, потому что отступать было уже некуда.

Мама почему-то не рассердилась. Она с каким-то испугом посмотрела на Славика и быстро вышла из комнаты. Славик слышал, как она в коридоре подошла к телефону и набрала номер. Затем донёсся её встревоженный голос. Она говорила со знакомым доктором. Доктор, наверное, упрямился, потому что она несколько раз повторила: «Пожалуйста, срочно, очень прошу вас». Затем она вернулась в комнату и села за стол, поглядывая на сына с испугом и как будто с жалостью.

– Не нужно мне никакого доктора, – сказал Славик. – Я же просто тебя не слушаюсь. Это ведь не болезнь.

– Хорошо, хорошо, – торопливо проговорила мама. – Я всё понимаю. Ты только сиди спокойно. Сейчас придёт дядя Миша, ты его хорошо знаешь. Он тебя немножко посмотрит… Ничего страшного.

Вскоре в прихожей раздался звонок. Мама выбежала встречать дядю Мишу, который долго возился и топал ногами возле вешалки. Затем топот смолк, и послышался мамин шёпот.

Дядя Миша вошёл в комнату, потирая руки, и загудел с порога:

– Угу, угу… Так-так… Ну-ка признавайся, Вячеслав, что с нами случилось?

– С вами? – переспросил Славик. – А я не знаю, что с вами случилось.

Дядя Миша и мама переглянулись.

– Я лучше выйду, не буду мешать, – сказала мама.

– Тогда скажи, что с тобой случилось? – спросил дядя Миша, когда они остались одни. – Впрочем, можешь не говорить. Открой рот.

– Не открою.

– Открой рот и скажи «а-а-а», – строго повторил дядя Миша.

– Бе-е-е… – сказал Славик.

Дядя Миша изумлённо посмотрел на Славика и присел возле него.

– Ты что, не узнаёшь меня?

– Ну да, не узнаю. Конечно узнаю, – сказал Славик.

– Тогда почему же ты меня не слушаешься?

– А я теперь никого не слушаюсь, – сообщил Славик.

– Гм-гм, – прогудел дядя Миша. – Это почему же?

– Просто надоело.

– Ну а просьбу ты мою можешь выполнить? Не приказ, а просьбу?

– Пожалуйста, – согласился Славик.

– Покажи язык.

Славик высунул язык так, что чуть не достал им до носа дяди Миши.

– Прекрасно, – сказал дядя Миша. – Теперь дай руку. Это тоже просьба.

Дядя Миша взял руку Славика и замер, поглядывая на секундную стрелку своих часов.

– Так, – удовлетворённо сказал он. – Ну а ещё одну мою просьбу ты можешь выполнить?

– Какую?

– Перестань дурака валять! – закричал дядя Миша. – Прекратить эти фокусы, пока я тебе… пока я тебя…

– А чего вы мне сделаете? – с вызовом спросил Славик.

– А вот что! – грозно сказал дядя Миша. – Я тебе… гм… действительно… Что же я тебе…

Услышав громкие голоса, в комнату вошла мама. Вид у неё был встревоженный. Она вопросительно посмотрела на дядю Мишу.

– Всё в порядке, – сказал дядя Миша. – Эта болезнь легко излечима. Компресс по мере надобности. Вот сюда. – И дядя Миша указал рукой на то, что находилось у Славика пониже спины.

– Но с ним никогда такого не было! – почти шёпотом проговорила мама.

– Всего когда-то не было, – сказал дядя Миша. – И нас с вами не было, и даже медицины не было. Впрочем, медицина тут ни при чём. Пусть принимает раза три в день по моему рецепту – быстро поправится. А теперь прошу прощения, меня ждут больные… – Дядя Миша покосился на Славика. – Настоящие.

Проводив дядю Мишу, мама решительными шагами вошла в комнату.

– А теперь я хочу знать, что всё это означает? – сказала мама. – Может быть, это у тебя какая-то новая игра? Мне не нравится эта игра. Или ты сейчас же объяснишь, в чём дело, или… – Мама задумалась на секунду. – Или тебе будет хуже!

– А что будет хуже? – спросил Славик.

– Узнаешь.

– А я и хочу узнать, – сказал Славик. – Ты скажи.

– Вячеслав, это уже настоящее издевательство! Ещё минуту назад я могла бы тебя простить. Но теперь можешь не ждать пощады.

– А я и не жду, – сказал Славик, глядя на маму ясными глазами. – И совсем я ни над кем не издеваюсь. Я же тебе объяснил: я просто не хочу тебя слушаться. Это ещё не значит – издеваться.

– Как это понимать: не хочу слушаться? Ты понимаешь, что говоришь? Кого же ты будешь слушаться?

– А никого.

– Ну что ж, – сказала мама, – если ты хочешь воевать – пожалуйста. Я сумею тебя заставить. В школе я справляюсь и не с такими, как ты.

– В школе ты справляешься потому, что они тебя слушаются, – объяснил Славик. – А если бы они тебя не слушали, то ты бы не справлялась.

– Довольно! – твёрдо сказала мама. – Мне надоело слушать чепуху. Два месяца ты не пойдёшь ни в кино, ни в зоопарк. Это за стекло. Два месяца ты не имеешь права подходить к телевизору. Это за твоё сегодняшнее поведение. Кроме того, ты пойдёшь к человеку, у которого ты разбил стекло, и извинишься перед ним. Понятно?

– Если я в кино не пойду, это ещё не значит, что я слушаюсь, – сказал Славик. – Просто у меня денег нет, вот и всё. А извиняться я не буду. Пускай он сам извиняется.

– Кроме того, – сказала мама таким тоном, будто и не слышала слов сына, – ты немедленно садишься делать уроки.

– Не сяду.

Мама молча взяла портфель Славика, раскрыла его, достала дневник. Она прочитала, какие уроки нужно выучить на завтра, вынула из портфеля учебники, разложила их на столе вместе с тетрадями.

– Садись.

– Не сяду.

– Сядешь. – Мама взяла Славика за руку, подвела к столу и усадила на стул.

– Ну и что, – сказал Славик. – Просто ты сильнее, вот и всё. А учить я не буду. Буду просто сидеть.

– Не будешь учить – не пойдёшь в школу.

– Пожалуйста, – сказал Славик. – Мне дома даже лучше сидеть. Ты в школу уйдёшь, а я телевизор включу.

– Ты прав, – спокойно сказала мама, – ты пойдёшь в школу и будешь получать двойки.

– Ну и пускай.

– Затем тебя выгонят из школы.

– Ну и пускай.

– Ты будешь слоняться по улицам и попадёшь в шайку преступников. Они доведут тебя до преступления.

– Не доведут, – сообщил Славик. – Я и преступников не буду слушаться. Я никого не буду слушаться. Нам надоело, что все над нами командуют.

– Кому это нам? – с изумлением спросила мама.

– А всем ребятам.

– Ах вот как! У вас, выходит, целая организация?

– Никакой организации нет. Чего ты меня всё время спрашиваешь! Я больше отвечать не буду.

– Ну что ж, – сказала мама. – Обождём папу. Посмотрим, как ты с ним будешь разговаривать. Он с тобой церемониться не станет. Он тебе покажет…

– Чего покажет?

– Узнаешь чего, – загадочно сказала мама и ушла в другую комнату.

И Славик понял, что первый бой он выиграл. Впервые в жизни он понял, что если твёрдо стоять на своём, то можно добиться чего угодно. Конечно, в кино он теперь попадёт не скоро. Ну что ж… Мир вокруг переполнен взрослыми, и они пока что сильнее. Славик не будет делать всего, что хочется. Но он НИКОГДА не будет делать и того, чего ему не хочется.

«А как там у Галки и Юрки? – подумал Славик. – Может быть, они струсили? Особенно Юрка. У него мать не учительница. Она с ним церемониться не станет».

Славик вздохнул и стал рисовать очки какому-то великому учёному, смотревшему на него со страницы учебника истории.

Ещё мама

Мама очень любила Галку.

Поэтому Галка её не боялась.

Папа, наверное, любил Галку меньше. Он говорил, что мама её балует.

Мама говорила: «Когда же побаловать, если не сейчас?» – и всегда за неё заступалась.

Поэтому Галка не боялась и папу.

Вообще говоря, она не боялась никого. Если бы не часы, то она и дальше продолжала бы жить так же бесстрашно. Но за часы, наверное, влетит.

Этого Галка не могла допустить. Если влетит один раз, то может и второй. А потом родителям это понравится… Им только дай волю – будет попадать за каждую мелочь! Нет, родителей распускать нельзя. Если они тебя любят, то пускай любят себе на здоровье, но не вмешиваются в твою личную жизнь.

Всё же на всякий случай Галка дождалась, пока папа уедет в аэропорт. Она знала, что с мамой справиться будет нетрудно, а что выкинет папа – ещё неизвестно.

В шесть часов вечера Галка открыла дверь своим ключом.

– Вот и я, – сказала она, – здравствуй, мамочка! Папа уехал?

– Уехал, – грустно сказала мама. – Он очень сердился. Я просто не знаю, что теперь делать. Зачем ты налила воды в часы? Разве ты не знаешь, как папа ими дорожит?

– Я не наливала. Она сама налилась.

– Ты говоришь неправду, – сказала мама. – Папа ушёл расстроенный, а у него сегодня рейс на Хабаровск… Ты лучше честно расскажи, как всё было.

– Мамочка, но ведь часы от этого не починятся…

– Часы уже ни от чего не починятся, – сказала мама. – Я носила их в мастерскую – их нигде не берут, они очень старинные. Часам уже не поможешь.

– Понимаешь, мамочка, ты сама виновата, – сказала Галка. – Если бы не звонила из театра, то ничего бы не было.

Мама подумала немного и согласилась, что она тоже виновата.

– Но что же теперь делать? – вздохнула она. – Вот послезавтра прилетит папа… Я попробую ему объяснить… А ты, пожалуйста, попроси прощения, только повежливее.

– Не бойся, мамочка, – радостно сказала Галка. – Я уже всё придумала. Ты понимаешь, я решила вас больше не слушаться.

– Не понимаю. Что это значит?

– Ну, очень просто. Вот вы мне будете что-нибудь говорить, а я буду делать не так, как вы говорите, а так, как мне хочется.

– Это ещё зачем? – растерянно спросила мама. – Разве мы тебя когда-нибудь учили плохому?

– Нет, мамочка, ты ничего не понимаешь, – сказала Галка. – Совсем дело не в плохом и не в хорошем. А главное, что я буду жить, как сама хочу.

– Ты и так живёшь как хочешь. Разве мы тебе мешаем?

Галка подошла к маме и обняла её за шею.

– Ты опять не понимаешь, мамочка. Это значит: если мне чего-нибудь не хочется делать, я и не буду – вот и всё.

– Ну и не делай, – сказала мама, в свою очередь обнимая Галку. – Разве я заставляла тебя когда-нибудь делать что-нибудь плохое?

– Нет, ты опять не понимаешь. Вот, например, я не захотела идти в школу – и не пошла…

– Как же так – не ходить в школу? – изумлённо спросила мама, выпуская дочь из объятий. – Зачем?

– Ни за чем, – пояснила Галка. – Просто потому, что мне так хочется.

– Но должен же в этом быть какой-то смысл! Или ты просто шутишь?

– Я не шучу, мамочка.

– Галочка, – сказала мама, – я ничего не понимаю.

– Мамочка, – ответила Галка, – я же тебе всё объяснила. Мне надоело всех слушать, всех взрослых, что они мне говорят, – как будто они умнее всех. Если бы ты уронила часы в воду, ты бы только расстроилась, и всё. И ни от кого тебе бы не попало. А я вот тоже расстроилась, но мне ведь ещё и попадёт от папы. А я не хочу, чтобы мне попадало. Я хочу перестать его бояться. И я теперь его не боюсь. И никто мне ничего не сделает! И пускай меня хоть в тюрьму посадят!

– Господи, какая тюрьма? – простонала мама. – Ты ещё чего-нибудь натворила?

– Не натворила, – успокоила Галка маму. – А если натворю, то всё равно никого бояться не буду.

– Галочка, ты выведешь меня из себя!

– Мамочка, я тебя не вывожу, я не нарочно.

– Но я всё-таки могу выйти из себя!

– Выходи, если тебе хочется, – сказала Галка. – Всё равно ты мне теперь ничего не можешь сделать.

– Я и не собиралась ничего с тобой делать. Но теперь, кажется, сделаю.

– Что, мамочка? – спросила Галка.

– Я… – сказала мама. – Я тебе… Я тебя… Впрочем, я подожду, пока вернётся папа. Тогда увидишь…

И мама ушла на кухню. Она молола мясо и чуть не смолола свой собственный палец; она разбила яйцо и вылила его в помойное ведро, а скорлупу бросила в чашку с фаршем. Она была сама не своя, потому что всё время думала о дочери. И никак не придумывалось у неё никакого наказания, разве что бить, но о том, чтобы бить Галочку, не могло быть и речи.

Приготовив ужин, мама заглянула в Галкину комнату.

– А есть ты тоже не будешь?

– Конечно буду, мамочка, – отозвалась Галка. – Я такая голодная!

Они вместе поужинали. И всё было как обычно. И мама, поглядывая на Галку, не находила в ней никаких перемен: дочка ела с аппетитом и выглядела весёлой. К концу ужина мама совершенно успокоилась.

– Спасибо, – сказала Галка, как обычно.

– На здоровье, – как обычно, ответила мама. – Ну а теперь – за уроки.

– Мамочка, я же тебе говорила… Я теперь не буду делать, если мне не хочется.

– Но ведь раньше ты… ты всегда делала…

– Мамочка, ведь уроки делать никому не хочется. Мне и раньше не хотелось, только я слушалась. А теперь-то я ведь не слушаюсь, ты разве забыла?

– Но ты же пошла ужинать. Я тебя позвала – и ты пошла… Я думала, ты шутила.

– Ой, мамочка, – сказала Галка, – до чего же ты непонятливая. Ужинать мне как раз хотелось. Это совсем другое дело.

Мама поднялась из-за стола с растерянным видом. Она смотрела Галке в лицо, но не находила в нём ни злости, ни какого-то особенного нахальства. Девочка говорила то, что думала, и делала то, что говорила.

– Тогда… – сказала мама тихим голосом. – Тогда это просто нечестно. Я даже не сержусь на тебя. Я вижу, что ты меня совсем не любишь… Я не сержусь, я просто очень обиделась.

– Как это я тебя не люблю! – возмутилась Галка. – Я тебя больше всех люблю. Это совсем другое. Я сказала, что уроки не люблю, а не тебя вовсе.

– Это одно и то же, – грустно сказала мама и ушла в свою комнату расстраиваться и думать о том, что произошло с её дочерью и как это исправить.

И ещё одна мама

Юрка стоял перед закрытой дверью и прислушивался к тому, что делается в квартире. Там было тихо. Это ему не нравилось. Это означало, что мама и соседка не обсуждали, как обычно, на кухне свои заботы, а сидели молча по своим комнатам. Так было всегда, когда они ссорились. А из-за чего они поссорились в этот раз – совершенно ясно. Пылесос-то был совсем новенький.

Юрка стоял, не решаясь позвонить, и думал, что сказать в своё оправдание. Он думал об этом всю дорогу, вплоть до последней ступеньки, но вот и последняя ступенька осталась позади, а в голове его по-прежнему было пусто, как в космосе.

Как жаль, что нельзя вернуть вчерашний день и прожить его заново!

Сквозь лестничное окно был виден пустой двор и ворота дома. Машинально, ни на что уже не надеясь, Юрка загадал: если войдёт мужчина – всё обойдётся, если женщина… О том, что будет, если войдёт женщина, Юрка не хотел даже думать, он ждал мужчину.

Долго ждать не пришлось. Вошли две женщины.

«Две – не считается, я загадывал на одного человека», – быстро сообразил Юрка и снова уставился в окно.

Вошла девочка.

«Дети – не в счёт, я загадывал на взрослого», – вывернулся Юрка и на этот раз.

Вбежал мальчик.

«А почему дети не в счёт? Мальчик ведь не женщина, значит он мужчина», – подумал Юрка, но пока он раздумывал, вошла ещё одна женщина.

«Нужно считать из трёх, – решил Юрка. – Счёт: один – один. Теперь важно, кто войдёт третьим».

Третьей опять оказалась женщина. Только она не вошла. Она вышла из двери, перед которой стоял Юрка.

Вертя в руках ключ от почтового ящика, соседка уставилась на остолбеневшего Юрку с таким видом, будто хотела воскликнуть: «Батюшки, кто к нам пришёл! Сколько лет, сколько зим!»

– Ну входи, входи, – сказала соседка, сразу позабыв про газеты.

Юрка прошмыгнул мимо неё в переднюю и принялся стаскивать с себя пальто.

– И штаны заодно снимай, – сказала соседка, – чего время-то зря терять, всё равно придётся.

Юрка со страхом взглянул на дверь своей комнаты. Оттуда не доносилось ни звука.

– Дома, – успокоила его соседка. – Дома, дома… – Она тоже взглянула на дверь и повысила голос: – Только она от стыда теперь за дверь прячется!

При последних соседкиных словах дверь распахнулась. С порога комнаты мама смотрела на Юрку и, казалось, совершенно не замечала соседку. Юрка быстро глянул в угол под вешалкой, где обычно стояла коробка с пылесосом. Там ничего не было.

– Ну… – сказала мама металлическим голосом. – Ты куда смотришь?! Ты почему туда смотришь?!

– Правильно смотрит, – сообщила соседка. – Как раз туда и смотрит, куда надо.

По-прежнему не обращая на соседку внимания, мама солдатским шагом приблизилась к Юрке и коротким подзатыльником направила его в сторону комнаты. Проходя мимо соседки, мама сказала, глядя почему-то на электросчётчик:

– Как-нибудь без посторонних разберёмся…

– А мне чтобы завтра пылесос был, – сказала соседка. – Только новый, мне чиненого не надо. Чтобы был пылесос, а потом разбирайтесь как хотите! А не хотите – могу и в суд подать.

– Хоть в десять судов! – снова сообщила мама электросчётчику и с треском захлопнула дверь комнаты.

Юрка стоял ни жив ни мёртв. Все Галкины рассуждения мгновенно вылетели у него из памяти. Он даже не думал о том, слушаться ему маму или нет. Ему было не до таких мыслей. Он ждал казни и хотел, чтобы она поскорее началась и поскорее кончилась. Но Юркина мама не торопилась. Она любила делать всё по порядку.

– Ты где пропадал всю ночь? – спросила мама, хотя прекрасно знала, что Юрка не «пропадал», а ночевал у бабушки.

– Я был у бабушки.

– Чего ж тебе дома не спится? У бабушки для тебя постель что, мёдом намазана?

Юрка промолчал, хотя мог бы возразить, что спать на постели, вымазанной мёдом, не такое уж удовольствие.

– Говори! – приказала мама, и Юрка получил второй подзатыльник.

– Не намазана.

– А зачем ты туда пошёл, если не намазана?

Юрка промолчал. Он ждал, когда дело дойдёт до главного.

– А что мать с работы пришла усталая и с ума сходит, где её сын, тебе дела нет?

– Есть, – сказал Юрка, пытаясь хоть чем-нибудь угодить матери, но сделал только ещё хуже.

– Врёшь, обормот, – сказала мама. – Тебе до матери дела нет, пусть она хоть лопнет! – И третий подзатыльник заставил Юрку покачнуться, потому что, когда мама начинала жалеть себя, рука её становилась тяжелее.

– Почему ты пошёл к бабушке? Отвечай, когда спрашивают!

– Я боялся.

– Чего ты боялся?

– Боялся, что попадёт.

– Ага, значит, ты знаешь, что заслужил. Мне только интересно за что?

– Ты сама знаешь.

– Отвечай, когда спрашивают!

– За пылесос…

– А что ты сделал с пылесосом?

– Ты сама знаешь… – пробубнил Юрка, уклоняясь от четвёртого подзатыльника.

– Чей это пылесос, наш?

– Не наш.

– А ты видел когда-нибудь, чтобы я брала чужие вещи?

– Не видел.

– А ты сам как думаешь, можно брать чужие вещи?

– Нельзя.

– А почему ты взял?

Юрка вздохнул. Что толку отвечать на эти вопросы? Отвечай не отвечай, всё равно ничего хорошего не получится. Разве можно объяснить, как интересно засасывать мух пылесосом? Ведь муха страшно хитрая. И глаза у неё устроены так, что могут смотреть во все стороны одновременно. Муха видит, конечно, как подбирается к ней блестящий наконечник шланга, но воображает, что ещё успеет удрать. Она потирает лапки и, быть может, смеётся неслышным мушиным смехом. И как раз в этот момент её начинает засасывать. Она пытается взлететь, но уже не может. Мощный поток воздуха уволакивает её в гудящее брюхо пылесоса, и только тогда она понимает, что смешного-то было мало.

Но разве можно объяснить всё это матери?

– Я тебя спрашиваю: для чего ты брал пылесос?

– Я хотел в комнате убрать. Очень грязно было, – сказал Юрка, стараясь снять с себя хотя бы часть вины.

Но когда имеешь дело с родителями, ничего нельзя угадать заранее. Хочешь сделать лучше – получается хуже.

– Значит, вот как! – возмутилась мама. – Он ещё недоволен! Он, видите ли, в грязи живёт, обормот несчастный. Мать его, видите ли, в грязи заставляет жить. Мать у него неряха! Мать по семь часов в парикмахерской у кресла выстаивает, потом как дура по магазинам бегает, и за это ещё её неряхой зовут!

Юрка понял, что совершил ошибку. Он хотел исправиться и сказал:

– Не было грязно. Было чисто. Я хотел ещё чище сделать.

Но он ничего не исправил. Мысли мамы уже приняли новое направление. Она взяла Юрку за шиворот и придавила его книзу, будто хотела ткнуть носом в пол.

– Здесь тебе грязно? Смотри! Здесь тебе грязно, я спрашиваю?

– Не-е-ет…

Мама подтолкнула Юрку к буфету, послюнила палец, провела им по дверце и поднесла палец к самому Юркиному носу.

– Может быть, тебе здесь грязно?

– Не здесь.

– А где?

– Нигде.

– Тогда зачем ты пылесос брал?

– Не знаю, – сказал Юрка, покорно принимая пятый подзатыльник.

– А сколько пылесос стоит, ты знаешь?

– Я не нарочно, – сказал Юрка. – Честное слово.

– Ты знаешь, что он сорок рублей стоит?

Юрка больше не хотел ошибаться и потому промолчал. Но мама уже направилась по новой дороге, и заставить её свернуть было невозможно.

– Повтори: сорок рублей!

– Сорок рублей… – послушно отозвался Юрка.

– А ты знаешь, что мне за эти деньги полмесяца работать?

– Знаю.

– Так о чём же ты думал, идол? – устало спросила мать и села на диван, сложив на коленях руки. – Ты скажи, где я возьму денег, если мне их завтра отдавать нужно? Да ещё я с ней поругалась, теперь она у меня эти деньги из души вынет. Пойди попроси у неё прощения. Может, она обождёт месяца два. За два месяца я соберу.

– Я сейчас! – обрадовался Юрка и бросился к двери, понимая, что дело подходит к концу.

Но, как всегда, Юрке не повезло. Кто бы мог подумать, что за дверью поджидает его очередное несчастье? Он с размаху толкнул дверь, но она приоткрылась совсем чуть-чуть, наткнувшись на что-то твёрдое.

Юрка снова толкнул, и на этот раз дверь открылась полностью. Он выглянул в коридор и увидел соседку, которая стояла, приложив ладони ко лбу, и тихо стонала.

– Извините, пожалуйста, – пролепетал Юрка.

Соседка качнулась несколько раз и прислонилась спиной к стене.

– Убил… – сказала она чистым и ясным голосом. – Совсем убил меня, фараон. Уйди с моих глаз, нет тебе прощения.

– Я за пылесос извиняюсь, – пояснил Юрка.

– Паразит! Фараон!

На затылке своём Юрка ощутил тёплое дыхание мамы. Он не видел её, но чувствовал, что она стоит сзади, что она не собирается больше его ругать, и от этого всего к Юрке прихлынула внезапная смелость.

– Сами вы фараон! – заорал он. – Не подслушивайте, тогда и головой не будете стукаться!

Соседка, изумившись небывалой Юркиной храбрости, отняла от лица руки.

– Это что же, – тихо спросила она, глядя поверх Юркиной головы, – детей на меня натравливать?

Мама выступила вперёд и прикрыла собой Юрку.

– А вы ребёнка не трожьте, если сами виноваты, – сказала она. – Нечего свой нос в щёлку совать.

– А чужие вещи можно ломать?!

– Не беспокойтесь, вам за них заплатят!

– А я говорю: чужие вещи можно ломать?!

– А я говорю: вам заплатят!

Вот тут бы Юрке и смыться потихоньку в комнату, переждать этот шум, и всё уладилось бы само собой. Но Юрка тут же вообразил, что они с мамой заодно и что в эту минуту мама никак не может обойтись без его помощи. Он хотел заступиться за маму! Он бросился вперёд и крикнул:

– А вы мою маму не троньте! Уходите лучше в свою комнату!

Юрка оглянулся на маму, ожидая, что она бросится в атаку вместе с ним. Но ведь сказано: никогда нельзя знать наперёд, как поступят родители. Мама не бросилась в атаку. Вместо этого она взяла Юрку за шиворот и, награждая его подзатыльниками, стала вталкивать в комнату, приговаривая:

– А ты не лезь, когда взрослые разговаривают! Не вмешивайся! Не суйся не в своё дело!

Дверь за Юркой захлопнулась. Мама осталась в коридоре. Юрка слышал голоса её и соседки, которые то звучали порознь, то соединялись, и тогда нельзя было разобрать слов, а доносилось только бормотание и взвизгивание, словно от испортившегося водопровода. Затем шум начал стихать, превратился в тихое жужжание, потом – в шелест, и наконец стало совсем тихо.

Юрка выглянул в коридор. Там никого не было. Юрка по стенке прокрался к углу, заглянул в кухню. Соседка сидела за столом, прижимая ко лбу мокрую тряпку. Мама сидела напротив, сочувственно смотрела на соседку и кивала в такт её словам. Речь шла о нём.

– Ладно уж, я чиненый возьму, – говорила соседка, – а вам я скажу: главное, что у вас к нему строгости мало. Покричать мы все умеем. А настоящая строгость требует, чтобы постоянно…

– Как же я могу постоянно, – вздыхая, сказала мама. – Если я вечером работаю, он же один целый день. Да по правде сказать, он других и не хуже. Вот только с пылесосом, конечно, нехорошо получилось…

– Сегодня – пылесос, завтра дома из ружья начнёт стрелять…

– Да у нас ведь ружья нет.

– Найдёт, – уверенно сказала соседка. – Они, если надо, что хочешь найдут. Мы лучше давайте вот что сделаем… Уж я для вас как соседка… Буду за ним присматривать, пока он один остаётся. А вы ему накажите, чтобы он меня, значит, слушался. Так оно для всех лучше будет.

Мама задумалась.

«Не соглашайся! – взмолился про себя Юрка. – Ну не соглашайся же! Я уж лучше на „отлично“ буду учиться! Ведь она мне жизни не даст!»

– Ну что ж… – сказала мама. – Если вам не затруднительно…

Юрка понял, что немедленно, сию же секунду он должен что-то сделать. Ещё мгновение – и они договорятся, и тогда не будет ему покоя ни днём ни ночью. Он огляделся и увидел велосипед, с незапамятных времён висевший на стенке на двух гвоздях. Велосипед был старый и ломаный. Говорили, что он остался от прежних жильцов, но снять его почему-то никто не решался, и соседка аккуратно перевешивала его при каждом ремонте.

Юрка ухватился за колесо, рванул его на себя и бросился в комнату. За спиной у него раздался скрежет, потом что-то грохнуло и зазвенело, будто на пол уронили стопку тарелок. Одновременно послышались крики и торопливые шаги.

Юрка запер дверь на ключ и застыл возле неё, соображая, откуда мог взяться этот стеклянный звон.

А звону-то было откуда взяться. Юркино проклятое счастье и на этот раз сделало своё дело. Велосипед, вместо того чтобы свалиться на пол, сорвался с одного гвоздя и закачался на втором, словно маятник. На первом же качке он сбил зеркало, висевшее поблизости на стене.

– Господи! – услышал Юрка соседкин крик. – Что я говорила!

Вслед за тем задёргалась дверная ручка, и голос соседки заполнил Юркины уши:

– Ты зачем зеркало разбил, фараон!? Открой сейчас же!

«Какое зеркало? – с испугом подумал Юрка. – При чём тут зеркало?» Но тут же он вспомнил, что зеркало висело рядом с велосипедом, понял, что случилось, и понял также, что терять ему уже нечего.

– Я ещё из ружья стрелять буду! – заорал Юрка. – Открывайте сами, если вам нужно!

– Открой! Не откроешь – хуже будет! – послышался голос матери.

– Хуже не будет! – снова заорал Юрка. – Пускай хуже будет!

И как бы в подтверждение Юркиных слов, в коридоре снова послышался грохот и испуганные крики соседки и мамы. Это велосипед, которому надоело качаться на одном гвозде, упал на пол.

Два мальчика и девочка

На другой день Славик пришёл в школу рано.

Встал он, как всегда, в восемь часов. Мама уже ушла на работу. На кухонном столе стоял завтрак, а к стакану с молоком была прислонена записка: «Слава, папа хотел поговорить с тобой утром. Разбуди его, когда встанешь».

«Как бы не так!» – подумал Славик, сообразив, что отец вчера вернулся домой поздно и времени на воспитание сына у него уже не хватило.

По привычке Славик взялся было за кран, но вода полилась с таким плеском, что кран тут же пришлось закрыть, чтобы не проснулся папа. Уж лучше ходить немытым, чем с утра выслушивать всякие неприятные слова. Конечно, не сегодня, так завтра разговаривать с отцом придётся. И всё же такие дела лучше откладывать на потом.

Славик выпил стакан молока, сунул в портфель кусок булки с колбасой и на цыпочках пошёл к двери. Он старался идти тихо, но чем больше старался, тем сильнее скрипел под ногами пол.

Славик уже добрался до двери и взялся за ручку, когда из отцовской комнаты послышался сонный, совсем не дикторский голос:

– Ты уже встал? Ну-ка загляни на минутку.

– Я ещё не встал, – крикнул Славик и выскочил на лестницу.

Славик нёсся вниз со стремительностью кошки, убегающей от волкодава. Он уже грохотал каблуками на последнем пролёте, когда на их этаже у перил возникла фигура отца в трусах и майке.

– Вернись, хуже будет! – пригрозил отец.

Но Славик уже не слышал его. Он даже не увидел, как на площадку вышла соседка и отец в ту же секунду съёжился и скользнул в дверь, будто втянутый сквозняком.

Вот почему, когда Славик подошёл к школе, там ещё никого не было.

Славик походил немного возле подъезда. Скоро стали появляться первые ученики – те, что жили подальше от школы. Боясь опоздать, они выходили с запасом и потому приходили раньше всех. Затем приходили те, кто жил посерёдке. А самыми последними, с куском булки во рту, мчались через дорогу те, кто жил прямо напротив школы.

Славик ходил возле школы туда и обратно, поглядывая в обе стороны улицы, но ни Галки, ни Юрки всё ещё не было.

«Струсили, – решил Славик. – Они ещё вчера струсили. Это только я один такой храбрый как дурачок».

До звонка оставалось минуты две. Пришло время «булочников». Они посыпались из дома напротив, дожёвывая на ходу свои завтраки. Одного из них Славик увидел, едва тот выскочил из парадной. Это был Генка Стрельцов из их класса. Перебегая дорогу, он успел натянуть пальто только до половины, но тут же принялся это пальто стаскивать, ибо уже нацелился головой в школьную дверь, как стрелок в яблоко. Изо рта у него торчал кусок булки.

– Ахы хохо хахых, – крикнул Генка, пробегая мимо.

«А ты чего стоишь?» – так прозвучали бы эти слова, имей Генка время прожевать или хотя бы выплюнуть то, что было у него во рту.

Славик хотел спросить, не заходил ли Генка вчера к Юрке Карасику, но того уже не было. Лишь маленький смерчик пыли крутился на месте, где только что Генка промчался.

Прозвенел звонок, и Славик понял, что его предали. Но только он так подумал и уже взялся за ручку двери, как услышал Галкин голос:

– Славик, стой, подожди!

По тротуару, огибая угол школьной ограды, бежали Галка и Юрка.

– Скорей! – крикнул Славик. – Скорей, уже звонок был!

Галка и Юрка подбежали и остановились, отдуваясь.

– Скорей! – повторил Славик. – И так уже опоздали.

– А мы не потому бежали, чтобы успеть. Мы потому бежали, чтобы ты не ходил, – сказала Галка. – Мы нарочно хотели опоздать.

– Это почему ещё нарочно?

– А так, – сказала Галка. – Теперь уже всё равно. Теперь нам какая разница? Захотели и опоздали.

– Значит, вы на самом деле, как вчера договорились? – спросил Славик, поглядывая на уныло переминавшегося с ноги на ногу Юрку.

– А ты как думаешь! – Галка повернулась к Юрке. – Верно, Карасик?

Юрка промычал что-то. Он вроде не протестовал, но как будто и не соглашался.

– А я думал, вы струсили. – И Славик почувствовал, как прибавляется у него храбрости, потому что теперь он был уже не один.

– Мы тебе все расскажем, только давай отойдём отсюда, – предложила Галка.

– Ты же теперь никого не боишься, – сказал Славик. – Почему надо отходить.

– Я-то не боюсь. Зато он боится, – кивнула Галка на Юрку.

– Хорошо вам не бояться, – пробубнил Юрка, когда они отошли за угол. – А мне знаете как попало…

– Вот и хорошо, – сказал Славик.

– Тебе, может, и хорошо…

– Конечно хорошо. Когда человека бьют, он закаляется. А потом ему уже ничего не страшно.

– Вот ты и закаляйся, – посоветовал Юрка. – А я уже закалённый.

– Здорово попало? – спросил Славик.

– А думаешь, нет? Это только рассуждать легко, а ты попробуй пылесос сломать, да ещё зеркало разбить.

– Ты и зеркало разбил? – засмеялся Славик. – Ну ты даёшь!

Смех этот не понравился Юрке:

– Ничего тут смешного нет. Зеркало я не нарочно разбил. Я его нечаянно зацепил. Я даже от испуга в комнате заперся. А вот потом…

– А что потом? – спросил Славик. И уже заранее лицо его расплылось в улыбке, ибо всё, что происходило с Юркой, было смешно для всех, кроме самого Юрки.

– А потом, – сказал Юрка, – она стала дверь дёргать. Так сильно дёргает – я думал, замок сломается. И всё время кричит: «Открой!» Я бы даже сам открыл, только боялся, что ещё хуже будет. Если она меня до этого по затылку настукала, то тогда вообще бы не знаю, что она сделала. Я стою около двери и не знаю, что делать. А она ещё сильнее дёргает. А около двери был шнур какой-то, прямо на стуле лежал. Я взял и шнуром ручку двери прикрутил. Со страха даже и не сообразил, какой это шнур…

Юрка замолчал и опустил голову. Он переживал всё заново и, может быть, ожидал, что ему посоветуют. Но Славик хихикнул, понимая, что сейчас начнётся самое главное.

– А дальше?

– А дальше они вдвоём с соседкой как дёрнут! Замок сломался… Дверь как дёрнется! И шнур как дёрнется!..

– А от чего шнур был? – нетерпеливо спросил Славик, видя, что Юрка собирается замолчать.

– От приёмника, от чего же ещё… – сказал Юрка.

– Разбился?

– Приёмник? Нет, он даже не упал, только с места съехал.

– Чего же ты тогда панику поднимаешь? – разочарованно сказал Славик.

– А приёмник этажерку толкнул.

– Значит, этажерка упала?

– Ну да.

– Ну вот, – с удовлетворением сказал Славик. – Так бы и говорил.

– А этажерке ничего не сделалось, она деревянная.

– Тогда чего ты нам голову морочишь!

– Потому что на этажерке часы стояли, – сказал Юрка.

– Так, значит, часы разбились?

– Ну да, они на диван упали, – сказал Юрка. – Ничего им не сделалось.

– Ну вот, так и знал, – разочарованно сказал Славик. – Всегда ты что-то напутаешь.

– А тебе нужно, чтобы они разбились? – с обидой спросил Юрка.

– Ничего мне не нужно. – Славик снова хихикнул, представив разгром в Юркиной комнате, – зачем мне это нужно? Ты дальше говори.

– А дальше она за мной стала бегать по комнате, а я от неё всякими вещами загораживался, чтобы она меня не поймала. Вот тут я приёмник и свалил…

– Разбился?!

– А ты как думал, – сказал Юрка. – Он ведь не железный.

– Чего же ты тогда говорил, будто приёмник целый?

– Сначала он и был целый, это уж потом стал не целый.

– Ага, – со вздохом облегчения сказал Славик, – значит, приёмник всё-таки разбился. Ну так я и знал. Всегда с тобой что-нибудь случается. Удивительно, что ещё часы целы остались.

Юрка вздохнул.

– Нет, не остались, – сказал он. – Приёмник сначала на них упал, а потом на пол.

– Вот это да! – с восхищением сказал Славик. – Ну ты даёшь! А она здорово сердилась?

– Не знаю. Я опять к бабушке убежал. Мне теперь домой лучше не ходить.

Галка, которая слушала Юркин рассказ уже дважды, решила, что теперь самое время его утешить.

– Наоборот, – сказала она. – Как раз всё наоборот, иди и никого не бойся. Тебе теперь бояться нечего – хуже не будет. Если бы я столько наломала, я бы вообще ничего не боялась.

– Вот ты и наломай, – посоветовал Юрка. – А мне хватит. И так из-за тебя на урок опоздал. Теперь ещё от Майи Владимировны попадёт.

– А то, что мы уговорились, тебе не важно? Это знаешь, как называется? Предательство!

– Ещё я и предатель?! – возмутился Юрка. – Пылесос кто сломал? Я?

– Пылесос не в счёт, ты его до уговора сломал.

– А зеркало? А приёмник? А часы?

– Мы же не ломать уговаривались, а просто никому не подчиняться. Я своё обещание выполнила: я вчера весь вечер маму не слушалась. А ты, Славик?

– У меня порядок, – с гордостью сказал Славик. – Уроки не выучены, сегодня за мной папа в трусах по лестнице бегал… Я слово держу.

– А я, что ли, не держу?! – заорал Юрка. – Вам ещё мало, вам ещё что-нибудь сломать?!

– Пока держишь, – сказала Галка. – Но тут главное – до самого конца не трусить. Вот мы сейчас на пол-урока опоздали… Давайте пойдём в класс и докажем, что мы никого не боимся!

– У меня портфель дома остался, – упрямился Юрка.

– Вот и хорошо, – сказала Галка. – Значит, ты ходишь с портфелем, только если хочешь.

– А я сегодня как раз с портфелем хотел, – сопротивлялся Юрка, но Галка и Славик стали его уговаривать, и в уговорах этих так часто произносились слова «смелость», «предательство», «честь» и «трусость», что Юрка только горестно сплюнул и поплёлся вслед за ребятами к дверям школы.

Возле класса они немного поспорили, кому входить первым. Славик и Галка подталкивали к дверям Юрку, а тот упирался изо всех сил. В конце концов Майя Владимировна услышала их возню и открыла дверь.

– Вот так новости! – сказала она. – Являются к половине урока, да ещё втроём. Вы почему опоздали?

Учительница спрашивала всех троих, но смотрела почему-то на Юрку. Юрка ковырял носком ботинка пол и проклинал себя за то, что поддался Галкиным уговорам. А в классе уже хихикали и тоже смотрели на Юрку, словно он был в чём-то измазан или вообще стоял голый. В этом не было ничего необычного. В классе умели порадоваться происшествиям. А происшествия с Юркой доставляли всем особенное удовольствие.

– Не бойся, Карась, – донёсся шёпот из класса.

Как раз в эту секунду Юрка думал, что ответить. Услышав шёпот, он машинально ухватился за эти слова, как за подсказку.

– Я не боюсь, – тихо сказал Юрка.

– Чего ты не боишься? – спросила Майя Владимировна, которая не слышала шёпота.

– Я… ничего… – ответил Юрка, и в ту же секунду до него дошёл смысл сказанного. Он попытался исправить положение и торопливо проговорил: – Нет, я не так… я как раз боюсь… Я хотел…

Но было уже поздно. В классе уже хохотали на разные голоса, и остряки, пользуясь случаем, выкрикивали свои остроумные шутки:

– Храбрый карась!

– Бесстрашный карась!

– Пузатый карась!

– Карась упал в грязь!

Майя Владимировна обернулась, и остряки замолчали, но веселье так и плясало на их лицах; они знали свои права – улыбаться-то ещё никому не запрещается.

– Проходите и садитесь, – сказала Майя Владимировна. – Мы ещё с вами поговорим.

Почему-то Майя Владимировна не пошла к столу, а направилась в дальний угол класса и села на заднюю парту. И только сейчас ребята заметили, что у стола стоит какой-то парень и смотрит на них.

– Так… – сказал парень. – Значит, так… Садитесь, пожалуйста.

Опоздавшие уселись на свои места и уставились на парня как на чудо.

– Практикант… студент… – зашипели им со всех сторон, торопясь поделиться новостью. Шёпот был такой громкий, что не услышать его мог только глухой. Практикант, конечно, услышал. Он сделался ещё серьёзнее. Видно было, что это маленькое происшествие помешало ему, может быть, сбило его с мысли, и сейчас он изо всех сил думал и никак не мог придумать каких-то нужных и умных слов.

– Значит, так… – сказал практикант, надел очки и заглянул зачем-то в классный журнал. – Вот видите – вы опоздали на урок…

Не видеть этого мог только слепой. По классу лёгким ветерком прокатился шёпот.

– Тихо! – сказала Майя Владимировна с задней парты.

– Да-да, тихо, пожалуйста, – послушно повторил практикант и снял очки.

Класс хихикал – беззвучно, сдерживая дыхание, только животы мелко дрожали. А практикант всё никак не мог собрать свои мысли. И чем больше он напрягался, тем дальше разлетались от него эти мысли.

– Вот вы опоздали… – повторил практикант. – А опаздывать нехорошо.

Это было бесспорно, как дважды два – четыре. Придраться было не к чему. Но животы учеников почему-то продолжали трястись, и Майя Владимировна решила прийти на помощь.

– Вячеслав Андреевич, – сказала она, – у меня к вам большая просьба. За последние дни я им дала много нового материала и довольно мало спрашивала. Если вы не возражаете, опросите несколько человек по последнему заданию.

– Да-да, конечно! – обрадовался практикант. – Именно это я и хотел сделать.

Практикант уставился в журнал, но, видно, мысли его всё ещё не могли свернуть с наезженной колеи, и он, как слепой конь, упорно продолжал двигаться в сторону пропасти.

– А вот кто-нибудь из опоздавших, – сказал он. – Как их фамилии?

– Карасик, Сафонова, Барышев, – подсказала Майя Владимировна.

– Карасик.

Класс радостно взвыл. Майя Владимировна заёрзала на своей парте, но ничего не сказала.

– А почему вы смеётесь? – простодушно спросил практикант. – Вы находите что-нибудь смешное в этой фамилии?

– Ага, очень, конечно, – с готовностью подхватил класс, хотя дело было не в фамилии, а просто смеяться над Юркой было легко и приятно.

– А вы знаете, нехорошо смеяться над фамилией человека, – заявил практикант голосом, исполненным любви к людям. – Мало ли какие бывают фамилии, происходящие от названий различных животных. Я, например, знаю человека по фамилии Щукин, но мне это совершенно не смешно.

Бедный, доверчивый практикант. Он проводил первый в своей жизни урок. Он был как наездник, который учился езде по книгам и вдруг сел на горячего скакуна. Он знал, что нельзя чересчур натягивать повод и нельзя отпускать его, но не умел ещё это делать. Если бы он мог услышать, о чём думает сейчас Майя Владимировна, то услышал бы стон или даже вопль: «Остановись! Не отвлекайся! Начинай спрашивать!» Но Майя Владимировна молчала, а практикант был человеком искренним, но неумелым. Когда-нибудь он научится и станет хорошим учителем… Но пока он не научился.

– Да, совершенно не смешно, – повторил практикант.

– А бывает ещё Окунев, – подсказал кто-то невинным тоном.

– Бывает, – согласился практикант. – Видите – ведь не смешно?

Никто и не смеялся. Все отнеслись к делу совершенно серьёзно.

– Сомов, – послышалось из класса.

– Да-да, – сказал практикант.

– Плотвин.

– Да, – сказал практикант.

– Лещёв.

– Пескарёв.

А время шло. Драгоценное время урока проходило в приятной беседе, и никто никого не спрашивал по последнему заданию. Кончились рыбы – начались звери.

– Львов.

– Медведев.

– Мышкин.

– Кошкин.

– Козлов.

– Ослов.

Из-за Ослова немного поспорили, но всё же согласились, что такая фамилия может быть. Затем перешли к птицам.

– Журавлёв.

– Соколов.

– Птицын.

– Синицын.

– Воробьёв.

Практикант начал понемногу понимать, в чём дело. Он уже не кивал и не поддакивал, а только разводил в сторону руками, как неумелый пловец. Но распоясавшийся класс продолжал своё путешествие по зоопарку.

– Жеребцов.

– Коровин.

– Козин.

– Оленев.

– Лосев.

– Хватит! – не выдержала наконец Майя Владимировна.

Наступила тишина. Все были согласны, что, пожалуй, хватит. Десять минут урока вылетели в трубу, как дым. Это не так уж и плохо.

Практикант перевёл дух и обратился к Юрке, по-прежнему стоявшему за своей партой.

– Иди к доске, Карасик, что же ты стоишь?

– Я не выучил.

– Почему?

Юрка молчал. Не хватало ещё объяснять, почему он не выучил.

– Может быть, ты болел?

Юрка молча наклонил голову, показывая: может быть, да, а может быть, и нет.

– Ну хорошо, садись, – сказал практикант, который никому не хотел причинять зла в день своего первого урока. – Тогда Сафонова.

Галка встала и набрала в грудь воздуха. Она ещё раздумывала, говорить правду или нет, но практикант сам понёсся ей навстречу:

– Ты тоже не выучила?

– Тоже.

– Почему?

Галка помедлила секунду, и этого было достаточно, чтобы бедный практикант успел вырыть на своём пути ещё одну яму.

– Говори смело, – посоветовал он. – Всегда лучше сказать правду, какой бы неприятной она ни была.

– Не хотела учить, – сказала Галка.

Волна удивлённого шёпота прокатилась по классу. Все знали, что Галка не из робких, но такого от неё никто не ожидал. Кому нужна эта правда? Правда – она единственная. А соврать можно сто раз и всё по-разному.

– То есть как не хотела? – не понял практикант. – Ты хочешь сказать, не успела или не справилась?

– Да нет, – сказала Галка. – У меня время было. Я просто не хотела.

Практикант снова схватился за свои очки. Протирая их, он растерянно поглядывал на Майю Владимировну, которая тоже была удивлена, но почему-то не вмешивалась.

– Как же можно не хотеть учиться?! – изумился практикант. – Мы все учимся. Всю жизнь.

– А я не хочу, – сказала Галка. – А захочу, тогда и буду.

– Но когда ты захочешь, может быть, будет уже поздно, – жалобно сказал практикант.

– Учиться никогда не поздно, – ответила Галка и села без разрешения.

В классе стояла совершенная тишина. Никто не шевелился, не смеялся, не сопел, не кашлял. Кое-кто даже не дышал. Неизвестно, чем бы всё это кончилось, если бы в следующую секунду не грянул звонок. Практикант надел очки, глубоко вздохнул и в ту же секунду исчез, словно растаял.

– Все выходят на перемену. Карасик, Сафонова и Барышев остаются, – сказала Майя Владимировна.

Без обычной толкотни и шума ребята вышли из класса. Все были так растеряны, что один мальчик даже уступил дорогу одной девочке.

– Ну а теперь объясните, что это значит? – спросила учительница.

– Только вы не сердитесь, Майя Владимировна, – сказала Галка. – Это вовсе не хулиганство. Просто мы так решили.

– Что вы решили?

– Не выполнять никаких приказаний.

– Кто это – мы? Ты тоже, Барышев? Ты тоже ничего не выучил?

– Ага, – откровенно сказал Славик.

– И ты, Карасик?

– Я? – спросил Юрка. – Я… Почему я?.. Я ничего… – Юрка виновато переступил с ноги на ногу и тут же получил незаметный щипок от Галки и лёгкий пинок от Славика.

Но Майя Владимировна всё же заметила раскол в рядах противника.

– А мне кажется, что Карасик не принимал таких странных решений. Ведь так, Карасик?

Юрка обдумывал ответ, и словно две чаши весов колебались перед ним. На одной чаше лежал уговор и, значит, верность, на другой лежала измена и, значит, спокойная жизнь. Неизвестно, какой бес тянул Юрку Карасика за язык, но сказал он совсем не то, что хотел.

– Принимал, – виновато сказал Юрка.

– Ну что ж, – как будто с облегчением сказала Майя Владимировна, – придётся вызывать ваших родителей.

– А родители уже знают, – сообщила Галка. – Мы их тоже не слушаемся.

В глазах Майи Владимировны появилось нечто вроде любопытства.

– Никого? Ни маму, ни папу?

– Пока только маму, – сказала Галка. – Папа ещё не знает.

– Это у вас как – на время или на всю жизнь?

– На всю жизнь.

– А у тебя, Барышев?

– Ладно, – согласился Славик, видя, что учительница как будто и не сердится, – у меня тоже на всю жизнь.

– Ну а у тебя, Карасик?

«Нужно мне это очень – на всю жизнь», – подумал Юрка, но тут же получил незаметный щипок от Славика и лёгкий пинок от Галки.

– На всю жизнь, – уныло сказал Юрка.

– Ну и прекрасно, – сказала Майя Владимировна. – Теперь я хоть знаю, с кем имею дело. Только вы смотрите: если уж решили, то не отступайте. Терпеть не могу людей, которые каждый день меняют свои решения.

Ребята молча удивились. Странно было слушать от учительницы такие слова. Если бы она рассердилась, стала грозить или влепила бы им в дневники по двойке за поведение, всё было бы понятно. А тут как раз ничего понятного не было. Скорее всего, Майя Владимировна придумала что-нибудь зловредное и просто пока не хотела об этом говорить, чтобы они ничего не знали заранее.

– А теперь вот что, – сказала Майя Владимировна совсем другим голосом. – Вы можете ходить на руках, сидеть на голове и думать ногами, если вам так хочется. Правда, у меня ещё не было таких учеников, но жизнь идёт вперёд, и всегда появляется что-то новое. Так вот, когда вы сидите на голове и думаете ногами, то от этого нет вреда никому, кроме вас самих. Но когда ваше поведение причиняет вред другим, мне это не может нравиться. Сегодня вы сорвали урок. Вы помешали своим товарищам, хотя это им очень понравилось. Но вы помешали ещё одному человеку – Вячеславу Андреевичу. Он студент. У него сегодня был зачётный урок. Из-за вас он не получит зачёта. Из института его, конечно, не отчислят, но стипендии он лишится на шесть месяцев.

– А вы скажите, что это мы виноваты, – предложил Славик.

– Кому сказать?

– Там, в институте.

– Это не поможет.

– Мы же не знали.

– От этого ему легче не станет.

– Тогда мы соберём деньги, – заявила Галка.

– Где же вы их соберёте?

– Я попрошу у мамы, Барышев тоже попросит. Ну и Карасик тоже попросит, – сказала Галка уже с сомнением.

– Ну что ж, попросите, попросите… – произнесла Майя Владимировна как-то загадочно. Она встала и уже своим обычным тоном спросила: – На следующий урок остаётесь или нет? Вы ведь теперь свободные люди…

– Посмотрим, – пробормотал Славик.

– Ну, смотрите, – согласилась Майя Владимировна и вышла из класса.

Ребята переглянулись. Поведение учительницы им не понравилось. Не было ни крика, ни шума. Их не уговаривали и не грозили, даже посоветовали не отступать, будто они придумали что-то очень нужное и полезное. Может быть, Майя Владимировна пошла прямо к директору? Но тогда бы она так и сказала. Да и не ходила она к директору, всегда сама справлялась.

– Чего это она, не поняла, что ли? – спросил Славик. – Она нам что, на уроки не ходить разрешает?

– А вот подожди ещё… Вот увидишь… – туманно сказал Юрка и набросился на Галку: – А ты за меня не говори! Деньги ещё она попросит! Проси сама, а я ничего просить не буду. Я и так, может, на тысячу наломал.

Но Галка и сама уже поняла, что сказала глупость. Как и положено в таких случаях, рассердилась она не на себя.

– Молчи уж! – сказала она. – Никто тебя ломать не заставлял. Карась невезучий!

Юрка открыл рот и стал действительно похож на карася, которого вытащили на воздух. Юрка был возмущён. Многое он хотел сказать в эту минуту. Многое, о чём успел он задуматься за свою короткую жизнь. Почему охотно бьют слабых? Почему с удовольствием смеются над чужими несчастьями? Не от этого ли родилась горькая профессия клоуна, который на всю жизнь обречён получать подзатыльники и пинки, на радость уважаемой публике?

Юрка хотел высказать все эти мысли; но мыслей было значительно больше, чем слов; слов было настолько мало, что Юрка произнёс только одно, самое главное:

– Дура! – И тут же добавил: – А я с вами больше не знаюсь.

Галка тоже открыла рот, и, наверное, Юрка услышал бы что-нибудь не менее остроумное, но дверь распахнулась, и в класс ворвались ребята. Они окружили Славика, Галку и Юрку. Они разглядывали их с удивлением и любопытством, как новеньких. Они хихикали и подталкивали друг друга, но никто не говорил ничего, словно ребята хотели сначала убедиться, что это те самые Славик, Галка и Юрка, которые затеяли такое необычное и увлекательное приключение.

– Чего вам теперь будет? – спросил наконец Сергей Кабанов, который был из породы двоечников и поэтому больше всех интересовался наказаниями.

– Ничего не будет, – ответила Галка.

– Кончай заливать, – возразил Кабанов. – Она, наверное, к директору побежала.

– А ты кончай хрюкать, Кабан, – отозвался Славик. – Никуда она не побежала.

– За Кабана – в ухо, – предупредил Кабанов, но его тут же оттеснили, потому что всем было интересно узнать, что произошло дальше.

Славик и Галка, поглядывая на насупившегося Юрку, всё рассказали.

Наступила тишина. Все думали. Все думали, что сказать по поводу такого неслыханного события.

– Вы что, чокнулись? – сказал наконец Генка Стрельцов. – Да вы знаете, что вам за это сделают?

– Ну чего?

– Да из школы выгонят!

– А мы этого не боимся, – сказала Галка. – Мы теперь никого не боимся.

– А тогда они вас… – сказал Генка и задумался. Он думал с минуту, но ничего ужаснее придумать не мог.

– Ничего ты не придумаешь, – сказала Галка. – Это ведь только кажется страшно. А когда начнёшь, то уже ничего не страшно.

– А Карась тоже с вами?

– А с кем же ещё! – заявил Славик, который в будущей тяжёлой борьбе не хотел оставаться без друга.

А Юрка Карасик и сам не знал, с кем он. Он хотел сказать «нет», но заметил вдруг, что ребята смотрят на него с интересом, что никто не смеётся дурацким смехом, и даже в слове «карась» прозвучало вдруг небывалое уважение. И Юрка не сказал «нет».

Папа

Папа Славика был человеком грозным.

Правда, на экране телевизора лицо его выглядело весёлым и добрым. Когда он читал сводку погоды, то даже голос его был таким приятным, словно он обещал зрителям, что завтра с неба будет капать не дождь, а варенье. Но Славик знал, что у папы два лица: для телевизора и для дома.

Дома папа был беспощаден и суров. Он не допустит, говорил папа, чтобы из его сына вырос слюнтяй и недоучка. А если сын не будет его слушаться, то он его заставит, он ему покажет, он его научит! Всё это папа произносил голосом неумолимым и страшным.

– Ты у меня смотри! – восклицал папа. – Я тебе не мама, я с тобой церемониться не буду!

Славик молча ждал, что будет дальше.

– Ну, что молчишь? – спрашивал папа.

– А что мне говорить?

– Но ты понял, что я тебе сказал?

– Понял.

– Ну, то-то, – говорил папа, хватал пальто и мчался на студию.

А заставлять, показывать и учить Славика приходилось маме.

Тихонько открыв дверь, Славик вошёл в квартиру и прислушался. Было тихо. На кухне, на газовой плите стояли укрытые полотенцами кастрюли с едой. Значит, мама после школы успела забежать домой, сготовить обед и умчалась на очередное собрание.

От еды Славик отказываться не собирался. Тем более что на второе были голубцы. Голубцы есть – это вам не уроки учить. Славик съел три голубца, но посуду после себя мыть не стал. Посуду мыть – это вам не голубцы есть.

Затем Славик достал из портфеля книжку, которую одолжил ему на один вечер Генка Стрельцов, и направился в комнату. Часть этой книжки он сумел прочитать на последнем уроке. Славик как раз дошёл до места, где один второклассник вступил в схватку с тремя бандитами и уже успел обезоружить двоих, но тут раздался звонок, и пришлось отрываться на самом интересном месте.

Славик открыл дверь в свою комнату и увидел папу. Тот спал на диване с учебником английского языка на груди. Лицо у папы было вполне мирное, как в телевизоре. Но не успел Славик дать задний ход, как папа шевельнулся, открыл глаза, заметил Славика, и сразу лицо его приняло домашнее выражение.

– Тебя-то я и ждал, – сказал папа и сел, спустив ноги с дивана. – А ну, говори немедленно, что это за фокусы.

– Никаких фокусов нет, – сказал Славик.

– Молчать! Отвечай как следует!

– Молчать или отвечать? – спросил Славик.

– Ну-ну, – грозно сказал папа, – ты у меня смотри! Я тебе не мама, я с тобой церемониться не буду!

– А что мне говорить?

– Сам знаешь!

– Не знаю.

– Может быть, тебе напомнить? – ещё более грозно сказал папа.

– Как хочешь.

– Хорошо, – сказал папа голосом совершенно ужасным, похожим на рычание льва. – Я тебе напомню. Но учти: теперь уже не жди никакой пощады.

Папа обождал немного, словно хотел дать Славику время опомниться и попросить пощады. Славик не попросил. Он знал: чем страшнее рычит папа, тем меньше нужно его бояться. Наверное, все силы уходили у него на рычание, а для настоящей расправы их уже не оставалось.

– Ррр… – повторил папа. – Я так и знал: ты растёшь слюнтяем и трусом! Мало того что ты хулиганишь на улице, ты ещё, как последний воришка, бегаешь от людей. Но, чёрт побери, я выбью из тебя эту трусость! Я заставлю тебя вырасти порядочным человеком! Советую задуматься над моими словами.

Славик задумался. Нетрудно было сообразить, что папины обвинения сильно отличались от маминых. Мама хотела, чтобы сын вообще не бил стёкол и не сшибал с ног прохожих. Папа, очевидно, допускал, что такое может случиться, но при этом требовал, чтобы сын не убегал от расплаты.

– А ты сам бы не убежал? – спросил Славик.

– Никогда! – с гордостью заявил папа. – Не думай, что я в детстве был таким уж тихим ребёнком… Я тоже позволял себе иногда… гм… пошалить. Но я всегда… Я хочу сказать: никогда не пытался… гм… Короче говоря, ты понял меня?

– А я бы тоже не убегал, если бы знал, что она меня видела, – сказал Славик.

– Кто видел?

– Продавщица.

– Какая продавщица?

– Которая в тебя влюбилась.

– Что?! – загремел папа. – Что ещё за новости! Откуда ты взял эту глупость?!

– Никакая не глупость, – сказал Славик. – Про это все знают. Когда ты мимо магазина идёшь, она всегда на тебя смотрит как дурочка.

– Бред какой-то! – возмутился папа. – Кто тебе сказал такую чушь?

– Не чушь, – продолжал Славик стоять на своём. – У неё за стеклом твоя фотография.

– За каким стеклом?

– На витрине, где колбаса лежит. Она обратной стороной приклеена – днём не разобрать. А вечером, когда за прилавком свет горит, она просвечивает.

– Это какая-то чепуха, – сказал папа и задумался. По лицу его было видно, что он недоволен. Непонятно только, чем недоволен. Тем, что фотография вообще висела в магазине, или тем, что была она в колбасном отделе, а не в каком-нибудь другом. Впрочем, всё это для Славки было не важно. Важно было, что приближалось время папе идти на студию, а разговор ещё не дошёл до главного.

– Но откуда она могла взять мою фотографию? – недоумевал папа. – Я не актёр, а только диктор, и мои фотографии не продаются в киосках!

– Мама тоже так говорила, – сообщил Славик.

– Что?! – закричал папа, но в то же мгновение успокоился и сказал спокойным дикторским голосом: – Славик, ты, может быть, иногда и позволяешь себе некоторые… гм… глупости… Но я всегда знал, что ты мужик откровенный. Скажи мне, что говорила мама?

– Она сначала тоже говорила: «Откуда там его фотография?»

– А ты что ответил?

– А она не мне говорила, а по телефону.

– Кому?

– Какой-то своей знакомой, – ответил Славик, отметив про себя, что на этот раз никто ему не сказал о том, как нехорошо подслушивать.

– Только этого не хватало! – возмутился папа. – А что она ещё говорила?

– А ещё говорила, что она была в магазине и всё рассмотрела.

– Что же она там рассмотрела?

– Фотография вырезана из телевизионной программы. Помнишь, там тебя печатали?

Папа вздохнул с облегчением. С лица его сошло телевизионное выражение и появилось домашнее. Он сурово взглянул на Славика и прорычал:

– Я-то помню! А вот ты помнишь, что подслушивать чужой разговор бессовестно?

– Ты же сам меня спрашивал.

– Ты не вали с больной головы на здоровую! Я тебя спрашивал про твои фокусы. А ты мне морочишь голову с какой-то продавщицей!

– Так это она адрес сказала, где ты живёшь. Я бы и не убегал, если бы знал, что она скажет. Чего убегать, если всё равно домой придут?

– Кому сказала? При чём тут мой адрес?

– А этому дяденьке, у которого я стекло разбил.

– Откуда же она мой адрес узнала?

– Мама тоже так говорила.

– Когда говорила?

– Вчера вечером. По телефону.

Папа схватился за голову и зашагал по комнате. Он дважды прошёл из угла в угол, остановился у окна, побарабанил пальцами по подоконнику и повернулся к Славику с таким видом, словно готов был разорвать его на куски.

– А что она ещё говорила?! – рявкнул папа.

– Сначала она говорила про адрес. Потом оказалось, что продавщица не адрес сказала, а только фамилию. Адрес они на студии узнали, когда туда позвонили.

– Значит, ты снова подслушивал! – загремел папа. – Да ещё теперь на студии станет известно про твои фокусы. Ты знаешь, что я с тобой сделаю?!

Этого Славик не знал. Зато он знал, что папино время подходит к концу. Он взглянул на часы. Перехватив взгляд, папа посмотрел туда же. Стрелка приближалась к четырём. Пора было бежать на студию. На воспитание сына оставалось всего лишь минуты три, и папа решил уложиться в оставшееся время.

– Ты на самом деле отказываешься нам подчиняться?! – крикнул он, пытаясь засунуть ноги в ботинки.

– Да, – ответил Славик.

– Ерунда! Я из тебя вытряхну эту дурь! – сказал папа и заметался по комнате в поисках пиджака. – А ну, подойди ко мне.

Подойти к папе было довольно трудно, ибо он всё время бегал по комнате. Славик сказал:

– Не подойду.

– Нет, подойдёшь!

– Нет, не подойду!

Папа снова взглянул на часы. Оставалось ещё полторы минуты. Папа лихорадочно думал, что бы ещё приказать сыну.

– Немедленно марш на кухню! – крикнул папа, натягивая пиджак.

– Зачем? – спросил Славик.

– Принеси мне стакан воды!

– Не принесу! – сказал Славик.

– Включи свет!

– Не включу!

– Телевизор!

– Нет!

– Приёмник!

– Нет!

– Вот чёрт! Пропади ты пропадом! – крикнул папа уже не Славику, а галстуку, который никак не хотел завязываться.

– Не пропаду! – храбро ответил Славик, и в это время часы на стене начали бить свои законные четыре удара.

– Ты у меня смотри! – воскликнул папа, выскакивая в переднюю. – Я тебе не мама, я с тобой церемониться не буду!

Славик вышел за ним следом. Папа пытался надеть пальто, не снимая его с вешалки. Это ему не удавалось. Папа боролся с пальто и рычал:

– Ну что молчишь?!

– А что мне говорить? – спросил Славик.

– Но ты понял, что я тебе сказал?

– Понял.

– Вот то-то! – крикнул папа, дёрнул пальто и оторвал вешалку. Надевая пальто на ходу, папа открыл дверь и выскочил наружу.

– Смотри у меня! Я тебе не мама! – донеслось до Славика уже с лестницы, и на сегодня всё кончилось.

А через час Славик снова встретился с папой. Тот глянул на него с голубого экрана, улыбнулся ему и сказал приятным дикторским голосом:

– Добрый вечер, товарищи. Студия телевидения начинает свои вечерние передачи.

Ещё папа

Галкина мама немного преувеличивала, когда сказала, что папа «очень» расстроился из-за часов. «Очень» папа никогда не расстраивался. Это бывает только с нервными людьми. Но нервным людям не доверяют водить пассажирские самолёты. Даже грузовые и то не доверяют. А Галкин папа водил четырёхмоторный Ил-18. Иногда он улетал на сутки, а иногда и на несколько дней. Из дальних рейсов папа привозил подарки, от которых в школе завистники слезами плакали. За один только зуб кашалота Серёга Кабанов предлагал Галке велосипед без заднего колеса и почти новенький скелет лягушки.

Зуб лежал на Галкином столе. Прекрасный, желтоватый, громадный зуб. Нормальному человеку одного такого зуба на всю бы жизнь хватило. Но это было ещё не всё. Там же стояла стеклянная банка с заспиртованным осьминогом, самым настоящим, только очень маленьким.

За осьминога Галке ничего не давали. Все понимали, что он просто бесценный. За него можно было отдать всю школу вместе с учителями, а может быть, и с самим директором.

Вот почему Галке нравились дальние рейсы.

А маме эти рейсы не нравились, хотя она тоже получала подарки. Мама хотела, чтобы в доме было поменьше подарков и побольше папы.

Но сегодня Галка не ждала никаких подарков. И от этого ей было даже немного легче. Отец ей ничего, и она ему ничего. Или, как бы это лучше сказать: он ей ничего, а она ему чего… В общем, так: Галка без подарка, а отец без часов.

Когда Галка пришла домой, папы ещё не было. Мама вышла ей навстречу, грустно взглянула на неё, сказала: «Еда в кухне, на столе» – и ушла в свою комнату.

Галка возила ложкой в тарелке с домашней лапшой, и мысли её тоже были тягучие и скучные, как лапша. Мама ходит расстроенная. В квартире тихо и как-то уныло. Скоро приедет папа. Мама сразу ему пожалуется. И в квартире опять будет тихо. И папа снова улетит в рейс…

И Галке уже начало казаться, что зря она затеяла всю эту историю. Но тут она вспомнила, с каким восторгом смотрели на неё в школе ребята, когда она храбро разговаривала с практикантом, и ей стало легче.

Но сразу же она снова подумала о маме, и ей стало тяжелее.

Тогда она стала думать о Славике и Юрке, которых она так здорово выручила, и ей опять стало легче.

Так она сидела за столом, неохотно ела лапшу, думала то о ребятах, то о себе, то о маме, и ей становилось то легче, то тяжелее.

Когда раздался звонок, Галка не побежала папе навстречу, как обычно, а осталась сидеть за столом.

Послышались торопливые мамины шаги. Щёлкнул замок. По очереди чмокнули два поцелуя.

– Всё хорошо? – спросила мама.

– Как обычно, – ответил папа. – Галка дома?

– Дома, – сказала мама и вздохнула.

– Что-нибудь случилось? – спросил папа и тут же вспомнил: – Ах да, часы. Жалко, конечно. Ну, ты не расстраивайся. Ведь не нарочно она это сделала.

– Мне с тобой нужно поговорить, – шёпотом сказала мама. – Идём в комнату.

Снова стало тихо. За закрытой дверью, словно вдалеке, шелестел мамин голос. Папа молчал. Потом послышался его голос:

– Это несерьёзно.

Мама в ответ опять зашелестела что-то быстро и настойчиво. Папа сказал:

– Ну хорошо, давай её сюда.

Мама вышла в коридор и, не заглядывая в кухню, позвала Галку.

Папа сидел на тахте, на нормальной тахте, но она казалась маленькой, почти кукольной по сравнению с папой. Мама села рядом с ним, сложила на коленях руки и сразу тоже стала маленькой, словно внезапно превратилась в девочку.

– Здравствуй, – сказал папа.

– Здравствуй, как прошёл полёт?

– Нормально. А как у тебя дела?

– Нормально.

Уголки папиных губ дрогнули, и лицо его сразу стало таким знакомым, домашним, таким папиным, что Галке захотелось броситься к нему, обнять, извиниться или сделать ещё что-нибудь, отчего всё станет по-прежнему. Так бы оно, возможно, и случилось. Но рядом сидела мама. Она смотрела на Галку трагическим взглядом. Она была сейчас совсем не такой, как папа. И перед ней почему-то извиняться не хотелось. Галка осталась на месте.

– Ну вот что, – сказал папа. – Часы мы вспоминать не будем. Мама мне всё рассказала. Бывает и на старуху проруха, а ты у нас пока не совсем старая. Часы, конечно, жалко: с ними ещё мой прадед по морям плавал. Прадеда они пережили, деда пережили, отца пережили, меня уж не переживут. Может, оно и к лучшему… Но вот мама мне сказала, что ты тут бунт устроила?

– Я бунт не устраивала.

– Ну вот, – папа обернулся к маме, – я же говорил.

– Галочка, – сказала мама, – вчера ты мне заявила, что отказываешься меня слушаться. Неужели ты будешь это отрицать?

– Я не отрицаю.

– Значит, это правда? – спросил папа.

– Правда.

– Ну так это и называется бунт. А зачем тебе это нужно?

Галка промолчала.

– Чего ты требуешь? Ведь просто так никто не бунтует.

– Она сама не знает, что ей нужно, – сказала мама. – Она хочет, чтобы перед ней на цыпочках ходили.

– Это мы с тобой так думаем, – сказал папа, – а интересно, что она думает. Или, может, вообще всё это чепуха и разговора не стоит, а, Галка?

Папа говорил спокойно и дружелюбно, как всегда. А Галке было не по себе. Не то чтобы она чувствовала себя глупой, но умной тоже не чувствовала.

– Ну ладно, – сказал папа, – что было, то прошло.

– Но она отказывается делать уроки! – воскликнула мама.

– А это почему? – спросил папа. – Не хочешь нас слушаться – не слушайся, пожалуйста…

– Что ты говоришь! – Мама от волнения даже привстала.

– А что, – сказал папа. – Даже интересно посмотреть, что из этого получится. Только не понимаю, при чём тут уроки. Уроки ведь от нас не зависят, они сами по себе, а, Галка?

Самое неприятное для Галки было в том, что папа не удивлялся. Он даже как будто соглашался с тем, что Галка может поступать, как ей вздумается. Только он хотел понять – зачем? И на этот вопрос нужно либо ответить, либо просто признаться, что всё это глупость. Но признаваться в своих глупостях не так-то легко. Пожалуй, даже трудно. А иногда и вовсе невозможно.

– А мы так договорились, – сказала Галка. – И я не хочу быть обманщицей. Это нечестно.

– Вы договорились не делать уроки, никого не слушать и вообще вести себя так, как вам хочется? – спросил папа.

– Да.

– А с кем, если не секрет, ты договорилась?

– С Барышевым и Карасиком.

– Ну, тогда понятно, – сказал папа. – Если договорились – ничего не поделаешь. А как у них, получается?

Папа говорил серьёзно. Так серьёзно, как говорят люди, когда они изо всех сил сдерживаются, чтобы не рассмеяться. Галке это не нравилось. Выходило, будто они со Славиком и Юркой затеяли такую чепуху, на которую и сердиться не стоило. Если бы не мама, то Галке было бы совсем худо. Но мама вела себя так, как надо. Она вздыхала, покачивала головой, и в глазах её было недоумение и даже страх.

– У них получается, и у меня получается, – сказала Галка.

– Но зачем вам это нужно? – не выдержала мама.

– А ты знаешь, это не всегда легко объяснить, – сказал папа, и в голосе его звучало сочувствие к нелёгкой Галкиной доле. – Мы спрашиваем её одну, а ей, оказывается, приходится отвечать за троих. Когда уговариваются трое, да ещё на такое серьёзное дело, да ещё у них получается – тут и отступать как-то неловко. Верно, Галка?

Галка промолчала. Не хватало ещё поддакивать, если над тобой посмеиваются. Может быть, правда, и не посмеиваются, но уж лучше думать, что так оно и есть. Ведь по лицу папы угадать ничего не возможно. Но лучше думать про худшее. Тогда и жить легче. Тогда и вина меньше, а может быть, и нет её вовсе.

– Мы вот тоже уговорились, – продолжал папа, – весь экипаж – задание выполнять только на отлично. Пока получается. А если хоть один раз выйдет не отлично, а просто хорошо – ведь смеяться будут. Скажут: «Обещание берёте, а не выполняете». Тут уж волей-неволей тяни на отлично.

– Не смешивай понятия, – строго сказала мама. – Вы уговариваетесь на хорошее дело…

– А они на плохое, – возразил папа. – Над нами будут смеяться, если у нас хуже получится, а над ними – если лучше.

При этих словах папа подмигнул маме левым, ближним к ней глазом. Но глаз этот был ближним и к Галке. Она заметила отцовские фокусы. А мама заметила, что Галка заметила, и сказала неумолимым и обиженным голосом:

– Я не вижу здесь повода для шуток.

– Я не шучу, – ответил папа. – Я просто уважаю чужие уговоры. А теперь я хотел бы пообедать.

Мама поднялась с обиженным видом. Она выпрямилась и зашагала к двери, неприступная, словно солдат на параде.

Из кухни послышалось звяканье посуды.

Папа снял свой форменный китель, повесил его в шкаф. Пока он пристраивал китель на плечики, Галка осторожно переступила с ноги на ногу. Пол скрипнул, и лицо Галки стало виноватым, словно она сделала что-то недозволенное.

– А всё же что произошло с часами? – спросил папа, не оборачиваясь.

– Сварила, – ответила Галка быстро – она ждала этого вопроса.

Как всегда, папе не потребовалось ничего объяснять. Он всё понял сразу.

– Вкрутую? – спросил он серьёзно.

– Хотела всмятку.

– Понятно, – сказал папа. – А потом решила: семь бед – один ответ? Так?

– А что?

– А ничего, – сказал папа. – Только мама, по-моему, очень расстроена.

– И я тоже расстроена.

– Ещё бы, – согласился папа. – Но ведь мама-то совсем ни при чём. Стоит ли её наказывать?

Галка вздохнула, но решила промолчать. Отступать вот так, сразу, ей не хотелось.

– Еда на столе, – донеслось из кухни.

– Ты обедала? – спросил папа.

– Обедала.

– Может, ещё раз, за компанию?

– Я обедала, – повторила Галка, злясь на себя за то, что ей хочется быть суровой.

Папа вышел из комнаты.

Некоторое время из кухни доносились только «обеденные» звуки: то ложка звякнет о тарелку, то кастрюля грохнет о плиту. Но вот послышался приглушённый мамин голос. Она говорила быстро и длинно. Папа отвечал спокойно и коротко, но слов разобрать было невозможно.

Галка прокралась в коридор.

– Я тебя не понимаю, – услышала она мамин голос. – Ты ведёшь себя так, словно это не твой ребёнок.

– А как я должен себя вести? – спросил папа.

– Нужно что-нибудь с ней сделать.

– Что?

– Я не знаю, но меня очень волнует её теперешнее поведение. Конечно, если тебе безразлично…

– Мне не безразлично. Просто я не вижу повода для паники. Эта забава быстро ей надоест. Главное, чтобы она сама убедилась, что это бессмысленно.

– А я вижу повод для паники, – сказала мама. – Ты посмотри, как она изменилась. У неё почти не осталось подруг. Всё время носится с мальчишками. Я не удивлюсь, если узнаю, что она гоняет с ними футбольный мяч.

– Чем же тебе не нравятся мальчишки?

– Не знаю, – сказала мама. – Но я знаю, что она моя дочь. Она девочка, а не мальчишка. Она должна следить за собой, а не приходить домой с изодранными коленками. Должна она, в конце концов, быть в какой-то мере женственной?

«Ого!» – подумала Галка. Мамины слова о женственности чрезвычайно её заинтересовали. Галка продвинулась поближе к кухне, но в это время мама встала и закрыла дверь.

«На самом интересном месте», – отметила про себя Галка и принялась размышлять о том, женственная она или нет. Решить это оказалось не так просто.

Галка вернулась в комнату и встала перед зеркалом. Там отразилась длинноногая девчонка в школьном коричневом платье. На ногах этой девчонки были чулки, и никаких царапин на коленках не было видно. «Кажется, женственная», – подумала Галка.

Она раскинула руки в стороны и повернулась на одной ноге, словно балерина. Она улыбнулась своему отражению и увидела синие от чернил зубы. «Неужели не женственная?» Галка крутнулась ещё раз. Длинная коса, которой так гордилась мама, хлестнула Галку по лицу. Галка ухватила косу за хвост, обернула её вокруг шеи. Получился меховой воротник. «Нет, всё-таки женственная!» – решила Галка и быстро отошла от зеркала, чтобы ещё раз не передумать.

Женственной походкой приблизилась Галка к кухонной двери и приложила к ней своё женственное ухо. Говорили уже не о ней.

– Конечно, разве ты можешь понять, что такое быть женой лётчика, – сказала мама.

– Не могу, никогда не был замужем. – По тону отца Галка поняла, что он улыбается.

– Оставь свои авиационные шутки, – сказала мама. – Конечно, не тебе приходится сидеть дома одному и ждать. По два дня ждать, по пять дней…

– И по неделе, если погода нелётная, – уточнил папа.

– Да, и по неделе!

– Может быть, мы прекратим этот разговор? – спросил папа. – Мне ещё далеко до пенсии.

– А мне надоело всё время ждать!

– Есть выход, – сказал папа.

– Не вижу.

– Поступай на работу.

– Вот как! По-твоему, я бездельничаю?

– Я этого не говорил. Я знаю, что дома работы хватает. Но если тебе надоело сидеть дома, выход только один.

– Конечно, ты всегда прав, а я всегда виновата.

– Но я же тебя ни в чём не обвиняю, – сказал папа спокойно.

– Не кричи на меня! – немедленно отозвалась мама.

В кухне стало тихо. Там над чем-то задумались. Задумалась и Галка. Когда говорила мама, Галка была за маму. Когда папа ей отвечал, Галка была за папу. Они оба были правы и всё же ссорились, и Галка понимала, что эта негромкая ссора началась из-за неё.

Послышался звук отодвигаемой табуретки. Галка неженственно метнулась в коридор и застыла у двери.

Из кухни вышел папа. Он направился в комнату, достал из шкафа китель и надел его. Затем взял свой портфель, вышел в коридор, и в этот момент из кухни выглянула мама. Лицо у неё было растерянное.

– Ты уже уходишь? – косясь на Галку, спросила она фальшивым голосом.

– Я совсем забыл: у нас сегодня собрание, – ответил папа голосом не менее фальшивым.

– Постарайся долго не задерживаться, – сказала мама голосом фальшивым до предела и удалилась в спальню.

Папа, без обычной улыбки, кивнул Галке и захлопнул за собой дверь. Галка осталась одна в пустом коридоре. Она уже жалела, что подслушала разговор на кухне. Лучше бы она ничего не знала. И тогда ей не было бы неловко за родителей, которые только что не очень умело делали вид, будто ничего не случилось.

А ещё больше ей было неловко за себя, ибо она понимала, что это она заставила их разговаривать фальшивыми голосами.

Бабушка

Второй день Юрка Карасик спасался у бабушки. Это были очень длинные дни. Он слонялся по комнате или подолгу стоял у окна, разглядывая улицу. Ему не хотелось ни читать, ни слушать радио. Не хотелось ни есть, ни гулять. Он маялся, и, глядя на него, маялась бабушка.

У бабушки был аквариум. Там плавали золотые рыбки. Но это были не те рыбки, которые могли совершить чудо, хотя Юрка и пробовал с ними договориться. Беззвучно шевеля губами, притворяясь сам перед собой, будто шутит, он попросил у них пылесос, зеркало, часы и приёмник. Но рыбки ничего не хотели знать. Они плавали у поверхности, беззвучно разевали рты, глотая пузырьки воздуха, и ни одна из них не заговорила человеческим голосом.

– Ты чего там гримасничаешь? – спросила бабушка.

– Я не гримасничаю.

– Ох, шёл бы ты лучше домой. И у меня, на тебя глядя, душа болит, и мать неспокойна. Вчера – уж ты спать лёг – звонила. Кричит на меня, говорит – я тебя укрываю.

– Разве она на тебя тоже кричит? – спросил Юрка. – Ведь ты ей мама.

– Так и что же, что мама. Тебе она тоже мама, а ей от тебя – одно горе. Ты её обижаешь, а она меня. Нынче дети умней отца с матерью. А я, когда росла, не то что кричать, пискнуть не смела. Нас у отца, твоего прадеда, было двенадцать человек. Я – старшая, мне больше всех и доставалось.

– А за что? – спросил Юрка.

– А за всё. Помню, один раз материны туфли надела, уж так мне хотелось по деревне в новых туфлях пройтись… И ведь даже не запачкала их, не испортила… Домой вернулась, а меня отец как начал с руки на руку перекладывать: то по одному уху, то по другому, я и качаюсь, словно маятник. А убежать или, там, спрятаться – избави бог! Да и куда убежишь?

– В детский дом! – сказал Юрка, удивляясь бабушкиной недогадливости.

– Не было тогда детских домов. Да и обычая бегать не было. Бьют – терпи. У нас в роду все битые, один ты небитый растёшь.

– Ну да, – возразил Юрка, – она меня всегда по затылку бьёт.

– Это не бьёт, а считай – гладит.

– И ты маму била?

– А тебе зачем знать?! – рассердилась бабушка. – Давно было. Не помню. А била, так за дело. Иди лучше погуляй, чем вопросничать.

– Не хочется.

– С Фоксиком пойди, сосед просил, он сегодня за город уехал. Ты иди в садик, а я к маме схожу. Без телефона мы с ней лучше поладим.

Пока бабушка одевалась, Юрка пошёл на кухню за Фоксиком. Тот лежал под столом, положив голову на передние лапы, и смотрел на Юрку грустными чёрными глазками. Короткий хвост Фоксика чуть дрогнул в знак того, что он узнал Юрку. Маленький, с курчавой шерстью, задумчивый и смирный на вид, Фоксик был похож на игрушечного. Но это только на вид. Внутри Фоксика сидел настоящий чёрт. Когда он выходил во двор, то кошки разбегались от него с такой поспешностью, словно он был начинён динамитом. Большие собаки, услышав предостерегающее ворчание Фоксика, не торопились подойти поближе к нему для знакомства. Он не боялся ни собак, ни автомашин, ни трамваев. Не боялся он и людей, но терпел их присутствие, если они не лезли к нему со своими ласками. Люди обижались на это – и совершенно напрасно. Будь они на месте Фоксика, им бы тоже не понравилось, если бы каждый прохожий старался их погладить. Фокстерьер ведь не кошка. И если у людей не хватает понятия отличить фокса от кошки, то и нечего приставать со своими нежностями.

К Юрке Фоксик относился неплохо по двум причинам: Юрка охотно играл с ним в прятки; от Юрки не пахло табаком, вином, одеколоном, сапожной ваксой и прочими совершенно невыносимыми для Фоксика запахами.

– Фоксик, гулять пойдёшь? – спросил Юрка.

Фоксик поднялся, неторопливо, с достоинством потянулся и внимательно посмотрел Юрке в глаза, проверяя, не шутка ли это.

– Гулять! – повторил Юрка.

Фоксик прошёл в переднюю и уселся возле гвоздя, на котором висели его поводок и ошейник. Он терпеливо ждал, пока Юрка застегнёт пряжку ошейника и пристегнёт поводок.

– Ты его не спускай, – посоветовала бабушка. – Он хоть и мал, а такой скандал может учинить – не обрадуешься. И по улицам не ходи, иди сразу в садик.

Но Юрка не пошёл в садик. Сдерживая на поводке Фоксика, рвавшегося во все подворотни в поисках кошек, Юрка тайком шёл за бабушкой. Зачем он так делал – и сам не знал. Он проводил бабушку до своей парадной, забежал во двор и увидел, как в окнах их комнаты зажёгся свет. Значит, мама была дома. Почему-то Юрке стало от этого веселее. Он постоял ещё немного во дворе и побежал в садик.

Несмотря на запрещение, Юрка спустил Фоксика с поводка, как только они оказались в дальнем углу. Это был тот самый угол, где стояла с веслом одноногая и одноухая женщина. Туда редко заглядывали люди, и Фоксик мог носиться здесь сколько угодно, распутывая кошачьи и собачьи следы.

Юрка нашёл палку, и они с Фоксиком принялись играть в игру, которая одинаково нравится и собакам и людям. Юрка швырял палку подальше, а Фоксик приносил её и клал к Юркиным ногам. Юрка смотрел на игру с человечьей точки зрения. Ему было приятно, что у него такой умный пёс. Фоксик смотрел на всё глазами собаки. Ему тоже было приятно, что у него такой умный хозяин. Они оба были довольны друг другом.

Внезапно Фоксик насторожился. Принеся палку, он не подал её Юрке, а улёгся на неё и придавил передними лапами. Юрка взглянул туда, куда смотрел Фоксик. Он увидел двух женщин, а впереди них, гордо вскинув рыжие лисьи морды, выступали две большие овчарки колли. Всё это выглядело так торжественно, что Юрка почувствовал себя совсем ничтожным со своим маленьким фоксом.

Колли увидели фокса, напряглись и загарцевали, натягивая поводки. Но женщины, увлечённые разговором, ничего ещё не заметили.

Где-то в глубине маленького курчавого тела фокса родился стонущий звук. Фокс изнывал от желания вступить в бой. Ему так редко приходилось драться, что было бы просто глупо упустить такой исключительный случай. Но под передними лапами фокса лежала палка. Он не раздумывал бы ни секунды, не будь этой палки, которую нельзя оставлять без присмотра. Но он понимал, что невозможно драться с палкой в зубах, и потому стонал, как в бессилии стонет боец, у которого связаны руки. Юрка пристегнул поводок. Фокс даже не шелохнулся. Он смотрел на овчарок, и глаза его, казалось, молили, чтобы те подошли поближе. Овчарки заскулили и рванулись к фоксу, и тут женщины заметили Юрку.

– Какой славный фокстерьер, – сказала одна из женщин. – Просто прелесть. Кто мать?

Юрка немного удивился, но ответил:

– Моя мама работает в парикмахерской.

Женщина засмеялась.

– Я не про твоих родителей спрашиваю. У твоего фокстерьера должна быть родословная. Есть у него родословная?

– Есть, – сказал Юрка, хотя и не знал, что такое родословная. У Фоксика было всё, что нужно, – в этом Юрка не сомневался.

– А может быть, он беспородный? – сказала вторая женщина.

– Нет, – возразила первая, – посмотрите на морду. Настоящий фокс. А какие уши! – Она протянула руку, словно хотела дотронуться до ушей. Её колли тут же рванулся к Фоксику. И Фоксик не выдержал.

Бедняга-колли не успел ничего понять. Песок, вырвавшийся из-под ног Фоксика, хлестнул Юрку по ногам, поводок лопнул, и колли увидел на своём левом боку фокса ещё прежде, чем ощутил боль от укуса. Колли завертелся на месте, пытаясь стряхнуть врага, но когда это ему удалось, он тут же обнаружил фокса на правом боку. Колли взвыл от негодования. Женщины разом закричали. Второй колли, рыча, бросился на помощь своему приятелю. И только Фоксик не издал ни звука. Рот его был забит чужой шерстью, он занимался делом и разговаривать ему было некогда.

Рычащий, хрипящий бело-рыжий клубок покатился по дорожке. Потом от него отделилось что-то белое, а когда он совсем распался, то обнаружилось, что Фоксик стоит в стороне, а два рыжих приятеля грызут друг друга.

Юрка бросился к Фоксику, чтобы оттащить его подальше, но Фоксик наморщил нос и показал маленькие белые зубы.

«Ррр… – сказал он. – Теперь не лезь! Разве не видишь, что не всё ещё кончено».

Женщины суетливо бегали вокруг собак, пытаясь поймать их за ошейники и растащить в стороны. Они кричали «назад» и «ко мне», но колли не слушали их и грызлись с таким ожесточением, словно ненавидели друг друга уже тысячи лет.

Наконец одной из женщин удалось оттащить своего пса. Второй тут же вскочил на ноги, и оба они, сразу остыв, смотрели друг на друга с недоумением.

«Так это ты?! – спрашивал, казалось, один. – Так это мы с тобой дрались?»

«Я и сам удивляюсь! – отвечал другой. – Из-за чего же всё это вышло?»

Но Фоксик, который прекрасно помнил, из-за чего всё вышло, ещё не считал дело законченным. В три прыжка набрав скорость, как маленький истребитель, он взвился в воздух и снова повис на боку второго колли. И тут произошло чудо, если, конечно, считать чудом победу мужества над силой. Колли несколько раз волчком повернулся на месте, взвыл и бросился прочь, унося на себе Фоксика. Размахивая поводком, за ним побежала хозяйка.

Юрка стоял в растерянности. Ещё несколько секунд назад он думал только о Фоксике, о том, чтобы тот хотя бы остался жив. Но сейчас, глядя на клочья рыжей шерсти, свисавшие с бока овчарки, Юрка по привычке чувствовал себя виноватым. Вместо того чтобы бежать за Фоксиком, он стоял и покорно слушал хозяйку второго колли.

– Ты зачем водишь собаку без намордника! – кричала она. – Разве ты не знаешь, что это запрещается?!

– Ваша тоже без намордника… – попытался возразить Юрка.

– Наши ещё в жизни никого не тронули! А твоего бандита нужно в клетке держать! Вот сейчас позову милиционера, и тебя оштрафуют!

Женщина ругала Юрку, размахивая свободной рукой. Другой рукой она удерживала колли, который хрипел и извивался в своём ошейнике, стараясь дотянуться до Юрки. А Юрка стоял съёжившись и боялся пошевельнуться, потому что уже ясно представлял себе, как здоровенные клыки овчарки впиваются в его ногу.

В это время на аллее появился парень. Ещё издали он увидел испуганного мальчишку, рассерженную женщину и большую собаку, которая рвалась к мальчишке изо всех сил.

Парень прибавил шагу. Он аккуратно обошёл собаку, встал рядом с Юркой и спросил женщину:

– Что случилось?

Колли, перед которым стояли уже два врага, заметался ещё яростнее.

– Вы возьмите его двумя руками, а то сорвётся, – предупредил парень.

– Он ещё в жизни никого не тронул!

– Мне не хочется быть первым, – сказал парень. – Так что же случилось?

– А случилось то, что его теперь нужно на прививки водить! – раздражённо сказала женщина, показывая на колли.

– А при чём тут мальчик?

Женщина взглянула на Юрку, и в глазах её появилось тоскливое выражение человека, которому не дали доругаться.

– А, да что вы понимаете… – сказала она, повернулась и пошла по дорожке к выходу. Она прошла несколько шагов и вдруг стегнула своего колли концом поводка по спине и проговорила чуть ли не со слезами: – А ты, дурак, не лезь к фокстерьерам! Не лезь никогда больше!

Колли заложил уши и, виновато поглядывая на хозяйку, затрусил с ней рядом.

– Кажется, была драка, – понял парень. – А где фокстерьер?

Только сейчас Юрка сообразил, что Фоксика нет и что если он пропадёт, то Юрке не расплатиться с бабушкиным соседом до конца жизни. Но едва он успел так подумать, как увидел Фоксика, который неторопливо, с видом победителя возвращался обратно. Не обращая внимания на парня, Фоксик подошёл к палке и улёгся на неё. Весь вид его говорил о том, что случившемуся он не придаёт никакого значения, что гонять овчарок для него привычное дело, а вот что палка цела – это хорошо, потому что это было его главной заботой.

– Всё ясно, – сказал парень, – только неясно, как ему удалось справиться с таким зверем.

– С двумя! – гордо сказал Юрка. – Тут было две таких собаки.

Похвалить собаку – всё равно что похвалить её хозяина. Юрка готов был разделить с Фоксиком его славу. Он уже собрался рассказать парню всё с самого начала, но тот внимательно оглядел его и сказал:

– А ведь я тебя знаю.

Тогда и Юрка вгляделся в него и узнал практиканта, который вёл урок у них в классе.

– Ты – Карасик, – сказал парень.

– Нет, это не я, – быстро ответил Юрка. Он всегда боялся разговаривать с людьми, перед которыми чувствовал себя виноватым.

– Ну, как хочешь. – Парень медленно, будто с сожалением повернулся и пошёл прочь. Что-то было несчастливое в этом парне, как и в самом Юрке. Юрка не мог понять что, но это было.

– Подождите! – крикнул Юрка. – Я Карасик.

Парень вернулся и встал рядом. Он улыбнулся, но как-то невесело, и Юрка вдруг ощутил, что между ними протянулась какая-то ниточка, что теперь они уже не могут разойтись просто так, а должны поговорить о чём-то очень важном для них обоих.

– Эх и здорово они дрались, – неуверенно сказал Юрка и понял, что говорит не то.

– Расскажи, – согласился практикант, но видно было, что думает он сейчас совсем не о собачьей драке.

– Да нет, это я так… – сказал Юрка. – Всё равно собака не моя. Я просто с ней гуляю.

– Соседская?

– Не наших соседей, а бабушкиных. Я сейчас у бабушки живу.

– А родители что, уехали?

– У меня нет родителей.

– Как это нет?

– Мама есть, а папы нет.

– Умер?

Когда кто-нибудь узнавал, что у Юрки нет папы, то прежде всего ему приходило в голову, что тот умер. Мама всегда говорила Юрке, чтобы он так и отвечал: да, умер. Но Юрка чувствовал себя виноватым перед практикантом, и говорить неправду сейчас ему не хотелось. Он сказал:

– Нет, он нас бросил.

После этих слов практикант смутился и перестал задавать вопросы. Склонив голову набок, он принялся внимательно разглядывать Фоксика. Затем взгляд его остановился на одноногой статуе. Он улыбнулся, но опять как-то грустно.

– Забавная фигура, – сказал он. – Интересно, как она умудрилась потерять ногу?

И опять Юрке не захотелось врать. Сознательно отдавая себя в руки этого человека, он сказал правду:

– Она не потеряла, я её сам сломал.

Практикант не удивился. Он поверил сразу, и в том заключалось самое приятное для Юрки. Ведь не так уж и часто к Юрке относились серьёзно.

– А зачем? – спросил практикант.

– Я не нарочно. Просто я невезучий. Я до неё только дотронулся, а она отвалилась.

Практикант понимающе кивнул.

– Это бывает, – сказал он. – Только почему мы стоим? Давай посидим на скамейке.

Они сели на скамью. Фоксик перенёс к Юркиным ногам палку и снова улёгся на неё.

– Значит, ты невезучий? – задумчиво сказал практикант. – Я и не знал, что бывают невезучие дети. Я думал, это случается только со взрослыми.

– Ещё как бывает, – сообщил Юрка. – А ещё хуже, если не везёт, а другие смеются. Ну чего тут смешного? Если бы с ними так…

– Смешного мало, – согласился практикант. – Тебя как зовут?

– Юра.

– Меня – Вячеслав.

– Я помню, – сказал Юрка. – Вячеслав Андреевич – нам Майя Владимировна говорила.

– Попало вам тогда за урок?

– Не очень. А у вас деньги отобрали?

– Какие деньги?

– Стипендию. Нам Майя Владимировна говорила…

– Ах вот оно что… Насчёт стипендии не знаю. Если разрешат ещё один зачётный урок… Если он опять не сорвётся… Тут много всяких «если». Ты мне лучше расскажи, вы тогда нарочно всё подготовили?

– Что подготовили?

– Ну, фамилии звериные… Отвечать отказывались. Зачем у вас всё это было? Ты понимаешь – мне очень важно знать… Я понимаю: если учитель чувствует себя неуверенно, ребята сразу замечают. А я тогда немного растерялся… Целый месяц готовился к уроку, а всё равно растерялся. Вы это заметили?

– Я ничего не заметил, – вполне искренне ответил Юрка.

– Ну как же? Ведь ты первый отказался отвечать.

– А я на самом деле не выучил.

– А остальные?

– Они тоже не выучили.

– Странное совпадение, – сказал Вячеслав Андреевич. – А ты меня не обманываешь?

– Честное слово! Кого вы спрашивали, все не выучили. А что вы придёте, мы даже не знали.

– Почему же тогда ребята без конца смеялись, разговаривали? Разве вы на всех уроках ведёте себя так? Например, у Майи Владимировны?

– Нет, она не разрешает смеяться, – сказал Юрка.

– Вот в том-то и дело, – грустно сказал Вячеслав Андреевич. – А я разрешил? Ведь так?

Юрка задумался. Он помнил этот урок, вернее, ту половину его, на которой он присутствовал. И он хорошо помнил, что ребята шумели и смеялись без всякого разрешения.

– Нет, не так, – уверенно сказал Юрка.

– Нет, разрешил. Я и сам не знаю, с какого момента, но разрешил. – Вячеслав Андреевич встал, прошёлся вдоль скамьи и снова сел. – Я просил Майю Владимировну не помогать мне во время урока. Я хотел справиться сам. И вот что получилось. Значит, всё верно, значит, всё правильно…

Последние слова Вячеслав Андреевич произнёс так, будто разговаривал сам с собой, но, поймав недоуменный взгляд Юрки, пояснил:

– Правильно, что сам виноват.

– Ничего вы не виноваты, – возразил Юрка. – Это мы виноваты. Только мы не нарочно. А вам надо было выгонять, кто шумит.

Вячеслав Андреевич улыбнулся, на этот раз веселее.

– Всех сорок человек выгоню, а с кем же урок буду вести?

– Зачем всех? У нас физкультурник знаете какой строгий? Он всегда одного или двух выгоняет. Зато остальные сразу успокаиваются.

– Да? Это неплохая мысль. Надо будет попробовать, – сказал Вячеслав Андреевич. – Только, понимаешь, я не люблю людей выгонять. Мне это неприятно, да и им тоже, наверное.

– Ну да, – возразил Юрка, – у нас Кабанова Серёгу чуть не каждый день выгоняют, а ему всё равно, даже нравится.

– Жалко, что я этого не знал раньше, – вздохнул Вячеслав Андреевич. – Тогда я бы его выгнал с самого начала. Он ведь больше всех шумел, да?

– Нет, он тихий. Он незаметно под партой ногами пинается. Или под руку поддаст, а в тетради – клякса. Про него все учителя знают. Они не на него смотрят, а под парту: чего он там ногами делает.

– Да, опасный человек Серёга, – согласился Вячеслав Андреевич. – А тебе, Юра, домой не пора? Может быть, я тебя задерживаю?

– А мне домой нельзя, – уныло сказал Юрка. – Я опять к бабушке.

– Почему тебе домой нельзя?

Юрка задумался. Ему хотелось рассказать всё Вячеславу Андреевичу, но рассказать так, чтобы стало ясно, что никакой Юркиной вины тут нет, чтобы Вячеслав Андреевич удивился тому, сколько бед может свалиться на одного человека; удивился, и ахнул, и возмутился бы такой несправедливостью.

Вячеслав Андреевич не торопил Юрку. Он опять встал и прохаживался вдоль скамьи. Фоксик внимательно следил за ним и потихоньку всё больше подгребал под себя палку.

– Это из-за мухи, – сказал наконец Юрка.

Впервые Юркин собеседник не улыбнулся, лицо его было сочувственным и серьёзным. Рассказывать было легко, и Юрка выложил всё до конца.

– Да, выходит, мы с тобой оба невезучие, – сказал Вячеслав Андреевич.

– Выходит, – ответил Юрка. – Только я – больше.

– Ты – больше, – подтвердил Вячеслав Андреевич. – Потому что в моём невезении я сам виноват…

– Нет, мы тоже виноваты! – великодушно сказал Юрка.

– Ну и вы немного… А вот в твоих несчастьях… – Вячеслав Андреевич замолчал и внимательно взглянул на Юрку, словно ждал от него подсказки.

– Муха… – неуверенно сказал Юрка. – И я… тоже… немножко…

– Пожалуй, и ты немножко, – согласился Вячеслав Андреевич. – Но дело сейчас в другом. Ты ведь не можешь всю жизнь ночевать у бабушки? Вернуться к маме всё равно придётся.

– Если бы я только будильник сломал… – тоскливо сказал Юрка. – Он дешёвый.

– Знаешь что? – сказал Вячеслав Андреевич. – По-моему, я смогу тебе помочь. У меня брат работает в телевизионной мастерской…

– А в пылесосной у вас никого нет? – оживился Юрка.

– В пылесосной нет. Но это не важно. Телевизионщики могут починить приёмник. Думаю, что они и с пылесосом управятся. Там ребята такие: если захотят – из дыма дрова сделают.

– У меня денег нет.

– Если за деньги, то это не помощь. Я поговорю с братом. А ты приходи завтра на это место. В пять часов. Договорились?

– А вы не шутите? – спросил Юрка, всё ещё не веря неожиданному счастью.

– Нет, – сказал Вячеслав Андреевич, – я ведь тоже невезучий, я тебя понимаю. А теперь идём, мне пора.

Юрка взял Фоксика на поводок, и они с Вячеславом Андреевичем направились к выходу. На душе у Юрки было легко, он шёл весело и без нужды покрикивал на Фоксика, который чертил носом по дорожке, принюхиваясь к каким-то ему одному понятным запахам.

У ворот сада, прощаясь, они пожали друг другу руки.

– До завтра, – сказал Вячеслав Андреевич. – В пять часов.

– В пять часов… – повторил Юрка.

Вячеслав Андреевич зашагал по тротуару. Юрка смотрел ему вслед, и у него не проходило ощущение, что он не сказал чего-то очень важного этому человеку. Это «чего-то» вертелось на кончике языка, но было неуловимо и никак не хотело обращаться в слова. А когда всё же Юрка понял, чего он не сделал, то Вячеслава Андреевича уже не было видно.

Юрка сорвался с места и бросился к автобусной остановке. Автобус уже отъезжал. На подножке висели пассажиры, и двери были открыты. Юрка увидел только затылок Вячеслава Андреевича.

– Вячеслав Андреевич, а вы приходите к нам ещё! – крикнул Юрка. – Я ребятам скажу, мы будем сидеть тихо!

Вячеслав Андреевич обернулся. Он тоже крикнул:

– Завтра в пять!.. – И было неясно, понял он Юркины слова или нет.

Когда Юрка вернулся, бабушка была уже дома.

– Ты куда запропал? – сказала она. – Я уж тебя искать собиралась. Иди домой, мать требует.

– Бабушка, можно я у тебя до завтра останусь?! – взмолился Юрка. – Мне завтра в пять часов нужно встретиться с одним человеком. Она же меня не пустит!

– А тебе кто важнее, мать или человек какой-то?!

– Бабушка, ты же не понимаешь! Это очень важно!

– Конечно, где уж мне понимать… Совсем дура стала.

– Да ты не дура, – с отчаянием сказал Юрка. – Ну кто тебе говорит, что ты дура! Хочешь, я тебе за хлебом схожу? Хочешь, полы вымою? Ты пойми, мне обязательно нужно встретиться.

– Пол вымоешь?! – изумилась бабушка. – Ну, тогда, значит, тебе и на самом деле приспичило. Ночуй, мне не жалко. А что я матери скажу?

– Я сам скажу.

– Ох, парень, – вздохнула бабушка. – Где твоё «сам» раньше-то было? Ну, беги в булочную, с полом и без тебя управятся.

Ну и не надо!

На следующий день, когда Юрка пришёл в школу, никто не спросил его, почему он пропустил занятия. Только Славик поинтересовался, довольно, впрочем, равнодушно:

– Ты чего вчера не был?

– Так… – ответил Юрка, и Славик удовлетворился этим ответом.

Учителя тоже ни о чём не спрашивали Юрку, но он замечал, что они иногда как-то странно поглядывали на него, на Галку и на Славика. Юрке это не нравилось.

Галка тоже выглядела сегодня задумчивой. Она сидела, уткнув нос в парту, и ни на что не обращала внимания. И только у Славика был, как обычно, вид уверенный и спокойный.

До конца второго урока не случилось никаких происшествий. Юрка понемногу успокоился. Он уже стал подсчитывать, сколько осталось времени до пяти, когда они встретятся с Вячеславом Андреевичем.

Но на третьем уроке начались неприятности. Третьим уроком была физкультура. Учитель физкультуры относился к своему предмету с большим уважением. Он терпеть не мог учеников, которые отлынивали от занятий, ссылаясь на всякие болезни. Когда он видел справки об освобождении от физкультуры, у него делалось такое лицо, будто он съел ложку горчицы.

– Зачем вам эти справки?! – возмущался он. – От чего вы освобождаетесь? От того, чтобы стать здоровыми и ловкими? От того, чтобы быстро бегать и далеко плавать? Вы знаете Стэнли Мэтьюза? В сорок семь лет он ещё играл в футбол за сборную Англии! А вы знаете, что с вами будет в сорок семь лет? При таком отношении к физкультуре в сорок семь вы разжиреете, по лестницам будете ползать, пыхтя, как бегемоты, а играть сможете разве что в домино! Нет, я сделаю из вас здоровых людей!

Последние слова звучали как угроза.

Но никто не хотел задумываться над тем, что будет с ним в сорок семь лет. Сорок семь – это немыслимый возраст. Тут никак не дождёшься, когда исполнится хотя бы пятнадцать, а тебе толкуют что-то про сорок семь. Чудовищная цифра! Такого вообще, наверное, никогда не будет.

Лишь предусмотрительный Генка Стрельцов заметил однажды, что к тому времени не придётся думать о своём здоровье, потому что учёные изобретут атомное сердце и капроновые мозги. Физкультурник сердито ответил, что, судя по Генкиным словам, такие мозги уже есть. Генка обиделся. Ребята посмеялись, но от справок по-прежнему никто не отказывался.

Юрке физкультура нравилась. У него неплохо получались упражнения на турнике и кольцах. Прыгал он хорошо. Ну а уж бегал – лучше всех в классе. Возможно, было так потому, что жизнь приучила его убегать и скрываться от разных неприятностей и для этого дала Юрке быстрые ноги… Но это уже не важно. Всё равно делать то, что у тебя хорошо выходит, – приятно.

Урок начался разминкой. Затем стали делать упражнения на гимнастической стенке. Большинство ребят, вцепившись руками в перекладины стенки, корчились на ней беспомощные, как мухи в паутине. Генка Стрельцов повис на одной руке и старался ногой почесать ухо, изображая из себя обезьяну. Но за этим тоже скрывалась беспомощность, ибо больше Генка ничего не умел. И только один Юрка мог вытянуть вперёд ноги и держать их горизонтально.

Физкультурник похвалил Юрку и сдёрнул со стены Генку, предупредив, что в следующий раз отправит его в коридор.

Потом на полу разложили маты, поставили перед ними стойки с протянутой между ними верёвкой – и начались прыжки в высоту.

Первым в очереди стоял Сергей Кабанов. Он разогнался из самого дальнего угла зала. Он нёсся уверенно и тяжело, словно готов был сокрушить и стойки, и всё, что находилось за ними. Но, подбежав к тоненькой верёвочке, он внезапно остановился, потоптался на месте и направился обратно. Ребята засмеялись.

– Смелее, – посоветовал физкультурник, – не раздумывай, а просто прыгай.

Серёга повторил разбег. На этот раз он прыгнул и грохнулся на маты, словно мешок с песком, унеся на ногах верёвку. Все опять засмеялись, а Серёга почему-то оскорбился. Но обижаться на всех бессмысленно, и потому Серёга выбрал того, кто смеялся охотней, и сказал ему, проходя мимо:

– После урока имеешь…

Веселее всех смеялся Славик.

Но скоро очередь дошла и до Славика. Он уже приготовился к разбегу, когда услышал мстительный шёпот Серёги:

– Слабо не прыгнуть, слабо… Тебе же всё равно, ты никого не боишься.

– От слабака слышу, – ответил Славик, не оборачиваясь.

– Барышев, мы долго будем ждать? – крикнул физкультурник от стоек.

– Долго, – ответил Славик.

– Что? – переспросил физкультурник, думая, что ослышался.

– Я не буду прыгать.

– Почему?

– Не хочу.

– Тогда иди за дверь.

И Славик направился к двери. Он шёл, чувствуя на своей спине восхищённые взгляды. Но когда он прикрыл дверь и заглянул в щёлку, то увидел, что прыжки продолжаются как ни в чём не бывало, и Славик впервые в жизни подумал о том, что люди мало ценят своих героев.

Впрочем, Славик не собирался геройствовать в одиночку. Когда приготовился прыгать Юрка, Славик сложил губы трубочкой, втиснул их в щель и прогудел:

– Карась – трус…

Юрка вздрогнул. Он хорошо помнил уговор. Но почему по этому уговору он не должен прыгать? Ему хотелось прыгать, потому что он умел это делать. И всё же больше всего Юрке не хотелось быть трусом. Он давно уже устал быть трусом.

Юрка застыл на месте, переминаясь с ноги на ногу.

– Ну, Карасик…

Юрка стоял.

– Высота мала? Потом поднимем.

Но Юрка думал сейчас о другой высоте.

– Не мала.

– Так прыгай, не задерживай других.

Юрка отошёл в сторону.

– В чём дело, Карасик? У тебя нога болит?

– Не болит.

– Так в чём же дело?

– Я не хочу прыгать.

Физкультурник любил Юрку, но раздумывал он недолго. Он не знал, что сейчас происходило с Карасиком, но знал, что всегда должен поступать справедливо.

– За дверь.

Юрка вышел, не ощущая ни радости, ни гордости от своей смелости.

– Ну чего ты ко мне пристал?! – с раздражением сказал он Славику.

– А что, я тут один должен стоять?

– А почему я должен всё делать, как ты?

– Мы же уговорились…

– А если уговорились, так иди и ты жить к бабушке. Сам-то дома живёшь.

– А у меня нет бабушки, – беспечно сказал Славик. – Я бы запросто пошёл. Я ведь не такой трусливый…

– Когда я струсил?! – возмутился Юрка. – Я всё для вас делаю. Не хочу даже, а всё равно делаю! И меня ещё обзывают! Ты уж больно храбрый – через верёвочку побоялся прыгнуть!

– Я не боялся, а не хотел, – холодно сказал Славик.

– А я хотел!

– Ну и прыгал бы, кто тебе мешал?

– Ты! – сказал Юрка.

Юрка со Славиком давно считались друзьями. Так думали все. Да и они привыкли так думать. Тянулась их дружба из класса в класс, но если спросить любого из них, почему они дружат, вряд ли кто-нибудь смог бы ответить. Ну, вместе приходят… Вместе уходят… Иногда ссорятся, но никогда не дерутся. Разве этого мало? Что ещё надо? Ещё недавно Юрка не задумывался над этим. И только сейчас, стоя у двери спортзала, Юрка подумал, что в дружбе этой чего-то не хватает. Он чувствовал себя правым в споре со Славиком. Но Славик не мог его понять. И Юрка смутно ощущал: не в том, что не мог, а в том, что не хотел понять, – главная вина Славика.

Юрка и Славик не успели рассориться окончательно. Дверь отворилась – и из спортзала вышла Галка.

Славик обрадовался.

– Видал? – сказал он Юрке. – Её небось уговаривать не надо! Только тебя всегда надо уговаривать.

Но и у Галки вид был далеко не геройский.

– А ты зачем ушла? – спросил Юрка. – Тебя же никто не просил!

– Ну да, потом сами бы сказали, что я предательница.

– Никто бы ничего тебе не сказал!

– Ты за других не говори, – возразил Славик. – Ведь это она всё придумала.

– А я и не говорю, что не я придумала, – хмуро сказала Галка. – Пойдём в класс, чего тут стоять.

Придя в класс, ребята увидели там Майю Владимировну. Она сидела за столом, перед ней лежали две стопки тетрадей.

– С физкультуры выгнали? – спросила Майя Владимировна.

– С физкультуры, – ответил Славик.

– По той же причине?

– По той же, – откровенно ответил Славик.

– Ну а дальше что? Так и будем жить?

Никто ей не ответил.

– Трудно вам придётся, ребята, – сказала Майя Владимировна.

И опять никто не ответил.

– Главное, что трудности-то все ненужные.

Юрка был согласен с Майей Владимировной. Ему даже казалось, что и Галка сейчас не стала спорить. Только у Славика был такой вид, будто он знал что-то, чего не знали другие.

– Ну что ж, молчите, если вам хочется, – сказала Майя Владимировна. – Набирайтесь терпения, молчать вам придётся долго. Я сказала всем учителям, они вас спрашивать не будут. С родителями вашими я тоже поговорила. Оказывается, вы на самом деле стойкие люди.

– Когда вы говорили? – не вытерпел Юрка.

– Сегодня. Как раз твоей мамы, Юра, я не застала. Она сегодня в утреннюю смену работает.

– А с моей мамой разговаривали? – спросила Галка.

– Да.

Снова наступило молчание. Майя Владимировна взглянула на Славика, словно ожидая, что и он сейчас спросит. Но Славик ничего не спросил.

– Ну ладно, – сказала Майя Владимировна. – Вы про поход уже знаете? Вам ребята сказали?

– Нет, не говорили, – ответил Юрка.

– Позавчера было собрание, на которое вы не остались. На нём решили провести летом двухнедельный поход на лодках по Карельскому перешейку. И на том же собрании решили вас в поход не брать – всех троих.

– Это вы им так сказали? – спросил Славик.

– Нет, они сами. Я как раз посоветовала вас взять, но они не согласились.

– А мы что, хуже всех? – спросил Славик.

– Да уж не знаю, – сказала Майя Владимировна. – Вы теперь люди самостоятельные, вы сами думайте. Может быть, вы захотите отдельный поход устроить втроём, кто вас знает. Раз вы ни с кем не считаетесь, то и с вами так же.

– Ну и пускай, – ответил Славик.

– Пускай так пускай, – согласилась Майя Владимировна и, раскрыв тетрадь, уткнулась в неё.

Славик подмигнул ребятам и кивком показал на дверь.

– Поход какой-то придумали, – сказал Славик, когда они вышли в коридор. – Нужен нам этот поход! Верно? Захотим – ещё не такой поход устроим!

– Какой? – спросил Юрка.

– А какой захотим!

– Ты скажи – какой?

– А хоть никакой! – заявил Славик. – Мы и без похода проживём! Что, мы им кланяться будем: возьмите, пожалуйста, так?

– Ты лучше помолчи, Барышев! – с раздражением сказала Галка. – Никто тебя кланяться не заставляет!

– А ты чего злишься? Завидно стало?

– Ну и завидно!

– Иди тогда прощения проси.

– Никуда я не пойду!

– Ну и правильно, – сказал Славик. – Мы им ещё покажем!

– Да чего ты всё – покажем, покажем! – возмутился Юрка. – Тогда показывай!

– Идём, Кабана найдём, тогда увидишь, покажу или нет.

Серёгу Кабанова они нашли во время перемены в столовой. Он сидел на подоконнике и ел пирожок с творогом. Губы у Серёги были масляные, он жмурился от удовольствия и выглядел таким беззаботным, что Славику сразу захотелось вырвать у него пирожок и ткнуть им Серёге в нос, чтобы творог размазался по лицу. Но Серёга был сильнее Славика. Поэтому Славик только презрительно сощурился и поманил его в угол.

Серёга сполз с подоконника, вытер о штаны руки и, дожёвывая пирожок, пошёл к ребятам.

– Чего – трое на одного? – спросил Серёга. – Я и троим врежу, не испугаюсь. Идём только отсюда, больно народу много.

– Врезал один такой, – сказал Славик. – Не бойся, мы тебя бить не будем.

Серёга заулыбался. Сама мысль о том, что его могут бить, показалась ему смешной. Конечно, человека четыре или пять могли бы… Но не трое! Даже двое: Галка в расчёт не шла.

– А чего тогда надо? – спросил Серёга.

– Есть один вопрос. Ты был на собрании?

– Ну, был.

– Там говорили, чтобы нас в поход не брать?

– Говорили, – ухмыльнулся Серёга.

– И ты говорил?

– И я.

– Ты?! – сказал Славик таким тоном, словно перед ним стоял не здоровенный Сергей Кабанов, а букашка, которую можно было прихлопнуть одним щелчком. – Да кто ты такой?

– А кто? – нахмурился Серёга.

– Ты же сам первый двоечник!

Лицо Серёги разгладилось. Вместо того чтобы обидеться, он снова ухмыльнулся и победоносно оглядел всех троих.

– Ну и что? – сказал он. – Двойки – совсем другое дело. С двойками вас бы тоже взяли. Двойки тут ни при чём.

– При чём, – сказал Славик. – Тебя из класса больше всех выгоняют. Не тебе про нас говорить. Ты сам хуже всех!

– Да уж не хуже вас, – спокойно сказал Серёга. – Даже в десять раз лучше.

В тоне, каким говорил Серёга, чувствовались уверенность и превосходство.

– Почему это ты лучше? Докажи. – Славик обернулся к Галке и Юрке, будто приглашая их поглядеть, какая сейчас начнётся потеха.

Но Серёга ничуть не смутился.

– В походе надо самим готовить – раз! Дрова для костра собирать – два! Помогать друг другу – три! А если кто ногу сломает, его, может, на руках придётся нести… А вы для этого дела не годитесь. Понял? В школе – одно дело, а там другое…

– А ты годишься? – ехидно спросил Славик.

– А я гожусь, – уверенно ответил Серёга. – Я ни от чего не отказываюсь. А вы, может, и там будете отказываться. За вас работать – дураков нет. Кто-нибудь тонуть будет, а вы и спасать не пойдёте.

– Да мы бы ещё скорей тебя спасли!

– Докажи!

– Тут и доказывать нечего, и так ясно, что ты двоечник!

– Я двоечник, – согласился Серёга. – Только меня взяли, а вас нет.

– Да нас ещё вперёд тебя возьмут! Только мы сами не хотим!

Серёга только ухмыльнулся в ответ на эти слова. По лицам Юрки и Галки было видно, что им не очень-то нравится вся эта история.

– Тогда чего разговаривать, – сказал Серёга, злорадно улыбаясь. – Всё ясно. Мы так и знали, что вы не захотите. Привет.

Серёга отодвинул Славика рукой и направился к двери, нахально раскачиваясь на ходу. Славик, зло стиснув зубы, смотрел ему вслед. Потом Славик схватил автомат и длинной очередью прошёлся поперёк Серёгиной спины. Серёга упал. Славик отшвырнул автомат и, не глядя на остолбеневших ребят, спокойно прошёл мимо неподвижного Серёги и скрылся за дверью. Так поступил Славик мысленно. На самом же деле он остался на месте и услышал огорчённый вздох Юрки и слова Галки Сафоновой.

– Ну и не надо, – сказала Галка, но в голосе её почему-то слышались слёзы.

А если нам так хочется…

Возвращаясь домой из школы, Славик готовился к бою. Он не знал, о чём Майя Владимировна говорила с его родителями, но, конечно, ничего хорошего она не сказала. Теперь к домашним провинностям прибавятся ещё и школьные. Дома разразится настоящая буря. Снова будет рычать папа. Снова мама размеренным и спокойным голосом будет вбивать в голову Славика правила поведения. На этот раз придётся потруднее. Но он выдержит всё и не отступит. Героями не рождаются. Ими становятся в борьбе.

Так думал Славик.

Но ничего этого не случилось.

– Пришёл? – сказала мама. – Вот и хорошо, мы тебя давно уже ждём.

«Сейчас начнётся», – подумал Славик и взглянул на папу, потому что тот всегда начинал рычать первым. Но вид у папы был не сердитый, а скорее озабоченный.

– Давай поторапливаться, – сказал папа маме.

– Мы уезжаем, – сказал папа Славику, – дней на десять. Как ты на это смотришь?

Славик никак не смотрел. Ещё вчера ни о каком отъезде не было и речи.

– Просто так. Прогуляться. Проветриться. Отдохнуть от забот. Надоело работать, – сообщил папа, заметив недоуменный взгляд Славика.

– Разве у тебя отпуск? – спросил Славик.

– Какой там отпуск! – воскликнул папа. – У нас с мамой отпуск летом. Мы уезжаем потому, что нам так захотелось. Разве не могут люди поступать так, как им хочется?

Только сейчас Славик заметил два чемодана, стоящие на полу в передней.

Папа подхватил чемоданы и, кивнув Славику, вышел на лестницу.

– Поторопись, пожалуйста, – крикнул он маме. – У нас ещё столько дел до отъезда.

Мама позвала Славика на кухню.

– Вот тебе деньги, – сказала она, раскладывая на столе рублёвки. – Можешь ходить в столовую в нашем доме, а можешь в любую другую – как хочешь. Можешь купить на все деньги мороженого, можешь папирос – твоё дело…

– А я никогда не курю, – мрачно сказал Славик.

– Это тоже твоё дело. Поступай как знаешь. До свидания, – сказала мама и ушла.

Всё произошло так быстро, что Славик так и не понял, куда они уезжают, зачем уезжают и что вообще всё это значит. С одной стороны, иметь деньги и полную свободу не так уж и плохо. С другой – родители не имеют права бросать своих детей и уезжать так внезапно. Деньги – это одно дело, а живой человек – совсем другое.

Размышления Славика прервал телефонный звонок. Спрашивали маму.

– Она уехала, – ответил Славик.

– Как уехала? У неё сегодня родительское собрание.

– Она уехала, – повторил Славик. – На десять дней.

– Куда?

– Не знаю.

– Простите, с кем я говорю?

– Это её сын.

– Как же ты не знаешь, куда уехала твоя мама! Может быть, ты вовсе не сын, а посторонний?

– Я не посторонний, – обиделся Славик.

– Тогда ты должен знать, почему твоя мама уехала.

– Ей так захотелось, – сказал Славик, вспомнив папины наставления.

– Что значит захотелось?! У неё же уроки!

– Я ничего не знаю, – сказал Славик.

– Да, это чувствуется, – сказали на другом конце провода и повесили трубку.

Не успел Славик отойти, как телефон зазвонил снова.

– Слава, это ты? – услышал Славик папин голос. – Понимаешь, в чём дело, мы забыли билеты…

– Тут маме звонили, – сказал Славик. – У неё сегодня родительское собрание.

– Это не важно, – отмахнулся папа. – Маме давно уже надоели эти собрания, она не хочет на них ходить. Ты лучше поищи билеты, я обожду у телефона.

Славик положил трубку на стол и направился в кухню. Деньги лежали на прежнем месте, билетов не было. Не оказалось их и в комнате на письменном столе и в другой комнате – на обеденном. Славик вернулся к телефону.

– Нигде нет.

– Посмотри как следует.

Славик осмотрел подоконники, буфет, залез под кровать, под тахту, обшарил ванную.

– Не нашёл.

– Посмотри в моём коричневом костюме.

Славик достал из пиджака два картонных прямоугольничка.

– Нашёл, – сказал он в трубку. – Что же ты сразу не сказал?

– Я и сам забыл, – ответил папа. – Забегался. Ты понимаешь, у нас ещё столько дел… Мы не успеем заехать домой. Привези билеты в телецентр, я сейчас там. Доезжай на метро до площади, дальше – на автобусе. Да ты знаешь. Только поторопись.

Папа повесил трубку.

Телецентр находился в другом конце города. Славик добрался туда только через час. Он думал, что папа будет ждать его на улице, но перед зданием телецентра никого не было. С трудом Славик открыл тяжёлую дверь. Он протиснулся в щель; дверь поддала его сзади, и Славик очутился перед столом вахтёра.

– Ты к кому, мальчик? – спросил вахтёр.

– Я к папе.

– Пропуск есть?

– Нету.

– Без пропуска не разрешается.

– Но мне очень нужно. Папа забыл билеты на поезд, он просил привезти.

– Это не моё дело, кто что забыл, – строго сказал вахтёр. – Без пропуска нельзя.

– Да вы, наверное, знаете моего папу. Он здесь работает, он диктор.

– Фамилия?

– Барышев.

– Товарища Барышева я знаю. А тебя не знаю и не пущу.

– Он же опоздает на поезд.

– А мне какое дело, – сказал вахтёр и отвернулся.

Славик, насупившись, смотрел на вахтёра. В эту минуту Славик проклинал его и удивлялся тому, как такие бессовестные люди могут жить на земле. Неужели непонятно, что из-за этого глупого упрямства пропадут билеты и папа с мамой никуда не смогут уехать!

Но вахтёру, кажется, было ничего не понятно. Он стоял отвернувшись, не желая ничего ни слушать, ни отвечать, ни вникать в чужие заботы.

– Тогда вы передайте ему билеты, – попросил Славик, стараясь говорить самым вежливым голосом, на который был способен.

– Ничего я передавать не буду.

– Разве вам трудно передать? – спросил Славик, растрачивая последние крупицы вежливости.

– Не трудно, – равнодушно сказал вахтёр. – Просто не хочу.

Терпение Славика кончилось. Мгновенным и точным движением он выхватил из кобуры вахтёра пистолет и крикнул:

– Руки вверх!

Вахтёр побледнел и медленно поднял руки, с ужасом тараща глаза на Славика.

– В угол! – приказал Славик.

Вахтёр попятился и забился в дальний угол.

– С места не сходить! – сказал Славик и бросился наверх по широкой лестнице. За спиной он услышал крик вахтёра и ещё какие-то крики. Славик бежал по длинному коридору, а из боковых дверей выскакивали люди, пытаясь преградить ему дорогу. Славик направлял на них пистолет, и люди исчезали мгновенно, словно куклы за ширмой.

В конце коридора Славик увидел папу. Славик отдал ему билеты, развернулся, проделал тот же путь и, швырнув пистолет вахтёру, выскочил на улицу.

Но это всё было мысленно. А на самом деле Славик потоптался на месте, повернулся и протиснулся в дверь, которая тут же захлопнулась.

В растерянности стоял Славик на широкой площадке перед дверью, зажав в кулаке билеты. Поведение вахтёра было непонятно и мерзко. Вахтёр был враг, и с ним следовало поступить как с врагом, но Славик понимал, что это ему не по силам, и ему было горько от своей беспомощности.

В эту минуту распахнулась дверь, и враг появился на площадке.

– А вообще-то, Барышев уже уехал, – сказал он. – Был и уехал. Велел тебе записку передать, если придёшь.

На бумажке, которую враг протянул Славику, было написано:

«Славик, мы с мамой не могли тебя дождаться, времени мало, а нам ещё надо заехать к дяде Мише. Привези билеты к дяде Мише. Папа».

– Чего же вы сразу не сказали?!

– А не хотел, – равнодушно ответил вахтёр. – Хочу – говорю, не хочу – не говорю. Ясно?

Славику ясно было только одно: времени терять нельзя. Он бросился вниз по ступеням. Всю дорогу до автобусной остановки Славик бежал и на бегу придумывал, как он пожалуется на вахтёра папе, а тот выгонит вахтёра с работы.

Между тем, как только Славик повернулся к вахтёру спиной, лицо того утратило равнодушное выражение. На губах его появилась не улыбка, нет – вахтёры никогда не улыбаются на работе, – но нечто вроде одной десятой улыбки скользнуло по его губам, а для вахтёров это равносильно безудержному хохоту. Он покачал головой, сказал: «Беда с ними, с теперешними детьми», – и скрылся за дверью.

Дядя Миша жил довольно далеко от телецентра. Два автобуса, метро и трамвай – вот сколько было до дяди Миши. Славик не знал, когда уходит поезд, потому торопился изо всех сил.

После звонка дверь долго не открывалась. Кто-то копошился за ней, кашлял, гремел замками. Наконец дверь отворилась, и дядя Миша возник на пороге.

– Папа у вас? – отдуваясь, спросил Славик.

– Здравствуй, Слава, – сказал дядя Миша, давая тем самым понять, что люди сначала здороваются, а уж потом задают вопросы.

– Здравствуйте. Папа здесь? – повторил Славик, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

– Да ты заходи, заходи, – пригласил дядя Миша. – Раздевайся, поговорим.

– Мне некогда. Папа у вас?

– А зачем тебе папа?

– Он забыл билеты.

– Какие билеты?

– На поезд.

– На какой поезд?

Славик протянул дяде Мише билеты.

– Действительно билеты… – задумчиво сказал дядя Миша, разглядывая картонные прямоугольники. – И действительно на поезд…

– Так папа у вас? – в четвёртый раз спросил Славик, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

– У кого, у меня? – переспросил дядя Миша.

– Ну да, у вас? – нервничая всё больше, сказал Славик.

– Да как сказать… – задумчиво протянул дядя Миша. – Он здесь был, но ушёл.

– Тогда зачем вы меня всё время спрашиваете! – разозлился Славик. – Сказали бы сразу!

– Такой уж у меня характер, – вздохнул дядя Миша. – Привык жить не торопясь. Врачам, Слава, торопиться нельзя. А я врач, и тебе это известно…

Да, Славику известно, что дядя Миша врач. Сейчас Славику нужно было узнать совсем другое.

– Куда они поехали?

– Кто?

– Папа и мама.

– Ах так, значит, мама ещё с папой? – удивился дядя Миша.

– С папой… – сквозь зубы сказал Славик.

– С чьим папой?

– С моим, – ответил Славик, схватил дядю Мишу за ноги и выбросил его сквозь окно прямо на асфальтовую мостовую.

Но, упав с четвёртого этажа, дядя Миша не получил даже маленькой царапины. Он по-прежнему стоял перед Славиком и улыбался ему вполне добродушно, как старому знакомому.

– Да, они в самом деле были вместе, – сообщил дядя Миша. – Очень жалко, что ты их не застал. Что же теперь делать?

– Вы знаете, куда они поехали?

– Я? – спросил дядя Миша.

После этого вопроса Славику снова захотелось выбросить дядю Мишу в окно. Он никак не мог понять, почему тот упрямится и не хочет просто и ясно ответить, куда уехали папа с мамой. Ведь время идёт. Поезд ждать не будет.

– Куда они поехали? – повторил Славик.

– Куда поехали… – раздумывая, повторил дядя Миша. – Так… Значит, они просили тебе передать, что поехали к Майе Владимировне… Значит… Они поехали к Майе Владимировне! – радостно сообщил дядя Миша. – Мне, конечно, нужно было бы тебе сказать об этом сразу, но я не люблю торопиться. Так мне больше нравится. А я привык жить так, как мне нравится.

– А теперь они из-за вас опоздают!

– Ну, это уже не важно. Важно то, что я поступаю, как мне нравится.

Выйдя от дяди Миши, Славик остановился возле парадной, раздумывая, как ему теперь добираться до Майи Владимировны. Вся эта история с билетами начинала казаться ему подозрительной. Зачем родителям ехать к Майе Владимировне, если она только сегодня была у них? Почему маме и папе понадобилось срочно уехать? Нет, всё это неспроста. Меньше всего Славику хотелось видеть сейчас Майю Владимировну. Может быть, он и не поехал бы к ней, если бы не билеты. Но к билетам Славик, как и все остальные люди, относился с большим почтением. Эти маленькие кусочки картона имеют над людьми непонятную и великую власть. Люди уважают их и боятся. «А мы не забыли билеты?» – это дома. «А ты не оставил билеты?» – это на вокзале. «Граждане провожающие, проверьте, не остались ли у вас билеты отъезжающих!» – это голос из репродуктора на перроне. Билеты… Билеты! БИЛЕТЫ!!! Можно потерять чемодан, шляпу или даже пальто… Билеты терять нельзя! Это же БИЛЕТЫ! И глубоко ошибаются те, кто думает, что билеты служат людям. Нет, всё как раз наоборот. Билет и без пассажира билет, но пассажир без билета уже не пассажир. Он неведомо что. Потому-то и относятся к билетам так бережно и почтительно. Потому и хранят их, как Кощееву смерть, за семью замками: кладут билеты в паспорт, а паспорт – во внутренний карман, а карман застёгивают на пуговицу и зашпиливают булавкой. Ведь это же БИЛЕТ!

А билеты были у Славика.

И Славик направился к Майе Владимировне.

– A-а, Барышев, – сказала Майя Владимировна, открывая дверь, – я догадываюсь, зачем ты пришёл. Ты ищешь родителей?

Славик вздохнул с облегчением. Наконец-то встретился человек, который понял всё сразу и не стал задавать ненужные вопросы. Майя Владимировна оказалась лучше, чем думал о ней Славик.

– Ага, – ответил Славик, – они забыли билеты. Они у вас?

– Нет. Они только что были и ушли.

– Опять ушли! – возмутился Славик. – Что они – нарочно? Не буду я их больше искать.

– Это твоё дело, – сказала Майя Владимировна. – Ты ведь теперь поступаешь только так, как тебе хочется.

Только сейчас почувствовал Славик, как он устал. Устал не от того, что много ходил и ездил, а от бесполезности всех его стараний. Ему хотелось бросить всё и уйти. Но билеты… Билеты шевелились в его кармане, они требовали, они просто кричали о том, что их ждут сейчас на каком-то вокзале. Славик не боялся ни отца, ни матери, не боялся даже Майи Владимировны, но билеты оказались сильнее его.

– А вы не знаете, куда они поехали? – спросил Славик.

– Знаю.

– Скажите, пожалуйста.

– Не скажу.

Славик даже попятился от удивления. Что это ещё за фокусы? Если бы так ответила какая-нибудь девчонка, тогда понятно: девчонки любят иногда покапризничать. Особенно если от них зависишь. Но какие капризы могут быть у учителей? Учителя должны быть выдержанными. Они как раз и созданы для того, чтобы спокойно переносить чужие капризы. Они не имеют права злиться, обижаться, кричать на детей. Их дело – железная выдержка и справедливость. За это им дано право ставить двойки и выгонять из класса. Хватит с них и этого. А слова «не скажу», «не могу», «не хочу» – слова совсем не учительские. Майя Владимировна не имеет права на такие слова.

– Да-да, не скажу, – повторила Майя Владимировна, заметив удивление Славика. – Ты уж меня лучше не спрашивай.

И снова – в четвёртый раз за сегодняшний день – Славик почувствовал, что не может простить такого к себе отношения. Он вынул из кармана небольшую мину и положил её на столик, стоявший в передней. Майя Владимировна побледнела. Ноги её подкосились, и она села на пол. Дрожащим голосом она стала лепетать какие-то извинения, но Славик её не слушал. Мина должна была взорваться через десять секунд. У Славика только-только хватало времени, чтобы выйти из квартиры.

И он вышел. И Майя Владимировна закрыла за ним дверь, сказав ему вслед «до свидания». Тем самым она давала понять, что люди сначала прощаются, а потом уж уходят. Несмотря на мину, Славик не хотел ссориться до конца, потому что с Майей Владимировной ему придётся встретиться ещё не один раз. Он тоже сказал «до свидания».

Снова Славик стоял у парадной, снова думал, что же он ещё может сделать, но на этот раз ничто не могло помочь, потому что след родителей оборвался в квартире Майи Владимировны.

Славик перешёл на другую сторону улицы и побрёл к дому.

Прежде чем зайти в парадную, он посмотрел на окна своей квартиры. Там горел свет.

– Вот он! – зарычал папа, открывая дверь. – Из-за него мы не смогли уехать. Ты где пропадал?

Папины слова были по меньшей мере несправедливы. Не для того Славик носился по городу как угорелый и выслушивал всякие глупости, чтобы его ещё за это ругали. Славик старался честно. Он не виноват, что ему всё время мешали.

– Они все с ума, наверное, сошли, а я виноват? Всегда я виноват, да? Не знаешь ничего, а кричишь… – сказал Славик.

– Кто с ума сошёл?

– Вахтёр, которому ты записку оставил.

– По-моему, он вполне нормальный, я давно его знаю.

– Ничего ты не знаешь, – сказал Славик. – Он мне даже не сказал сразу, что вы уехали. И записку отдал, может, через полчаса.

– Чепуха какая-то! – Папа пожал плечами. – Почему же он сразу не сказал?

– Он говорит: не хотел – и всё.

– А-а-а… – протянул папа. – Тогда понятно. Раз не хотел, тогда ничего не поделаешь. Он у нас такой: хочет – сделает, не хочет – нет. По-моему, это нормально, как ты считаешь? – Папа повернулся к маме.

– Совершенно справедливо, – подтвердила мама. – Как раз тебе, Вячеслав, это должно быть понятно.

– Но ты всё же прочитал записку? – спросил папа.

– Прочитал.

– Почему же ты не приехал к дяде Мише?

– Я приехал, а вы уже уехали.

– Мы уехали потому, что не могли тебя дождаться. А нам ещё надо было повидать Майю Владимировну. Почему ты сразу же не поехал за нами?

– Он меня всё время спрашивал: чей папа? чья мама? А сам не говорил, куда вы уехали.

– Да, дядя Миша тоже любит поступать по-своему. Это вполне могло случиться.

То, о чём Славик начал догадываться после разговора с дядей Мишей, стало теперь для него совершенно ясно: никуда родители уезжать не собирались. Всё это было придумано для воспитания. Все отвечали Славику так, как отвечал он папе и маме.

– Ты думаешь, я не понимаю? – сказал Славик. – Я понимаю – вы всё нарочно придумали. Вы просто договорились. Я знаю, раньше Майя Владимировна мне бы никогда так отвечать не стала.

– Когда «раньше», Слава? – спросила мама.

– Ну, раньше…

– Раньше чего?

– Ты сама знаешь.

– Гм, – сказал папа. – У нашего сына есть по крайней мере одно положительное качество: он не дурак. Это обнадёживает.

– И где билеты, ты специально не говорил! – торжествуя, сказал Славик.

– Гм, – опять сказал папа, – тебе, кажется, понравилась эта игра? Не беспокойся, теперь мы каждый день будем играть в такие игры. Посмотрим, кому раньше надоест. Если уж хочешь знать до конца, то знай, что билеты эти никуда не годятся. Они старые. Но это ещё цветочки. Ягодки будут дальше. Мы с мамой ещё не такие штуки начнём выкидывать.

– А я теперь билеты не повезу, – сказал Славик.

– При чём тут билеты! – воскликнул папа. – Можно придумать что-нибудь поинтереснее.

– По-моему, с него на сегодня достаточно, – сказала мама. – Иди спать, Вячеслав.

Славик собирался было по привычке сказать «не пойду», но спать ему так хотелось, что сопротивляться было глупо. Он добрёл до кровати, разделся, залез под одеяло, и сразу комната затуманилась и начала плавно кружиться перед его глазами. Последнее, что ещё успел расслышать Славик, были слова, донёсшиеся из коридора.

– Кажется, мы чего-то недодумали, – сказал папа.

– Можешь меня не примешивать, – ответила мама. – Это всё твои выдумки.

– Ничего, я ещё кое-что придумал, – сказал папа. – Пойдём на кухню.

Славик сонно подумал, что надо бы встать и подслушать, о чём они будут разговаривать на кухне, но он был не в силах не только встать, но даже пошевелиться. В следующую секунду перед его глазами почему-то возник трамвай, который бесшумно катился по рельсам прямо на него. Славик пытался бежать, но ноги его скользили по земле, не находя опоры, а водитель, похожий на дядю Мишу, кричал: «Не хочу!» – и направлял трамвай прямо на Славика.

Пусть бежит

После разговора с Серёгой Кабановым Галка на следующий урок не пошла. Ещё до звонка она собрала свои вещи и ушла из школы. Она обиделась. Но виноват был вовсе не Серёга. Он двоечник и нахал – с него спросу нет. Галка обиделась на всех остальных ребят. Как раз те, кто восхищался её, Юркиной и Славкиной храбростью, кто охотно хихикал и тем самым подзадоривал их на дальнейшие подвиги, исключили её из похода. Ведь не в походе даже и дело. Получалось так, будто она хуже всех и даже Серёга – двоечник и нахал – имеет право над ней смеяться.

Галка брела по залитой солнцем улице; навстречу ей шли весёлые, беззаботные люди, но это всё были чужие люди, а Галке сейчас нужен был друг.

Друг – это человек, который всегда с тобой заодно. Он поступает так же, как ты, и потому ты всегда можешь считать себя правым в своих поступках. Такого человека у Галки не было. Славик и Юрка в счёт не шли, они были не друзья, а сообщники. Оставалась мама. Но мама сейчас никак не годилась в друзья.

Как и положено в таких случаях, Галка подумала о том, что неплохо было бы уехать на край света и там как-нибудь прославиться. Она представляла себе, что вернётся через год и пройдёт по улицам в унтах и меховой лётной куртке, как у папы. Почему в унтах и куртке – она и сама не знала. Как-то уж так повелось, что в меховых одеяниях есть что-то героическое.

Галка подошла к двери, достала ключ и вдруг совершенно отчётливо представила себе, что сейчас навстречу ей, как раньше, выйдет в коридор мама, возьмёт у неё портфель, улыбнётся и от этого всё станет по-прежнему. Галка нарочно долго клацала ключом в скважине, но когда она открыла дверь, в коридоре никого не было.

Мама лежала в постели в своей комнате. Она не повернула головы к дочери, только покосилась в её сторону.

– Ты заболела?

– Немного, – сказала мама. – Доктор велел лежать.

– У тебя даже доктор был?

– Был.

– А что он сказал?

– То, что обычно, – с неохотой сказала мама.

– А где папа?

– Его вызвали. Возможно, ему сегодня придётся лететь.

Галка переступила с ноги на ногу. Она не знала, как себя вести.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросила Галка.

– Нет, спасибо. – Мамино «спасибо» прозвучало так, будто Галка уступила ей место в трамвае.

– Может быть, сходить за лекарством?

– У меня всё есть, – сказала мама. – Если ты захочешь кушать, посмотри на кухне. Сегодня я не смогла ничего приготовить.

Мамины слова звучали спокойно и ровно, будто говорящие часы. Она лежала неподвижно и смотрела не на Галку, а в потолок. Мама была как кукла, и это мешало Галке подойти к ней.

Галка повернулась и пошла к двери. Сама того не замечая, она шла на цыпочках.

– Галя… – позвала мама.

Галка с готовностью обернулась.

– У нас сегодня была Майя Владимировна…

– Я знаю, она мне говорила.

– Ну и прекрасно, – сказала мама и закрыла глаза.

Галка постояла немного и вышла, прикрыв за собой дверь неплотно, чтобы было слышно, если позовёт мама. На кухне стояли остатки вчерашнего обеда. Галка поковырялась вилкой в салате. Есть ей не хотелось.

В квартире стояла недобрая тишина. За стеной глухо бубнило соседское радио. На подоконник шлёпнулся и засеменил лапками по железу жирный голубь. Он был отвратительно беззаботен, и Галка посмотрела на него с неприязнью.

Галка потихоньку подошла к маминой двери и заглянула в щёлку. Мама лежала в той же позе и смотрела в потолок. Губы её шевелились, будто она подсчитывала что-то про себя.

Галка не решилась войти к ней и снова ушла на кухню. Она постаралась придумать, что бы такое сделать для мамы, отчего она улыбнётся и заговорит своим голосом, но в голову Галке почему-то лезли всякие дурацкие мысли, вроде: надеть новогоднюю маску или подползти к кровати на четвереньках, а ничего толкового не придумывалось.

Взгляд Галки остановился на банке с кофе, стоявшей на столе. Пожалуй, это было то, что нужно. Она сварит маме кофе, принесёт и поставит на стул перед кроватью. Она сделает это молча, как будто ничего не случилось, а просто она ухаживает за больным человеком.

Галка налила воды в кофейник, насыпала туда кофе и поставила на огонь. Затем она достала чистый стакан, положила в него сахар и принялась ждать, когда кофе вскипит. Тут же она вспомнила, что если делать всё по правилам, то надо вскипятить и молоко. Она налила молока в кастрюлю и включила вторую горелку. К тому времени кофейник начал тихо потрескивать, и Галка встала возле него в полной боевой готовности. Кофейник разговаривал всё громче. Галка не спускала с него глаз, зная вздорный характер кофе.

Но первым всё же взбунтовалось молоко. Оно вымахнуло из кастрюли белой пузырящейся шапкой. Услышав шипение, Галка повернулась к кастрюле и стала дуть на молоко, но шапка росла всё быстрее, и, прежде чем Галка догадалась выключить горелку, вокруг кастрюли образовалось белое облако. Галка повернула кран, и облако медленно стало оседать на плиту, вновь превращаясь в обыкновенное молоко. Сладко запахло горелым. Галка кинулась за тряпкой. Но кофе тоже не дремал. Из кофейника, подняв крышку, выплеснулось коричневое облако. Галка бросилась к кофейнику. Ручка оказалась горячей. Галка отдёрнула руку. Кофейник повалился набок. На полу рядом с белой лужей образовалась чёрная. Одной ногой Галка стояла в белой луже, другой в чёрной, и слёзы, накопленные за день, текли по её лицу.

– Галя, – послышался мамин голос.

Галка медленно пошла в мамину комнату и остановилась на пороге.

– Что там происходит? – спросила мама.

– Я хотела… хотела… – проговорила Галка, – хотела тебе кофе…

– Иди сюда. Садись, – сказала мама.

Галка присела на край кровати.

– Убежало? – спросила мама.

– Д-да… – всхлипывая, ответила Галка.

– Ну и пусть бежит, – сказала мама, улыбнулась и тоже заплакала.

Спасение погибающих

Юрка пришёл в садик задолго до пяти часов. Вячеслава Андреевича ещё не было. Юрка посидел на скамейке минут пять, но ему показалось, что прошёл целый час. Он побежал к выходу – взглянуть на часы, висевшие на другой стороне улицы. Одна сторона часов показывала четыре, другая – пять. Конечно, Юрка немедленно решил, что правильная сторона вторая. Он помчался обратно. У скамьи по-прежнему никого не было. Юрка уселся на неё с твёрдым намерением не сходить с места, чтобы не пропустить Вячеслава Андреевича. Но сидеть спокойно было просто невозможно. Через несколько минут Юрка снова был у выхода.

Так он бегал почти целый час.

Вячеслав Андреевич пришёл ровно в пять.

– Ну, как дела? – спросил Вячеслав Андреевич. – Опять дома не ночевал?

– Опять. Я уже думал, что вы не придёте.

– Напрасно думал.

– Я очень боялся, что вы не придёте. Теперь только вы можете меня спасти.

– Спасают погибающих, – улыбнулся Вячеслав Андреевич. – А ты ещё не совсем погиб. Я договорился насчёт приёмника и пылесоса. Часы, извини, починить они не берутся.

– Да часы и не надо, – сказал Юрка, холодея от счастья.

– Ну что ж, тогда пойдём забирать твои игрушки.

Радость Юркина сразу уменьшилась наполовину. Он помрачнел.

– Ты чего? – спросил Вячеслав Андреевич.

– Домой идти боюсь. Там мама.

– Так ведь всё равно придётся.

– Придётся… – вздохнул Юрка. – Я даже не знаю, что мне теперь будет.

– Идём-идём, со мной тебе полегче будет, всё-таки – посторонний человек…

– Нет, не легче. Она не любит, когда посторонние вмешиваются. Ещё, может, и вам попадёт…

– Ну что ж, – сказал Вячеслав Андреевич, – будем бороться до конца. Вперёд!

Мать открыла дверь. Увидев Вячеслава Андреевича, молча посторонилась. Юрка боком прошёл в переднюю. Вслед за ним вошёл Вячеслав Андреевич с видом смущённым, как будто и он был в чём-то виноват.

– Здравствуйте, – сказал Вячеслав Андреевич.

– Здрасте, – сказала мама, искоса оглядела гостя, и тут же на ум ей пришло вполне законное подозрение.

– Жаловаться пришли? – спросила она. – Жалуйтесь. Только я ничего слушать не хочу. Забирайте его! Делайте с ним что хотите! У меня больше на него сил нет.

– Мама, – сказал Юрка голосом самым тонким, каким только мог, – это Вячеслав Андреевич. Он приёмник починит…

Мать повернулась к Юрке и закричала:

– Так ты ещё мастера привёл! Ты зачем мастера привёл? Где я тебе деньги возьму на мастера?

– Я не мастер, – сказал Вячеслав Андреевич, – я учитель. Вернее, почти учитель.

На слово «почти» мать не обратила внимания. Она твёрдо знала, что учитель напрасно в дом не придёт. Ещё ни один учитель не принёс в её дом доброго известия. Все приходили жаловаться на Юрку и просили «принять меры».

– Всё равно, хоть и учитель, – заявила мать, – я больше с ним никаких дел иметь не хочу. Пусть идёт куда хочет, делает что хочет! Или забирайте его в интернат, или в тюрьму – куда хотите. Мне до него дела нет.

– Я вас понимаю, – сказал Вячеслав Андреевич. – Вы сейчас расстроены и говорите сгоряча. Не думаю, чтобы вы на самом деле хотели отдать его в интернат.

– А хоть бы и сгоряча! – вскинулась мать. – Вам-то что за дело! Вы их учите, а меня уже выучили!

Юрка видел, что мать находится в состоянии, малопригодном для мирных переговоров. Сейчас она будет кричать, что ей всё равно, а вечером начнёт плакать, жалея себя и людей, которых напрасно обидела. Он боялся, что Вячеслав Андреевич уйдёт. Раз он пришёл помочь, то вовсе не обязан выслушивать всякие лишние слова.

А мать продолжала атаковать Вячеслава Андреевича:

– Если вы учитель, то учите его, чтобы он мать слушал! По чужим домам не ночевал! Жаловаться все могут, а что с этого толку! Вы мне на него жалуетесь, а я кому буду – Господу Богу?

Вид у Вячеслава Андреевича становился понемногу всё более унылым. Так же как и тогда в классе, он ждал, казалось, звонка, чтобы отступить с честью. Мать заметила его смущение. Это смягчило её. Голос её звучал потише. Вместо того чтобы ударить напоследок изо всех орудий, она сказала с некоторым даже удовлетворением:

– Вот так-то! А вы говорите…

Вячеслав Андреевич стоял оглушённый.

– Да я ничего и не говорю, – сказал он наконец, – я тут ни при чём. Вы меня не так поняли. Мы с вашим сыном встретились случайно. Он мне рассказал, что у вас тут несчастье случилось: приёмник сломался и прочее. Вот я и решил помочь.

– Чего-то мне непонятно. – Мама подозрительно взглянула на Вячеслава Андреевича. – Вы учитель или просто подработать пришли?

– Мама, ты ничего не понимаешь! – завопил Юрка. – Он всё бесплатно починит!

Юрка думал, что мама теперь-то уж всё поймёт и обрадуется. Но ведь известно: никогда нельзя знать, чего ждать от родителей. Всё вышло как раз наоборот. Мать насупилась, лицо её стало отчуждённым и строптивым.

– С чего это бесплатно? – сухо спросила она. – За какие такие наши заслуги? Вроде милостыни, что ли? Нам милостыней не надо.

Вячеслав Андреевич беспомощно взглянул на Юрку. Юрка страдальчески сморщил лицо. Всем видом своим он умолял Вячеслава Андреевича потерпеть ещё немного. Мать заметила этот молчаливый разговор. Наверное, она поняла, что между гостем и её сыном есть что-то такое, чего она ещё не знает.

– Да вы проходите в комнату, – неожиданно сказала она. – Чего в коридоре стоять. Извините только – у нас не прибрано.

– Ничего-ничего, это не важно, – торопливо ответил Вячеслав Андреевич.

Мама усадила гостя за стол и сама села напротив. Юрка на всякий случай устроился поближе к двери.

– Вы извините, – сказала мама, всё более успокаиваясь, – у нас только две женщины живут – я да соседка. А тут, бывает, цыгане ходят. Так мы не каждому открываем.

Вячеслав Андреевич заёрзал на стуле. Видно, сравнение с цыганом ему не понравилось.

– Мама! – трагическим шёпотом зашипел из своего угла Юрка.

– Да я не про него, – сказала мама. – Он на цыгана не похож. Они чёрные.

Наступило молчание. Искусством беседы с гостями Юркина мама не владела.

– Видите ли, – проговорил наконец Вячеслав Андреевич, – мы с вашим сыном знакомы недавно. Я ещё не учитель, я сам учусь на пятом курсе. Но я был у них в классе на практике. А потом мы с ним случайно встретились на улице, и он мне рассказал, что у вас кое-что поломалось…

– Ничего себе кое-что! – сказала мама, грозно глядя на Юрку. – И как понимать – поломалось? Само, что ли? Об этом он говорил?

– Да-да, – торопливо сказал Вячеслав Андреевич, – он сказал, что сам и всё прочее… И говорил, что не нарочно…

– У них нарочно от нечаянно не отличишь!

– Пожалуй, – согласился Вячеслав Андреевич, понимая, что чем меньше он будет спорить с Юркиной мамой, тем лучше будет для общего дела.

– Так вы, значит, решили за него заступиться?

– Не совсем так. Просто я имею возможность отремонтировать эти вещи.

– Я понимаю, – вздохнула мама, – на учёбу тоже деньги нужны. Днём небось учитесь, а вечером подрабатываете? Только у меня сейчас денег нет.

– Мне денег не нужно.

– А мне бесплатно не нужно. – Лицо матери приняло обиженное выражение. – За всякий труд нужно платить. С какой стати вы будете себя обижать?

– Я не сам, знакомые сделают.

– А хоть бы и знакомые, – упорствовала мама. – Они-то с какой стати будут надсаживаться?

– Они не будут надсаживаться, – терпеливо разъяснял Вячеслав Андреевич, удивляясь, что нужно затратить столько усилий, чтобы сделать добро людям. – Я попрошу, и они сделают для меня.

– Они – для вас, а вы почему?

– Да просто так, – сказал Вячеслав Андреевич с лёгким раздражением. – Разве вы никому не помогаете? Например, своим товарищам по работе?

– Конечно, – согласилась мама. – И подменяю, если нужно, и ещё… Только мы ведь вместе работаем… А вам чем же уж мы так понравились?

– Да просто так, – сказал Вячеслав Андреевич с ещё большим раздражением. – Мы поговорили с Юрой, по-моему, он неплохой парень. Почему же не помочь человеку, если можно.

– Да уж мой Юра не хуже других, – неожиданно согласилась мама. – Хоть и одна его воспитывала. У него ведь отец умер…

«Зачем она врёт? – с тоской подумал Юрка. – При чём тут отец? Ведь Вячеслав Андреевич всё знает!» Юрка взглядом попросил Вячеслава Андреевича, чтобы тот не выдавал его. Но Вячеслав Андреевич понял всё и так. Он сделал вид, что ничего нового не услышал.

– Да, мне Юра говорил, – сказал он.

Мать строго взглянула на Юрку.

– Да, уж врать он не мастер, – сказала она. – Хотя и рано ещё ему понимать о таких делах.

– Так как же? – деловым тоном спросил Вячеслав Андреевич. – Можно забирать вещи?

– Да уж не знаю, – сказала мама. – Как-то всё это вдруг получилось. Даже не знаю. Пылесос, конечно, хорошо бы починить, он соседский… Да не знаю…

Но видно, деловой тон гостя кое в чём убедил её. Кое в чём… А кое в чём она ещё сомневалась.

– Чайку не выпьете? – предложила она. – У меня варенье есть алычовое, сестра из Донбасса прислала.

– Спасибо. Я сладкого не люблю.

– Это, конечно, кто что любит… – согласилась мать. – А вы, значит, в институте учитесь? Трудно небось?

– Как и всем, – сказал Вячеслав Андреевич.

– В каком же институте?

– В педагогическом.

Юрка краснел в своём углу, понимая нехитрые материнские ходы. Мать боялась доверять вещи незнакомому человеку. Она и хотела поверить и не могла. Она вела себя так, словно её каждый день обворовывали, и Юрке было за неё стыдно.

– Так… – задумчиво протянула мама. – Значит, в педагогическом. Учителем будете… – Неожиданно мама повернулась к Юрке и воскликнула: – Господи, на кухне-то у меня чайник! Юра, беги выключи!

Юрка исчез за дверью. Мать тут же поднялась со стула и сказала гостю извиняющимся тоном:

– Пойду сама посмотрю. Знаете, как им доверять, вместо выключить ещё включит чего-нибудь.

Юрка стоял перед газовой плитой, на которой не было никакого чайника. Мама торопливо вошла в кухню, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

– Ну что ты ещё придумал на мою голову! – сказала она тоном скорее жалобным, чем сердитым. – А если он унесёт и не принесёт? Откуда ты его знаешь?!

– Что ты говоришь! – зашипел Юрка. – Он же учитель!

– Так он и сам говорит, что ещё не учитель. Он у вас что, на уроках был?

– Был, – зашипел Юрка ещё громче. – Его Майя Владимировна знает! Тебе бы только всех подозревать!

– Чего особенного? – Мама возразила без всякой, впрочем, уверенности. – Разве спросить нельзя?

– Эх ты, и не стыдно тебе! – сказал Юрка.

– Чего же мне стыдно, – вяло возразила мама и неожиданно рассердилась. – Ты ещё меня будешь стыдить! Сам стыдись, идол! Из-за тебя ведь всё! Я ещё с тобой разделаюсь! Будешь у меня по бабушкам бегать!

Но Юрка понимал уже, что никто с ним не разделается, что всё налаживается. Мамин гнев, как угасающий костёр, пыхал последними огоньками, да и то не потому, что ей хотелось сердиться, а просто потому, что неприлично было успокаиваться вот так, сразу.

Через десять минут Юрка и Вячеслав Андреевич уже стояли на лестничной площадке. Юрка держал пылесос, Вячеслав Андреевич – приёмник. Мать стояла на пороге – успокоенная и почти счастливая.

– Большое вам спасибо! – говорила она. – Не знаю, как вас благодарить!

– Пока не за что, – ответил Вячеслав Андреевич.

– Да уж нет! Извините, есть за что, – сказала мать и вдруг, словно вспомнив что-то, всплеснула руками и скрылась.

– Юра, иди на минуточку, чего скажу, – послышался её голос из глубины квартиры.

Юрка взглянул на Вячеслава Андреевича, пожал плечами: сами, мол, понимаете – разные капризы бывают у женщин. Он поставил пылесос на площадку и снова вошёл в квартиру.

– На, возьми, отдай ему, может быть, человеку выпить захочется, – зашептала мама, суя Юрке скомканную трёшку. – Мне самой неудобно.

– Мама, ты понимаешь, что говоришь?! Он же учитель!

Мать сразу сникла, застыдилась и неловко отступила назад.

– Тогда скажи ему, пускай ко мне в парикмахерскую приходит. Я его обслуживать буду бесплатно. Надо же человека как-то отблагодарить…

– Да ничего ему не надо! – возмутился Юрка.

– Много ты понимаешь, – сказала мама. – Иди, не задерживай человека.

Последний выстрел

В воскресенье Славик долго не хотел просыпаться. Он несколько раз открывал глаза, но тут же засыпал снова, всем телом ощущая, как это хорошо: лежать, отдыхать, не двигаться. После вчерашней беготни болели мускулы, но боль эта была приятна тем, что, повернувшись на другой бок, можно было её успокоить – и тогда телу становилось легко, словно оно совсем ничего не весило.

Солнечные лучи путешествовали по комнате; они медленно ползли по обоям перед лицом Славика, и даже сквозь веки он ощущал свет и тепло.

Славик дремал и сонно думал, что вот сейчас его придут будить, но он даже не пошевельнётся и притворится, что ничего не слышит. Папа, конечно, церемониться не станет. Он сдёрнет одеяло. Но если подтянуть колени к груди, сжаться в комок, то будет совсем не холодно и можно поспать ещё несколько минут без одеяла.

Но никто не приходил будить Славика. В квартире стояла полная тишина. Спать можно было совершенно спокойно. Когда Славик это понял, то сон у него почему-то быстро прошёл, и он встал.

Залитая солнцем комната казалась особенно нарядной. Славик стоял посреди комнаты в трусах, потягивался, ощущая, как уходит из него сон и на смену ему приходит светлое утреннее настроение, как у человека, с которым накануне случилось что-то хорошее.

Да и на самом деле, вчерашний день вышел довольно удачным. Конечно, пришлось побегать с не нужными никому билетами. Но зато победа над родителями не вызывала сомнений. Они так ничего и не смогли сделать со Славиком. Больше им не удастся разыгрывать эти истории с билетами.

Правда, борьба с родителями требовала довольно много усилий. Но зато – победа! Это тоже кое-чего стоит.

Славик вышел в коридор, заглянул в другую комнату, на кухню. Никого не было. «Опять они что-то затеяли», – подумал Славик и тут же услышал звонок телефона. Славик снял трубку.

– Ты уже встал? – спросил папин голос.

– Встал, – сказал Славик.

– Ну и хорошо. Я звоню с вокзала. Мы уезжаем.

– Понятно, – сказал Славик и дрыгнул ногой от восторга. – Вы забыли билеты?

– Нет, – сухо сказал папа. – Билеты у нас. Мы уезжаем на дачу к дяде Мише. Вернёмся вечером.

– А что мне делать? – спросил Славик, ожидая, что сейчас ему дадут какое-нибудь поручение вроде вчерашнего.

– Что хочешь, – сказал папа.

В трубке раздались гудки отбоя. Славик повертел в руках трубку, оглядел её, словно в ней должен был скрываться секрет очередной родительской хитрости.

Раздумьям Славика помешал новый звонок, на этот раз в передней. Славик заметался по комнате в поисках штанов. Их не было ни на стуле, где он вчера их оставил, ни в шкафу. Снова раздался звонок. Славик на цыпочках подошёл к двери:

– Кто там?

– Это я, – послышался Юркин голос.

Славик открыл дверь. На площадке стоял Юрка. Вид у него был какой-то странный. Но Славику сейчас было не до Юркиного вида.

– Здоро́во! – сказал Славик. – У меня штаны куда-то пропали. Помогай искать.

Вдвоём они обшарили обе комнаты и кухню, но ничего не нашли. Юрка старался даже больше Славика. Он ползал по полу на животе, вытирая пыль и заглядывая во все щели. Когда он попытался залезть на шкаф, Славик остановил его.

– Брось ты, они же сами убежать не могли. Я знаю, их в письменном столе заперли.

– Так ты надень другие, – посоветовал Юрка.

– Другие тоже заперли. Это они нарочно, чтобы я гулять не ходил. А сами в гости уехали.

– А я думал, мы с тобой гулять пойдём, – с сожалением сказал Юрка.

– А вот возьму и без штанов пойду! Им назло! – рассердился Славик.

– В милицию заберут, – вздохнул Юрка.

– Пускай забирают!

– Вообще-то, конечно…

– Что «конечно»?! Тебе интересно, чтобы меня в милицию забрали?!

– Да нет, – сказал Юрка, – это я так. Ты сам смотри. Сегодня они штаны заперли, а завтра ещё что-нибудь придумают.

– Они вчера придумали, да ничего не получилось, – с гордостью сказал Славик. – Рассказать?

– Давай, – согласился Юрка.

Юрка слушал безо всякого интереса. Казалось, он не слушал, а думал в это время о чём-то, что было гораздо важнее истории Славика.

– Вообще-то, здорово… – вяло сказал Юрка, когда Славик кончил. – Значит, ты с ними ещё не помирился?

– Ни за что! – заявил Славик. – Они у меня узнают, как штаны прятать!

– А хочешь, я тебе свои принесу? – предложил Юрка.

Славик обрадовался.

– Ты молодчик! – сказал он. – Давай неси. Назло им гулять пойдём!

Юрка вернулся через десять минут. Он протянул Славику газетный свёрток, аккуратно обмотанный бечёвкой. Славик бросил свёрток на пол, наступил на него ногой и разорвал бечёвку.

– А у тебя что, мамы дома нет? – спросил Славик, натягивая первую штанину.

– Дома… – смущённо ответил Юрка.

– Как же она тебе штаны дала? – спросил Славик, натягивая вторую штанину.

– Дала… и всё.

Славик застыл на месте. Только сейчас он понял, что означал этот аккуратный свёрток. Самому Юрке ни за что бы так не завернуть. Значит…

– Ты помирился! – сказал Славик таким тоном, каким человеку говорят: «Ты предатель!»

– Я? – спросил Юрка. – Почему? Что, она мне штаны дать не может?

– Не может, – твёрдо сказал Славик. – Я знаю: ты помирился.

– А что, я с ней всё время должен ссориться? – буркнул Юрка. – Она что, фашист какой-нибудь?

– А уговор? – грозно спросил Славик.

Юрка промолчал, хотя мог бы сказать, что уговора этого ему не очень-то и хотелось.

– Ах так? – сказал Славик зловещим голосом. – Тогда не нужны мне твои штаны! Держи!

Славик стянул штаны и швырнул их Юрке. Юрка молча повернулся и пошёл к двери. Но Славик в ту же секунду понял, что он не хочет отпустить Юрку просто так. Нужно, чтобы Юрка полностью рассчитался за своё предательство. Юрку следовало казнить, и Славик уже придумал, как это сделать.

– Стой! – приказал он. – Давай штаны. Ты сейчас пойдёшь со мной.

Юрка послушно вернулся.

По улице Славик шёл молча. Само собой разумелось, что Юрка должен был идти за ним. Они подошли к дому Галки.

– Обожди тут, – сказал Славик.

И снова Юрка его послушался.

Через несколько минут Славик вернулся с Галкой.

– Вот, видала предателя, – сказал Славик, указывая на Юрку. – Думает, наверное, пускай они одни стараются. И даже нас не предупредил! Я предлагаю его исключить, или пускай прощения просит.

– Откуда исключить? – спросила Галка.

– Из нашего уговора. Нам изменников не нужно!

Галка ничего не сказала. Казалось, она не слишком сердилась на Юрку.

– Он же предатель, – повторил Славик, удивляясь, что Галка не возмущается вместе с ним.

Юрка стерпел и на этот раз. Он был рад, что всё наладилось у него дома. Он хотел, чтобы так же было и дома у Славика.

– Славик, – задумчиво сказала Галка, – а ты ещё долго будешь… ну, как мы уговорились?

– Сколько нужно, столько и буду!

– А сколько нужно? Я вот сама придумала, а не знаю, сколько нужно?

– До победы!

– А когда будет победа?

– Когда ему штаны отдадут, – не выдержал Юрка.

– Молчи, предатель! – сказал Славик.

Юрка снова стерпел. Он привык, что Славик всегда оказывался правым в их спорах. Славик умел посмеяться над Юркой, а Юрке это никогда не удавалось. Возможно, Славик был умнее его. Возможно, так и должно быть: из двух друзей один всегда умнее и имеет право смеяться. И обижаться нельзя. Нужно уметь понимать шутки.

– А когда будет победа? – повторила Галка.

– Когда ты всех перестанешь бояться, как я, – твёрдо сказал Славик.

– Моя мама уже два раза плакала, – сказала Галка. – А сейчас она болеет. Это – победа?

– Понятно! Ты тоже струсила! Испугалась, что в поход не возьмут?

– Я бы пошла в поход. Верно, Юра?

– Верно, – сказал Юрка и сам удивился тому, что голос его звучал почти так же твёрдо, как у Славика.

– Значит, вы оба предатели, – спокойно сказал Славик. – Только ты – больше, потому что сама придумала и сама струсила.

– Да я не струсила. Совсем не потому…

– Молчи, предательница! – сказал Славик и выстрелил в Галку. Галка упала как подкошенная. И на этот раз Юрка, хоть он и не заметил Галкиной смерти, не вытерпел. За себя он сражаться не мог. Но заступиться за Галку имел право.

– Ты чего всех обзываешь! Мало того что надо мной смеёшься, ещё и к другим лезешь! А ну, снимай штаны! Сейчас снимай! – заорал Юрка так, что прохожие обернулись на его крик.

– Юра, ты чего? – испуганно сказала Галка.

– А ничего! – заорал Юрка ещё громче. – Потому что он в моих штанах ходит. Пускай сейчас отдаст!

На несколько секунд Славик растерялся. Но только на несколько секунд. Он усмехнулся, презрительно сплюнул под ноги Юрке и Галке, повернулся и пошёл прочь.

Юрка и Галка смотрели ему вслед. Гордо, не оборачиваясь, уходил от них Славик. Чужие штаны были ему как раз впору.

Галка и Юрка молчали. Уходил друг. И они не знали, хорошо это или плохо.

Витька Мураш – победитель всех

Почему они все против меня?

Осенью к нам в школу прислали директора.

До этого мы без директора сто лет жили, и ничего, а тут взяли и прислали.

Школа у нас небольшая: один восьмой, один седьмой класс, а остальных я не считал, сколько их там, всякой пузатой мелочи.

Посёлок наш не такой чтобы уж зверски большой, но и не такой жутко маленький. Есть столовая, баня, клуб, а магазина целых два, правда один керосиновый.

Ещё есть совхоз.

Ещё есть море.

А вот директора всё не было.

Кто только за директора у нас не пробовал…

Сначала – наш физрук. Но директором он был недолго, потому что при нём дисциплина поднялась, а успеваемость начала падать. Потом – Мария Михайловна, учительница литературы. Она очень старая, и при ней стала падать дисциплина. Последним был завхоз Евдокимыч. Тут всё сразу упало, поднялось только столярное дело.

Но и Евдокимыч ушёл на пенсию.

И вот приехал настоящий директор. То есть тогда ещё никто не знал, настоящий он или нет.

От совхоза ему давали квартиру в новом каменном доме, но он её брать не стал, а взял старый деревянный дом поближе к воде.

Мать видела, как он разгружался, когда приехал.

– Чего-то не пойму я – насовсем он приехал или как… – сказала она. – Всего-то два чемодана, тюк какой-то и книжки. Вроде как дачник.

– Корову, что ли, он привезти должен? – спросил отец.

– Корову не корову, а жену, например… Или хоть телевизор… Что это за директор, если он телевизора не нажил.

– Человек не барахлом определяется, – сказал отец.

Отец с матерью у меня часто ссорятся. А если по правде, то мать на отца всё время нападает. Ей всё равно, за что его ругать. Она хочет, чтобы он выпивать бросил. Он тоже говорит, что хочет, только у него не получается. И тут уж мать может его пилить хоть из-за дождя, хоть из-за снега, хоть за то, что директор телевизора не привёз.

Так уж получилось, что нового директора мы до урока не видели. Он, когда вещи выгрузил, сразу куда-то уехал, а когда приехал, то прямиком в школу.

Второй урок у нас должен был быть немецкий. Но немецкого у нас не было уже три недели, потому что немка летом вышла замуж за какого-то дачника и уехала в город.

Три недели вместо её уроков мы спокойненько себе играли в футбол. Но в тот день шёл дождь и всё раскисло. Мы сидели в классе и просто трепались.

Вчера по телевизору передавали фильм про полёт на планету Венера, и мы спорили о том, могут ли быть на Венере люди. Одни говорили, что могут, а другие – что нет.

– Глупый спор, – сказал Борька Умник. – Сами знаете, наши ракеты уже на Венеру садились… Там температура пятьсот, а давление сотня. Какие вам ещё люди?

– А в фильме на Венере была девушка… – сказал кто-то из девчонок.

– А фильм фантастический, – ответил Умник.

Этот Борька может любой спор испортить. Он просто жутко умный. Читает всё подряд, а главное, всё запоминает. Про чего ни говори, он всё уже заранее знает. За это его Умником и прозвали.

– А может, они по-другому устроены, не как мы, – сказал я.

– Учёные не знают, а ты знаешь!

– Я не знаю, а предполагаю.

– Учёные не предполагают, а ты предполагаешь?

– Засохни, Умник! – разозлился я. – Может, на Венере сейчас ползают около нашей ракеты сороконожки и рассуждают, есть на земле сороконожки или нет.

– Почему сороконожки?

– Потому что там люди такие. У них по сорок ног. Это у ребят. А у девчонок по двадцать.

– Можешь, Мурашов, не выставляться, – сказала Наташка Кудрова. – Все знают, что ты девочек ненавидишь.

От этой Наташки мне просто жизни нет – всё время ко мне лезет. Цепляется к каждому слову, особенно если я про девчонок говорю. «Ненавижу – не ненавижу». Да мне вообще на них наплевать. Как на столб на какой-нибудь. Если, например, столб стоит, люблю я его или ненавижу? Да мне всё равно, есть он или нет, – что столб, что девчонки.

– Ненавижу? – спокойно спросил я. – Да я вас просто не замечаю! Вот это правильно будет.

– Не замечать ты их не можешь, – возразил Умник. – Они же не прозрачные, значит ты их замечаешь.

В этот момент в класс влетел Вовка Батон и заорал:

– Директор идёт! Прямо в наш класс!

Батон – не фамилия, Батоном его зовут за то, что он один раз целых два батона съел. Мать ему за что-то накостыляла, а он всю булку слопал. Говорит, ему от обиды всегда есть хочется.

Девчонки окружили Батона и стали спрашивать, какой директор – молодой или старый и какое у него лицо – доброе или злое.

– Глаза – во! – сказал Батон и показал руками круг вроде тарелки. – Руки – во! Зубы – во! Сейчас он вас всех съест!

Батон заржал, плюхнулся на парту и замер. Остальные тоже быстренько уселись и уставились на дверь.

Вошёл директор. Мы встали.

– Гутен таг![2] – сказал директор.

Мы молчим.

– Гутен таг, – ещё раз повторил директор.

– Чего? – спросил Батон.

Мы так и грохнули. А директор даже и глазом не моргнул.

– У вас ведь сейчас урок немецкого? – спросил он.

– Ага… – ответил Батон.

– Нун етцт нох айн маль: гутен таг![3]

– Гутен таг, – ответил Батон, и мы тоже забормотали по-немецки – недружно очень, будто горох на сковородку посыпался.

– Садитесь, – сказал директор, сам подошёл к столу и принялся нас разглядывать.

А мы разглядывали его.

Руки у него и правда были здоровые, под пиджаком даже как будто мышцы видать. А насчёт зубов Батон натрепался, зубы нормальные, только один серебряный.

И всё-таки не похож он был на директора. Почему, это я объяснить не сумею: и сидел он не как директор, и смотрел не как директор. Евдокимыч, например, когда стал директором, сразу себе галстук купил. А у нового не было ни галстука, ни даже рубашки, а толстый такой свитер под пиджаком.

– Зовут меня Иван Сергеевич, – сказал директор.

– Мы знаем, – ответил Батон.

– А что вы ещё знаете? – спросил директор.

– А всё, – ответил Батон. – Вы – директор. Жить будете возле бухты. Скоро, наверное, обратно уедете.

– Почему ты так думаешь?

– А вещей у вас мало, – сказал Батон.

Директор усмехнулся. Вот тогда я у него серебряный зуб и увидел.

– Может быть, и не уеду, – сказал директор. – Может быть, мне здесь понравится.

– Не понравится, – мотнул головой Батон. – У нас скучно. Кина нет… В Приморск нужно ездить.

– В одном «кине» всё и дело? – спросил директор. – Или ещё есть причины? Может быть, тебе одному скучно, а другим весело?

– Библиотека маленькая, – сказал Умник.

И тут получилось как-то так, что все стали жаловаться. Девчонки просто хором орали про то, какие они несчастные. Магнитофона в школе нет, а без магнитофона им новые танцы не записать и не выучить. Драмкружка тоже нет, а без кружка все их таланты пропадают начисто. Ну какие у них могут быть таланты, разве что макароны варить, вроде нашей Людки. Так и то она макароны только на экзамене варила, а дома ничего не делает.

Я считаю, что девчонки на земном шаре существуют совершенно напрасно. Без них мы бы спокойно прожили, и в классе было бы меньше крику. А они ещё и на нас стали жаловаться. Мы и грубияны, мы и дерёмся, мы и ругаемся.

Нашли кому жаловаться – директору! Да ещё и директор он без году неделя и, может, завтра уедет.

Ребята тоже не лучше. Сидят и ноют про наш посёлок, что футбольное поле у нас всё в камнях, мячей нет, зимой катка нет – негде шайбу погонять.

Одни мы с Колькой сидим молчим. Колька вообще много говорить не любит, а я терпеть не могу ныть да жаловаться, хотя мне, может, скучнее всех.

Директор всё-таки заметил, что мы молчим.

– А вот вы почему молчите? Всем довольны, что ли?

Колька промолчал. А я ответил:

– Да смешно просто слушать! Катка у них нет. Вон целое море под боком. Расчисти лёд и катайся. Поле у них в камнях! Возьми и убери камни.

– Чего же ты не расчищаешь и не убираешь? – спросил Умник.

– А мне что, больше всех надо?

– Мурашов у нас только по советам специалист, – вылезла Наташка Кудрова. – А работать ему нельзя, он гордый.

– Я могу эти камни один убрать, – спокойно сказал я директору, будто и не слышал Наташку. – Только…

– Только что?

– Ничего, – сказал я. – Не люблю, когда ноют.

Ребята на меня зашумели. В нашем классе никто правды не любит, если она неприятная. Все хотят приятную правду слушать, а я ни с кем не собираюсь любезничать. У меня что заслужил, то и получишь.

Директор внимательно посмотрел на меня, почесал подбородок и спросил:

– А точно – один можешь убрать?

– Могу.

– Добро. Иди убирай.

– Когда?

– Сейчас.

– А урок?

– А ничего, – сказал директор.

Я стою и соображаю: может, он шутит? Да нет, как будто бы смотрит серьёзно, не улыбается.

Повернулся я к окну. За окном – дождь, по стеклу капли ползут, над крышами не то пар, не то туман плавает. Смотрю я на окно и мысленно вижу раскисшую площадку, мокрые камни и себя в грязи по самые уши.

– А если я не пойду? – спросил я.

– Не пойдёшь, так и не пойдёшь.

– И ничего мне не будет?

– Конечно нет, – сказал директор и улыбнулся.

Вот эта улыбочка всё и решила. И ещё то, что в классе вдруг очень тихо стало.

– Тогда пойду, – сказал я.

– Иди.

Спустился я в раздевалку, взял в кладовке лом и вышел во двор. Дождь шёл такой средненький – без ветра и как будто не из туч, а прямо из воздуха. Этот дождь может сто лет капать.

Иду на поле и думаю: зачем я с этим делом связался? И что это за директор такой, если он меня вместо урока посылает камни ворочать? Получается, будто я какой-то герой, только герой дурацкий, потому что все сидят в тепле и жалуются на скучную жизнь, а я сам напросился в грязи ковыряться.

С поля школу хорошо видно. Наверное, им тоже меня видно неплохо. Наверное, смотрят они на меня сейчас и жутко довольны, что Мурашова на «слабо» взяли. От злости схватился я за самый большой камень. Хотел его поддеть ломом, а он в земле сидит ещё метров на сто. Тут надо копать триста лет. Разозлился ещё больше и думаю: «Вот уйду сейчас домой и не приду сегодня в школу вообще. И никто ничего мне не сделает, раз меня посылают работать вместо бульдозера. Отволоку только один камень – и уйду».

Выбрал камень поменьше, перекатил его за край поля. «Ладно, – думаю, – пускай не один будет, а три». Перекатил три. Стало жарко. «Ладно, – думаю, – пускай будет десять». Перекатил десять. Стал считать, сколько осталось, – а там всего одиннадцать штук, кроме самого большого. И тогда я решил убрать всё и пойти не домой, а в школу. Пускай им совестно будет – всем, и директору этому тоже.

Откатил ещё два камня, смотрю – Колька идёт, тоже с ломом. Мне смешно стало.

– Ну что, – говорю, – и тебя на «слабо» взяли? Теперь у нас в классе два таких дурачка?

– А знаешь, Мураш, – сказал Колька, – оно само получилось, что я пошёл.

– Ври больше! Послал он тебя за мной, наверное.

– Честно, не посылал. Когда ты ушёл, он спросил, есть ли у тебя в классе друг или нет.

– А они что?

– А они молчат.

– А ты?

– А чего зря болтать! И я молчал.

– А он?

– И он молчал. Умник сказал.

– А ты?

– А я ничего. Я просто встал и пошёл.

– Слушай, Колька, – говорю я, – директор этот… может, он чокнутый?

– Откуда я знаю, – сказал Колька и посмотрел на кучу камней. – Ничего ты наворотил!

– Это я от злости. А вообще-то, не так много и было. Девять штук только осталось. А большой мне не убрать – трактор нужен.

Отволокли мы с Колькой остальные камни и пошли в школу.

Была как раз перемена. Ещё издали я увидел директора. Он стоял на крыльце без шапки, без пальто, курил и смотрел, как мы с Колькой шлёпали по лужам.

– Ну, как дела? – спросил он.

– Нормально, – спокойно ответил я.

– Нормально хорошо или нормально плохо?

– Нормально нормально, – сказал я.

– Убрали?

– Убрали, один остался – трактор нужен.

– Ну вот, – сказал директор, – а говорите, катка у вас нет.

– Мы поле убирали, а не каток.

– Это я понял, – сказал директор. – А почему у вас зимой катка нет – мне понять трудно.

– У нас много чего нет, – сказал я.

– Это заметно, – согласился директор. – Даже мне, хоть я человек здесь новый. Ну а рыбалка у вас хорошая?

– Нормальная.

– А ты сам рыбачишь?

– Рыбачу.

– И что ловится?

– У кого как…

– У тебя, например.

– Окунь ловится, плотва. Щуку можно поймать, если с лодки.

– А лещ есть?

Терпеть не могу, когда меня про рыбалку спрашивают. Особенно летом – понаедут дачники и всё ходят за нами, допытываются, чтобы им места показали, где лучше клюёт. Как будто рыба на месте стоит, на верёвочке привязанная. Если сам не понимаешь, так нечего и спрашивать.

– Лещей больше в магазине ловят, – сказал я. – На золотой крючок. Когда леща можно в бухте поймать, то запрещают, а когда разрешают, то тогда не ловится.

– А ты, я вижу, разбираешься, – сказал директор.

«А вы, я вижу, не очень», – сказал я мысленно.

Мы с Колькой пошли в класс, а он остался стоять на крыльце. И ещё раз я подумал, что не похож он на директора и, наверное, долго у нас не задержится.

В классе нам, конечно, никто спасибо не сказал за эти камни. Ну, это я заранее знал. Знал даже, что будут всякие дурацкие шуточки, особенно про меня.

– Мураш, одолжи пару камней!

– Мураш у нас сильный.

– Мураш у нас умный.

– Мураш у нас храбрый.

– Мураш… – Это Батон вякнул и сразу замолк, потому что получил по загривку.

Батон сидит впереди меня – и мне до него легко дотянуться.

Все сразу загудели. И почему они все против меня?

Занимательная арифметика

Может мне кто объяснить: почему так спать хочется, если вставать нужно? В воскресенье, например, я могу хоть в семь часов встать, хоть даже в шесть. В воскресенье я уже с пяти начинаю ворочаться и одеяло с ноги на ногу перекладывать. И есть жутко хочется. Лежу, лежу, потом встану и потихоньку иду на кухню, там на столе всегда что-нибудь от ужина остаётся. А если нет, то можно в холодильник слазать. Только без звука – мать жутко не любит, когда кусочничают. Без звука – это запросто. Нужно одной рукой прижать дверцу, другой осторожно оттянуть ручку, а потом медленно открывать. Закрывать – наоборот: сначала ручку оттянуть, потом дверцу прижать, а после отпустить ручку, чтобы не щёлкнула.

В холодильнике всегда пожевать что-нибудь найдётся, потому что у нас в посёлке магазин плохо работает. Продавцы всё время меняются, продукты привозят как вздумается: то нет-нет, то полно. А потом опять нет. Поэтому, когда привозят что-нибудь выдающееся, копчёную колбасу например, мама покупает сразу кило три и недели две, кроме как за хлебом, в магазин не ходит.

Картошка у нас своя, молоко тоже. Но не буду же я в пять утра картошку варить. Возьму отрежу кусок колбасы, лягу и съем без хлеба.

Но вставать легко только в воскресенье. А в будний день, когда нужно в школу, спать жутко хочется.

Отец с матерью уходят к семи, этого я даже не слышу. На столе, как раз рядом с моей кроватью, мама оставляет будильник. В восемь часов этот будильник как даст звонок, я аж подскакиваю. Но если подскакиваешь, это ещё не значит, что проснулся. Я ведь обратно падаю, на подушку. И тут я начинаю досыпать по минуткам.

Так было раньше.

А недавно отец составил для меня расписание.

Отец у меня ужасно считать любит. Если нужно чего-нибудь по дому сделать, пускай самое простое – например, стекло вставить, – он сначала раму раз пять измерит, нарисует её на бумаге, все размеры проставит. Потом стекло начинает мерить и расчерчивать. Площадь зачем-то вычисляет до одной тысячной. Всё стекло расчертит. Полдня на это уходит. А когда разрежет стекло и вставит, получается криво. Тогда он начинает математически доказывать, что рама перекошена, а он ни при чём.

Отец у меня вроде изобретателя. А работает он на тракторе «Беларусь». У этого трактора спереди нож, как у бульдозера, только поменьше. А сзади – ковш, как у экскаватора. Этот трактор может и дорогу расчистить, и песок сгребать в кучу, и канавы копать. В общем, механизмов на нём навешено много, но отец для трактора всё время что-нибудь новое изобретает. Один раз изобрёл захват, чтобы столбы для проводов брать с земли и в ямы устанавливать. За это ему премию выписали. Но не успел он премию получить, как захват сломался, да ещё вместе с ковшом. За это его премии лишили, неделю он трактор ремонтировал, и ещё мама ему выдала так, что он два дня в нашей с Людкой комнате ночевал.

Но изобретает отец только вечером и когда выпивши. Днём он просто работает.

Он и расписание для меня изобрёл вечером. Я точно помню, как раз в тот день получка была.

Сидели мы на кухне, ужинали. Только мы поужинали, отец говорит:

– Витёк, давай карандаш и бумагу.

– Зачем? – спрашиваю.

– Расчёт сделать. Расчёт твоей жизни. Много времени зря тратишь, вхолостую она у тебя вертится.

Я говорю:

– А у меня времени хватит. Куда мне его девать?

– Это тебе теперь так кажется. А вот будет тебе сорок восемь, как мне, тогда узнаешь, хватит или не хватит. Я тебе сейчас математически докажу.

Мама внимательно так посмотрела на отца и спрашивает:

– Небось в столовую заходил? Портвейн пил разливной?

– Ну да ещё…

– Что ж тогда тебя на арифметику потянуло?

– Да не пил я портвейна!

– Завтра ведь всё равно узнаю!

– Завтра… – сказал отец, – завтра, завтра не сегодня, так лентяи говорят. Тащи, Витёк, принадлежности.

Принёс я ему. Он говорит:

– Считай и записывай. Значит, так… Один умножь на триста шестьдесят пять.

Я говорю:

– Это трудно. Мы ещё высшую математику не проходили.

– Ты не остри, а записывай. Дели теперь на двадцать четыре.

– Разделил.

– Теперь ещё на тридцать дели. Сколько получается?

– Пятьсот семь тысячных.

– Вот так, – с удовольствием сказал отец. – Если в сутки ты проспишь только один час лишний, то… Умножаем на триста шестьдесят пять – это часы… делим на двадцать четыре – сутки… делим на тридцать – месяцы. Сколько там?

– Пятьсот семь тысячных.

– Вот. Пятьсот семь тысячных! Считай – полмесяца в год псу под хвост ты выбрасываешь, если спишь лишний час. Считай, что эти полмесяца ты не живёшь, они у тебя из твоей жизни вычеркнуты. А за всю жизнь года три набежит.

Мама убирала со стола и не обращала внимания на нашу арифметику. Но когда она услышала, что один час превратился в три года, то заинтересовалась. Она присела возле отца и заглянула в бумажку.

– Вычислил-то правильно?

– Ага… – сказал отец. – Поняла теперь? Математически можно учесть абсолютно всё.

– Давай тогда мою задачку реши, – попросила мама.

Отец обрадовался, заулыбался. Мама на его математику всегда – ноль внимания. А тут – сама просит!

– Ну, ну… – говорит отец. – Каковы условия задачи?

– Таковы…

Мать усмехнулась, и я сразу понял, что сейчас она ему выдаст. А отец ничего не заметил, потому что портвейн он, конечно, по дороге всё-таки выпил.

– Вот мои условия, – сказала мама. – Сначала ты двенадцать умножь на два.

– Двадцать четыре, – бодро ответил отец.

– Нет, ты запиши.

– Запишем, – согласился отец и вывел на бумаге двадцать четыре.

– Теперь так… Если считать от двадцати лет и посейчас… Это будет тридцать. Умножай всё на тридцать.

– Семьсот двадцать.

– А теперь умножай ещё на рупь пятьдесят.

– На один и пять десятых? – спросил отец.

– Нет, на рупь пятьдесят, – твёрдо сказала мать.

– Одна тысяча восемьдесят рублей.

– Вот тебе и арифметика, – сказала мама. – Вот тебе и портвейн с получки. Тысячу восемьдесят рублей ты только на этом из семьи вынул за все годы. А если считать между получками, да праздники, да Ваську Соломонова, да остальных забулдыг, которых ты поишь… Тут на три умножить – ещё и мало. Ну, пускай на три… Тут я и сама вычислю. Три тысячи двести сорок рублей – с ума сойти! Дом можно купить!

– Дом у тебя есть, – возразил отец.

– Значит, на другое бы что полезное пошло!

– Мопед «Рига», например, – намекнул я, – всего сто девяносто рубчиков.

– Всего! – возмутился отец. – Ты их заработай сначала, сто девяносто!

– Ты же обещал.

– Обещал – будет.

– Когда?

– Своевременно.

– Когда помру?

Отец посмотрел на меня с какой-то, мне показалось, обидой. И меня сразу будто кольнуло. Зря я, наверное, вякнул насчёт мопеда. Получается, что все мы против него одного. Как будто он нам вредитель. И всегда во всём виноват. А тут ещё Людка! Сидела всё время тихо, только глаза таращила, а теперь сообразила:

– А сапожки всего пятьдесят стоят.

Людка старше меня на три года, но я её как хочу зажимаю.

– Ты сиди, – говорю, – повариха. За эти сапожки ты ещё сто раз перекувырнёшься.

Людка на меня не смотрит, а обращается к маме. Тянет таким капризным голосом, будто у неё соску отняли.

– Мам, – говорит она, – Витьке, значит, мопед можно, а мне даже сапожки нельзя?

– И думать не мечтай! – отвечает мама. – Пятьдесят рублей! С ума совсем посходили! И за десятку поносишь, не развалишься.

– А Витьке…

– И Витьке ничего не будет. Велосипед есть – и хватит. Тоже ещё моду взяли – с пелёнок на моторе ездить.

До чего же у Людки характер подлый! Сказала про сапожки – и сиди молчи, знает, что всё равно купят. Так нет, обязательно нужно ещё про мопед вякнуть. Это она чтобы не ей одной плохо было.

Двинул я Людку ногой под столом и говорю:

– Между прочим, Кольке купили, а у него отец меньше зарабатывает.

– Он меньше и пропивает. – Тут мама посмотрела на отца.

– А ну вас к чёрту! – рассердился отец. – Всё вы на деньги переводите!

Отец вылез из-за стола и ушёл в комнату.

Мне отца вроде бы опять жалко стало. Что на него все набрасываются?! Отец у нас нормальный, не хуже, чем у других. Даже ещё получше: ни с кем не ссорится, нас с Людкой никогда пальцем не тронул. Он и с мамой не ругается, а только слушает. И на вино для себя он мало тратит. Просто он добрый. Когда у него деньги есть, за ним целый хвост таскается, а он всех угощает.

Отца мне, конечно, жалко, но и мопед купить тоже было бы не вредно. «Рига» – классный мопед, почти как мотоцикл. Мы с Колькой на нём вдвоём по асфальту на полсотни зашпариваем.

Вылез я из-за стола и пошёл к отцу в комнату – выяснять насчёт мопеда. Я, конечно, не дурак, чтобы сразу к нему приставать, если он только что рассердился. Я говорю:

– Пап, а насчёт этого лишнего часа ты здорово придумал. Может, мне и правда на час раньше вставать?

Отцу если хорошее что скажешь, он сразу верит.

– Ага, – говорит, – понял всё-таки?

– Понял.

– Значит, варит у тебя котелок, – говорит отец. – Знаешь, Витёк, я ведь на тебя надеюсь. Уж ты-то школу не бросишь после восьмого, как Людка? Будешь дальше учиться? Правда, десятилетки в нашем совхозе нет, но ведь до Приморска на автобусе всего двадцать минут.

– На мопеде пятнадцать минут, – говорю я.

– Вас понял, перехожу на приём, – засмеялся отец.

– А когда будет приём? – спросил я.

– Летом, – сказал отец. – Летом что-нибудь сообразим. У меня премия наклёвывается, и мать маленько потрясём. Ты только год закончи получше, без троек.

– У нас не заржавеет, – сказал я. – А на час раньше я могу хоть с завтрашнего дня вставать.

Отец посмотрел на меня и вдруг задумался:

– А что ты с этим часом делать будешь?

– Так ты же сам говорил?!

– Говорить-то говорил. А сейчас вот подумал: к чему тебе этот час в твоём детском возрасте?

– Вообще-то, ни к чему, – говорю я. – Уроки у меня всегда с вечера сделаны.

– А хочешь, я тебе, наоборот, так рассчитаю, что ты будешь полчаса лишних спать?

Я жутко обрадовался. Но обрадовался внутри. Снаружи ничего не показал. В таких делах человека лучше всего на «слабо» брать. Против «слабо» никто устоять не может – ни большие, ни маленькие. Ну, может, только самые маленькие, грудные, которые ещё ничего не понимают…

Я говорю отцу:

– На полчаса у тебя ничего не получится. Минут на пять разве…

– Давай бумагу, – говорит отец.

Я дал.

Отец посмотрел на меня с хитрецой. Жутко у него вид был довольный, будто он мне уже мопед купил.

– Думаешь, наверное, я буду считать, сколько там тебе лишних секунд можно поспать? – говорит он. – Нет, товарищ начальник. Мы будем считать с точки зрения: сколько тебе на дело потребуется. Вот ты проснулся… Сколько тебе нужно на одевание? Пять минут, десять?

– Ну, пять, – говорю, – а может, и десять.

Отец снял с руки часы и положил их на стол.

– Снимай штаны. И рубашку снимай, и ботинки. Ложись на кушетку.

«Вот ещё, – думаю, – интересно. В комнате свет горит. По телевизору оперу какую-то показывают… А я как полоумный должен штаны снимать и ложиться».

Хотел я сказать, что не нужно мне никаких лишних минут, но вспомнил про мопед и не стал спорить. Разделся, покидал одежду на стул и лёг.

– Да не так, – говорит отец. – Ты стул рядом поставь. Штаны на спинку повесь так, чтобы в них ноги сами прыгнули. И рубашку сложи, чтобы не искать, где рукава, где ворот. Ботинки рядышком поставь около стула, расшнуруй их как следует. Вот теперь ложись. А теперь пошёл!

Я вскочил, стал одеваться. Отец на часы смотрит, даже звук в телевизоре выключил, чтобы считать не мешал. Я штаны натягиваю и смотрю, как на экране артисты рот разевают, будто рыбы.

– Девяносто секунд, – говорит отец. – Полторы минуты – вот сколько тебе на одевание требуется. Давай дальше.

– Умываться, что ли?

– А ты в школу грязный ходишь или как?

– Да нет, – говорю я. – Сейчас-то умываться или ты так рассчитаешь?

– Умывайся.

Пошёл я на кухню. Там мать у плиты ещё возится, корове запарку готовит. Я сунулся к рукомойнику, а она спрашивает:

– Что это тебя с вечера на умывание потянуло?

– А что, нельзя?

– Да так… – усмехнулась мать. – Впервые замечаю.

– Мало ли что впервые бывает, – говорю я. – У нас вон в магазине мопеды привезли, тоже впервые…

– О мопеде ты и не мечтай. Пойди лучше корове пойло отнеси.

– Некогда, – говорю, – я математикой занимаюсь. Пускай Людка отнесёт.

– Ей тоже некогда, – сердито говорит мать, – она в носу ковыряет.

Людка, конечно, в носу не ковыряла, но сидела у окна и лбом в стекло упёрлась, как статуя. Мечтала, наверное, о сапожках или о женихе своём лохматом. Она недавно курсы какие-то закончила кулинарные и теперь целыми днями на диване валяется – мечтает: куда её на работу направят? Делать она ничего не делает, но замечаний жутко не любит, потому что считает себя страшно взрослой.

– И не стыдно тебе, мама, – говорит Людка. – Я же тебя не оскорбляю!

Мать как шваркнет тряпкой о плиту:

– Ах вот как! Ещё бы тебе меня оскорблять! А что у матери руки отваливаются, а ты пальцем не шевельнёшь – это как понимать?

Я увидел, что такое дело начинается, и стал потихоньку выползать из кухни. Матери под горячую руку лучше не попадаться, тогда уж мопед может точно сгореть.

– Что ты так долго? – спросил отец. – Три минуты. Неужели и зубы чистил?

– Нет, – говорю, – это Людке там сейчас зубы чистят. А я с мамой разговаривал. Ты скинь две минуты.

– Две много. Одну скину. Дальше поехали.

– Учебники собирать? Тетради?

– Ноль минут тебе на это дело. Всё должно быть с вечера собрано. Теперь – завтракать.

Только я подумал, как это я сейчас буду завтракать, если недавно поужинал, из-за двери послышался шум. Слов полностью не слыхать, но кое-что разобрать можно. Мать на Людку кричит: «Кобыла ленивая!» – а Людка что-то насчёт того, что из дому уйдёт.

Отец молчит, слушает. Потом спрашивает:

– Что они там не поделили?

– Людка ведро корове не понесла.

– А почему не понесла?

– Что ты, Людку не знаешь?

Отец вздохнул:

– Что с ней творится – не пойму. Как она на эти курсы поездила – не узнать девку. Грубит, своевольничает… Ни лаской её не взять, ни сказкой, ни с какого боку не подойти.

Я говорю:

– Курсы тут ни при чём. Знаешь, она из-за чего психует? Она со своим женихом лохматым поссорилась.

– Это с кем же?

– Женькой Спиридоновым.

– До жениха-то ему – как мне до министра!

– А всё равно из-за него.

– Ну а родители тут при чём?

– Пап, – говорю я, – почему ты меня спрашиваешь?

Отец почему-то вдруг разозлился:

– А кого же мне спрашивать, как не вас?! Ты вон тоже через год лохмотья на башке отрастишь и будешь на меня поплёвывать. Может, ты и сейчас… Может, ты говоришь одно, а сам думаешь: дурак у меня отец, несёт всякую ахинею про часы да минуты… А мне его слова – фьють. Все вы теперь одинаковые! Думаешь ведь, скажи честно? Думаешь, что я глупее тебя?

Тут и я разозлился. Я взял и заорал:

– Нет, не думаю!

Отец посмотрел на меня с удивлением и вдруг засмеялся:

– Хорошо ты на меня заорал. Очень искренне. Теперь верю, что не думаешь.

Злость у меня ещё не прошла, я и говорю:

– Тогда я на тебя всегда орать буду.

Отец смеётся:

– Ладно, не пыхти. Проехали уже. Давай расчёты кончать. Пятнадцать минут тебе на завтрак хватит?

– Хватит!

– Ну и до школы – десять минут, если волоком тащиться. Десять плюс пятнадцать… А там две и полторы минуты… Считай – полчаса. Ставь будильник на половину девятого и дрыхни полчаса лишних. Вот что значит расчёт и организация времени. Понял?

– Понял, – говорю, – только мама всё равно будильник на восемь поставит.

– Это мы уладим, – говорит отец. – Давай звук вруби, будем телевизор смотреть.

По телевизору уже показывали фигурное катание. Не люблю я его смотреть. Катаются и катаются. То ли дело – хоккей. Сидишь и ждёшь, когда шайбу забьют. Самое интересное, когда шайбу эту повторяют: медленно-медленно – игроки будто плавают или по Луне ходят. А то – о борт кого-нибудь треснут. Или подерутся. Тогда совсем хорошо. А фигурное интересно, только когда падают. Но падают они редко.

Надоело мне это фигурное до смерти. Но приходится смотреть, раз показывают.

Ждал я, ждал, когда кто-нибудь упадёт, да так и не дождался. Пошёл спать.

Прохожу через кухню. Людка и мама сидят за столом. У Людки глаза зарёванные, но вид довольный. И мать на неё смотрит как-то так, что мне не понравилось. То есть смотрит она хорошо, и вот это как раз плохо. Вид у неё был такой, будто они о чём-то договорились. А о чём Людка может договориться – известно.

Выревела, кажется, Людка свои сапожки.

Если Людке сапожки, то я без мопеда.

А задают жутко много…

Осенью у нас жутко скучно.

Идёшь в школу – темно не темно, а так: серость какая-то. На уроках посидишь, выйдешь – светло не светло, а так: видно, что скоро темнеть начнёт. Дома посидишь за уроками – трах! – снова темно, пора телевизор включать. Телевизор посмотришь – уже спать пора.

Осенью сидишь и только думаешь: скорей бы зима пришла!

А зимой у нас тоже скучно. На улице делать нечего, потому что темно, одно остаётся – уроки. От уроков, по-моему, никто ещё не развеселился – задают жутко много. Отец, например, с работы приходит в четыре, а я сижу. Мать приходит в пять, а я всё сижу. Если всё учить как полагается, то и телевизор не посмотришь.

Умник нам объяснял, что времена года меняются потому, что земная ось наклонена. Если её выпрямить, то у нас будет всегда лето, а на полюсах – зима круглый год, а на экваторе – сплошные тропики. Но сейчас, сказал Умник, выпрямить её нельзя потому, что в других странах климат тоже изменится, а это не всем понравится. Одни страны будут тянуть в свою сторону, а другие – в свою, и ничего не получится. Выпрямить можно только тогда, когда будет коммунизм на всём земном шаре.

Вот такой у нас Умник умный. Его даже учителя боятся, потому что он всегда знает чего-нибудь такое, чего они сами не знают. Умник всё время чего-нибудь читает. Даже когда ест или уроки делает. Слева у него лежит книжка, а справа учебник. Для книжки у него есть специальная обложка, которую можно переставлять с одной книги на другую. Эту обложку он содрал с хрестоматии по литературе. Если мать зайдёт посмотреть, как он занимается, у него – полный порядок: учебник, тетрадка и «хрестоматия». Мать уйдёт – он свою «хрестоматию» открывает. Зато уроки Умник запоминает с одного раза и двойки получает только тогда, когда ему попадётся интересная книжка и он не успеет учебник перелистать.

Зимой у нас только Умник не скучает, а остальным вроде и делать нечего. Катка нет, кино нет, гор тоже нет, а по ровному месту на лыжах кататься неинтересно.

Мать мне говорит:

– У тебя одна забота – учиться. Ни о чём другом думать тебе не надо.

А я возражаю:

– Ты попробуй хоть один раз выучить, что нам на день задают.

– У меня своих дел хватает.

– Тогда не говори.

Отец наш разговор слышал и утерпеть, конечно, не мог.

– В любом деле главное – организация труда, – сказал он. – Хоть даже и в учёбе. А если ты не справляешься, то, значит, не умеешь сосредоточиться. Смотришь в книгу, а видишь фигу.

– Может, попробуешь? Может, на спор?

– Давай, – сказал отец. – Два часа – и всем твоим урокам крышка.

– Хватит тебе чудить, – сказала мать. – Не мешал бы заниматься парню.

– Ничего, мам, – говорю я, – историю и химию я уже выучил. Пускай теперь он поучит. А потом будут ему ещё алгебра и физика.

Показал я отцу параграфы, он забрал учебники и ушёл в кухню.

Когда я решил задачки по алгебре и выучил физику, было уже семь часов. Я заглянул в кухню. Отец сидел в расстёгнутой рубахе и ерошил пятернёй волосы.

– Прибавь ещё полчасика, – попросил он. – Вообще-то, я выучил, только вот значки эти химические я начисто позабыл.

– У тебя ещё алгебра и физика, – напомнил я.

– Вот и давай их сюда.

Я принёс ему задачник по алгебре и учебник по физике, а сам пошёл смотреть телевизор. Там уже сидели Людка с матерью. Мать держала на коленях стопку тарелок, вытирала их по очереди полотенцем и не глядя ставила на стол.

Показывали, конечно, фигурное катание. Выступали мужчины. Мужчин я ещё смотреть могу, потому что они иногда падают. Я сел на диван и стал ждать, когда кто-нибудь из них грохнется. Ждать пришлось долго. Наконец один упал – и Людка с матерью охнули. Но он, конечно, тут же вскочил, и всё моё удовольствие продолжалось одну секунду.

Людка вздохнула:

– Мам, а он красивый, верно?

– Мальчик ещё совсем… – отозвалась мать.

– А всё равно красивый…

Я наклонился к Людке:

– Замуж за него хочешь?

– Дурак, – ответила Людка не оборачиваясь.

Мать посмотрела на меня, но ничего не сказала, только вздохнула.

А я пошёл на кухню, к отцу.

– Что, уже? – спросил отец.

– Уже три часа прошло.

– Да я бы раньше мог, вот формулы подзабыл…

– А вообще-то, ты уже проспорил.

– Ладно, – сказал отец, – давай проверяй.

Одна задачка по алгебре с ответом у отца не сходилась. Я сверил со своим решением и нашёл ошибку.

– Троечка, – сказал я.

– А четвёрку нельзя? – неуверенно спросил отец.

– Мы с вами не на базаре, – ответил я ему словами нашего математика.

По химии отец засыпался сразу. Он написал реакцию, но объяснить её не смог.

– Двойка!

– Но я же всё написал! – возмутился отец.

– Ты не написал, а списал из учебника.

– Да позабыл я эти чёртовы значки!

– Ты запоминаешь ме-ха-ни-чес-ки, – ответил я ему словами нашей химички. – А мне нужны зна-ни-я. Давай по истории.

Про восстание Степана Разина отец рассказал общими словами, как в учебнике написано. Я его слушаю и киваю головой, как наша историчка, будто соглашаюсь и даже мне нравится, как он отвечает. Кончил он, а я ему – трах!

– Год начала восстания?

– Тысяча шестьсот… там ещё с чем-то…

– С чем?

– Да разве так это важно?

– Основные исторические даты вы должны знать назубок, – ответил я ему словами нашей исторички. – В каком году восстание было подавлено?

– Ну… тоже около этого.

– Около чего?

– Тысяча шестьсот с копейками.

– Мне нужна точная дата, Мурашов! – сказал я.

– А чёрт её знает, – махнул рукой отец. – Помню, ещё кино какое-то было, тоже вроде про него…

– Кино тут ни при чём, – спокойно сказал я. – Ты бы мне ещё песню спел, какую вы с гостями поёте: про Стеньку Разина и как он обнявшись с княжной сидит. Двойка, Мурашов. Давай физику.

– Физику я не успел.

– Почему же другие успели, Мурашов? – спросил я его словами нашего физика.

– Ладно, – засмеялся отец, – кончай трепаться. Сдаюсь. Неужели у вас эти даты требуют с такой точностью?

– В этом и дело, – сказал я. – Если без дат, то ещё жить можно было бы. Эта история вся в датах, места на ней нет живого от этих дат. Понял теперь, какая у меня лёгкая жизнь?

– Понял, понял, – сказал отец. – Я же не возражаю, что проспорил. Чего теперь возьмёшь-то с меня?

Только я хотел намекнуть отцу насчёт мопеда, как в кухню пришла мать.

При ней лучше про мопед не вякать, и я ничего не сказал.

– Ну, кто кого победил? – спросила мать.

– Он меня, – сказал отец.

– Не выучил?

– Да и ты бы не выучила.

– Я дура, – сказала мать, – с меня и спросу нет. А ты у нас изобретатель…

Терпеть не могу, когда отец с матерью вот так разговаривают. Они не то чтобы ссорятся, а так: мать его поддевает всё время, а он отбивается. Я уж знаю: ещё два-три слова – и мать про портвейн начнёт. Надоел мне этот портвейн – хоть бы сгорела эта столовая!

Я решил мать отвлечь и спросил:

– А у вас там кто победил?

– Наш на третьем месте, – вздохнула мать. – А по мне, он лучше этих, заграничных.

– Тебя бы туда судьёй, – сказал отец.

– Судьёй не судьёй, а будь моя воля, я бы всех наших балбесов заставила заниматься. По крайней мере красиво, не то что головой по мячу лупить.

– Интересно, – говорю я, – как бы это ты заставила? Я, например, с ума ещё не сошёл, чтобы ласточкой по льду ездить. И между прочим, для этого ещё тренер нужен, и площадка, и одежда, и коньки специальные. Может, ты их достанешь?

– На это у вас своё начальство есть. Директор у вас новый – вон мужик здоровый какой, он пускай и достаёт. Только чудной он у вас какой-то…

– Ты же с человеком ни «здрасте», ни «до свиданья», – сказал отец. – Откуда у тебя такое мнение?

– А как же ещё? Ни жены, ни детей… Это в его-то годы. Дома – стол да две табуретки. Сам дрова колет, обедать в столовку ходит, словно командировочный.

– И про жену уже всё известно, – сказал отец. – Как только вы успеваете?

– Чего же неизвестно? Где она, жена? Кто её видел?

– Да тебе-то какое дело?

– Без жены – значит временный человек. Вон уже с Альбертом Петровичем успел поскандалить.

– Он не скандалил, а требовал. Это разница.

– А кто он такой, чтобы требовать? Альберт Петрович тут всему хозяин, как он скажет, так всё и будет.

– Какой такой хозяин! – возмутился отец. – Он директор совхоза, а не хозяин. И правильно с него человек требовал. Пристройка к школе нужна: у ребят ни спортзала нет, ни другого какого помещения. Верно я говорю, Витёк?

– Верно, – отвечаю, – у нас даже пионерской комнаты нет.

– А нужна она тебе, эта комната? – спросила мать.

– Рыжие мы, что ли?

– Зачем же она вам нужна?

– Да так…

– То-то и оно, что так. Тоже мне, пионеры нашлись…

– Ты-то чего в этом понимаешь!

– Понимаю. Мы в войну пионерами были, так из госпиталей не вылазили. А вы больше по чужим яблоням пионеры.

– Чего войну вспоминать, – вздохнул отец. – У них теперь другие дела.

– Какие? – спросила мать и посмотрела на меня.

– Такие, – ответил я.

Мать засмеялась:

– Оба вы пионеры. Что один, что другой. Шли бы лучше в комнату.

И мы с отцом пошли в комнату.

Спорить с матерью мне не хотелось. У нас не только пионерской комнаты, у нас много чего не было.

Кто кого вызывал?

Директор преподавал нам немецкий. Вообще, он хоть и директор, но не очень зверствовал. Только требовал, чтобы мы старались говорить по-немецки как можно больше. Сначала было трудновато, но потом я заметил, что домашние задания я стал щёлкать как семечки, хотя язык мне учить неинтересно и учу я его только для отметки.

Но вообще-то, директор у нас чудной, это точно.

Первый урок он с нами не занимался, а только разговаривал – это когда мы с Колькой камни ворочали.

На второй урок он пришёл с большим чемоданом и сказал:

– Ну, признавайтесь по-честному, что для вас интереснее: языком заниматься или кино смотреть?

Все, конечно, закричали, что кино.

– Хорошо, будем смотреть кино.

Открыл он чемодан, а там узкоплёночный аппарат.

– Окна чем-нибудь занавесьте.

Батон быстро сообразил, что к чему, слетал в учительскую, принёс оттуда две скатерти. Запыхался даже от радости, что сегодня спрашивать не будут.

Пока Батон бегал, директор установил аппарат в проходе между партами и повесил на доску экран.

И мы стали смотреть кино.

Кино было жутко интересное, только мы ничего не понимали. Там были индейцы и были белые. Все они скакали на лошадях и стреляли то в воздух, то друг в друга. Куда увезли сундук с золотыми монетами и где его спрятали, мы не поняли. Зачем один индеец привязал к столбу белую девушку и за что одна индейская девушка застрелила белого из ружья, мы тоже не поняли.

Кино было не звуковое, но внизу были подписи на немецком языке.

Я слышал, как Батон просто извивался на своей парте.

– Иван Сергеевич, вы нам переводите.

– Забыл очки, – ответил директор. – А вообще-то, текст должен быть вам по силам.

Надписи я прочитывать успевал, но почти совсем не мог понять смысла. Я так напрягался, что у меня в голове звон какой-то пошёл. К концу я уже начал что-то соображать; там были хорошие индейцы и хорошие белые; они сражались с плохими белыми и плохими индейцами. Но за что они сражались, я сообразить не успел. Как только один белый стал спускаться в пропасть по канату, а какой-то индеец начал этот канат перепиливать ножом, лента кончилась.

– Конец первой серии, – сказал директор.

– А когда вторая? – спросил Батон.

– Когда вы расскажете содержание первой.

Целый день я потом думал про это кино, и надписи, которые я успел запомнить, мельтешили у меня перед глазами. И немецкие слова, которые я знал, но забыл, стали всплывать у меня в голове, словно пузырики со дна. Конечно, я не так много слов вспомнил, но всё-таки понял, что сундук с золотом спрятали на дне пропасти.

Остальные тоже, оказывается, вспоминали.

На следующий день мы уже могли примерно рассказать содержание. Все вместе, конечно: один одно слово сообразил, а другой – другое. Девчонки, например, насчёт любви всё сообразили со страшной силой. Оказывается, индеец девушку к столбу привязал, чтобы она за него замуж вышла. А индейская девушка в белого из ружья пальнула, чтобы он на ней не женился.

Когда мы всё это рассказали, директор показал нам вторую серию, но уже не на уроке, а после. Вторую серию мы лучше поняли.

Директор нам стал показывать фильмы почти каждую субботу. И всё на немецком языке. А когда мы его попросили показать на русском, он сказал:

– Выбирайте – на немецком, но со стрельбой, или на русском, но зато ни одного выстрела.

Тут и спрашивать не надо, что мы выбрали, – хоть на африканском, только про шпионов давайте.

А на уроках директор требовал, чтобы отвечали только на немецком. Если какое слово забыл, он отметку не снижал и подсказывал. В третьей четверти мы уже прилично стали шпрехать, один только Батон хлопал ушами, потому что запоминал очень плохо. Он говорил, что когда по-русски читает, то всё представляет, про что читает. Прочтёт, например, слово «лошадь» – и видит лошадь с хвостом и с копытами. А когда по-немецки читает, то в глазах у него представляются не предметы, а какие-то червячки прыгают, без всякого смысла.

Но всё-таки троечки Батон получал, потому что он хитрый и умел как-то на Ивана Сергеевича действовать, представлялся, будто он неспособный, но зато жутко откровенный.

Иван Сергеевич его спросит:

– Ну, почему ты опять ничего не знаешь?

Батон вздохнёт и ответит:

– Потому что я неспособный.

– Что значит неспособный?

– Ну, дурак я, – поясняет Батон.

Все, конечно, начинают хохотать.

Один Батон не смеётся и стоит грустный, и вид у него такой, будто он триста лет ничего не ел.

А директор уже ручкой нацелился, чтобы Батону двойку влепить. Но посмотрит он на батонскую физиономию и опустит руку.

– Ну, Мелков, смотри. Уж в следующий раз…

А в следующий раз Батон пару слов выучит – и директор жутко обрадуется и поставит ему тройку.

В школе мы директора видели мало. Но и дома он тоже не сидел. Когда у него не было уроков, он всё время куда-то уезжал. Говорили – хлопотал насчёт денег и материалов, чтобы школу перестраивать. Но уж когда он к нам в класс заходил, мы даже догадаться не могли, что с нами через минуту будет.

К нам учителя из Приморска приезжают, только одна Мария Михайловна здесь живёт. И с другими учителями всё было ясно: придёт, спросит, поставит сколько-то там отметок, выкинет Батона из класса, если тот разболтается, объяснит урок и домой уедет. А директор – никогда заранее не знаешь, что сделает.

Как он нас каток заставил построить – это смех один.

Пришёл один раз и говорит:

– Был я на днях в Камышовке, заходил в школу…

Мы молчим. Камышовка так Камышовка… Школа там совсем маленькая, при рыбхозе. Ребята воображают, что они короли моря, потому что там в каждом доме лодка с мотором. По бухте они к нам плавают, а по берегу мы их не пускаем – даём банок, чтобы не воображали.

– Ребят тамошних знаете? – спрашивает директор.

– Знаем, – говорю я, – только они нас ещё лучше знают – сколько банок от нас получили.

– Каких банок?

– Разных. По шее, по горбу – вообще куда попадёт.

– Ишь ты… – удивился директор. – Я и не знал, что теперь это банками называется. Знаю, что банка – скамья в лодке, ещё банка – отмель в море, ещё банка – скажем, консервная; оказывается, есть и такая банка. И за что же вы их «банками» угощаете?

– Сами знают.

– А всё же?

– Воображают много.

– Ясно, – сказал директор. – Мне тоже показалось, что они хвастуны.

– А чего они хвастались, Иван Сергеевич? – спрашивает Батон.

– Да ничего особенного. Теперь-то мне понятно, в чём дело.

– А в чём дело?

– Да и говорить не стоит.

– Нет, вы скажите, раз начали.

– Ну, сказали… Подождите, как же они сказали? Примерно так: трое на одного вы храбрые, а если ровно на ровно, то они вас. Как же это? Ага! Разметелят!..

– Разметелят?! Так и сказали? – взвился Батон.

– Точно так.

– А вот мы после уроков туда сбегаем.

– Да они, Мелков, не «банки» имели в виду, – сказал директор. – Они говорили про хоккей – команда на команду.

Тут уж я не выдержал:

– А в шайбу им вообще с нами не светит!

– Да? – спросил директор с каким-то сомнением. – Так, может быть, их пригласить?

– А где играть будем?

– Вы же играете на улице.

– На улице плохо укатано. Если матч, то лёд нужен, – говорю я.

– Лёд, конечно, лучше, но где же его взять?

– Льда у нас целое море, – говорю я. – Расчистить надо.

– Этот лёд не годится, – сказал директор. – Сегодня расчистите, а завтра дунет с берега и угонит ваш каток. Или – к берегу подопрёт, поломает вашу площадку.

Это он верно сказал, лёд у нас всё время гуляет.

– Да и залить недолго, – говорю я.

– А воду где взять?

– Протянуть от водопровода. Только шланг нужно достать.

Директор покачал головой:

– Не знаю, не знаю… Я здесь человек новый. Даже не представляю, к кому обратиться.

– На водокачке попросим шланг!

– А дадут?

– Неужели не дадут! – сказал я. – Вон у Кольки отец – слесарь, он у них всё время там ремонтирует. Колька, поговоришь с отцом?

– Можно, – сказал Колька.

– А ты думаешь, получится? – спросил Кольку директор.

– Получится, – ответил Колька, и все в классе уже знали: если Колька так сказал, то шланг будет.

Но директора наш шланг не очень обрадовал. Он сидел какой-то унылый и всё сомневался. А мы его как дурачки уговаривали.

– Земля сейчас мёрзлая, – говорит директор, – вам площадку не выровнять.

– У меня отец на тракторе, – сказал я, – ему на десять минут работы.

– А он согласится?

– Не знаете вы моего отца, – говорю я.

Вид у директора был такой, будто он совсем и не хотел, чтобы каток сделали. Даже отговаривал.

– Дни сейчас короткие, – говорил он. – Пока уроки выучите, темно будет. Какой интерес в темноте кататься?

– Можно свет провести.

– А как?

– Четыре столба нужно вкопать, – сказал Умник. – Там метров двести примерно.

– Нам столбов не достать, – сказал директор.

– А у коровника линию как раз меняют. Нам и старые годятся.

– А провода?

– Тоже можно оттуда взять.

– Да? – с сомнением спросил директор.

– Да, – сказал Умник.

– А кто линию потянет?

– Мой отец, – сказал Умник. – Он, вообще-то, электрик…

– Не знаю, не знаю… – сомневался директор.

– Иван Сергеевич, можете не сомневаться, – сказал я. – У нас слово – олово. Через воскресенье всё будет готово.

– Ну ладно, – нехотя сказал директор. – Уговорили. Давайте строить. Звонить, что ли, в Камышовку?

Заливали каток мы сами.

А через воскресенье пришли к нам камышовские – и мы их разделали 16: 6.

После игры я сказал Сашке, камышовскому капитану:

– Ну, кто кого разделал?

– А мы и так знали, что вы сильнее, – ответил Сашка. – Вот летом на лодках вы к нам не суйтесь. А про хоккей мы ничего не говорим. У нас народу мало, запасных нет.

– Чего же тогда хвалились?

– Мы и не хвалились.

– Ври, нам директор сказал.

– Чего сказал?

– Что вы нас грозились разделать.

Сашка посмотрел на меня как на полоумного и говорит:

– Это вы грозились. Это он нам сказал, а не вам!

– Да мы-то сами слышали, – говорю я.

– И мы сами слышали, – говорит Сашка. – Зуб даю! Мы даже каток начали делать, только не успели. Это у вас тут бульдозеры, а у нас всё надо руками.

– А чего он к вам приходил?

– Он же у нас немецкий ведёт, – сказал Сашка.

Я смотрю на Сашку и ничего не понимаю. Думаю, может, он заговаривается от расстройства, что они проиграли.

– Это он у нас ведёт!

– И у нас тоже. У нас учителей не хватает. А в будущем году мы к вам перейдём.

– Этого ещё не хватало, – возмутился я. – Только ты всё врёшь!

– А ты у него спроси.

Иван Сергеевич сидел на краю поля. Он постелил полушубок на камень, как раз на тот, который я с поля выволакивал, и сидел в одном свитере. Ему было жарко, потому что нашу встречу он судил без коньков, а носиться ему приходилось по всему полю.

На поле катались девчонки. Они притащили радиолу, воткнули её в розетку на столбе и теперь наслаждались от восторга.

Сверху светила лампа, падал лёгкий снежок – и вообще всё было как на катке в Приморске, только бесплатно.

– Ну что, Мурашов, хорошее дело сделали? – спросил меня директор, когда я подошёл.

– Мы-то? – сказал я. – Конечно, нормально.

– Вы-то? – переспросил директор. – Вы-то пока ничего не сделали. Это всё отцы ваши.

– Но поле-то мы заливали!

– Разве что заливали…

– Иван Сергеич, – спросил я, – кто кого вызывал? Они нас или мы их?

– Это уже другой вопрос, – ответил директор. Он посмотрел на меня, засмеялся и повторил: – Это уже совсем другой вопрос, Мурашов.

Почему я не могу не думать?

У нашего будильника что-то со звонком не в порядке. Он звонит не подряд, а с перерывами: вякнет – помолчит, снова вякнет – будто хрюкает. Отец говорит – похоже на сверчка, а по-моему, хрюкает или квакает.

Когда отец составил для меня расписание и будильник стали заводить на половину девятого, я понял, что полчаса – это жутко большой срок.

Раньше я вставал в восемь и, полусонный, тыкался по углам – искал то носки, то учебники. Теперь, когда всё собрано с вечера, даже полчаса слишком много. Теперь я встаю по своему расписанию. Я его отработал на опыте: пару раз пришёл в школу раньше, пару раз опоздал, но зато сейчас ни одна минута у меня не пропадает и ни одной нет лишней.

Встаю я теперь так, как, например, сегодня.

Вот будильник хрюкнул, я подскочил и увидел, что стрелки стоят на половине девятого. Ботинки стоят у кровати, брюки разложены на стуле около кровати, и я подумал, что пять минут всегда выгадать можно.

Я отвернулся к стенке и заснул. Но заснул так, что и во сне помнил – нужно проснуться через пять минут. Я вообще умею так спать, что сам сплю, а сам в это же время думаю. Могу думать о чём хотите, но тут нужно думать о том, прошло пять минут или нет.

Когда мне показалось, что прошло, я снова проснулся и посмотрел на будильник. Прошло целых семь минут. Я подумал, что на завтрак пятнадцать минут будет жирно, и решил поспать ещё три минуты для круглого счёта.

Снова проснулся я уже без пятнадцати девять. Так получилось потому, что спал я не бессмысленно, а во сне прибавлял себе лишние минуты и рассчитал, что можно не умываться и не завтракать.

Если часы показывают без пятнадцати девять, то больше одной минуты спать уже нельзя.

Так я и сделал: проспал ровно одну минуту и встал без четырнадцати девять.

За четыре минуты я успел одеться, выпить стакан молока, завести будильник и положить его на Людкину кровать ей под самое ухо. Она этого очень не любит и называет дурацкой шуткой. А я считаю, что дрыхнуть целый день только потому, что она окончила кулинарные курсы, будет слишком жирно. Я вот пойду сейчас в школу, и, может быть, мне закатают двойку, а она будет спать и видеть во сне пирожные. Или своего лохматого жениха. Нет, не пройдёт у неё этот номер.

И насчёт сапожек мы ещё посмотрим.

По дороге в школу я успел забежать за Колькой. Он живёт теперь в пятиэтажном доме. У нас построили два таких дома на самом берегу залива. Колька ещё прошлой осенью туда переселился. У них квартира на пятом этаже. Они всё никак не могут решить, довольны этой квартирой или нет. Мать недовольна, что картошку негде хранить, зато довольна, что ванная есть, – в ней стирать удобно. Колькиному отцу на ванную наплевать: он париться любит и ходит в баню. Зато ему нравится, что не надо с дровами возиться и есть водопровод.

А Кольке на всё наплевать – на ванную, на дрова и на картошку. Ему нравится на пятом этаже. У них окна выходят на залив, и всё далеко видно: острова в море, все проливы, бухты, иностранные корабли, которые ползут по фарватеру. Особенно ему нравится сидеть у окна вечером.

Другие сидят телевизор смотрят, а Колька – в окно уставится. Что он там высматривает – не знаю. Я спросил его как-то:

– Ты что, моряком хочешь быть?

– Не-а…

– А кем же?

Колька молчит.

Колька вообще много не разговаривает. Я, например, если увижу, что кто-нибудь из ребят что-нибудь не так делает, сразу начинаю орать: «Эй ты, у тебя голова или морковка, соображать можешь или нет?!» Ору я всегда за дело, но на меня обижаются. Я миллион слов скажу, но ребята только ушами шлёпают, а Колька скажет два слова – и его слушают.

Не знаю, почему так получается. Я ведь сильней Кольки, и рост у меня больше, и отметки лучше, да и вообще ум у меня быстрее соображает. Но мне же ещё Кольку в пример ставят, говорят: «Хороший у тебя друг!»

Да, хороший у меня друг. Очень хороший. Даже слишком хороший!

Когда я подошёл к дому, Колька уже спустился вниз. Он держал в руке большую сосульку и смотрел сквозь неё на солнце.

– За островами море уже чистое, – сказал Колька. – Весь лёд угнало.

– Ещё вчера, – сказал я.

– А в бухте ещё есть.

– Ну и что?

– А то, – сказал Колька, – что нужно лодку готовить. За зиму она рассохлась начисто.

Ключ от лодки нам обещали ещё зимой. Раньше мы её, конечно, и так брали, без ключа. Теперь будет законно, с разрешением. Только на это разрешение десять запрещений: к острову Мощный не плавать, из бухты не выползать, с лодки не купаться, к камням не причаливать и, конечно, не тонуть. Кроме того, лодку зашпаклевать и покрасить.

– Мураш, – сказал Колька, – давай мотанём сегодня с уроков.

– Зачем?

– Лодку посмотрим, в мастерскую сходим. Может, вару достанем.

– Мне сейчас мотать нельзя, – сказал я. – Мопед зарабатываю. Мне даже опаздывать нельзя.

– Опаздывать, конечно, нельзя, – согласился Колька. – Я же тебе не предлагаю опаздывать. Когда опаздываешь, это сразу заметно. А вот если целый день промотать, то могут и не заметить.

– А могут и заметить.

– Трусливый ты больно стал из-за этого мопеда.

– Тебе хорошо – у тебя есть.

– Да бери его, пожалуйста, не жалко.

– Мне свой нужен, – сказал я. – Идёшь ты в школу или нет?

– Неужели я один буду мотать?

В общем, из-за этих разговоров нам пришлось в школу бежать бегом, и мы еле успели обогнать в коридоре Марию Михайловну и заскочить в класс раньше её.

Мы сели, Мария Михайловна начала урок.

На первом уроке я всегда почему-то плохо соображаю. Мария Михайловна нас чему-то учит, а я будто ничего не слышу. Крутятся у меня в голове разные мысли: про мопед, про лодку. Одна мысль за другую цепляется, только они не вперёд идут, а назад. Вспомнил, например, свой сегодняшний сон…

Мне вообще сны снятся – с ума сойти можно. Самое главное, что я во сне всегда знаю, что это сон, и всё равно переживаю.

Сегодня мне снилось, что Колька пошёл мои зубы лечить.

Будто я ему говорю:

– У меня зуб заболел.

Он говорит:

– Иди лечи.

– Боюсь – сверлить будут.

– Тогда давай я пойду.

– У меня же от этого зуб не пройдёт, – говорю я.

– А я твой буду лечить.

– Тогда другое дело, – говорю я.

Самое главное, во сне мне не показалось странным, что Кольке будут мой зуб сверлить. Наоборот, я думаю: сверлить будут ему, мне больно не будет, а зуб вылечится.

И Колька пошёл. И я видел, как ему сверлили зуб здоровенным сверлом, и понимал, что всё это вижу во сне. Но во сне я всё-таки знал, что лечат мой зуб. Будто сверлится он у Кольки, а залечивается у меня.

И докторша говорит мне, а не Кольке:

– Теперь можешь сплюнуть.

И я сплюнул, только уже не во сне. И между прочим, на подушку.

В нашем доме, на другой половине, живёт ветеринар, Павел Григорьевич. Он специалист по лошадям и коровам. Но в людях тоже разбирается. Я его спросил про свои сны.

– А бывает, что ты во сне падаешь? – говорит он.

– Бывает, – отвечаю, – только до земли не долетаю, всегда раньше просыпаюсь.

– А что убегаешь, бывает?

– Бывает.

– Тогда так, – говорит Пал Григорьич. – То, что ты падаешь, значит – ты человек нормальный. Во сне все, бывает, падают. И я тоже. Это у нас от древности осталось, когда люди ещё жили на деревьях. Боялись они упасть, думали об этом, вот и до сих пор нам это снится. Что ты убегаешь – тоже естественно. Врёшь, наверное, много, хулиганишь, безобразничаешь. Вот и бегаешь от всех во сне за то, что наяву натворил. Но вообще-то, плюнь ты на эти сны. Нечего голову себе забивать. Я и сам толком не знаю, что они означают. Когда я учился в техникуме, ещё до войны, считалось, что нормальный сон должен быть без сновидений. Теперь, наоборот, пишут, что для нервной системы сновидения необходимы. Давай подождём: может, года через три сны опять отменят. Тогда снова будем разбираться.

Так ничего мне Пал Григорьич и не объяснил. Только я точно знаю, что никому из моих знакомых такие сны, как кино, не снятся.

И ещё вот что у меня плохо – думаю много.

Сижу на уроке, про сны думаю и не заметил, как Мария Михайловна на меня нацелилась.

– Мурашов, о чём ты задумался?

Колька мне локтем под бок. Я вскочил:

– Чего?

Ребята гогочут, как гуси.

– О чём думаешь, Мурашов?

Я молчу.

– Садись. И слушай, пожалуйста, повнимательней. Осталось вам терпеть недолго, чуть больше месяца.

Я сел.

И опять стал думать.

Думал о Марии Михайловне. Она тётка хорошая. Только очень старая. Ей лет двести, наверное. Но матери она на меня не пожалуется, потому что ей до нашего дома не дойти. То есть она дойдёт, конечно, но просто не пойдёт. Так что мопед мне всё-таки светит.

– Мурашов.

Я снова встаю. Даже злость на себя берёт. Почему я не могу не думать?!

Откровенное слово

В марте у нас было два интересных события: в класс пришёл новенький, а нашего директора оштрафовали на десять рублей.

Сначала – про директора.

Сперва мы не знали, что он такой заядлый рыбак. А потом смотрим – как воскресенье, так он топает на лёд с ящиком и пешнёй.

Нас, конечно, на лёд не пускают. Причин – целый миллион: нас и унести может, мы и в тумане заблудимся, мы и обморозимся. Объяснят всё очень подробно: что вдали от берегов море чистое, что оттуда волна под лёд идёт, что лёд от этой волны может лопнуть и его погонит ветром.

Это нам так взрослые говорят.

Сами же делают как раз наоборот: туман не туман, мороз не мороз, а по воскресеньям половина посёлка сидит на льду. И дотемна никто не уходит, хоть бомбы на них бросай.

В тот раз человек пятнадцать унесло.

Пока они сообразили, пока подбежали к краю, там уже метров сто чистой воды.

Если кто в марте не плавал – может попробовать. Но у нас таких храбрых не нашлось. Сидят на ящиках, дрожат и клятвы дают: больше на рыбалку – никогда!

А дядя Костя, батонский отец, до того испугался, что стал всякие обещания давать: будто сына никогда пальцем не тронет и Евдокимычу долг вернёт, если живой останется.

Хорошо, день был ясный, их заметили. Позвонили в порт. Оттуда выслали буксирчик и всех сняли.

На льдине они клятвы давали, а когда к причалу подошли, то некоторые стали прыгать на причал и давай драпать, чтобы за спасение не платить.

Дядя Костя как раз первым прыгнул. Только убегать было бесполезно, потому что у нас все всех знают. Кто удрал, тому потом штраф на дом прислали.

Наш директор, конечно, не убегал и честно заплатил за свою жизнь десятку.

А в посёлке целую неделю почему-то про одного него только и говорили. Что он чудной и из-за этого мог погибнуть. Про остальных слова не сказали. Как будто если дядю Костю унесло, то это нормально, а если директора, то это жутко интересно и даже приятно.

Но Иван Сергеевич на это дело чихал и в следующее воскресенье опять сидел на льду.

Новенького он привёл сам.

– Вот, – говорит, – вам пополнение. Думаю, что этого хлопца вы уже видели.

– Видели, – отвечают из класса. – Знаем.

– Ну а кто не знает, сообщаю – зовут Илларионом, фамилия Желудёв.

Иллариона этого мы уже дня три в посёлке видели и всё удивлялись: почему он в школу не ходит. Знали, что он из города и что его отец приехал в совхоз главным инженером. Ни с кем Илларион ещё не разговаривал, ну и мы первыми тоже не лезли.

– Желудёв, где тебя посадить?

– А всё равно.

– Раз всё равно – садись на первую парту. А то эти мазурики первых парт не любят. Им-то не всё равно. Может, и тебе не всё равно, говори прямо?

– Всё равно, – отвечает новенький.

– Тогда садись.

– Иван Сергеевич, – снова вылезает Батон, – это вы про нас сказали «мазурики»?

– Про вас, конечно. А кто же вы ещё?

– А он, – кивает Батон на новенького, – значит, не мазурик?

– А к доске хочешь? – спрашивает директор.

– Нет, – говорит Батон.

– Тогда молчи.

Пока новенький прошёл от двери до своей парты, наследил, как лягушка. На ногах у него не сапоги, а ботиночки. У нас весной по улице в ботиночках не пройдёшь, разве только рано утром, когда подморозит. А Илларион этот прямо по лужам, наверное, шлёпал.

Посмотрел директор на эти следы, но ничего не сказал. Не дурак же новенький, сам понимает. Но Батон опять вылез.

– Что-то у нас в классе сегодня сыро…

– Мелков, – говорит директор, – Желудёв у нас новичок. А ты хозяин. Только плохой хозяин.

– Да я только хотел… – говорит Батон.

– Знаю, что ты хотел, – перебил его директор. – Опять ты к доске хотел.

– Нет, я не то хотел.

– Хорошо. Тогда иди сюда и расскажи нам, что ты хотел. Разумеется, по-немецки.

Выполз Батон к доске, стоит, хлопает ушами.

– Вы этого не задавали!

– А теперь задаю. Словарный запас у тебя достаточный. Итак: «Я хочу рассказать…»

Мы сидим тихо. Интересно, как Батончик будет выкручиваться. Батону тройку по немецкому ставят только потому, чтобы его на второй год не оставлять.

– Их… – быстро сказал Батон и умолк.

– Ну?..

– Их виль? – спросил Батон. – Так, Иван Сергеевич?

– Так. «Я хочу…» Дальше.

– …шпрехен…

– Шпрехен – разговаривать, а не рассказывать.

Батон задумался и стал потихоньку чесаться спиной о доску.

– Ерцелен, – подсказал директор.

– Ерцелен, – согласился Батон и снова затих.

– О чём же? – спросил директор.

– А о чём, Иван Сергеевич?

– Вот я и спрашиваю – о чём?

Батон молчал. Мы-то знали, что думает он сейчас совсем не о немецких словах. Всё равно ему их не вспомнить, потому что нельзя вспомнить того, чего не знаешь. Батон соображал, как закончить побыстрей всю эту историю.

Глаза у Батона были грустные, как у тёлки. И вдруг я увидел, что он что-то надумал.

– Вспомнил, Иван Сергеевич, – обрадовался Батон.

– Давай! Скажи нам хоть что-нибудь.

– Их либе дих![4] – выпалил Батон, глядя прямо на директора.

Мы прямо под парты поползли от смеха. Директор тоже захохотал. Он навалился на стол грудью и трясётся от смеха. Даже авторучка его со стола упала. Глядя на него, мы ещё сильней хохочем. А Батон стоит у доски с таким видом, будто ничего не сказал. Батончик – он хитрый. Он всё соображает…

– Это ты и хотел мне сообщить? – спрашивает директор и вытирает глаза платком. – Ладно, иди садись. Двойку я тебе пока ставить не буду, потому что этого я и на самом деле не задавал.

Батон сел на место, и всё стало нормально. Директор стал спрашивать домашнее задание, а мы с Колькой принялись соображать, где и как нам достать вару. Нужно не меньше ведра. В магазине вар не продавали. Получалось, что достать – это значит украсть. Например, на стройке коровника.

Воровать мы не хотели.

– Пойдём к Евдокимычу, – предложил Колька.

Евдокимыч – наш бывший школьный завхоз. Сейчас он на пенсии и столярничает у себя дома. У него полно всякого инструмента. Со всего посёлка к нему ходят одалживать кто фуганок, кто бензопилу, а чаще всего – деньги. Инструменты ему возвращают, если не поломают, а деньги – не всегда. Батонский отец, например, так и не отдал.

Но до Евдокимыча мы в тот день не добрались. Так уж получилось, будто все нам нарочно мешали.

Только мы вышли из класса после уроков, навстречу – Мария Михайловна.

– Мурашов, можно с тобой поговорить одну минуту?

– Пожалуйста, – говорю.

Мария Михайловна берёт меня за руку, как ребёнка, и ведёт в пустой класс.

– Мурашов, – говорит она, – может быть, тебе мой вопрос покажется странным, но ты постарайся ответить. Ученики в вашем классе, разумеется, разные. Ведут они себя тоже по-разному. Но твоё поведение, на мой взгляд, отличается от поведения остальных.

– А разве я плохо себя веду?

– Я бы этого не сказала, – говорит Мария Михайловна и как-то странно на меня смотрит. – Поэтому и вопрос мой тебя может удивить. Я хочу спросить тебя вот о чём: не пишешь ли ты стихи?

Я чуть не присел от удивления:

– Какие стихи?

– Ну… стихи… своего сочинения. Сам не сочиняешь?

– Не-ет… А почему вы подумали?

– Потому что вид у тебя, я бы сказала, отрешённый. Сидишь ты в классе, а находишься совсем в другом месте. О чём же ты тогда думаешь? Ну вот сегодня, например?

Я молчу.

Мария Михайловна вздохнула:

– Странный вы народ. Я вот вспоминаю свою молодость. Мы такими скрытными не были. У нас в коллективе каждый о каждом всё знал. Мы и от учителей не скрывали. Мне и сейчас, например, ни от кого скрывать нечего. Хочешь знать, о чём я сейчас думаю?

Я решил, что так она меня скорее отпустит, и сказал:

– Хочу.

– Я думаю о тебе. О том, почему, когда мы с тобой разговариваем, у тебя на лице такая тоска. Тебе не интересно? Скажи. Мне просто хотелось бы услышать откровенное слово.

Мария – тётка не вредная. Но она жутко любит разговаривать с учениками после уроков. Если бы она на уроке разговаривала, то тогда – пожалуйста, меньше спрашивать будет. Но она всегда – после уроков. Про мать расспрашивает, про отца, чего хочешь, к чему стремишься. Она никогда не кричит и не злится… Но вопросов у неё – десять тысяч, и каждый раз – всё новые. И чем больше она спрашивает, тем меньше ей ребята рассказывают.

Сегодня вот про стихи почему-то спросила.

Я стою и думаю, что Колька сейчас во дворе школы нога об ногу чешет от нетерпения. И я решил сказать Марии Михайловне откровенное слово:

– Мы со Стукаловым будем чинить лодку. И нам сейчас нужно идти за варом. Вот о чём я думаю, Мария Михайловна.

Мария стала сразу грустная, и я понял, что сейчас она меня отпустит.

– А я тебе мешаю, – сказала она. – Что ж, это можно понять. Ты даже по-своему прав. Беда только в том, что и я тоже права. Разумеется, моя беда. Иди, Мурашов.

Я выскочил во двор.

– Чего она тебя? – спросил Колька.

– Про стихи спрашивала и про что думаю.

– А меня, – говорит Колька, – она тоже недавно спрашивала. Про то, кем я буду, когда вырасту.

– А ты сам знаешь?

– Нет, – говорит Колька. – Но ей я сказал, что лётчиком. Здорово она тогда обрадовалась.

– Почему?

– У неё муж был лётчик. Погиб в войну.

– У неё – лётчик?! У такой старой?

– Тогда она не старая была.

– А ты в самом деле хочешь на лётчика учиться?

– Я же тебе говорил – не знаю! – И опять Колька смотрит на меня задумчиво.

Я спрашиваю:

– Зачем же ты тогда про лётчика трепался?

– Значит, нужно было. Мы идём к Евдокимычу или нет?

Живёт Евдокимыч на самом берегу бухты, как раз у водокачки. Дом у него небольшой, но с залива его издалека видно. Когда в залив уплываешь, другие дома будто прячутся – какой за деревьями, какой за пригорком. А этот дом словно даже видней становится. Покрашен он белой краской и стоит у самой воды. Издалека похоже, что чайка плывёт у берега.

Летом Евдокимыч с женой уходит жить в пристройку, а дом сдаёт дачникам. За это его многие в посёлке не любят и зовут кулаком. Но деньги у него всё-таки занимают. Раз даёт, говорят, – значит есть. И даже как будто недовольны, что он даёт.

– А вдруг он нам вару не даст?

– Нет, так и не даст.

– Может, и есть… Только он же кулак.

– А ты знаешь, что такое «кулак»?

– Ну, были раньше бандиты такие.

– Так он бандит?

– Я в смысле жадности…

– Так он жадный?

– Вроде нет.

– Что же ты тогда болтаешь?

– Просто вспомнил, – говорю. – Спросить, что ли, нельзя? Он же не слышит.

– Я про тебя тоже могу наговорить. Ты тоже не услышишь.

– Про меня говорить нечего.

– А про него?

Я ничего не ответил. Колька такой человек – если упрётся, его трактором не свернёшь. Наверное, уж я не глупее его. Но ссориться мне с ним сейчас не хотелось. У нас было общее дело – отремонтировать лодку, чтобы на ней можно было плавать. А плавать в заливе – это не просто шлёпать вёслами по воде. Здесь нужно, чтобы всё было в порядке.

Лично я утонуть не боюсь. Это мать боится, что я утону. А для меня просто смешно даже думать о таком деле. Тонут только дураки и те, кто растеряется. А я ещё не растерялся ни разу и ни разу не утонул.

До водокачки нам осталось уже немного, когда из проулочка выполз к нам навстречу Женька Спиридонов.

– Стой, Мураш, есть один разговор.

Женька стоял перед нами такой, как есть, – главный в посёлке красавец. Брюки у него снизу раклёшены и хлюстают по ботинкам. На штанинах болтаются цепочки. Куртка нейлоновая. Но главная Женькина красота – причёсочка.

Волосы у него длинные, расползлись по плечам и по спине. Если он головой мотнёт, чтобы причёсочку свою поправить, волосы его эти по спине – хлясь! Точь-в-точь как лошадь хвостом машет, когда слепней отгоняет.

Женькины родители эту причёску не любят. Отец на него кричит:

– Тебе в бане мочалки не надо! Можешь своими лохмотьями спину тереть!

Но Женька не поддаётся. Ему эти лохмотья дороже, наверное, жизни.

Вот такой у нашей Людки жених. Хотя никакой он ещё, конечно, не жених, потому что кончил нашу восьмилетку только в прошлом году. Учиться дальше нигде не стал и сейчас болтается около пилорамы. На работу его не оформляют по возрасту, но какие-то там палочки подносить разрешают.

А вечером Женька надевает нейлоновую курточку и со своими дружками ходит по улицам или толчётся возле клуба. На верёвочке через шею у него висит гитара с наклейкой. Женька лупит по струнам и получается у него «чух-чух», вроде как насос на водокачке работает. А дружки его поют. Только слов не понять, получается какое-то «бала-бала».

Один раз наша мать шла с работы и увидела с Женькой Людку. Женька её одной рукой обнял за плечи, другой на гитаре барабанит. Я-то их так уже видел. Людка сияет вся и хихикает. Но мать их увидела в первый раз. Людке она пообещала оторвать голову, а Женьке – руки.

Когда Женька меня остановил, я думал, что он про Людку будет спрашивать. А он говорит:

– Мураш, будь другом, купи сигарет.

– Нам некогда, – говорю я. – Сам, что ли, не можешь?

– Не могу. Мать в магазине сказала, чтобы мне не продавали.

– Мне-то и подавно не продадут.

– А ты скажи, что для отца.

Посмотрел я на Кольку, тот ничего не говорит. Посмотрел на Женьку. Мне-то до него вообще дела мало. Но я просто удивился, что он так вежливо попросил. У клуба он горланит на весь посёлок, а тут – «будь другом».

– Ладно, – говорю, – давай деньги.

Женька заулыбался и положил мне руку на плечо, как будто я Людка.

– Весь смысл, Мураш, в том, что у меня и денег нет. Но я же отдам – зуб даю. Купи «Памир», он всего десять копеек стоит.

Когда мы с Колькой зашли в магазин, там было всего человека четыре.

Но кто в нашем магазине не покупал, не знает, что для нас это просто жуткая очередь.

Я наш магазин терпеть не могу. У нас так покупают, что помереть можно, пока дождёшься.

Встали мы с Колькой последними и слушаем, как покупают.

– Что-то у тебя, Клавочка, на полках сегодня будто и пусто?

– А то же, что и всегда. Тебе чего надо?

– Да и не знаю. Колбаски нет ли?

– Нету сегодня. Кладовщик заболел, на базе отпускать некому.

– Это который кладовщик? Степаныч, что ли?

– Ну!

– Господи… Вот беда с человеком какая… Да… Так, так… Нет, значит, колбасы?

– Нету.

– Чего же у тебя купить?

– Бери тушёнку.

– Да тушёнки мне вроде бы и не надо. А в каких банках, железных или стеклянных?

Мы с Колькой стоим на три человека дальше неё и то видим, что в стеклянных. Эти стеклянные банки под самым её носом.

– В стеклянных, – терпеливо отвечает тётя Клава. Я просто удивляюсь, откуда у неё такое терпение.

– Нет, в стеклянных не надо. Мой в стеклянных не любит. Взять, что ли, сахару… Сахар есть?

Сахар, конечно, есть. Он тоже на видном месте. Да и вообще не бывает, чтобы в нашем магазине не было сахару.

– Есть. Тебе какого?

– Песку. Полкило, что ли…

Тётя Клава отвешивает полкило сахарного песку в кулёчке. Только она завернула эти полкило, ей говорят:

– А пожалуй, ещё полкило свешай.

Тётя Клава вешает. Колька стоит спокойно, а у меня уже спина вспотела от нетерпения. Но делать-то нечего. Стою. Слушаю.

– Эти яблоки почём?

– Рубль сорок.

– А сладкие?

– Не знаю, не пробовала.

– Ну, давай килограмм, покрупней которые. Свезу своему в больницу.

Тётя Клава перестаёт вешать яблоки и спрашивает:

– А где он у тебя лежит?

– Да в Приморске.

– Ну, там хорошо. Больница новая. Была уже у него?

– Была. Он-то уже ходит, так мы с ним на колидоре виделись. Насмотрелась я там – не приведи господи. Двери-то все на колидор из палат открыты… Идёшь – и всё видать: кто с гирей на ноге лежит, кого уколами колют… Не приведи господи!

– Больница, она и есть больница, – вздыхает тётя Клава.

– И не говори… Я тебе скажу, Клавочка, по мне, если помирать, так лучше сразу, без больницы.

– Тебе-то чего помирать!

– Это я так, к слову.

– Ну-ну, – говорит тётя Клава. – Так сколько, говоришь, тебе яблок?

– Давай килограмм. Покрупней только.

Я стою и думаю: хоть бы сказал кто, чтобы побыстрее. Только знаю, что никто ничего не скажет. Кольке, наверное, тоже надоело. Он отошёл к стенке и читает плакат – как мух уничтожать. А я стою…

– Ещё чего?

– Селёдочки свешай, пожирней. Вон ту и ту.

– Эту?

– Нет, Клавочка, вон ту.

– Ту, что ли?

– Ну да, эту. И ту, поперёк которая.

Колька читает уже другой плакат: как птиц охранять. А я стою. В кулаке у меня гривенник. Ладонь от этого гривенника уже мокрая. Стою и злюсь на Женьку, на себя, на яблоки и даже на селёдку. Взял бы сейчас эту селёдку – и мордой её об камень!

Наконец они рассчитались – и я подвинулся на одного человека. Только на одного! А впереди ещё два. И покупали они так же, ещё и похуже.

Подошла всё-таки и моя очередь.

– Тебе что? – спрашивает тётя Клава.

А я молчу. Забыл уже, зачем пришёл. Вертятся у меня в голове селёдочки пожирней и яблочки покрупней.

– Сигарет пачку, «Памир».

Тётя Клава положила на прилавок пачку «Памира», посмотрела на меня и вдруг – цап её обратно.

– Курить уже начал?

– Да я отцу.

– Он «Беломор» курит, – говорит тётя Клава. – В жизни он «Памира» у меня не брал. А тебе совестно курить с таких лет.

– Тётя Клава, я не курю. Честно.

– Кому же берёшь тогда?

– Отцу.

– Опять врёшь.

– Вам жалко, что ли?

– Жалко, – говорит тётя Клава. – И не тяни из меня душу. Иди гуляй. А то ещё матери скажу. Она тебе устроит «Памир». И что за молодёжь такая растёт! Это ж только удивляться надо. Может быть, тебе ещё и вина отпустить?

Мне бы лучше промолчать, а не вякать. Но я ещё пока стоял, разозлился. А тут ещё мне про молодёжь начали говорить. Тысячу раз я про эту молодёжь слышал. Никакая я не молодёжь. Я Виктор Мурашов. Я за себя отвечаю, а не за молодёжь какую-то. Молодёжь разная бывает, а я не разный. Я всегда одинаковый. И не люблю, когда надо мной ехидничают. Вот я и не промолчал.

– Отпустите, – говорю, – вина. Только в долг, а то денег нет.

– Ну, Витька, всё, – говорит тётя Клава. – Как только мать увижу – скажу.

Вышли мы с Колькой из магазина. За углом Женька стоит.

– Что так долго?

– Если долго, иди сам покупай, – отвечаю.

– Ладно, давай «Памир».

– Не дали мне никакого «Памира». Возьми свои деньги.

Сунул я Женьке десять копеек, и пошли мы с Колькой к Евдокимычу. Идём, а Колька вдруг как захохочет.

– Мураш, а ты зачем ему десять копеек отдал?

– Не нужны мне его десять копеек.

Колька ещё сильней хохочет.

– Они же твои, десять копеек. У него ведь денег не было.

Только тут я сообразил, что от злости отдал Женьке свой гривенник. Тут мне ещё обидней стало, не из-за денег, а из-за того, что вроде я опять дурачок.

– А ты-то что радуешься? – спрашиваю я Кольку.

– Я не радуюсь. Смешно просто.

– Умный ты очень.

Колька перестал смеяться, но ничего не сказал.

– Или строишь из себя умного.

– Не заводись, Мураш, – говорит Колька. – Если тебе обидно, я тут ни при чём.

– А ты не воображай, что если лодка твоя, то я буду перед тобой на коленках ползать!

– При чём тут лодка? Я тебе говорил про лодку?

Колька спросил очень спокойно. Из-за этого-то я часто и злюсь, что он такой спокойный. Получается, что я всегда не прав, а он прав. Пускай бы мы поровну ошибались, а то получается, что только я один.

Но у Кольки мозги как-то совсем иначе работают, чем у меня.

– Мы будем лодку чинить? – спрашивает Колька.

– Не знаю.

– Но мы договаривались?

– Ну договаривались.

– Тогда идём к Евдокимычу. И кончай психовать. Мне ведь всё равно не обидно.

– Могу и пообидней придумать.

– Придумай!

– Дурак!

Колька засмеялся.

И было понятно, что дурак-то как раз я сам.

Больше я ничего не сказал Кольке. Просто я подошёл к берегу бухты и вышел на лёд. Там ещё оставалось немного льда. Такой – как каша. Провалиться на нём – раз плюнуть. Сам не знаю, зачем мне это нужно было, только я протопал почти до самой промоины. Когда я повернул обратно, то увидел, что Колька стоит на берегу. В руках у него была жердина. Испугался, значит, собрался спасать.

Но я не провалился и вышел обратно.

– Дурак! – сказал Колька.

Теперь засмеялся я. Мне было совсем не обидно.

А когда мы пришли к Евдокимычу, то дома его не застали.

Тяжёлый пункт

Пионервожатый у нас на все старшие классы один – Лёха Сысоев. Работает он на спасательной станции. Зимой там особенно делать нечего, вот ему и дали такое общественное поручение.

Вообще-то, Лёха парень не вредный. Если кто из наших зайдёт летом на спасательную, то он обязательно прокатит на полуглиссере, даже за штурвал даст подержаться. Но спасательная – в Приморске, и поэтому Лёху мы видим редко. Вообще-то, он должен приезжать каждую субботу. Но вся беда в том, что Лёха – охотник. Только у нас начинается учебный год – объявляют охоту на уток. Тут уж ни в субботу, ни в воскресенье Лёху не увидишь. Потом – охота на тетерева. Вот уж первая четверть кончается, первый снег выпал – самая охота на зайца.

А в декабре лёд встаёт в бухте…

Главная беда в том, что Лёха ещё и рыбак. В декабре-январе он ловит плотву и окуня, в феврале – налима, в марте и апреле опять начинают брать плотва и окунь, да ещё корюшка.

Зато в мае, когда лёд подтает, Лёха приезжает к нам каждую субботу, и тогда пионерская работа идёт со страшной силой.

Сегодня мы с Колькой подошли к школе, а Лёха уже стоит возле крыльца.

– Здоро́во, давно не виделись – говорит он.

– Как рыбка? – спросил я.

Лёха махнул рукой:

– Какая тебе рыбка! Не видал, что ли: ледокол прошёл, лёд поломал? Ты вот что, Мурашов… Или нет, лучше – Стукалов… На, возьми, спиши на доску. – Лёха протянул Кольке какую-то бумажку. – И чтобы все в галстуках были!

– А кто не взял? – спросил Колька.

– Пускай сбегают в перемену. А я по этому вопросу сейчас в контору схожу.

– По какому вопросу? – спросил я.

– Там всё написано.

Через плечо Кольки я прочитал:

«Сегодня после уроков состоится собрание класса на тему: „Чем я могу помочь своему совхозу?“»

После уроков Лёха пришёл в класс, сел за учительский стол и показал на доску, где было написано объявление.

– Ну, придумали чего-нибудь?

Все молчали.

– Давайте, давайте, – сказал Лёха. – А то мы с вами здорово всё подзапустили.

– А ты почему всю зиму не приходил? – спросил Батон.

– Почему, почему… Дела были.

– Охотился?

– Было дело.

– И окуней ловил? – спросил Батон.

– Ну, ловил. Сейчас-то речь не об этом. Вы давайте выступайте по делу.

– А зайцев много убил? – поинтересовался Батон.

Лёха заулыбался.

– Пять штук, – сказал он. – Один до того здоровый – загонял меня совсем. Я его в первый день не взял, пришлось в лесу ночевать.

– Зажарили? – спросил Батон.

– Да уж не выбросили.

– А мама в духовке тушит. Тушёный – вкуснее, – сообщила Наташка.

– Можно и тушить, – согласился Лёха. – Только ты бы, Кудрова, лучше на тему выступала.

– На какую тему?

– Она на доске написана.

– Я ещё не думала.

– Ну так думай. И остальные думайте.

Все замолчали и стали думать. Я тоже думал. Мне хотелось выручить Лёху. Я вообще уважаю охотников и рыбаков, а Лёха ведь ещё и с аквалангом плавает на своей спасательной. Но вот с пионерской работой у него не получается.

– Лёха, – предложил я, – ты скажи нам, чего надо, а мы сделаем.

В дверь заглянул Иван Сергеевич.

– Очень интересно, – сказал он, поглядев на доску. – А можно мне с вами посидеть?

Лёха вскочил.

– Садитесь сюда.

– Спасибо, – сказал директор, но сел на заднюю парту.

Глядя через наши головы на директора, Лёха сказал:

– Вот такая у нас тема…

– Считайте, что меня здесь нет, – ответил Иван Сергеевич.

– Как же нет, когда вы здесь, – выскочил Батон.

– Это только кажется, Мелков. А чтобы ты поверил, я больше не произнесу ни одного слова.

– А если произнесёте?

Директор промолчал. Все рассмеялись. Лёха фыркнул было, но тут же сделал серьёзное лицо.

– Я, конечно, понимаю, что у вас конец года и всякое такое, – сказал он. – Но если мы этот пункт не выполним, то он над нами повиснет.

– А откуда он взялся? – спросил я.

– Вы же сами в начале года принимали обязательства. Там было и про помощь совхозу.

– А ещё чего там было?

– Ты разве не помнишь?

Я посмотрел на директора. Он внимательно слушал.

– Да помню, – сказал я. – Просто думал, может, забыл кто.

Лёха нахмурился.

– В общем, у меня там записано, – сказал он. – Остальное вы вроде бы выполнили.

Но я точно знал, что ничего мы не выполняли, потому что Лёха не был у нас с самой осени, а без него мы про все пункты забыли. Но Лёху выдавать я не стал. Мне совсем не хотелось, чтобы ему за нас влетело. На одном отыграться всегда легче.

– Было бы лето, – сказал Умник, – можно бы прополоть чего-нибудь.

– Поймаешь вас летом, – вздохнул Лёха. – Надо сейчас выполнять.

– А может, не надо? – опять спросил я. – Ты зачеркни этот пункт, запиши чего-нибудь другое.

– Вы сами принимали. О чём же вы тогда думали?

– Да мы и не думали, – сказал я.

– Ты, Мурашов, за себя говори, – вылезла Наташка.

– Давай выскажись, – ответил я. – Все ждут не дождутся твоего умного слова.

– И скажу! У нас все как-то сами по себе. Мальчишки только и знают что свой хоккей! А девочки… – Наташка умолкла.

– Ну, что девочки?

– Ничего.

– Давай наоборот, – предложил я. – Вы будете в шайбу играть, а мы в куклы.

– Мурашов, – сказал Лёха, – хватит тебе трепаться.

– А чего ещё делать?

– Предложения давайте.

Но предложений ни у кого не было. Батон повернулся и посмотрел на директора; остальные тоже завертели головой. А директор сидел спокойненько. Вид у него был такой серьёзный, будто мы говорили жутко умные вещи.

– Ладно, – сказал Лёха, – видно, что к собранию вы не подготовились. Я, конечно, тоже виноват, но ведь и вы не маленькие. Давайте на сегодня закончим, а к следующей субботе вы подготовьте предложения.

Лёха встал, посмотрел на доску, на директора, вздохнул и тихо, чуть не на цыпочках, вышел из класса.

Все молчали. Целых двести лет, наверное, молчали. А потом стали орать. И всё про Лёху. Что вожатый он плохой. Что редко бывает. Что из-за него работа не ведётся. Я слушал, слушал и тоже заорал:

– Работать вам захотелось?! А кто мешает? Руки у всех есть, валяйте работайте. А если человек ушёл, то орать про него – совесть надо иметь.

– Значит, у тебя одного совесть есть? – спросила Наташка.

– Значит, так. Да вот у Кольки ещё. Он тоже молчит.

Тут, конечно, все набросились на меня. Но мне на это чихать, я привык.

– Иван Сергеевич, давайте нам другого вожатого! – заорал Батон.

– Он ведь спасателем работает? – спросил Иван Сергеевич.

– Ага.

– Значит, моторы знает – и подвесные, и стационарные. Это раз. Имеет права судоводителя. Это два. Умеет обращаться с аквалангом. Это три. Да разве можно такого вожатого отпускать?

– Но ведь обязательства мы не выполнили, – сказала Наташка.

– Зато собрание провели. Наверное, одного собрания тут мало.

– А чего ещё надо? – спросил Батон.

Директор усмехнулся:

– Наверное, два собрания. Или три. Или – сто. Сто собраний на тему: как помочь совхозу? А в совхозе можно провести двести собраний на тему: как помочь школе? Вот и будем в расчёте.

Такая у меня сила воли

В воскресенье мы с Колькой пошли на берег посмотреть лодку.

На улице нам попался Батон.

– Вы куда?

– К пирсу.

– Я с вами. Подождите минутку. Я в магазин сбегаю, меня за подсолнечным маслом послали.

– Некогда ждать, – сказал я.

– А что – море убежит? – спросил Батон.

– Время убежит, – сказал я.

– Подумаешь, время… – сказал Батон. – Заработался ты, Мураш, совсем. Времени тебе не хватает. Прямо генерал!

– Может, ты будешь нашу лодку смолить?

– А что, – сказал Батон, – и буду. Всё равно делать нечего. Могу и в магазин не ходить.

Батон огляделся.

Во дворе дома, около которого мы стояли, был пацан. Я даже не знал, как его зовут, знал только, что их фамилия Журавлёвы. Пацан сидел возле собаки, которая развалилась на спине около будки. Он чесал ей пузо и шептал что-то на ухо.

– Эй, Серёга, – позвал Батон. – Иди сюда.

Пацан вышел на улицу:

– Я не Серёга, я Саша.

– Я и говорю – Саша, – сказал Батон. – В каком классе?

– В третьем.

– Молодец. Отличник, – сказал Батон. – На тебе рубль. Беги в магазин, купи бутылку подсолнечного масла. Отнесёшь его вон в тот дом, где колонка рядом.

– Не-а… – застеснялся пацан.

– Тогда – семь раз в глаз! Ну! Беги быстро.

Пацан посмотрел на Батона снизу вверх и поплёлся к магазину.

– Пропадёт твой рубль, – сказал Колька.

– Ну да! Пацанов этих уговорить трудно, а когда уговоришь, всё сделают. Пошли на берег.

В бухточке, на мелководье, возле трубы, вбитой в дно, болталась дюралевая «казанка». У нас в посёлке ни у кого такой не было.

– Дачники, что ли, уже приехали? – сказал я.

– Это директорская, – сказал Батон. – Он ещё и мотор купил «Вихрь». Твой же отец из Приморска на прицепе привёз.

– Сам знаю, – сказал я.

– Тогда чего же про дачников спрашиваешь?

– Много ты в чужих лодках разбираешься, – сказал я, потому что «казанка» мне жутко понравилась.

Такую бы лодку я выменял хоть на мопед, хоть на что угодно. С «Вихрем» она пойдёт километров на сорок. Если бы меня спросили: «Что ты хочешь в жизни?» – я бы сказал: «„Казанку“ с „Вихрем“».

А наша лодка лежала кверху дном, далеко от воды. Её вытащили осенью по самой большой воде, да ещё по каткам отволокли подальше. Она давно уже обтаяла и обсохла. Краска за зиму облупилась. Из щелей торчали мохрыжки пакли. Это воробьи паклю раздёргали на свои гнёзда.

Батон пнул в борт ногой, потом залез на днище и попрыгал.

– Смолить надо, – сказал он, – а то потонем.

– Кто потонет? – спросил я.

– Мы.

– А ты тут при чём?

– А у нас вар есть. Целых два куска.

Я же говорил, что Батончик жутко хитрый. Ведь не стал он к нам проситься или уговаривать. Догадался просто, что у нас вару нет. Если мы вар возьмём, то и Батона придётся брать. А я уже как-то привык думать, что мы с Колькой вдвоём будем плавать. Но если мы вар у Батона не возьмём, то, может, мы вообще плавать не будем? Прямо не знал я, что делать с батонским варом.

– Мы, вообще-то, с Евдокимычем договаривались насчёт вара, – сказал я.

– А у него нет, – ответил Батон.

– Ты почему знаешь?

– Мой батя у него последний забрал, как раз вчера.

– Так вам же самим нужно, – сказал Колька.

– Утащу. Он ещё достанет.

– Попадёт, – сказал Колька.

Батон только усмехнулся:

– Мало мне так, что ли, попадает?

Это верно. Батон и в школе в каждую дыру суётся. А уж дома от него никому житья нет. Валенки поставит сушить – сожжёт. За водой пойдёт – ведро в колодце утопит. Опыты всякие изобретает. Корове, например, выкрасил рога белилами. Отец стал рога скипидаром отмывать, а корове запах, что ли, не понравился, она ему как врежет под зад. Отец, конечно, после того Батону врезал. Но ему хоть бы что – привык. И родители его тоже привыкли, они и бьют его как-то мимоходом. Отец или мать ему поддадут, а он только головой мотнёт. А назавтра опять что-нибудь придумает.

В общем, ясно, что не сегодня, так завтра, не за вар, так ещё за что-нибудь Батона лупить будут. Пускай уж лучше – за вар.

– Ладно, – говорю, – сейчас можешь принести?

– А что, – говорит Батон. – Они же на работе. Только пакли у нас нет.

– Паклю я принесу, – сказал Колька. – А ты, Мураш, ищи банку побольше.

Пока они ходили, я сбегал на свалку и принёс оттуда жестяную банку из-под солидола. Потом наломал сухой ольхи и сложил её около лодки.

Первым прибежал Батон. Он нёс вар прямо в руках, прижав его к груди, как дрова носят. Поэтому курточка у Батона немножко подсмолилась. Но на этой курточке было уже столько пятен от батонских опытов, что смолы было почти незаметно.

Колька принёс паклю и две конопатки. Батон стал разжигать костёр, а мы начали забивать паклю в щели. Работа эта неинтересная. Интереснее стало потом, когда смолить начали.

– Дайте мне, – попросил Батон. – Я умею, я видел, как батя смолит.

Батон взял палку, обмотал один конец паклей и обвязал бечёвкой.

– Р-разойдись! – крикнул Батон. – А то брызну!

Вар давно уже нагрелся, даже булькал.

Батон сунул палку в банку, покрутил её там и провёл палкой вдоль щели лодки. На днище лодки остался чёрный мазок, но ещё больше вару стекло вниз, поперёк досок.

– Много набираешь, – сказал Колька.

– Почему много? – спросил Батон. – Нормально набираю. Все так делают.

Я-то как раз не думаю, что все так делают. Потому что, когда Батон уставился на Кольку, он забыл про палку и опустил её вниз. Смола потекла с палки, и струйка попала за голенище батонского резинового сапога. Смола текла по штанине вниз, а мы ничего не замечали. И Батон тоже ничего сначала не замечал. Мы все смотрели на лодку. Вдруг я увидел, что Батон вдохнул воздух и замер, вытаращив глаза. Потом он подпрыгнул на месте, будто его лошадь снизу лягнула. Потом он заболтал ногой и заорал:

– Ай-ай-ай! Ой, кто меня укусил?! Ой, кусается!

Батон брякнулся на спину:

– Ой, стяни сапог! Стяни сапог, говорю!

Я сначала ничего не понял. А Колька сразу сообразил. Он сдёрнул сапог с батонской ноги, и я увидел ручеёк смолы на штанине.

Батон вскочил и помчался по берегу. Он бежал очень быстро. Одна нога у него оставалась в сапоге – и потому он хромал. Только он с такой скоростью хромал, как будто его за шкирку трясли. Я бы, наверное, и до десяти не досчитал, а Батон уже скрылся в дальних кустах.

Но мы с Колькой, конечно, ничего не считали. Мы с Колькой ржали как сумасшедшие. Меня даже пополам согнуло от смеха. Мы понимали, конечно, что больно Батону. Если кто горячей смолы не пробовал, пускай сунет в неё хоть кончик пальца. Но Батон так быстро хромал, что мы чуть на землю не попадали. У меня внутри всё ослабло от этого смеха. Чувствую, что стоять не могу, ноги дрожат. Я даже на лодку сел. А Колька на меня пальцем показывает и ещё сильнее хохочет. Я не понял сначала, чего он на меня показывает, тоже на него показываю и заливаюсь. А сел я как раз на то место, которое Батон смолой мазнул. Она ещё горячая была, но через штаны я не сразу почувствовал. И Колька ничего не говорит, только рукой машет, чтобы я с лодки слез, и хохочет. А я не понимаю, думаю, что он над Батоном смеётся, и тоже смеюсь.

В общем, смеялся я, пока мне сзади будто кто-то нож воткнул в это место. Я как подпрыгнул. Наверное, не хуже Батона. А сзади ещё сильнее жигануло. Я рванул по берегу. Меня жжёт, а я бегу – от своих штанов убежать хочу.

До кустов я добежал быстро, быстрей, наверное, Батона. Только легче мне от этого не стало. Вар этот разогревается медленно, зато и остывает медленно. Может, он уже и остыл немного, но я этого не замечаю, пру по кустам, как лось, только ветки хрустят. Зачем бегу – сам не знаю. Но это уже потом стало понятно. А тогда ничего понятно не было.

Если бы я не упал, то бежал, может быть, до самого Приморска. Но я за что-то зацепился и упал. Упал – и штаны у меня отлипли, и сразу легче стало. Только тут я догадался, что делать. Оттянул штанину, чтобы до кожи не доставала, и лежу, боюсь шевельнуться – жду, пока остынет.

Делать мне нечего, и я думаю. Думаю про штаны – как сделать, чтобы мать не заметила. Ей не объяснишь, что всё нечаянно получилось. Если бы я сгорел в этой смоле, она всё равно сказала бы, что нарочно. Она всегда в пример себя приводит, что с ней никогда такого не случается. В прошлую зиму мы с Колькой стали прыгать с сарая в сугроб. Под снегом лежала какая-то железяка – и я порезал валенок.

Мать меня стала ругать:

– Почему-то у меня валенки не режутся. Четвёртый год хожу.

Я стал объяснять:

– Мы с крыши прыгали.

– Почему-то я с крыши не прыгаю.

Как я ей могу объяснить, почему она с крыши не прыгает. Пускай прыгает, если хочет, я не запрещаю.

Теперь она мне будет говорить, что она на смолу почему-то не садится. Как будто я на неё хотел сесть. Если бы Батон рот не разинул, я бы и не сел никуда. А теперь получается, что я вроде Батона. Интересно: ещё видел кто-нибудь, как я по берегу бежал? Надо Кольке сказать, чтобы не говорил никому. Колька опять умнее всех получается – ничего с ним не случилось.

Лежу я, про всё это думаю и оттягиваю рукой штанину. Над моей головой что-то зашевелилось. Посмотрел – синица сидит на ветке. Смотрит на меня как на дурачка, даже голову вывернула. Плюнул я в синицу, она улетела. Только мне от этого не легче. Сзади горит всё и чешется. А лежать уже стало холодно.

Я стал потихоньку отпускать штанину. Ничего. Вроде уже негорячая. Встал я и не знаю, куда идти. Назад – Колька обхохочется. Домой – нельзя, нужно попробовать сначала штанину отчистить.

Пошёл вперёд, сам не знаю куда. Слышу, в кустах кто-то пыхтит. Наверное, как раз на Батона вышел. Смотрю, точно – Батон сидит у ручья, опустил туда ногу и кряхтит.

Он меня увидел:

– Мураш, я здесь. Давай сюда.

Это Батон подумал, что я пришёл его искать. Я не против, пускай думает.

– Больно? – спрашиваю.

– Теперь уже не очень, – говорит Батон. – Когда больно, разве соображаешь… Я сначала подумал, что мне в сапог кто-то забрался. Вроде крысы. Как грызнёт – я и побежал. Небось и ты бы побежал.

Я стою так, чтобы Батон моей смолы не заметил. Говорю:

– Тебе сразу надо было в воду. Залив-то рядом. А ты побежал на край света.

– Умный ты, Мураш, – отвечает Батон. – Давай я тебе в сапог вару плесну, а потом посмотрим.

– Ты себе лучше плесни, – говорю я. – В другой сапог. Тогда ровно хромать будешь. Давай вылезай, пойдём работать.

Батон вылез из ручья. Штанина у него засучена, а на ноге здоровое красное пятно.

– Пузырь будет, – говорит Батон. – Мне теперь сапог не надеть – больно. Лучше я босиком пойду.

Батон стянул второй сапог, и мы пошли назад, к лодке. Я иду сзади и потихоньку от Батона штанину оттягиваю, чтобы по больному месту не царапала.

Когда мы пришли, Колька уже почти половину щелей залил. Увидел нас и спрашивает:

– Долго вы ещё бегать будете? Или за вас дядя должен работать?

Я говорю:

– Нужно же было найти человека. Может, он там помирает.

– Значит, ты за Батоном побежал?

– А за кем же ещё?

Колька как заржёт.

– А чего? Чего? – спрашивает Батон. – Ты чего смеёшься?

– Ничего, – говорит Колька. – Ты у него спроси.

– Ну чего? Чего? – спрашивает у меня Батон.

– Не знаю, – говорю, – может, ему смешно, что я штаны немного заляпал? Мне-то наплевать и на штаны, и на смех его.

Мне было, конечно, больно, потому что штаны тёрли по обожжённому месту. Но я спокойненько повернулся и показал Батону прилипшую смолу.

– Это ерунда, – говорит Батон. – Мне вот на голую кожу попало, прямо горит всё. Хорошо, что Мураш за мной прибежал, а то бы я там целый день сидел.

Колька опять засмеялся. А я быстренько говорю:

– Давай с лодкой кончать, а то вар остынет.

Колька смотрит на меня, а на ряшке на его – прямо сто кило смеха.

Я быстренько вырвал у него квач и сунул его в банку.

Батон, конечно, работать не стал. Он был босиком, а земля ещё не прогрелась. Поэтому Батон слонялся вокруг лодки и поджимал то одну ногу, то другую. А я, по-моему, в тот день вёл себя как настоящий герой. Наклоняться мне было больно, штаны тёрли жутко. Но я даже не пискнул и работал, хотя на смолу эту мне смотреть было противно. Я ещё нарочно смеялся по любому поводу – такая у меня была в тот день сила воли. Я, конечно, понимал, что смех мой – дурацкий. Но под конец работы, кажется, даже Колька поверил, что я побежал за Батоном, а вовсе не потому, что обжёгся.

Нам оставалось домазать совсем немного, когда пришёл батонский отец.

Он шёл по берегу со стороны школы, и мы увидели его ещё издали.

– Батон, смывайся, – шепнул я.

Батон только плечами пожал:

– Чего смываться-то? Домой всё равно приду. Пускай уж лучше сейчас.

Батонский отец подошёл к нам и встал. Стоит молча, смотрит, как мы мажем. На Батона не смотрит.

– Здравствуйте, дядя Костя, – сказали мы с Колькой.

– Здоро́во, молодёжь, – ответил батонский отец.

Мы снова мажем. Молча. Дядя Костя тоже молчит и наблюдает. Может, он ждёт, что мы про вар первыми скажем? Тогда сто лет будет ждать. Мы мажем, и всё.

Слышим, дядя Костя засопел. Сейчас выскажется.

– Молодёжь-то, молодёжь… – говорит дядя Костя. – А где вы вару достали?

Мы молчим. Батон стоит по другую сторону лодки, и вид у него такой, будто он не здесь, а где-то в Америке.

– Ты принёс? – спрашивает дядя Костя.

– Я, – отвечает Батон.

– А кто тебе разрешил?

– А никто, – говорит Батон.

– Ну иди сюда, – говорит дядя Костя.

– А зачем? – спрашивает Батон.

Дядя Костя молча пошёл вокруг лодки. Батон тоже пошёл вокруг лодки.

– Стой, Вовка! – приказывает отец.

– А чего? – спрашивает Батон.

– Я тебе покажу чего!

Дядя Костя пошёл быстрей, Батон тоже пошёл побыстрей.

Так они сделали два круга.

Дядя Костя остановился. Батон тоже остановился. Дяде Косте, конечно, неудобно перед нами за собственным сыном бегать. Он снова зовёт:

– Последний раз говорю: иди сюда.

– А ты драться будешь? – спрашивает Батон.

Дядя Костя молчит, сопит только.

Батон начал медленно подвигаться к нему. Сам сгорбился, на отца не смотрит, вид у него такой, будто он жутко боится. Мы смотрим на Батона и видим, что он нам подмигивает.

– Дядя Костя, – говорит Колька, – мы вар отдадим, мы достанем.

– Это само собой, – согласился дядя Костя.

Подошёл Батон к отцу, а тот – хрясь его по затылку.

– Ой-ой-ой! – закричал Батон. Кричал он спокойным таким голосом, будто отвечал урок.

Дядя Костя повернулся и пошёл. Шёл он неторопливо и важно, и вид у него, даже со спины, был какой-то гордый.

А Батон мотнул головой и улыбнулся.

– Вот так, – сказал он, – теперь можно и вар не отдавать. Вы смолите, а я немножко побегаю – что-то холодно стало.

Мы с Колькой стали работать и скоро доделали то, что осталось.

Мы – люди низкой культуры

В понедельник у нас был очень интересный урок литературы. Не целый урок, а только половина: вторую половину мы нормально занимались. Зато в первую половину мы чуть со смеху не лопнули.

А получилось всё, конечно, из-за меня. Из-за того, что я Наташку Кудрову по макушке стукнул.

Наташка ко мне всё время пристаёт. Ну, не так пристаёт, конечно, как ребята, – ко мне в посёлке из наших никто не пристанет, потому что им же хуже будет. Наташка пристаёт ко мне как-то странно, я даже точно объяснить не могу.

Ну, например. Сидит она на своей парте сзади меня. У доски кто-нибудь отвечает. А Наташка начинает пальцами барабанить. Меня она не трогает, а стучит по своей парте, прямо за моей спиной. Никому, наверное, и не слышно, а мне слышно. Она такт отбивает, как будто на барабане играет. Сначала мне будто бы всё равно. Сижу и слушаю, что там у доски говорят. Но постепенно Наташкин барабан мне всё больше и больше начинает лезть в уши. Я стараюсь её стук не слушать, но получается как раз наоборот. Через минуту я уже не слышу, как урок отвечают, а слышу только, как она барабанит.

Я говорю не оборачиваясь:

– Перестань!

Она перестаёт. А потом опять начинает.

Главное, что её никто не слышит, кроме меня. А у меня слух уже такой становится, что я даже слышу, как она пальцами шевелит, а не то что по парте стучит.

Я опять говорю:

– Перестань, в перемену получишь.

Она снова перестаёт на минуту, а потом – опять дальше поехали.

Если я ещё раз не скажу, она будет барабанить хоть до конца урока. Но если я скажу в третий раз, то больше уже никакого барабана не слышно. Как будто она специально ждёт, пока я три раза скажу.

А после этого она сидит жутко довольная, как будто её вареньем намазали. Я просто спиной чувствую, что она довольная, хотя и не смотрю на неё.

Зачем ей это нужно, не понимаю. Если бы я понимал, то, может быть, и перестал бы её стук слышать. А так – не могу. Но и бить её тоже будто не за что. Она же по своей парте стучит, а не по моей. И жаловаться на неё нельзя. У нас в классе если кто пожалуется, потом лучше на улицу не выходи.

Но в понедельник я всё-таки не вытерпел.

Потому что она новую штуку придумала.

У неё с парты карандаш упал. Не знаю, нарочно она его свалила или просто так получилось. Но поднимать она карандаш не стала, наоборот, закатила ногой под парту и начинает его там подошвой катать.

Карандаш гранёный. И я слышу: р-рык-р-рык, ррык-р-рык.

Самое главное, что слышу только один я. Остальные сидят и слушают, как Мария Михайловна урок объясняет.

Я говорю:

– Перестань.

Она перестала.

А через минуту опять: ррык-ррык, ррык-ррык.

Но тут уж я не стал говорить ни во второй, ни в третий раз. Обернулся и ляпнул ей по макушке.

Мария Михайловна замолчала и посмотрела на меня с удивлением.

– Мурашов, ты что?

– Ничего, – говорю.

– Чем тебе помешала Кудрова?

– Ничем.

– Тогда за что ты её ударил?

– Просто так.

Мария Михайловна сняла очки и положила их на стол. Потом вздохнула. Потом говорит:

– Просто так… Мурашов… Да и не только Мурашов, я ко всем обращаюсь. Я вас всех спрашиваю: как можно просто так ударить девочку? Разве может мальчик ударить девочку? Вообще ударить, не говоря уж о том, что просто так.

Мы сидим молчим. Почему же не может? Очень даже может. Особенно если заслужила.

А Мария Михайловна покачала головой и говорит:

– Эх вы, молодые люди… Неужели вы не представляете, какую большую роль играют девочки в вашей жизни?

Мальчишки захихикали. Девчонки выпрямились за партами и на нас поглядывают так, будто мы полные идиоты.

А я думаю: вот ещё не знал, что они в моей жизни роль играют. Интересно, какую? Что-то не замечал. В моей жизни – пускай бы их хоть совсем не было.

Вовка Батон спрашивает подлым таким голосом:

– Мария Михайловна, расскажите, пожалуйста, какую?

Мальчишки опять хихикают.

Мария Михайловна посмотрела внимательно на Батона.

– Хорошо, Мелков, расскажу. Ты замечал когда-нибудь, что тебе неудобно ходить при девочках в грязной одежде?

– Почему? – отвечает Батон. – Вот у меня штаны все в мелу испачканы. А я хожу.

– Ну ты, Мелков, вообще человек особенный, – говорит Мария Михайловна. – С тобой мы вряд ли договоримся. А остальные ребята, если подумают, то, наверное, вспомнят, что при девочках их поведение меняется. Им хочется быть более подтянутыми, более опрятными, более сильными и смелыми.

– Что же получается, Мария Михайловна? – опять влезает Батон. – Значит, если девчонка рядом стоит, то у меня мускулов прибавляется?

– Я совсем не о том, – говорит Мария Михайловна. – Я о том, что вы и сами часто не замечаете, как девочки на вас влияют. Они и одежду свою держат в порядке, и ходят по-человечески, а не как вы – ногами по земле шаркаете. А вы, может быть, невольно им подражаете. И от этого становитесь лучше.

– Мы подражаем? – спрашивает Батон.

– Да, – отвечает Мария Михайловна.

– Ха! – Батон больше ничего не мог сказать. Вид у него был уже не дурашливый, а просто бестолковый. Будто ему сказали, что сейчас он в девчонку превратится.

– Мелков, конечно, со мной не согласен, – говорит Мария Михайловна. – А остальные тоже не согласны?

Мы молчим. И вдруг вылезает новенький:

– А я согласен.

Я чуть не подпрыгнул от удивления. Всего второй день человек в классе сидит и уже вякает.

А Мария Михайловна жутко обрадовалась:

– Я так и знала: найдётся хоть один ученик, который не постесняется признать правду. Только что-то я тебя раньше не видела. Ты новенький?

– Новенький.

– Откуда приехал?

– Из Ленинграда.

– Тогда понятно, – говорит Мария Михайловна. – Ленинград – это город высокой культуры.

– А наш посёлок, значит, низкой культуры? – спрашивает Батон.

– Когда говорят о городе, – отвечает Мария Михайловна, – то прежде всего имеют в виду его жителей. Если вы позволяете себе бить девочек по голове, то, очевидно, вы – люди низкой культуры.

Я сижу и вижу, что все смотрят на меня. Смотрят как на человека низкой культуры. А Илларион этот Желудёв, выходит, человек высокой культуры. Я подумал, что раз у меня такая плохая культура, то нужно бы этому Иллариону после уроков пару раз врезать. Но вслух я этого не сказал.

Я спросил Иллариона:

– А в твоём прекрасном Ленинграде девочек не трогают?

– Трогают, – отвечает Илларион. – Но я считаю, что это нечестно. Мы вообще к ним несправедливо относимся.

Тут девчонки загалдели все разом:

– Они вообще много воображают!

– И обзываются!

– И в футбол нас не принимают!

– Ещё бы вас в футбол принимать! – возмутился Батон.

– Не хуже тебя сыграем, – отвечает Наташка Кудрова.

– Тихо, тихо, – говорит Мария Михайловна. – Не надо так кричать. Я надеюсь, что мальчики всё-таки кое-что поняли.

– Ничего они не поняли, – говорит Наташка. – Я, знаете, Мария Михайловна, просто мечтаю, чтобы девочек принимали в секцию бокса. Тогда пусть бы попробовали мальчишки руками размахивать.

Пока весь этот крик шёл, я сидел и думал. Сначала – про Наташку: зачем она пальцами барабанит и карандаш катает? Может, это у неё месть такая за то, что её в секцию бокса не принимают? Но при чём тут я? В секции я не занимаюсь, и вообще у нас нет такой секции. Наташку я никогда не трогал и только сегодня первый раз стукнул, да и то легонько. В моей жизни она роли никакой не играет, и что ей от меня нужно, непонятно.

Потом я стал думать про новенького. Может, он и в самом деле считает, что к девчонкам мы относимся несправедливо. Но вякать при всём классе у него права нет. Потому что вышло, как будто у нас все ребята дураки, а он один умный. И ещё потому, что он новенький. Он ничего про нас не знает. Он даже сапог ещё себе не купил, в ботинках по лужам шлёпает, а уже вякает.

Я говорю Кольке:

– Дадим Иллариону после уроков?

– Не стоит, – отвечает Колька.

А Илларион этот, хоть он и высокой культуры, как будто почувствовал: не успели мы после звонка портфели собрать, а его уже нет.

Вышли мы с Колькой на крыльцо, смотрим, куда он делся. За нами выходит Наташка. Остановилась возле нас и стоит.

Я спрашиваю:

– Ну, чего встала?

Она говорит:

– Ничего, – и улыбается, как матрёшка.

Я говорю:

– Знаешь что, Кудрова, хоть ты в моей жизни роли не играешь, но если ты ещё будешь карандаши катать, то я уж тебя не пожалею.

– Попроси как следует, тогда не буду.

– Что это значит: «как следует»?

– Догадайся!

– Почему это я должен догадываться и просить?

– Ничего ты не должен, – говорит Наташка.

– Ну и иди отсюда.

Улыбаться Наташка перестала и смотрит на меня так, что прямо в глазах у неё написано, что я человек низкой культуры.

– Буду катать, – говорит Наташка.

– Получишь.

– Хоть убей, всё равно буду, – говорит Наташка.

Колька слушает, и я вижу, что он ничего не понимает.

– Какие карандаши?

– Ты тоже не слышал?

– Нет, – говорит Колька.

– Она карандаши катает под партой. Специально так, чтобы мне одному только слышно было.

Наташка засмеялась.

Потом она спрыгнула с крыльца и побежала по улице.

Я стою и не понимаю, что это ей вдруг так весело стало. Смотрю, как она бежит по улице, и вдруг увидел Иллариона. Он уже ушёл далеко. А не заметили мы его сразу потому, что он шёл вдоль забора, где не так грязно. Там он на свои ботинки не два пуда грязи наберёт, а на полпуда меньше.

– Вон человек высокой культуры, – показываю я Кольке.

Бежать мы за ним не стали. Просто пошли побыстрей. Нам всё равно, мы идём прямо по лужам. А Илларион выбирает места, где посуше. То прямо идёт, то вбок прыгнет – ходом коня.

Но вот Илларион вышел на асфальт и зашагал нормально.

В общем, догнали мы его у самого пятиэтажного дома, как раз где Колька живёт и Илларион тоже, потому что им там дали трёхкомнатную квартиру.

– Стой, – говорю я, – дело есть.

Илларион остановился у самой парадной. Посмотрел на нас спокойно. Я даже подумал, что не удирал он от нас, а просто ушёл пораньше, да и всё.

– Какое дело?

– Насчёт высокой культуры, – говорю я. – И насчёт низкой тоже.

– А я тут при чём? – спрашивает Илларион. – Я про культуру ничего не говорил. А за свои слова про девчонок я отвечаю. Могу и сейчас повторить.

– Тут не в девчонках дело. Дело как раз в ребятах. Ты нашего класса не знаешь. Ты вообще ещё никого не знаешь. Откуда ты взял, что мы несправедливые? У тебя есть право целый класс обвинять?

– Никого я не обвинял, – отвечает Илларион. – Сказал, что думаю.

– Сейчас я тебе тоже скажу, что думаю, – говорю я. – Давай только отойдём отсюда.

Илларион посмотрел на меня, подумал – как-то очень спокойно, будто и не понимает, что он сейчас получит.

– Драться я не буду.

– Да и мы драться не будем, – говорю я. – Дадим тебе по паре банок – и пойдёшь домой к маме.

– Вы, может, и дадите, а я не могу.

– И не надо, – говорю я. – Мы ведь тебя зовём, чтобы тебе отвесить, а не чтобы ты нам. Или у тебя коленки слабые от высокой культуры?

– Мне запрещено драться.

– Мама запретила или папа?

– Я боксом занимался в Ленинграде. И у меня разряд.

Колька засмеялся:

– Да ты нас не пугай.

– Я не пугаю. Просто боксёрам запрещено драться. Вы меня можете бить, а я вас нет.

– Ты правда, что ли, боксёр? – спрашивает Колька.

– У меня юношеский разряд.

– Покажи значок.

– Он дома.

– Что же нам с тобой делать? – спрашиваю я.

– Не знаю, – говорит Илларион.

Я стою и думаю, что всё получается как-то странно. На вид Илларион такой, что и не пару, а десять банок выдержит. С таким даже приятно подраться. Особенно мне. Потому что из наших ребят со мной никто один на один не справится. Но если Илларион вправду боксёр, то он должен быть сильнее меня. А выходит, что он как будто слабее девчонки. Та хоть сдачи может дать.

Для проверки я всё-таки ткнул Иллариона кулаком в грудь. Вполсилы. Но попал я не в грудь, а в ладонь, которую Илларион успел подставить.

Он ничего не сказал. Побледнел только.

Я говорю:

– Колька, а он и вправду боксёр.

Только я это сказал, из парадной выходит женщина. Смотрит на нас и улыбается, как будто мы ей самая родная родня.

Я сразу догадался, что это мать Иллариона.

Она говорит:

– Здравствуйте, мальчики. Ларик, я вижу, у тебя уже здесь друзья появились?

Я думаю: пожалуется или нет? Если пожалуется, то лучше ему было в наш посёлок не приезжать.

– Это из нашего класса, – говорит Илларион.

– Вот и хорошо! – Она как будто ещё больше обрадовалась. – Идёмте к нам все вместе обедать. У нас как раз всё готово.

Мы с Колькой стоим и даже сказать ничего не можем от удивления. Что это мы к незнакомым обедать пойдём? Особенно после того, как я Иллариону хотел банок надавать.

Наконец я сообразил.

– У нас тоже всё готово, – говорю. – Мы домой пойдём.

Но она нам даже дорогу загородила. Прямо толкает нас в парадную.

– Ларик, что же ты стоишь, приглашай своих друзей.

Илларион говорит тихонько, чтобы она не услышала:

– Идите, она вас всё равно не отпустит.

И мы пошли, вот что удивительно. Потом я, когда этот случай вспоминал, подумал, что пошли мы просто от удивления. Мы ждали, что она за Иллариона будет заступаться или он сам будет ей жаловаться, а нас в гости позвали.

Правда, она нас ещё за руки тянула.

Квартира у них такая же, как у Кольки, только вся заново обклеенная и на одну комнату больше. В передней было так чисто, что я долго искал, куда бы поставить портфель, и засунул его за ящик под вешалкой.

Мы с Колькой сразу заметили боксёрские перчатки, которые висели на стене. Значит, не врал Илларион.

– Вас как зовут, мальчики?

Мы сказали.

– А меня Валентина Павловна. Идите на кухню, мойте руки, и пойдём в столовую.

Я говорю:

– В столовой сейчас перерыв.

Она засмеялась:

– Проходите в эту комнату. Ларик, покажи мальчикам, где мыло, полотенце и всё остальное.

Идём мы на кухню, а у меня ноги как будто сами к двери поворачивают – удрать хочется. Просто сам удивляюсь – до чего мне неудобно.

Илларион идёт впереди, и вид у него тоже не очень-то весёлый. Ткнул он пальцем в боковую дверь и говорит:

– Здесь уборная.

А я весь какой-то нервный. Как будто внутри у меня что-то натянулось. Вроде бы и сказать что-то надо, а чего, не знаю. Заглянул за дверь и говорю:

– Хорошая уборная.

Колька засмеялся. Илларион тоже прыснул. И всем нам стало полегче.

Но оказалось, что лёгкость эта временная.

Пока Илларион показывал нам свой разрядный значок и грамоты от спортшколы, пока мы примеряли его перчатки, всё было ничего. Я даже подумал, что зря мы собирались надавать ему банок. Может быть, он не хуже нас, только у него мозги в другую сторону работают.

Но потом Валентина Павловна позвала нас обедать.

На столе была белая скатерть. Это мне сразу не понравилось. У нас белую скатерть мать накрывает, только когда гости. Пока гости не придут, мне даже к столу подходить не разрешают, хотя потом гости всё равно эту скатерть заляпают.

Мы сели, и я вижу, что Колька потихоньку отодвигается вместе со стулом, чтобы скатерть коленками не запачкать.

Валентина Павловна начинает разливать суп, а я вижу, что на столе стоит лишняя тарелка. Ну, думаю, сейчас главный инженер придёт, только этого ещё не хватало.

Валентина Павловна кричит:

– Наташка!

И из комнаты, в которой мы не были, выходит эта самая Наташка.

– Наташа, – говорит Валентина Павловна, – сестра Ларика. А это Витя и Коля – друзья Ларика.

Я вообще на девчонок внимания не обращаю. И на эту Наташ… То есть я хочу сказать, что до этой Наташи мне тоже дела никакого нет. Она стоит себе и меня разглядывает – меня почему-то одного, а на Кольку не смотрит. А я на неё смотрю и чувствую, будто у меня внутри холодок какой-то. Причёска у неё вроде как у Женьки Спиридонова, только у неё получаются не лохмотья, а нормально. Причёска мне тоже до лампочки. Мне вообще всё равно, кто как одевается. А уставился я на неё потому, что на ней был пояс. Широкий кожаный пояс с двумя рядами дырочек и заклёпками. О таком поясе я мечтаю уже сто лет, ещё с прошлого года. Мне этот пояс для ножа нужен – для рыбацкого ножа в ножнах, который я нашёл около причала.

Наташа усмехнулась, дёрнула подбородком и спрашивает:

– Ты чего на меня так смотришь, Витя?

Сказала она это так, будто она не девчонка, а моя мама.

А я почему-то растерялся и говорю:

– Здравствуйте.

Все засмеялись. Наташа говорит:

– Привет, Витя.

И все опять засмеялись, и даже Колька.

Валентина Павловна говорит:

– Наташка, не дури.

Наташа пожала плечами и села за стол. Пояса мне уже не видно, и я перестал на неё смотреть.

Пока ели суп, я только об одном и думал: как бы на скатерть не капнуть. Лицом прямо в тарелку влез, чтобы от тарелки до рта ближе было.

На второе были оладьи.

Валентина Павловна поставила на стол вазочки с вареньем, со сметаной и с маслом.

– Ребята, кто с чем хочет, берите сами.

Наташа говорит:

– Витя с вареньем любит, да, Витя?

Я на неё не смотрю.

– Спасибо, я наелся, больше не хочу.

Наташа – опять:

– Витя, не спорь с мамой. Она у вас с осени преподавать будет.

– И у вас, между прочим, тоже, – говорит Валентина Павловна.

– Представляю, какие ты мне отметки будешь ставить.

– Какие заслужишь, – говорит Валентина Павловна. – Сегодня, например, за поведение ты больше двойки не заслуживаешь.

– Разве я плохо себя веду?

– Неважно, – говорит Валентина Павловна.

– А в чём?

– Сама знаешь.

Наташа замолчала. А я сижу и соображаю. Почему Валентина Павловна будет у нас преподавать, мне не понятно. Но Наташе она сказала «у вас тоже». Значит, Наташа будет учиться в нашей школе. Можно постараться у неё пояс на что-нибудь выменять.

После обеда мы с Колькой сразу заторопились.

Валентина Павловна проводила нас до двери, а Ларик спустился вниз.

– Твоя сестра будет в нашем классе учиться?

– Нет, она в девятый переходит.

– У нас же нет девятого.

– С осени здесь будет десятилетка. Вы разве не знали?

– Нет, – говорю, – не знали. А твоя мама учительница?

– Русский язык и литература, – отвечает Ларик.

– А как же Мария Михайловна?

– Она на пенсию уходит. Разве вы и про это не знали?

– Не знали, – говорю. – Это ведь ты всё знаешь. А мы мало знаем.

Тут Колька говорит:

– А где твой портфель?

Смотрю – нет портфеля. Так я торопился уйти, что портфель у них дома забыл.

Побежал назад, позвонил. Дверь открыла Валентина Павловна. В руках у неё мой портфель.

– Спасибо, – говорю, – до свидания.

– Пожалуйста, – говорит Валентина Павловна. – Подожди, не беги. Есть у меня один к тебе вопрос. За что вы Ларика бить собирались?

– А вы откуда знаете?

Валентина Павловна засмеялась:

– Я же на вас из окна целых пять минут смотрела.

– Да нет, мы так просто, – говорю я.

– Я хочу тебя предупредить: Ларик с вами драться не будет.

– Я знаю. До свидания.

Я сбежал по лестнице. Внизу Колька разговаривал с Лариком. Когда я подошёл, Колька говорил:

– Завтра после уроков приходи на берег. Там лодка смолёная. Найдёшь.

– Приду, – сказал Ларик и протянул Кольке руку.

Потом он протянул руку мне. Я сунул ему ладонь, и он ушёл.

– Ты ещё, может, весь класс позовёшь? – говорю я Кольке.

– Не нужно было тогда к ним заходить.

– Вот бы и не заходил.

– А ты зачем пошёл?

– Сам не знаю, – говорю.

– Вот и я не знаю, – говорит Колька. – Я пока за столом сидел, вспотел даже. Но Ларик ведь не виноват, он нас не звал.

– Какой ещё Ларик? Илларион, что ли?

– Не строй из себя дурачка, – говорит Колька. – Обыкновенный Ларик. Наташин брат. Понял теперь?

– При чём тут Наташа?

– Значит, при чём, – говорит Колька.

Когда Колька ушёл, я ещё долго стоял на месте и думал о Наташе. То есть не о ней, конечно, а о её поясе. Я прямо уже видел, как мой нож в ножнах висит на этом поясе. А пояс висит, конечно, на мне.

Всё надо и надо…

Весной, хотя день длинный, его не хватает. Всё время что-то надо.

Учиться, например, надо. Весной мы отметки исправляем, чтобы к концу года они получше были. Тройки – на четвёрки, четвёрки – на пятёрки. Один только Батон ухитрился тройку на двойку исправить. Приставал, приставал к учительнице географии, она его вызвала, а он, оказывается, не тот параграф выучил.

Кроме учёбы, нашему классу разные дела подбрасывают. Восьмой не трогают, он выпускной. Шестые и пятые – мелюзга. И получается, будто мы одни во всей школе.

Три дня, например, после уроков мы разбирали кирпич и доски, складывали их в штабеля, переносили мешки с цементом в сарай.

Получилось это так.

Один раз в конце урока Иван Сергеевич подозвал всех к окну и показал на двор.

– Угадайте, что там лежит?

Ничего нового мы не увидели. Лежали там мешки с цементом, груды кирпича и доски.

– А чего? – сказал Батон. – Ну, кирпич… Уже два дня валяется.

– В том-то и дело, что валяется. А валяется там, друзья, спортивный зал, четыре классных помещения и столовая.

– А им лишь бы сгрузить, – сказал Батон. – А что валяется – наплевать.

– Это верно, – согласился директор.

– Дождь пойдёт – пропадёт цемент.

– И это верно.

– В сарай бы сложить.

– Хорошо бы, – сказал директор. – Только как? Собрание, что ли, провести на тему: как доставить цемент в сарай?

– Перенести.

– Ну тогда собрание на тему: кто бы перенёс?

– Это мы запросто, – сказал Батон.

– Собрание? – спросил директор.

– Да чего вы всё про собрание! Перенесём запросто.

– Об этом я не подумал, – сказал директор.

Вот так мы и поработали.

А мешочки, между прочим, по пятьдесят килограммов. По одному их только директор и физрук носили, а мы по четверо, на носилках.

Дома весной тоже дела хватает.

Отец затеял крышу перекрывать резиновым шифером.

Мать ему говорит:

– Зудит у тебя, что ли? Крыша ещё не старая.

Но отец у меня жутко любит всё переделывать.

– Современный материал, сто лет простоит.

– Мы сто лет не проживём. Обдерёшь ты сейчас крышу, а если дождь?

– Мы с Витьком за два вечера сделаем. Правда, Витёк?

Это значит, что мне ещё два дня на крыше сидеть.

У отца своё «надо», у матери – своё.

– Вы бы лучше огород под картошку вскопали.

– Пора кончать с огородом, – говорит отец. – Нам картошки десять мешков – за глаза. По осени – купить. И с коровой пора кончать. Горбишься ты с ней всю зиму: то хлебом, то картошкой подкармливаешь. Покупай лучше молоко в совхозе. По деньгам если посчитать – то же и выйдет. Живут же в городе без огорода – не умирают.

– А где их взять, деньги?

– Заработаем.

– Ты сначала заработай. А то только и слышишь: «Дай, дай!» Этой сапожки, этому мопед. И у тебя вроде желания имеются…

– Имеются, – говорит отец. – Давно пора подвесной мотор купить.

– Где же ты на всё это деньги возьмёшь?

– Так корову-то мы продадим.

– А навоз я с твоего мотора буду брать?

– Огорода не будет, так и навоз не нужен. Посади там лучок всякий, редиску, огурцы – и хватит.

– Понятно, – говорит мать. – О закуске ты беспокоишься. Если уж ты так переломиться боишься, то мы и сами вскопаем. Верно, Витёк?

Я стою и думаю: за кого же мне сейчас быть? Огород не копать – это очень хорошо. Но тогда получается, что я против матери. Если копать, то я против отца. Он долго сердиться не умеет, а мать надолго запомнит. Не видать мне тогда мопеда, потому что деньги всегда у неё, а отцу она выдаёт только на баню и на папиросы.

– Ладно, – говорю, – вскопаем.

– Вот так, – говорит мать. – А у меня тоже желания имеются. Сейчас стиральные машины привезли, в кредит продают.

– А мне-то что, – пожимает отец плечами. – Давай покупай. Будем жить как в сказке. Знаешь: «Жил старик со своею старухой у синего моря»? И была у старухи стиральная машина…

– И куплю, – говорит мать. – У меня и деньги есть.

– Где ж ты взяла?

– А накопила.

Людка весь этот разговор слушала молча, а тут как взвоет:

– А сапожки?!

Я молчу, а сам соображаю: мопед ведь тоже можно в кредит купить. Если каждый месяц по десятке выплачивать, то это не так заметно.

Молча взял я лопату и пошёл в огород.

Минут через десять пришёл отец.

– Давай, – говорит, – для матери стиральную машину выкапывать. Но это уж точно – в последний раз.

– Ты и в прошлом году так говорил.

Отец рассердился:

– А ты не лезь, когда старшие спорят. Твоё дело – молчать.

– И копать, – говорю.

– Правильно, и копать, если мать приказывает.

– А нам в школе объясняли, что у нас все равны. Что-то незаметно, что все равны. Колька будет на мопеде кататься, а я буду копать.

Отец засмеялся:

– Я своих слов обратно не беру. Будет тебе мопед, если без троек кончишь.

– В кредит?

– Быстро ты соображаешь, – ответил отец. – Идея-то не твоя. Но идея хорошая. Я думаю, можно и мопед, и мотор купить. И даже машину ей. Рублей по тридцать в месяц придётся выплачивать. А картошка у нас своя и молоко своё… Может, и права мать: не стоит в этом году корову продавать?

– А в будущем? – спрашиваю я.

– Продам, – говорит отец. – И картошку сажать не будем. Если, конечно, матери цветной телевизор не потребуется, тебе – «жигули», а Людке – шуба меховая.

Ещё три вечера мы с отцом копали. А Колька, оказывается, на мопеде не катался, его в тот же день, что и меня, выгнали на огород.

Вот так и получается, что день длинный, а времени не хватает. Только через неделю покрасили лодку. Иллариона Колька больше не звал, и он не приходил. Работали мы вдвоём, потому что Батон заболел. Он тоже огород вскапывал. Батон долго работать не может, ему нужно, чтобы всё быстро было. Так торопился, что натёр себе на ладони мозоль. А потом взял и прогрыз эту мозоль. Грязь, может, попала с земли, и рука у него распухла. Его повезли в Приморск и там сделали ему уколы и перевязали руку. Как он в Приморске уколы терпел – не знаю. Зато знаю, как здесь.

Вечером Батон пришёл к нам во двор и ходит около дома. Я его увидел:

– Ты чего?

– Я не к тебе, я к Пал Григорьичу.

– Зачем он тебе?

– А вот, – говорит Батон и вынимает из кармана запаянные стеклянные пузырьки. – Велели каждый вечер уколы делать, а то, говорят, заражение будет. Мне уколы и мне же ещё пузырьки носить! Просто нахальство какое-то! Может, их выбросить? А может, Пал Григорьича дома нет?

А мне жутко интересно стало посмотреть, как Батон уколы терпит.

– Нет, – говорю, – нет, Батончик, он как раз дома. Идём вместе?

Зашли мы к Пал Григорьичу, Батон ему пузырьки показывает.

– Знаю, – говорит Пал Григорьич, – мне уже звонили. Давай сюда ампулы.

Пал Григорьич достал из шкафчика большой шприц, туда, наверное, целый стакан войдёт.

Батон как заверещит:

– А там был не такой, не такой!

– Это для лошадей, – говорит Пал Григорьич. – Хочу просто, чтобы ты знал: будешь ещё мозоли грызть, буду таким колоть. А пока можно человеческим.

Достал Пал Григорьич другой шприц, поменьше.

– Может, это для взрослых? – спрашивает Батон. – А для детей у вас нету?

– Как колоть, так вы дети, а грубиянничать – взрослые. Спускай штаны.

– А зачем? – спрашивает Батон.

– Долго я ещё с тобой буду разговаривать?

– У меня не расстёгивается.

– Ничего, сейчас расстегнётся.

Пал Григорьич подтянул Батона к себе, расстегнул ему пояс и положил Батона на диван. Потом вынул шприц из кипятильника, отломал у ампулы головку и стал набирать лекарство. Батон лежит на животе. Глаза у него круглые, как у совы, и он ногой дёргает.

– Не шевелись, – говорит Пал Григорьич. – Не так уж и страшно.

– У-у… – отвечает Батон. И ещё раз: – У-у-у…

– От этого не умирают, – говорит Пал Григорьич да как воткнёт шприц. Даже я зажмурился.

Батон как дёрнется.

– Тпррру! Сатана! – говорит Пал Григорьич и смеётся. – Вставай. Придёшь завтра в то же время.

Вышли мы с Батоном на крыльцо. Он трёт рукой по штанине.

– Как же, приду ещё… Чуть меня насквозь не проткнул.

На другой день Батон на укол не пошёл. Пал Григорьич заходил к ним домой, но Батон его ещё издали заметил и спрятался в сарае. И на следующий день он опять спрятался, и никто не мог его найти, пока Пал Григорьич спать не ляжет. Два дня он от Пал Григорьича бегал, а потом рука стала заживать. Но работать Батон не мог. Мы красили лодку, а он ходил вокруг и хвастался, что ещё неделю может не ходить в школу.

С Илларионом в эти дни мы не разговаривали. Мне он не больно-то нужен, а Колька тоже по два раза звать не будет. Вообще-то, у меня был один вопрос, но первый спрашивать я не стал. Илларион тоже ничего не говорил. На уроках он больше не выскакивал, сидел тихо. Зато девчонки вокруг него извивались как ужи. Только и слышно:

– Ларик, иди сюда, что скажу.

– Ларик, у тебя ластик есть?

– Ух, Ларик…

– Ах, Ларик…

Если бы Илларион стал с ними шептаться, я бы в жизни на него больше не посмотрел. Но он молчал. Девчонкам говорил только «да» или «нет». И за это я почти простил ему высокую культуру и то, что он не стал с нами драться, а его мать кормила нас обедом. Но девчонки так и бегали около Иллариона. Чем больше он молчал, тем сильней они бегали. Это прямо все замечали. Только Наташка Кудрова сказала мне:

– Воображает много Ларик твой.

– Почему это мой?

– Потому что противный. Пускай лучше уезжает.

– Ты ведь тоже противная, – сказал я, – но ты-то ведь не уезжаешь.

– Эх ты, Мурашов, – ответила Наташка почему-то шёпотом. – Была бы я мальчишкой… Всё бы в жизни отдала, чтобы хоть на один день стать мальчишкой!

– И что бы ты сделала?

– Надавала бы тебе!

Тут я просто разозлился:

– Ну что ты ко мне пристаёшь?! Я же к тебе не подхожу, это ты ко мне всё время лезешь. Иди вон к Иллариону, он культурный.

– Я к тебе пристаю?! – возмутилась Наташка. – Это ты ко мне пристаёшь! Ты меня ударил, а я тебя не трогала!

– Не ударил, а дал разок по макушке. Не будешь карандаши катать.

– А вот буду, – говорит Наташка. – Буду, пока школу не окончим.

Посмотрел я на Наташку. Глаза у неё злые, а сама чуть не плачет, будто карандаш этот ей дороже всего на свете. Тут мне смешно стало: из наших ребят никто со мной справиться не может, а я какого-то карандаша испугался. И сразу я перестал об этом карандаше думать и ждать, что после звонка Наташка опять примется за своё дело.

– Катай, – говорю, – мне не жалко. Я разрешаю.

На уроке Наташка прислала мне записку:

«Мурашов, ты – нахал. С тобой в жизни ни одна девчонка никогда дружить не будет».

Я нарисовал на записке фигу и передал её обратно.

С этого дня Наташка больше карандаш не катала и по парте не барабанила.

А щука рыба не вредная

Совсем немного оставалось уже до конца занятий.

Мы с отцом перекрыли крышу и посадили картошку. На огороде нам немного помогла Людка. Может, её совесть заела, а может, ей надоело лежать на диване и ждать, когда ей подберут работу получше.

Людка вскопала уже почти полгрядки под огурцы, когда у дальнего конца ограды замаячил Женька Спиридонов. Он затряс своими лохмотьями и замахал руками. Наверное, они уже помирились, потому что у Людки сразу подвернулась нога и она сказала, что не может больше копать.

Я следил за Людкой и видел, что она хромала только до конца огорода, а потом перестала.

Я думал, что отец ничего не заметил, но он сказал:

– Одно спасение для этого тунеядца – армия. Там его научат.

– А ты её не пускай, – сказал я.

– Вас удержишь… – ответил отец. – Нельзя же её на привязи держать, большая уже.

– И меня ты тоже не будешь держать?

– Иди, я и один посажу.

– Да это я так… – говорю. – Просто узнать хотел…

Отец засмеялся и хлопнул меня по спине:

– Учти, Витёк, я на тебя надеюсь. Ни за что не бросай школу. Теперь время такое – без образования и за баранку не сядешь.

Вот так мы с отцом сажали картошку, Людка топталась около клуба со своим лохматым, Батон болел, Колька тоже работал на участке, а наша лодка лежала на берегу.

Только в самом конце недели мы с Колькой освободились немного.

Пошли мы на берег. Идём мимо батонского дома, видим, у калитки стоит дядя Костя и разговаривает с Пал Григорьичем.

– Сегодня уж я его на ключ запер, – говорит дядя Костя. – Пришёл с работы – нету. Главное, подлец, зимнюю раму выставил и удрал в окно. Я всё насквозь обошёл, нигде не найти. Ты уж извини, Пал Григорьич. Придёт ночевать – я его надраю.

– Отёк не увеличивается?

– Да будто поменьше стал.

Тут дядя Костя заметил нас:

– Вы моего Вовку не встречали?

– Нет, – говорим.

– Увидите, скажите: отец велел немедля домой бежать.

Пришли мы на берег. Вечер был тихий. На нас сразу налетели комары. Первые комары – они злые, как собаки на привязи. Не знаю, может, комары про людей то же самое думают, потому что передавили мы их штук сто, пока немного привыкли. Может, для нас они – паразиты, а для себя – просто герои. Мы насколько больше их, а они не боятся. Я даже стал следить за одним комаром. Он мне на руку сел и топчется, выбирает место, куда жало воткнуть. Я ладонь на него и говорю:

– Сейчас шлёпну.

А он на меня ноль внимания. Я говорю:

– Последнее предупреждение.

А он уже нацелился жалом, как Пал Григорьич на Батона. Тут я ему и врезал.

– Кончай чудить, – говорит Колька. – Пока ты с ним разговаривал, тебя десять штук укусить успели. Давай лодку перевернём.

Подсунули мы руки под борт, а мне по ладони что-то как даст. Я отскочил и гляжу на руку – кто это меня укусил? Колька смотрит на меня, ничего не понимает. Вдруг и Колька как отскочит и тоже стал руку разглядывать.

А из-под лодки:

– Бу-бу-бу-бу…

Колька говорит:

– Меня кто-то в руку клюнул.

– И меня тоже.

А из-под лодки опять:

– Бе-бе-бе-бе…

Колька говорит:

– Индюк, что ли, с фермы удрал? Только как он под лодку залез?

– Может, подкопался?

Обошли мы лодку кругом. Подкопа нет. А из-под лодки снова:

– Хи-хи-хи-хи…

Тут мы уж сразу поняли. Залезли на лодку и стали по днищу топать. Внутри со дна грязь, конечно, посыпалась, песок.

Из-под лодки кричат:

– С ума, что ли, сошли?

– Тогда вылезай.

Лодка чуть шевельнулась, но поднять её Батон не смог. Мы её стали переворачивать – тяжело. Еле вдвоём перевернули. Батон сидел на земле и тёр кулаками глаза.

– Дурачки вы, что ли?

– А ты не клюйся, – говорит Колька.

Я спрашиваю:

– Ты как туда залез?

– Мне Ларик помог.

– А где он?

– Домой побежал. Он мне поесть принесёт, я с утра голодный. Отец меня искал?

– Искал. Велел домой бежать.

– Ещё чего не хватало, – говорит Батон. – Пускай он мне лучше банок надаёт. Рука уже зажила почти, а им бы только колоть. Теперь тепло, я могу хоть неделю сидеть.

– Тогда ищи другую лодку, – говорит Колька. – Эту мы сейчас в воду стащим.

Мы с Колькой взялись за борта и стали тянуть. Дёргали, дёргали, но лодка не двигается. Мы назад двигаемся – ноги в песок уходят. Батон тоже уцепился за борт левой рукой, но лодка вперёд не идёт, только чуть шевелится. Мы устали и сели отдыхать. Смотрим, идёт Илларион, несёт какую-то банку и кусок булки.

– Мама в городе, – говорит он Батону. – Дома нет ничего, только консервы. Вот – камбала в томате.

– Консервы тоже годятся, – говорит Батон. – Мы и консервы зарубаем. У кого нож есть?

Ножа ни у кого не нашлось.

– Принести? – спрашивает Илларион.

– Без ножа разберёмся, – отвечает Батон. – Чего ходить, время терять.

Батон отыскал на берегу осколок камня и постукал по донышку банки. На донышке появились вмятины.

– Поддаётся, – обрадовался Батон.

Он постукал по второму донышку – опять вмятины.

– А теперь мы её по центру, – сказал Батон и врезал камнем по банке сверху.

Донышко прогнулось, и банка стала похожа на блюдце, но на банке не появилось ни одной трещины.

– Теперь мы её с боков обстукаем, – сказал Батон.

Он поставил банку на ребро и замолотил по ней камнем. Скоро банка стала похожа на кубик. Батон ссадил палец об угол этого кубика и начал злиться.

– Ну чего ржёте? – сказал он. – С утра небось налопались, вам можно смеяться.

Батон поднял банку с земли и огляделся.

– Я тебя добью, – сказал он банке, подошёл к здоровенному камню и изо всей силы ляпнул банку о верхушку.

Банка стала похожа на шляпу. Но из неё не вылезло ни одной крошки.

– Зараза! – сказал Батон и поддал её ногой.

Банка скатилась в воду. Она лежала на дне такая чистенькая и сверкала, как блесна.

– Ещё блестишь, паразитка! – заорал Батон.

Он достал банку из воды и бегом понёсся к валуну. Аккуратно поставил её на самую макушку, долго смотрел на неё, прищурив глаза и покачиваясь.

Затем вывернул из песка камень поменьше, но тоже приличный. Я потом пробовал поднять этот камень, но еле от земли оторвал. Не знаю, откуда у Батона столько силы взялось!

– Ы-ы-хх! – сказал Батон и поднял камень над головой. Он выпустил камень – и тот упал прямо на банку и притиснул её к валуну.

Мне сначала показалось, будто что-то взорвалось.

Во все стороны полетели какие-то куски и коричневые брызги. Один кусок засадил мне в ухо, да так, что я сразу перестал смеяться.

Батон стоял возле валуна, весь заляпанный коричневыми пятнами.

А возле его ног лежала банка. Теперь она была похожа на блин.

– А консервы-то были тухлые, – сказал Батон. – Потому она и взорвалась.

Пока Батон ел булку, мы лежали на песке и отдыхали от смеха, а потом взялись за лодку.

Вчетвером мы протащили лодку на метр и снова выдохлись. А на море как раз отлив и до воды шагов сто. Так нам её неделю тащить.

– Давай, давай, тащи, чего встал, – командует Колька. – Нельзя её больше на берегу держать, совсем рассохнется.

Колька жутко упрямый. Если он возьмётся за какое-нибудь дело, то не остановится, пока не сделает. А я чувствую, что нам тут до утра ковыряться.

– Давай, – говорю, – головой сообразим. Руками нам её не стащить.

– Что тут соображать, – говорит Колька. – Катки нужны. Они тут на берегу лежали. Только их в шторм унесло. Давай тяни. Пойдёт помаленьку.

– А может – завтра? Завтра я отца попрошу, он её трактором дёрнет.

– Завтра воскресенье.

– Ну тогда в понедельник.

Колька ничего не ответил. Взялся за лодку, тянет один, даже лицо стало красное. Мы тоже взялись – ещё метр.

Вдруг Батон пригнулся и спрятался за лодку. Я смотрю, по берегу идёт директор и прямо к нам.

– Куда собрались? На рыбалку?

Мы молчим.

– Дайте сначала ей намокнуть, а то потонете. Ей нужно теперь на воде постоять дня три. А ты, Мелков, вылезай. Ты ведь на законном основании в школу не ходишь?

– На законном, – отвечает Батон.

– Тогда почему прячешься?

– Да я вас боюсь, – говорит Батон.

– Да врёшь, не боишься ты меня. Знаю я, кого ты боишься. Ну-ка, покажи руку.

Батон протянул руку. Директор внимательно её осмотрел и говорит:

– На этот раз живой остался. Будешь ещё мозоли кусать?

– Я лучше работать не буду, – отвечает Батон. – Тогда и мозолей не будет.

– А я как раз вам собираюсь работу предложить.

– Какую?

– Давайте сперва ваше дело закончим. А ну-ка!

Взялся Иван Сергеевич за корму двумя руками и сразу приподнял лодку. Директор у нас жутко здоровый. Говорят, он раньше был моряком. Рассказывают, что на груди у него выколот якорь и поэтому он ходит мыться в баньку к Евдокимычу, а не в общую – стесняется свой якорь всем показывать. А может, и врут. Мой отец, например, ездит мыться в Приморск, потому что у нас парной нет.

Пока я думал, есть у нашего директора якорь или нет, лодка от меня уехала метров на десять. Он её почти один толкал, остальные так, за борта держались.

Работы оказалось всего на пять минут. Потом мы поднялись наверх и сели отдыхать на камушках.

– Дело это добровольное, – говорит Иван Сергеевич, – заставлять никого не буду. Но вся надежда на вас. Восьмой класс трогать не стоит, он у нас в этом году выпускной. Значит, вы у нас сейчас как бы старшие. А дело такое – нужно спасать рыбу. Согласны?

– Конечно согласны, – говорит Илларион.

– Ну-ну, Желудёв, – говорит директор, – ты, я вижу, освоился. Нравятся тебе наши ребята?

– Нравятся.

– Чем же они тебе нравятся?

– Дружные, – отвечает Илларион и смотрит на меня.

– Положим, не всегда, – говорит директор. – Ну а какую рыбу ты собираешься спасать и как?

– Не знаю.

Иван Сергеевич чиркнул спичкой, прикурил, посмотрел на Иллариона, на нас.

– Торфяной залив знаете?

– Знаем.

– В этом году разлив был большой потому, что зима снежная. Залило даже луга, которые раньше не заливало. На эти луга зашёл малёк из залива. Это мне в рыбхозе сказали. А вчера я туда сам на моторке ходил, смотрел. Вода сошла, а малёк остался в низинах. Сейчас они пересыхают – и малёк гибнет. Его там десятки тысяч. Рыбхоз просит нас помочь этому мальку. Они дают нам два баркаса, а я вас туда на своей моторке отбуксирую. Согласны?

– А когда? – спрашивает Батон.

– Завтра как раз воскресенье.

– Я согласен, – говорит Батон. – Всё лучше, чем от уколов бегать. А какой там малёк, крупный?

– Да разный.

– Уху можно варить?

Директор захохотал, подавился дымом и стал кашлять. Я Батона пнул по ноге, чтобы не вякал. Этот Батончик всегда есть хочет. Дома поест три раза, на переменах что-то жуёт – и всё голодный. Как будто у него в животе дыра и всё куда-то проваливается.

– Чего пинаешься! – возмутился Батон. – Я, может, из вредного малька хотел варить, может из щучьего!

– А щука как раз рыба не вредная, – говорит Иван Сергеевич. – Напрасно её так обижают.

– Ну да, – не согласился Батон, – жрёт всех подряд.

– Она в основном больных рыб хватает и слабых. От неё пользы больше, чем вреда. Вообще в природе мало кто только один вред приносит. Все на своём месте, все кому-то нужны. Ты, Мелков, по воронам из рогатки пуляешь, а какой тебе от вороны вред?

– Каркает, – говорит Батон.

– Яйца птичьи ворует, – добавил Колька.

– Больше об этом говорят, чем ворует, – сказал Иван Сергеевич. – Зато лес очищает от всякой дряни лучше любого мусорщика.

Батон шлёпнул у себя на щеке комара и спрашивает:

– Комары тоже, скажете, полезные?

– Это как посмотреть, – отвечает Иван Сергеевич. – Проделали такой опыт. Перевели комаров в одной местности – рыбы не стало. Малёк-то комариными личинками кормится.

– Комара тоже будем спасать? – спрашивает Батон.

Но насчёт комаров Батон выяснить не успел.

С бухты донеслось гудение мотора. Прямо к нам шёл маленький караван: полуглиссер, а за ним два баркаса на буксире.

За штурвалом полуглиссера сидел Лёха.

Не доходя немного до берега, Лёха чуть отвернул в сторону и сбросил в воду буксирный конец. Баркасы, словно полешки, один за одним ткнулись в берег. Лёха дал задний ход и остановился метрах в пяти от берега.

– Привет! – крикнул он.

– Привет! – сказал Иван Сергеевич. – Что нового?

– Вы насчёт чего?

– Всё насчёт того.

– Дело движется вперёд…

– А конкретнее?

– Начальник упирается, говорит: «Возьму я над ними шефство, они сразу грабить начнут».

– Правильно говорит, – засмеялся Иван Сергеевич. – Ты на него жми.

– Я и жму. Я ему не сказал, что уходить собираюсь. Пускай сначала договор про шефство подпишет, а уж там мы с ним барахла наберём!

– Завтра-то пойдёшь с нами?

– Завтра же воскресенье, Иван Сергеевич, – сказал Лёха. – Завтра рыбачки́ косяком пойдут. А некоторые – с бутылкой. Они как выпьют, для них тонуть – любимое дело. Завтра я патрулирую.

Лёха запустил мотор, отошёл от берега и дал полный газ. Полуглиссер медленно вылез из воды и пошёл, пошёл! Он касался воды только кормой, да и то чуть-чуть. Нос приподнялся, и Лёха сидел высоко над водой, будто летел.

И впервые в жизни я подумал о своём будущем. В эту минуту я точно решил, что не буду никем другим, а только спасателем.

– Вот на этих баркасах и пойдём, – сказал Иван Сергеевич.

– А куда он уходить собирается? – спросил Батон.

– К нам. Будет у нас в школе вожатым.

– Он и так у нас вожатый.

– Он будет работать постоянно, – сказал Иван Сергеевич. – Работать, а не в гости ходить.

– А какое барахло? – спросил Батон.

– Разное.

– Ну как называется?

– А ты умеешь молчать? – спросил Иван Сергеевич. – Чтобы – никому?

– Запросто, – сказал Батон.

Иван Сергеевич нагнулся к Батону и шепнул что-то ему на ухо.

Батон захлопал глазами. Иван Сергеевич засмеялся и встал.

– Зачальте баркасы, – сказал он. – Ребятам скажите: сбор завтра в восемь.

– Чего он тебе шептал? – спросил я, когда Иван Сергеевич ушёл.

Батон пожал плечами:

– Секрет.

– А вот мы тебе сейчас устроим секрет, – сказал я.

– Да он же сказал: «Секрет»! – заорал Батон. – Не секрет, а слово такое «секрет»! Сказал он так: «Секрет», понятно тебе?!

Она уехала…

Когда я пришёл домой, то сразу понял: что-то случилось.

Мать стирала бельё, но лицо у неё было красное не от стирки, я уж её знаю. Отец сидел за столом, курил и смотрел на Людку.

А Людка ревела так, что у неё слёзы даже по шее текли.

Сначала я подумал, что она получила направление на работу. Наверное, её направили на Северный полюс – варить щи белым медведям. Иначе чего так реветь? А может, она ревёт просто потому, что её направили. Может, она думала, что она всю жизнь будет на диване валяться.

Но всё оказалось не так. Она ревела из-за своего лохматого жениха. Ну и из-за того, конечно, что мать её пилила.

– Ещё раз тебя с ним увижу – домой можешь не приходить, – сказала мать. – У самой-то у тебя глаза есть, уши есть? Сама-то хоть немного соображаешь? Или ты у нас совсем дура?! Все люди как люди, кто работает, кто учится. А этот…

– А кому он что сделал? Ты скажи! – завопила Людка.

– То-то и оно, что никому. Ни себе, ни людям.

– Сама же ты говорила, что пастух нужен! Говорила? – завопила Людка ещё громче.

– Ну говорила. Так я думала пенсионера какого или инвалида… Ну сама поразмысли: даже они не желают, хоть и самое это их дело. О молодёжи и говорить нечего – все поголовно учатся, кто на механизаторов, кто в институте. А тут – на тебе, нашёлся благодетель. Парню семнадцатый год, ему самое время на ноги становиться, а он – коровам хвосты крутить!

Тут я окончательно понял, в чём дело.

У нас в посёлке коровы не у всех, но штук двадцать наберётся. И каждый год хозяйки с пастухом мучаются. Двести рублей в месяц предлагают, а всё равно никто не идёт. Как будто и нет такой профессии – пастух.

Я вот, например, никогда пастуха не видел. В совхозе у нас стадо большое, а пастуха нет. Есть электрическая установка. Обнесут луг проволокой, пустят по ней ток – коровы к этой проволоке на сто метров не подходят. Даже те, которых током не било, не подходят. Наверное, они умеют друг другу рассказывать. Я это серьёзно думаю, а не для смеха. По телевизору я смотрел передачу «Язык животных». Оказывается, все между собой разговаривают – волк с волком, слон со слоном и даже у рыб есть свои сигналы, тоже чего-то бормочут между собой.

Про коров там не говорили, но это и так ясно. Для нас, может быть, просто «му-у», а на их языке это значит: «Машка, ты к этой проволоке не ходи, а то тебе током врежет».

А что коровы умней многих дачников – факт.

В наш посёлок приезжают на лето дачники с ребятами. Бывают ребята ничего, а бывают такие, что воображают: раз они из города, то всё знают. Таких мы сразу ведём к проволоке. Если человек много о себе воображает, то его подначить ничего не стоит.

Ему только скажешь:

– Видишь – проволочка тоненькая, а двумя руками не согнёшь.

– Ну да, не согну.

– Не согнёшь. Знаешь, какая это проволока?

– Ну какая?

– Ракетная.

– Какая это ещё ракетная?

– А вот ракетная, и всё.

– В ракете проволоки нет.

– А ты согни, тогда увидишь.

Он идёт к проволоке, а мы изо всех сил стараемся не засмеяться. Если засмеёшься, всё пропадёт. А удержаться очень трудно, потому что наперёд знаешь, как всё будет.

Подходит он к ограде, протягивает руку и – прыжок. Кто на метр скачет, а кто и на два. Главное, все поначалу думают, что их укусил кто-то. А те, у кого ладони потеют, могут и на три метра отпрыгнуть, потому что через мокрую кожу ток лучше проходит.

Это у нас любимая игра. Жалко только, что с одним человеком два раза не сыграешь. Можно было бы всё лето играть.

Иллариона я ещё приведу к этой ограде.

Ну а пока я понял: Женька Людкин нанялся пастухом. Мать и раньше его не терпела, а теперь у неё последнее терпение лопнуло.

– Чтобы я в жизни ему корову доверила! – сказала мать. – Я лучше ей руками травы нарву. У твоего пастуха она не то что доиться – мычать перестанет.

– Да не мой он! Чего вы ко мне пристали! – ревёт Людка. – Уйду от вас навсегда!

– Может, хватит на сегодня? – говорит отец. – У меня от ваших женских проблем голова трещит.

– С похмелья она у тебя трещит!..

– Так… – говорит отец, – значит, за меня примешься? Какое же такое похмелье, если я уже неделю в рот ничего не брал?!

Мать на это ничего не ответила, а накинулась на меня:

– А ты где шлялся?

Когда мать чем-то расстроена, то у неё все кругом виноваты и возражать бесполезно.

Я сказал коротко и спокойно:

– Мы сталкивали на воду лодку.

– Ты бы лучше по дому что сделал. Нужна эта лодка…

– Нужна. На ней можно ездить за сеном на остров.

Мать взглянула на меня. Что-то ей ещё хотелось сказать, но она не сказала, а поставила на стол сковороду с картошкой:

– Ешь садись.

Вот так, двумя словами, я её успокоил. Если бы я начал с ней спорить, то она стала бы вспоминать про меня всё плохое с самого рождения. А так получилось, будто я проявляю заботу о доме, хотя на сено мне чихать, а лодка нужна нам для рыбалки.

Я ел остывшую картошку и думал о том, что я уже не маленький и мои слова тоже кое-что значат. Ведь из-за того, что я так сказал, вот что получилось.

Мать перестала ссориться с Людкой.

Людка перестала реветь.

Отец перестал мучиться, на них глядя. И включил телевизор.

А я спокойно ел и слушал не ругань, а концерт эстрадных артистов.

Я решил, что теперь всегда буду так поступать. Ведь ничего не стоит мне сказать эти несколько слов. Пускай ей будет приятно. А сено? Так всё равно за сеном меня погонят на остров. Лучше я добровольно поеду. Лучше я буду каждый день говорить, что мечтаю поехать за сеном; что на футбол, рыбалку и телевизор мне наплевать, а вот сено каждый день во сне вижу.

Так я решил в тот вечер.

А утром проверил.

Когда я встал в семь часов, то еда была уже на столе.

Я спросил:

– Мам, когда мы за сеном поедем?

– Какое сейчас сено, – сказала мать и заулыбалась. – Поедем в июне. А сейчас иди гуляй. Не всё ж тебе уроки учить и в огороде копаться.

– Гулять мне некогда. Мы сегодня идём мальков спасать.

– Хорошее дело. Еды тебе собрать с собой?

– Давай.

И мать полезла не в подпол за картошкой, а в холодильник за колбасой.

А я сказал себе: «Дурак ты был раньше, Мурашов, а то был бы у тебя мопед ещё в пятом классе».

Когда я пришёл к причалу, там уже стояли два баркаса, а директор пристраивал мотор на свою лодку. Помогал ему один Колька. Остальные ребята гоняли по берегу в футбол. Я с ходу врезался в кучу, отнял мяч и повёл его к ближним воротам. Там стояла Наташка Кудрова. Не знаю, зачем её там поставили; наверное, просто ребят не хватило.

Наташка присела, руки расставила, смотрит не на мяч, а на меня. Лицо у неё прямо зверское стало, до того ей хочется этот мяч взять. А я бегу и смеюсь, прямо хохочу так, что чуть мяч не потерял. Но бегаю я быстрее всех: если вперёд ушёл, то догнать меня не может никто, хоть я и с мячом. Я подбежал к воротам и остановился. Около меня никого нет, все сзади.

Я спрашиваю:

– Карандаши будешь катать?

Она молчит, только ещё сильней пригнулась.

Я посмотрел в правый угол и махнул ногой поверх мяча.

Наташка прыгнула направо – и бряк на пузо. Лежит и смотрит: где же мяч.

Тут я посмотрел в левый угол и опять замахнулся. Наташка переползла налево. А я опять замахнулся направо. Но, видно, Наташка устала по песку ползать. Мяч мимо неё прокатился, она даже не пошевелилась.

Тут подбежали ребята. Кто на меня кричит, что это нечестно, а кто на Наташку, что она «дырка». Счёт у них был один—один, и, значит, я кому-то этот мяч выиграл.

Я говорю:

– Сами виноваты, нашли кого в ворота поставить.

А мне отвечают:

– Мы разделились поровну и по силам. А ты влез и всю игру испортил.

Я смотрю – кто это вякает? Оказывается – Ларик. И ещё в сапогах новых. Все ребята уж кто в тапочках, кто босиком, а он сапоги напялил, когда не надо.

А Наташка сидела в воротах и ревела. Девчонки её уговаривали:

– Не обращай ты на него внимания… Мурашова, что ли, не знаешь…

Мне даже обидно стало – сама пропустила и сама ревёт. Как будто я виноват. Не лезь в ворота, если не умеешь. Я так и сказал:

– Не умеет стоять – пускай не лезет. Тоже мне – вратарь! Я ещё ни разу не видел, чтобы вратарь ревел, если гол пропустит. Значит, вратарь такой.

И вдруг слышу:

– А я видел.

Обернулся – сзади меня стоит директор.

– Видел, – говорит, – и не один раз, как вратари – взрослые мужчины – плакали в раздевалке после игры.

– Раздевалку по телевизору не показывают, – отвечаю я.

– А я не по телевизору и видел. Ты, Мурашов, у нас человек железный. Тебе непонятно, что иногда и простые вещи можно переживать очень сильно. Ты, Наташа, первый раз в воротах стояла?

– Первый…

– А ты, Мурашов?

– Я сто раз стоял.

– Ну, становись в сто первый.

– А кто бить будет?

– Я попробую.

Снимает наш директор сапоги, носки, засучивает брюки и выходит на поле. Ребята вокруг столпились, девчонки тоже подошли. А мне в ворота не очень-то вставать хочется. Умеет он бить или нет, я не знаю. Зато знаю, что если наш директор за что берётся, то у него всё получается. Может, у него хитрость какая есть? Но не вставать тоже нельзя – весь класс на меня смотрит и все ждут, как я пропускать буду. И я решил не пропускать. Пускай разобьюсь насмерть или хоть руку сломаю, но не пропущу ни одного.

– Только не с пенальти, – говорю, – бейте штрафные.

– Договорились.

Откатил Иван Сергеевич мяч подальше, остановил его и отошёл на два шага. Я смотрю – в какой угол он глядеть будет. А он не то что в угол, даже на меня не поглядел. Два шага сделал и ляпнул. Всё получилось очень быстро. Я хотел прыгнуть, схватить и упасть. Но пока я хотел, мяч уже проскочил в ворота. Я не то что упасть – руку не успел протянуть.

Ребята завыли, девчонки закричали – все страшно обрадовались. Не знаю, чего им так уж приятно было. Мне так совсем не приятно. Ворота у нас без сетки, мне ещё за мячом целый километр пришлось бежать.

– Ещё? – спрашивает директор.

– Ещё.

– Может, подальше отойти?

– Не надо, – говорю, а сам думаю: «Пускай мне в жизни больше в футбол не играть, пускай мне мопед не купят – только бы этот мяч взять». Ведь вижу я, что Наташка стоит и заливается, будто и не ревела минуту назад.

Директор опять ляпнул. На этот раз он в угол не попал. Мяч пролетел близко от меня. Но он так быстро летел, что даже воздух около него шипел. Я выставил руки и почувствовал ветер от мяча. Но больше ничего я не почувствовал, потому что снова мяч уже катился за воротами.

И опять все жутко обрадовались, будто директор не мне забил, а каким-нибудь бразильцам.

Я снова сбегал за мячом.

– Давайте ещё!

– Хватит, – говорит директор. – Поплыли, ребята. А ты, Мурашов, садись в мой катер.

Так мы и поплыли: ребята в баркасах, а я, как король, в директорском катере. Он сидит за мотором, а я на средней скамье и к нему не поворачиваюсь. Катер идёт не быстро, потому что у нас на буксире два баркаса, но мотор ревёт – будь здоров! Это даже хорошо – неохота мне сейчас ни с кем разговаривать. Непонятно только, зачем он меня на свой катер посадил.

Вдруг слышу, сзади кричат:

– Мурашов!

Я обернулся. Директор правит, а сам смотрит на меня с такой улыбочкой:

– Ну, как самочувствие?

Я ору, будто не расслышал:

– Чего?

– Как самочувствие?

А я опять:

– Чего?

– Понял теперь, что плохо играешь?

– Чего?

– Кудрова-то, может, не хуже тебя играет!

Тут уж я не выдержал и заорал:

– Ну да ещё! Скажете тоже!..

Директор засмеялся и крикнул:

– Значит, понял!

Я ору:

– Чего понял? Ничего я не говорил!

– Ты не тогда понял, когда говорил.

– А когда?

– Когда отмалчивался! – крикнул директор и прибавил оборотов.

Потом я узнал, что ребята сзади весь разговор слышали. Я просто забыл, что на воде всегда так бывает: двое на катере орут, не слышат друг друга из-за мотора, а кто в стороне немного, слышит и мотор, и все их слова до единого.

Плыли мы, наверное, целый час. Если бы мне директор голов не забивал, я попросил бы у него порулить, потому что погода стояла тихая, волны не было никакой. Я видел, как из-под борта лодки разбегаются мелкие плотвицы и окуни. Я думал про нашу лодку и про то, что до конца занятий осталось всего несколько дней. Значит, мы скоро поедем с Колькой рыбачить. А Иллариона мы с собой не возьмём. Разве только он поедет с Наташей. Ведь пояс её мне позарез нужен. И как только вспомнил я про пояс, мне жутко захотелось увидеть Наташу.

Из залива мы заплыли в речку, высадились на берег, и все сразу побежали смотреть мальков. На луговине было три таких озерка, очень мелких, но малёк в них кишел как пшено. Там его были тучи.

Батон сразу залез в воду и стал орать, что они голодные, потому что присасываются к его ногам и щекочут. Потом он зашёл поглубже, провалился по колено в тину и заорал, что его затягивает.

Я посмотрел на директора. Тот неторопливо раздевался и спокойно смотрел, как Батон извивается посреди озера.

– Раздевайтесь и вы, – сказал директор, – жарко будет.

Затем он зашёл в озерко и выдернул Батона из грязи.

Но мы смотрели не как он Батона спасал. Мы смотрели на него самого, потому что ещё никогда не видели нашего директора в трусах. Никакого якоря у него на груди не оказалось. Зато на плечах, на спине, на руках были шрамы. Мощные такие шрамы, как будто их провели плугом. Мясо срослось неровно, и на самих шрамах были ещё какие-то бугры и рубцы.

Директор поставил Батона на берег и шлёпнул его по мокрому заду. А мы всё глазели.

– Ну что, будем работать? – спросил директор.

– Иван Сергеевич, это вас на войне? – спросил Батон.

– В основном в госпитале, – ответил директор. – А ты будешь сегодня работать или только тонуть?

– Буду, буду, – заторопился Батон. – Я ещё вчера обещал.

Директор расставил нас по местам, и мы начали работать.

Нужно было прокопать между озерцами канавки, но так, чтобы оставить между ними перемычки. И ещё одну канавку – к реке. А потом разрушить перемычки, тогда вода из озерков пойдёт в реку, а с ней уйдут и мальки.

Я свой участок копал вместе с Колькой. Земля была сырая, много корней – настоящая целина. Самый трудный участок достался, конечно, нам. А всё из-за Кольки. Иван Сергеевич считает, что Кольке можно доверить любое дело. Вот и доверил. А заодно и мне доверил, раз мы всегда вместе работаем.

У меня от этого доверия плечо через час заболело. А Колька копает.

Я говорю:

– Отдохнём?

– А другие отдыхают?

Я огляделся. Вроде все копают. Даже девчонки. Даже культурный Илларион копает. Один Батон разгуливает по лугу.

– Мелков, ты почему не работаешь? – спрашивает Иван Сергеевич.

– Рука болит. Копнул один раз, она сразу заболела. Не верите?

– Верю. Даже ни на секунду не сомневаюсь, – говорит директор. – А есть ты хочешь?

– Ой, давно уже! – обрадовался Батон. – Скоро обедать будем, да?

– Это от тебя зависит. Бери у меня в катере крупу, вари на всех кашу.

– А котёл?

– Там же.

– А дрова?

– В лесу.

– Так далеко же, Иван Сергеевич.

– А я тебя не тороплю.

– А как я буду рубить с такой рукой?

– Знаешь, Мелков, – говорит Иван Сергеевич, – иди отсюда скорей и не мешай другим работать.

– А можно, я ещё кого-нибудь возьму?

– Бери.

Я говорю Кольке:

– Сходить, что ли? Батончик один не справится.

– Иди, – отвечает Колька. – Только, Мураш, я тебе вот чего сказать хотел… Знаешь… Ты к Наташе не приставай.

– Да я её с того дня не видел!

– К Наташе Кудровой.

– К Наташке?! Ты что, чокнулся? Это она ко мне пристаёт! Да чихать я на неё хотел восемь раз!

– Вот и не приставай больше.

И Колька снова стал копать. Я смотрю на него и ничего не понимаю.

– Ты что, культурный стал, как Илларион? Какое тебе до неё дело?

Колька молчит и копает.

– А к другим мне приставать можно?

Колька копает и молчит. Тут подошёл Батон и позвал меня за дровами. Идём мы к лесу, я спрашиваю:

– Батончик, ты не знаешь, чего это Колька за Наташку заступается?

– За Кудрову?

– Ну да.

Батон посмотрел на меня да как заржёт:

– Ой, не могу! Ну ты даёшь!

– Дурачок ты, Батонский, – говорю я.

– Нет, не дурачок, – отвечает Батон. – Это вы так думаете, что я дурачок. А я за вами всё замечаю. Ты знаешь, что он её в Приморск на мопеде возил?

– Ну и что? – говорю. – Он и меня возил.

– Вы-то просто катались, а её он в кино возил!

– А какая разница?

Батончик опять заржал:

– Подрастёшь, узнаешь какая.

– И так знаю, – говорю я. – Только ты всё врёшь.

– А пускай хоть вру, – согласился Батон. – Мне сейчас главное – пожрать. У меня от голода даже спина чешется. Мы сейчас, пока варим, пожрём, а потом ещё со всеми, да?

Нарубили мы с Батоном сухой ольхи. То есть не мы оба рубили, а я один. А Батон в это время всё рассказывал, в каком месте у него от голода чешется. Я даже не выдержал, отдал ему колбасу, которая у меня в кармане лежала. Он кусанул её один раз – половины нет. Я смотрю: у него по горлу комок опускается, как у змеи, когда она мышь проглотит.

– Хе-хе хахахит?[5] – спрашивает Батон.

– Не надо, – говорю, – ешь всю.

Но зато, как варить, Батон соображает здорово.

Когда мы вернулись на берег, я только костёр разжёг. Всё остальное делал Батон. Меня не подпускал.

Полез он в сумку к Ивану Сергеевичу и обрадовался.

– Мураш, топлёное масло есть! Ну и каша будет мощная!

Батон полизал масло и сказал, что оно не горчит. Потом засыпал крупу и поставил котёл на огонь. Юлил он возле этого котла, как змей. То прибавит огонь, то убавит, то помешает, то попробует. Он мешал веткой и облизывал эту ветку через каждую минуту. Я тоже хотел попробовать, но он меня оттолкнул.

Каша у него сначала булькала, потом фыркнула, потом пыхтеть начала. Тут Батон её с огня снял, укутал чехлом от мотора и сказал:

– Теперь пускай отдохнёт.

В это время нас позвал Иван Сергеевич.

– Ты иди, я кашу покараулю, – сказал Батон.

Я подошёл к Кольке и увидел, что он за нас обоих выполнил норму. Мне это не очень понравилось. Получалось, будто я какой-то пенсионер. Но я мысленно пообещал, что, когда мы поплывём на рыбалку, грести буду я.

– Рушь перемычки! – крикнул Иван Сергеевич.

Ребята кинулись как сумасшедшие. Там и копнуть надо по три раза, но каждому самому хотелось пустить воду.

И пошёл наш малёк!

Раньше я думал, что его просто много. А теперь оказалось, что его сто миллионов или миллиард миллиардов. Они так рванулись, будто им впереди бочку с вареньем поставили. Просто удивительно, как они своим малявским мозгом сообразили, что сейчас выплывут на свежую воду. Я даже подумал, что они не глупее коров. А может быть, у них тоже есть свои учёные и свои учителя, которые говорят им, что делать и куда плыть.

Когда вода сошла, в углублениях озерков малька осталось ещё порядочно. Это были, наверное, самые глупые или их учитель удрал в одиночку. Этих мы тоже спасли. Вычерпали их вёдрами и перенесли в речку.

– Шабаш, – сказал Иван Сергеевич, – пойдём кашу есть.

Когда мы подошли, Батон подвинулся поближе к котлу. Наверное, ему не понравилось, что нас так много.

– Иван Сергеевич, – сказал он, – а я масло нашёл…

– Да? – удивился директор. – Кто же его потерял?

– А у вас в сумке.

– Тогда вали его в кашу.

Батон плюхнул масло в котёл, размешал его палкой, и от этого масла пошёл такой запах, что у меня в животе чего-то зашевелилось и зацарапалось. Тут я поверил, что у Батона от голода спина чешется.

Иван Сергеевич достал из сумки мешок, тряхнул его и высыпал на газету кучу ложек. Все набросились на ложки, как звери. Батон сунул в эту кучу свою больную руку, но ложек уже не было.

– А чем я буду есть? – жалобно спросил он.

Иван Сергеевич отдал ему свою ложку.

– А вы? – спросил Батон.

– А я – остатки.

– Хитрый вы, остатков всегда больше.

Возле котла было тесно. Каша горячая, глотать её не так-то просто, а тут ещё мне кто-то сзади в ухо дует. Я обернулся – Илларион. Дул он, конечно, не на меня, он кашу на ложке остужал. Но всё-таки я ему сказал:

– Ты там потише дуй.

– А что будет?

– А то будет. Дуну так, что рассыплешься.

– Слушай, Мураш, – сказал Илларион, – я ведь тебя не боюсь. Мне только непонятно, чего ты ко мне цепляешься.

– Нужен ты мне, – говорю я. – Не нужны мне ни папа твой, ни мама, ни… Никто вообще. Очень вы все высокой культуры. Если вы такие культурные, чего же сестра твоя на воскресник не вышла?

– Какая сестра, Наташка?

– А я помню, что ли, как там её зовут…

– Она уехала.

– Наташа уехала?! – говорю я. – Зачем?!

– Она год будет в городе заканчивать.

– И не приедет сюда совсем?

– Летом приедет, если в турпоход не уйдёт.

Я даже растерялся. При чём тут турпоход какой-то?

– Зачем, – говорю, – ей поход? У нас и без походов тут неплохо.

– А тебе она зачем? – спрашивает Илларион.

– Мне – ни за чем, – говорю, – просто так спросил.

А про себя я подумал, что неважно всё получается. Уйдёт она в поход, всё лето я её не увижу… За это время у неё пояс кто-нибудь выменяет или стащит. Мне даже как-то скучно стало. Да ещё, пока мы разговаривали, ребята всю кашу съели. Один только Батон ещё жевал – у него за щеками было много каши набито.

– Ну, братцы, хорошо поработали, – сказал Иван Сергеевич. – Что лопатами, что ложками.

– Хы хыхо хе хах хохе[6], – отозвался Батон.

Батона один я понимаю, когда он жуёт. Иван Сергеевич, конечно, не понял, но сказал:

– Повару объявляется благодарность. Только придётся ему ещё котёл и ложки вымыть.

– Хехо ха хахохо[7], – согласился Батон.

– Вот и действуй, – сказал Иван Сергеевич. – А теперь я вам вот что должен сообщить: мы сегодня не одно дело сделали, а целых два. Угадайте, какое второе?

Все молчали. Не считать же за дело, что мы кашу съели.

– Мы с вами луг осушили, – сказал Иван Сергеевич. – За малька вам ничего не будет, кроме благодарности. А вот за осушение совхоз вам начислит по одному рабочему дню и даже деньги заплатит.

– А сколько?

– Это осенью будет видно. Может, по три рубля, а то и по пять.

– Это каждому?

– А как хотите. Можно каждому в отдельности, можно всем вместе. В одиночку каждый может себе килограмма по два конфет купить, а вместе – что-нибудь поинтереснее.

Стали мы считать – по пятёрке на человека, конечно. Получилось сто тридцать рублей. Можно купить для футбольных ворот сетки, которых у нас сто лет нету, пяток мячей и несколько пар бутс. Про бутсы я больше всех кричал, потому что знал: парочка обязательно мне достанется как лучшему игроку.

Девчонки стали спорить. Им хотелось купить магнитофон для танцев, чтобы записать современную музыку, а не крутить на проигрывателе всякое старьё.

Между прочим, проигрыватель в школе новенький, с выносными динамиками. Орёт так, что в заливе волна поднимается. Чего им ещё новее – не знаю. Это же не мопед. Вот на старых мопедах действительно только пацаны катаются.

Но девчонки упёрлись. Говорят, что не хотят покупать для нас бутсы за свои деньги.

Я не выдержал.

– Тихо, тихо, – говорю, – вы не за деньги работали и вообще ни за что. Вы даже не знали, что вам деньги дадут. Если так, то лучше вообще ничего не получать, чем орать «наши деньги».

– Мурашов, пожалуй, прав, – сказал Иван Сергеевич.

– Если бесплатно, мы согласны. – Это Наташка вылезла, специально, чтобы со мной поспорить. – Но если будем покупать, то почему всё мальчишкам, а нам ничего?

– И Кудрова вроде права, – снова сказал Иван Сергеевич. – Только вот что. Сетку на ворота покупать не стоит. Я возьму у рыбаков старый невод, разрежем его, обошьём – выйдет не хуже. На мячи и на магнитофоны у школы деньги есть. Просто мы немного забегались с нашим новым строительством – и было нам не до этого. А что касается бутс, то поверьте старому футболисту: бутсы вас играть не научат. Начинать играть в бутсах даже вредно, нужно сначала подучиться.

– Вы что, футболистом были? – спросил Илларион.

– Да.

– И моряком? – спросил я.

– Был.

– А кем ещё? – спросил Батон.

– А ещё я был ребёнком. Только поэтому, Мелков, я тебе иногда кое-что прощаю.

Она приезжает!

Последний день занятий!

Ура!

Я уже с утра знал все свои отметки – троек нет!

Ура!

Ура!

«До чего же у нас хорошие учителя! – думал я в тот день. – До чего они добрые, умные, красивые и вообще!»

Мопеды в магазине ещё есть!

Ура!

Учителя тоже ходили по школе весёлыми, улыбались и не обращали внимания на наши глупости. Наверное, мы им надоели не меньше, чем они нам. Нет, я неверно говорю. Учителя у нас самые добрые, умные, красивые и вообще! Нам не они надоели, а уроки! Уроки нам надоели, а не они!

Говорят, что в последний день сидишь как на иголках. Это ерунда! Иголки – чепуха! Я сидел так, будто подо мной сто ежей и все ползают.

Нас ничего не спрашивали и ничего нам не объясняли!

Ура!

Только Мария Михайловна была в тот день грустная. Она с нами прощалась.

– Я буду к вам заходить, если вы не против, – сказала она.

– Не против! – орали мы. – Заходите каждый день!

– И пожалуйста, читайте на каникулах побольше, – просила она. – Пушкина читайте, Гоголя, Чехова. Не увлекайтесь войной и приключениями.

А мы были в тот день жутко добрыми.

– Будем читать! – орали мы. – Каждый день!

Физрук нам сказал:

– Кроме футбола и прочего, занялись бы вы, гаврики, гимнастикой по радио.

– Будем заниматься! – пообещали мы. – Каждый день!

Иван Сергеевич сказал Батону:

– А ты, Мелков, занялся бы летом немецким. Тройка твоя, в общем-то, условная.

– Будет заниматься! – ответили мы. – Мы проследим! Каждый день будет!

В общем, целый день мы орали, а зачем пришли в школу – не знаю.

Настроение у меня в этот день было хорошее, просто замечательное. Я, как и все, орал, бегал, прыгал, шутил и смеялся. После большой перемены настроение стало ещё лучше, потому что мне сказали одну очень важную вещь. Но тут я сразу перестал орать и смеяться. Я не бегал и не прыгал, а ходил спокойно; не шутил сам и не смеялся, когда шутили ребята. Я не хотел, чтобы все заметили, что у меня хорошее настроение. Почему так – не знаю. Почему, когда я чего-нибудь очень хочу и вдруг получается, как я хочу, то я всегда делаю вид, что мне до этого дела нет? Ведь никто не может влезть ко мне в мозги и узнать, о чём я думаю. Но мне всё равно было неудобно, что я обрадовался, и страшно, что другие это заметят.

А сказал мне эту вещь Ларик. Он подошёл ко мне на большой перемене:

– Тебе привет, Мурашов.

– От кого ещё? – спросил я.

Когда я это спросил, то уже почти догадался от кого. Не от папы же своего, главного инженера, может мне передать привет Ларик. Я понял, от кого он может передать.

– От Наташки.

Дальше уже говорил как будто не я. То есть язык во рту болтался мой, но говорил он совсем не то, что я думал:

– От какой ещё Наташи?

– От моей сестры.

– Ну и что? – спросил я и пожал плечами, как будто я уже сто лет получаю от неё приветы.

– Ничего… – сказал Ларик. – Она прислала маме письмо. Там в конце написано: «Привет Вите».

– Почему ты думаешь, что мне?

– Другого Вити она здесь не знает.

– А зачем мне привет? – сказал я. – Не видал я приветов, что ли.

Всё, ну всё я говорил не так, как думал! Я ведь сразу вспомнил, что и тогда, у них дома, она сказала: «Привет, Витя». А теперь написала: «Привет Вите». Значит, она меня запомнила и думала про меня в своём городе высокой культуры, где одних мопедов, может быть, миллион. Кольке, например, она ничего не передала, а мы ведь рядом сидели…

– Она после экзаменов к нам приезжает, – сказал Ларик. – У них поход отменился.

Я ответил:

– Мне-то что… Пускай отменился.

Я выбежал на крыльцо. Там стоял Колька. Я толкнул его с разбегу, и он ласточкой полетел через три ступеньки. Колька не обиделся. В этот день у всех было такое настроение, что все толкались и бегали. Колька полез обратно и хотел стащить меня за ногу. Но я уже стал серьёзным. Я, вообще-то, не боюсь ничего. Но тут вдруг испугался, что все заметят, как я обрадовался.

– Стой, Колька, – сказал я. – Дело есть. Давай сегодня на лодке поедем прямо после уроков.

– У нас ничего ещё не собрано.

– А мы просто прокатимся, попробуем.

– Можно, – согласился Колька. – Батону сказать?

Я подумал немного и понял, что я сейчас жутко добрый. Мне хотелось, чтобы в этот день всем было хорошо. Мне даже жалко стало, что Мария Михайловна уходит на пенсию, хотя она тут совсем ни при чём.

– Я сам скажу!

– А Ларику?

Тут я подумал немного подольше.

– Мы же обещали…

«Не мы обещали, – вспомнил я, – а ты обещал». Но раз я сегодня такой добрый, то пускай прокатится разочек вдоль берега.

– Ладно, скажи, – согласился я.

Колька вздохнул.

– Мураш, – сказал он, – я не про сейчас, а вообще… Когда поедем на два или три дня… Можно тогда и Наташу взять?

Я смотрю на Кольку и ничего не понимаю. И он – про Наташу. Неужели сам догадался, что я давно уже об этом думал? «Вот это Колька! – подумал я. – Вот это друг настоящий!»

– Можно, – небрежно сказал я. – Жалко, что ли…

Колька обрадовался.

– А правда… – заулыбался он. – Она ведь и обед может сварить…

– Сварит, конечно, – говорю я.

– И грести она может.

– Может, конечно, раз в турпоходы ходит.

– Какие походы? – спрашивает Колька.

– Говорят же тебе – туристские.

– Да в жизни она в походы не ходила, – говорит Колька.

– Ты-то откуда знаешь?

– Знаю. И ты тоже знаешь.

И тут в моей голове будто какой-то винт повернули и всё стало ясно.

– Ты про какую Наташу говоришь? – спросил я.

– Про Кудрову.

– Про Наташку?!

– Ну да.

– Это зачем ещё она нам нужна?!

– Ты же сам говорил… Обед варить…

– Да на что мне её обед. Я сам не хуже сварю! Или Батон сварит, у него здорово получается. А Наташка тут при чём?

Колька помрачнел сразу и засопел:

– А ты про какую Наташку говорил?

– Ни про какую. Это я так просто… Думаю: какую-нибудь девчонку можно взять. Только не Наташку.

– Не хуже она твоей!

– Какой ещё моей?

– Сестры Ларика!

– Я тебе что-нибудь говорил про сестру Ларика?

– А я и сам не дурак, – говорит Колька.

– Вот как раз ты дурак и есть!

– Ну и пускай, – говорит Колька. – А лодка моя!

Таких вещей я от Кольки никогда не слышал. Мы могли ссориться и обижаться друг на друга, но никогда не говорили «моё» или «твоё». У нас всё было общее. Даже в голову нам не приходило делиться. Кому что нужно, тот берёт, и всё. Я так удивился Колькиным словам, что даже не знал, что ответить.

Колька молча повернулся и ушёл в школу. И я тут же дал себе честное слово, что никогда даже не прикоснусь к этой лодке, пускай мне дают хоть сто миллионов.

До конца уроков мы с Колькой не разговаривали. Я видел, что на переменах он подходил к Наташке. О чём они там толковали – не знаю.

А после уроков Колька сам подошёл ко мне.

– Мураш, – сказал он, – ты не злись, она не поедет.

– А мне-то что, – ответил я. – Твоя лодка…

– Она меня спрашивала – поедешь ты или нет?

– А ей-то какое дело?

– Она хочет, чтобы если ехать, так всем вместе. В общем, ей обязательно нужно, чтобы ты был.

– А ты не спросил, зачем я ей нужен?

– Не спросил.

– Тогда я тебе скажу. Она терпеть меня не может! Она мне отомстить хочет. Поганку какую-нибудь мне в кашу сунет и – привет. Вот зачем я ей нужен.

– А ты точно знаешь? – спросил Колька.

– Точно, конечно.

Колька сразу повеселел.

– Ну тогда ладно… – говорит он. – Ты, Мураш, не злись. Насчёт лодки я просто так сказал. Мы же её вместе красили и смолили. Она общая. А поганку она тебе не сунет. Она не такая.

– Конечно не сунет, раз не поедет, – говорю я.

– Нет, она поедет, если ты поедешь.

– Очень мне это нужно, – говорю я. – Я буду поганки есть, а вам – кино бесплатное?

– Да сейчас и поганки-то ещё не растут, – отвечает Колька.

– Ещё что-нибудь найдёт.

– Не найдёт.

– Слушай, Колька, – говорю я, – а зачем она тебе нужна?

На этот простой вопрос Колька не сумел мне ответить.

Когда мы шли домой, я думал о том, что всё кругом устроено как-то неправильно. Например, если какой-нибудь человек хочет видеть другого человека, так тот обязательно уезжает. А кого он видеть не хочет, тот остаётся, да ещё пристаёт к этому человеку. Вот я, например… Неужели я такой плохой, что меня нужно поганками травить? Я думаю, что если ненавидишь какого человека, то не обращай на него внимания, как будто его и на земле нет.

Если по-честному, то ведь не я пристаю к Наташке, а она ко мне.

Что я ей такого сделал?

Конечно, я могу придавить её одним пальцем…

Но всё-таки интересно – что я ей такого сделал?

– Колька, – спросил я, – а когда у восьмых классов экзамены кончаются?

– Не знаю. А тебе зачем?

И на этот простой вопрос я тоже ответить ему не сумел.

Почему у меня всё время неприятности?

Когда я вернулся из школы, все были дома. Сначала я даже не удивился, потому что настроение у меня было воскресное и мне казалось, что у остальных тоже сегодня нерабочий день. Потом я сообразил, что отец с матерью отпросились с работы. С чего бы это?

На отце была надета белая рубашка и галстук, который он раз в сто лет носит. Отец был весёлый, просто сиял, будто его изнутри подсвечивали. А мать надела свою новую заграничную кофту, как для гостей. Я сначала так и решил, что сейчас гости придут.

– Вот и Витёк пришёл, – сказал отец, – теперь все вместе.

И тогда я подумал, что ведь этот праздник из-за меня. Мне стало даже как-то неловко. Ведь даже Людка напялила из-за меня свои драгоценные брюки в полоску. От этих брюк она стала как будто выше, взрослее и красивее. Про Людкину красоту я подумал как-то нечаянно – какая может быть красота у родной сестры… Сестра она мне, да и всё. Но всё-таки было в Людке тогда что-то особенное.

А главное, смотрели они на меня как-то так, будто знают что-то страшно интересное, а я ещё ничего не знаю.

«Мопед! – подумал я, и по спине у меня забегали мурашки. – Мопед, конечно, спрятан в сарае. Сейчас меня поведут к сараю, отец выкатит мопед и скажет: „Вот так, Витёк… Мы-то, брат, этого в нашем детстве и не нюхали“».

Отец сказал, улыбаясь:

– Вот так, Витёк, жизнь, оказывается, на месте не стоит, идёт всё-таки…

Я молчу, жду, когда меня поведут к сараю.

– Ещё один работник в нашей семье появился, – сказал отец.

Мне опять стало неловко, и я говорю:

– Я ещё не работник.

– Ничего, – успокоил меня отец, – придёт и твоё время.

– Да ты не тяни, – сказала мать, – говори толком.

– А чего тут тянуть? Поздравляй, Витёк, Людмилу Васильевну…

Людка вскочила и прошлась по комнате, виляя задом, словно артистка. А сама вся сияет. Подошла ко мне и говорит:

– Можешь меня поцеловать, я разрешаю.

Я стою, голова у меня словно котёл, а в этом котле будто каша ворочается – ничего не соображаю. Вижу только, что на ногах у Людки новые сапожки.

– Совсем задурили парня, – сказала мать. – Ничего в простоте объяснить не могут. Назначение она получила, будет работать в нашей столовой. А могли бы к чёрту на рога услать.

– Не то говоришь, мать, не то, – сказал отец. – Дело в том, что человек на ноги стал. Это как второе рождение. Понял, Витёк, какой день сегодня у нас?

А я стою и чувствую, что сейчас разревусь. Не ревел ведь никогда, разве в детстве только, да и то не помню. Но тут стало мне так обидно, что пришлось всю свою силу воли истратить, чтобы не зареветь. Не из-за них, из-за себя, из-за того, что я такой дурак и вообразил, будто все только обо мне и думают. Но они не поняли, что у меня сейчас в голове. Ждут, что я скажу. А мне говорить нечего.

– А ты почему такой невесёлый сегодня? – спрашивает отец.

Нет, всё-таки сила воли у меня есть. Я себя сдержал и говорю совершенно спокойно:

– А чего мне радоваться? Кончила она курсы, а теперь поступила на работу – всё нормально.

Отец будто даже обиделся:

– Никак не пойму, что вы за народ! И что это за слово такое – «нормально»? У вас всегда всё нормально! Заболел – нормально; выздоровел – нормально; помер – тоже нормально. Поступи хоть раз ненормально – поздравь сестру.

– Поздравляю, – сказал я.

– Ну и ладно… – Отец вздохнул. – Ты, наверное, есть хочешь?

– Не хочу.

– Жаль, жаль. – Лицо у отца стало жутко хитрое. Он мне подмигнул. – А мы тут было собрались… В Приморск поедем, в ресторане будем обедать.

Мать тоже вздохнула, но лицо у неё было довольное.

– Выдумал тоже с этим рестораном… Давайте я вам пирог спеку, не хуже будет, чем в ресторане. Чего там хорошего?

– А ты была в нём когда?

– А хоть бы и не была.

– Вот и пойдём. Не всё молодёжи по ресторанам ходить. Мы с тобой тоже ещё не старые.

– К шести мы как раз успеем, – сказала Людка. – Там в шесть часов музыка начинается.

– А ты откуда знаешь? – спросила мать.

– Они всё знают, – сказал отец. – Ну как, Витёк, теперь аппетит есть?

– Я не пойду.

– В ресторан?! – изумился отец.

– В ресторан.

– Почему?

– У нас сегодня собрание.

– Какое собрание?

– Такое. У нас сегодня учебный год закончился.

– Вот ёлки-моталки, – огорчился отец. – А мы на радостях совсем про тебя забыли.

И тут мне снова захотелось реветь, потому что отец сказал как раз то, о чём я в эту минуту думал. Но и на этот раз я сдержался. Я сунул руку в карман и ущипнул себя за ногу. Мне стало больно, и это помогло.

– Какие отметки-то? – спросила мать.

– Нормальные.

– Тройки есть?

– Нет.

– Витёк у нас молодец, – сказал отец. – Обещал – сделал. Ну-ка выйдем, Витёк, во двор.

Вышли мы из дома. Отец сел на ступеньку крыльца, закурил. Вид у него был виноватый.

– Ты вот что… – сказал отец. – Ты не очень… Людмила – она постарше тебя… Гляди, скоро замуж выйдет. Знаешь ведь, как теперь молодёжь женится: раз, два – и в дамках. И наплюй ты на эти сапожки. Они ей сейчас вот как нужны! У других есть, а она их не хуже. А мы с тобой два мужика и сами знаем, что нам нужно. Обещания своего я не забыл. Тем более, что ты своё слово сдержал, а я нет. Но ты, Витёк, пойми: мать я в принципе уговорил, но ведь не можем мы пополам разорваться. Ты, конечно, можешь сказать: денег, мол, нет, а сами в ресторан наметились. Так вот, если хочешь знать, то вина я больше не пью. Разве что сегодня, в последний раз. Пускай будет у нас общий праздник. Мать тоже не грех немного побаловать, не всё ей у плиты париться. Понял ты меня?

Я его понял. Я видел, что он переживает из-за того, что не сдержал своего слова. А вот меня отец вовсе не понял. Наплевать мне было тогда на мопед. Я обиделся, что они про меня забыли, даже не вспомнили, что у меня сегодня последний день занятий. А оттого что отец начал оправдываться, мне стало обидно и за него тоже. Он так меня уговаривал, будто боялся, что я помру, если мне не купят мопеда.

– А хочешь – не пойдём в ресторан, посидим дома. Дома тоже неплохо.

Но я видел, что ему жутко хочется отвести нас всех в ресторан. Такое было у него настроение – хотелось ему, чтобы всем кругом было хорошо.

– Я не могу, а вы идите, – сказал я.

– Хочешь, я поговорю с Иваном Сергеевичем? Отпустит он тебя.

– Не надо. Очень важное собрание, – сказал я и в третий раз чуть не заревел, потому что собрание я придумал.

Когда они уехали в Приморск, я долго ходил по пустому дому.

Я думал, почему у всех всё получается просто, а у меня всё время какие-то неприятности.

У Батона, например, отметки в сто раз хуже моих; отец его, дядя Костя, перед Батоном не извиняется – он его просто лупит. А неприятностей у Батона нет. Отряхнётся от дяди-Костиной трёпки и снова ходит весёлый.

А Колька, например, говорит в десять раз меньше меня, но слушают его в десять раз лучше. Со мной всё время спорят или обижаются.

Дома было тихо и скучно. Мне хотелось, чтобы зашёл кто-нибудь – Колька или хоть Батон. Но никто не приходил. Тогда я снова обиделся и решил: даже если придут, никого не пущу.

Я запер дверь на ключ и стал ждать, когда постучат. Так прошло ещё часа два. Никто не стучал.

Тогда я лёг на кровать и заревел.

Нет, это не рыбалка!

Колька зашёл за мной рано утром, когда у нас все ещё спали. Он постучал в окно. Я вылез.

– Мураш, – сказал Колька, – я вчера никак не мог. Мы с отцом квартиру обклеивали. Идём быстрее, ребята уже на берегу.

В руках у Кольки были вёсла, удочка и банка с червями.

– Ты вчера не мог, а я сегодня не могу.

– Не пускают?

– Буду я их спрашивать… – сказал я.

– Тогда непонятно.

– Тебе много чего непонятно!

– Не хочешь, что ли?

– Может, и так.

– Почему?

Я промолчал. Поехать мне, конечно, хотелось, но я всё ещё злился на всех и на себя тоже.

– Из-за ребят? – спросил Колька.

– Плевать мне на них!

Колька положил на землю вёсла, удочку и сел на камень.

– Подожду, – сказал он.

– Нечего и ждать, – ответил я. – Без меня обойдётесь. Даже ещё лучше будет.

– Мураш, – сказал Колька, – чего ты всё время психуешь? Всё тебе не нравится. А я ничего не понимаю. Может, я виноват?

– Ты никогда не виноват, – сказал я, а про себя решил, что если Колька ещё раз меня позовёт, то я пойду.

Колька встал. Он посмотрел на меня, и я впервые увидел у него злое лицо.

– Тогда – на!.. – Колька с размаху пнул ногой банку. Она покатилась, земля вывалилась из неё вместе с червями.

Этого я не ждал. Я даже растерялся. Я стоял и смотрел, как уходит от меня Колька. Шёл он не к берегу, а к дому.

– Ты-то чего психуешь? – крикнул я.

Колька не обернулся. И мне показалось, что если я сейчас не сделаю что-нибудь, то останусь один во всём мире.

Я быстро собрал червей, поднял вёсла и удочку и догнал Кольку.

– Ребята ведь не виноваты… – сказал я.

Колька повернулся ко мне:

– Тебе же на всех наплевать!

– Это ещё неизвестно, – сказал я.

Наташку я увидел издали. Она сидела в лодке на берегу и болтала в воде ногами.

– А ну, слезь с борта, я за тобой нырять не собираюсь!

Я орал справедливо. Мы собирались в море. Это не мальков спасать по лужам. В море всё другое – и волны, и ветер. А в лодке должен быть один капитан, а не сто.

Наташка, хоть она и вредная, всё-таки выросла здесь, у моря, и это хорошо понимала. Она сразу послушалась, села на скамью и затихла.

– Батон, обвяжи два камня, – сказал я.

Батон вылез из лодки и пошёл искать на берегу камни.

– Илларион, ты у нас боксёр. У тебя мышцы. Садись на вёсла. Каким концом их вставлять, знаешь?

– Знаю, – ответил Илларион.

Одному Кольке я ничего не приказывал, потому что он всё знал не хуже меня. Колька или я сядем на вёсла, когда будет ветер. А сейчас, пока тихо, пускай гребут слабаки вроде Иллариона.

А я, раз я стал капитаном, буду на них орать и командовать. Но орать – это ещё не самая трудная работа. Самое тяжёлое дело я должен взять на себя. Правда, особенно тяжёлого сейчас ничего не было, но было одно не очень приятное.

В нашей бухте очень мелко и много камней. Если на вёслах плыть, сто раз за камни заденешь. Поэтому нужно одному слезть в воду и провести лодку за цепь между камней, пока не выйдешь на глубину. Вот это я уже сделал сам.

Вода была холодная. Но это ещё не главная неприятность. Из-за того что в лодке сидела Наташка, мне пришлось лезть в воду в трусах. Из-за этой же Наташки я не мог выжать трусы и штаны надел прямо на мокрое. Жутко было неприятно сидеть в этой сырости. Я чувствовал себя так, будто в холодной луже сижу. Чтобы согреться, я снова стал помаленьку орать.

– Куда гребёшь!

– А куда надо? – спросил Илларион.

– На гряду.

– А где гряда?

– Вон камни торчат, видишь? Давай к ним.

У этих камней мы всегда с Колькой окуней ловили. Они приходили туда охотиться за мальком. Когда окунь бьёт малька, ему что хочешь подсовывай, всё берёт.

Но до гряды было ещё пока далеко. Илларион грёб теперь правильно, орать было не на кого, и я опять начал мёрзнуть. Всё получалось не так, как я думал. Ведь мы с Колькой собирались на дальние острова и, может быть, добраться до Мощного. У него весь берег зарос камышом, а в этом камыше миллион щук. Но куда мы могли поплыть с этой командой? Да и зачем им дальние острова? Разве только Батон соображал немного в этом деле. А Илларион сидел в своих новеньких сапогах, в новенькой курточке, около него лежала новенькая удочка; был он весь такой, будто его вынули из магазинной витрины. Таких рыбаков в книжках рисуют, а как они ловят, я давно знаю. У них это не дело и не работа, а вроде прогулки: на солнышке посидеть да удочкой помахать. Мы с Колькой, может, сто километров с блесной проедем, пока одну щуку поймаем. А им всё равно – лишь бы поплавок на воде болтался.

Ну, про Наташку и говорить нечего. Она всё время вертела головой, ахала и болтала всякие глупости:

– Ой, какое море прозрачное!

– Ой, какое солнце сегодня тёплое!

– Ой, смотрите – рыба плеснула.

Она так удивлялась, будто видела это в первый раз в жизни. А Колька смотрел на неё так, словно она говорила жутко умные вещи. Сам он молчал, но всё время кивал головой, и мне стало обидно за него, за то, что он как будто поглупел в эту минуту.

– Море – это вода, – сказал я. – Только её очень много. А солнце – это звезда, самая обыкновенная. Чего это ты сегодня так раскудахталась?

– Ты, Мурашов, скучный, как старик, – ответила Наташка. – Море – это корабли и белые паруса…

– Где ты видела паруса?

– А вот видела! Это ты ничего не видишь. Для тебя парус – просто белая тряпка.

– А для тебя?

– Ты не поймёшь.

Но я, конечно, всё понял. Парус тут ни при чём. При чём был я. Такой занудный, грубый, тупой Мурашов. Я ничего не смыслю в красоте. Вот что она хотела сказать этим парусом. Но это была неправда.

Один раз мы плыли с отцом с острова. Лодка была загружена сеном, а волна балла три. Брызги летели через борт. Мы оба были мокрые, но тогда мне не было холодно. Мы гребли изо всех сил и старались, чтобы лодку не поставило бортом к волне. Волны накатывались какие-то жёлтые, с белой пеной. Я честно скажу, что боялся. Одна волна через борт и – привет. Я боялся, а мне хотелось смеяться. Всё море было в барашках, все волны гнались за нами. Но это была настоящая красота, потому что было настоящее трудное дело. А тихую красоту я не люблю и ахать из-за того, что солнце круглое, не обязан.

Объяснить всё это Наташке я не мог и не хотел. Раз она думает про меня так, я таким и буду.

И всё-таки мне было обидно. И я снова заорал на Иллариона:

– Ты живой или нет?! Шевели вёслами!

Илларион захлопал вёслами по воде, но лодка быстрей от этого не пошла. Вообще-то, быстрей и не нужно было – лишняя минута никакой роли не играет. Но в это утро я с самого начала нервничал, а когда я нервничаю, то спокойно сидеть не могу. Мне нужно или орать, или бегать, или чего-нибудь делать руками.

Я отнял у Иллариона вёсла и стал грести сам.

До гряды было уже недалеко, минут двадцать всего. Грёб я спокойно и мощно. Лодка сразу пошла быстрей, даже вода запела у носа. За кормой вытянулись две ровные линии «блинчиков» от вёсел. Вот это было, наверное, красиво – молча и просто.

Лодку я поставил у края гряды. Батон опустил камень с носа, а Колька с кормы. Колька проделал всё тихо, а Батон бултыхнул камень, будто с обрыва. Я ничего ему не сказал, посмотрел только, и он всё понял.

Я собрал свою удочку. Такой удочки нет ни у кого из наших ребят. Три колена бамбуковых, а четвёртое, нижнее, сделано из дюралевой лыжной палки. Длина у неё – шесть метров. Мне её подарил один дачник. Я ему за неё всё лето червей копал. И ещё он научил меня, как лучше всего окуней ловить. Нужно к леске привязывать не крючок, а маленькую блесенку с крючком. На крючок нацепить кусочек червя. Поплавок блесну под водой качает, а окунь думает, что это малёк червяка хватает. Окуни жутко завистливые, они терпеть не могут, если кто-нибудь при них чего-нибудь ест. А уж мальку такого нахальства они никогда не прощают. Бросаются на него, как звери, и тут им от меня приходит привет. На эту блесну я больше всех окуней ловлю. Но с моей удочкой нужна небольшая волна, чтобы блесна под водой дёргалась. А было тихо. Вода спокойная, как в колодце. И тишина. Водокачку нашу слышно так, будто она рядом. Когда так тихо, то и сидеть надо спокойно. Рыба ведь из-под воды тоже видит и слышит. А нас в лодке пять человек. Разве может быть так, чтобы никто не пошевелился?

Первой скучно стало Наташке.

– А кого мы ловим? – зашептала она.

– Окуней, – тоже шёпотом ответил Колька.

– А я тоже хочу.

– Тихо ты, – прошипел я.

– A у меня удочки нет.

– Возьми мою, – предложил Колька.

У Кольки была всего одна удочка. И я удивился не тому, что Наташка её взяла – при её нахальстве это нормально, – а тому, что Колька её отдал. Уж если я рыбак неплохой, то Колька на этот счёт совсем сумасшедший. Он может день просидеть с удочкой, даже когда не клюёт. За хорошим крючком он по сто раз нырнёт, пока не отцепит. Если клюёт, может по пояс в воде стоять двести лет. А тут отдал удочку и не пискнул.

Но это было только начало. Потом мне за Кольку даже стыдно стало, как он перед Наташкой вывинчивался.

Уж я-то девчонок знаю как дважды два. Все они не любят лягушек, мышей и червяков. Если показать девчонке лягушку, через минуту она будет уже где-то возле Луны. Наташка была такая же, как все, ничуть не лучше.

– Фу, гадость какая, – сказала Наташка, когда Колька передал ей банку с червями.

Колька насадил червя на крючок.

– Ой, он шевелится!

– Лучше клевать будет, – сказал Колька.

– А ему не больно?

На этот вопрос Колька ответить не сумел.

– А почему он такой длинный?

– Откуси, – не вытерпел я.

Наташка сразу позеленела, а я засмеялся. Я представил себе, как она кусает этого червяка. Наверное, она тоже представила, потому что даже не смогла ничего ответить.

Батон на носу захохотал и выронил в воду удочку. Пока он её доставал, нашумели прилично. Теперь надо ещё полчаса без звука сидеть, пока подойдёт рыба. Странно ещё, что Илларион пока ничего не натворил. Он сидел смирно и не обращал ни на кого внимания. Наверное, ему очень хотелось поймать первому.

А я смотрел и удивлялся – до чего может дойти человек. Это я про Кольку. Он сидел рядом с Наташкой и объяснял ей, когда нужно подсекать и когда тащить. Вид у Кольки был такой, будто он ей стихи читал. Наташка кивала головой, но ничего, конечно, не понимала. Зато я теперь понимал всё. Наташка не умела ни грести, ни ловить рыбу, ни играть в футбол, но она была для Кольки важнее, чем я.

Вот как всё было плохо для меня в тот день. А ведь я его так ждал!

Даже первую рыбину поймал не я, а Илларион. На свою игрушечную удочку он вытянул окуня. Окунь был небольшой, но Илларион обрадовался так, будто у него на крючке сто рублей висели.

– Смотрите! Смотрите! – заорал он. – Это как называется?

– Окунь, – ответил Колька.

– Какой красивый! – сказала Наташка.

– Ещё штук двадцать таких – и можно жарить, – отозвался Батон. – Ребята, у кого чего пожевать есть?

– Бутерброд с сыром будешь? – спросил Илларион.

– А у тебя с чем ещё есть?

– С колбасой.

– Могу и с сыром, и с колбасой.

Илларион достал из пакета бутерброды и раздал всем. Я не взял.

– Мухах, хохеху хе хлюхох[8], – спросил Батон.

– Вы бы ещё тут танцы устроили, – сказал я. – От вас она на сто километров разбегается.

– Ну да, – отозвался Колька. – Окунь шума не боится. Просто не подошёл ещё.

Это я и без него знал, что окунь не подошёл. Но ведь и Колька знал, что на одной лодке впятером не рыбачат.

– Домой, что ли, поплывём? – предложил я.

И тут у меня клюнуло. Сразу было видно, что это не илларионский малёк. Поплавок косо ушёл под воду – так быстро, что я чуть не прозевал. Я подсёк. Конец удилища пригнулся к самой воде. Рыба внизу ходила кругами, её никак было не оторвать ото дна. Да я и не тянул напропалую. Просто держал жилку внатяг: устанет – сам поднимется. Рыба прижимала прилично, я знал, что там сидит неплохая штучка. Она не дёргала, а просто давила вниз. Так ходит на крючке только крупный окунь.

Понемногу он стал подаваться наверх.

– Подсачок, – спокойно сказал я.

Но Колька и без меня знал, что делать. Он уже опустил в воду подсачок, хотя рыбины ещё не было видно.

Я видел, как в глубине сверкнуло белое брюхо.

Жилку потянуло под лодку.

Я перевесился через борт, окунул удочку в воду. Медленно, постепенно я выводил его из-под лодки. Больше всего я боялся, что он наведёт леску на якорную верёвку. Тогда – привет.

Мне очень не хотелось, чтобы этот первый окунь сорвался. Я волновался. Но чем больше я волновался, тем спокойнее становился. Я смотрел под воду, но видел, что все побросали удочки и следят за мной.

– Выньте удочки, – негромко сказал я. – Сейчас запутается.

Но все сидели и смотрели на меня так, будто я тащил из-под воды бомбу. Все, кроме Кольки. Хоть он и извивался перед Наташкой, но рыбачить ещё не разучился. Правой рукой он держал подсачок, а левой сгрёб удочки и сунул их Иллариону.

Из-под лодки я окуня всё-таки вывел. Он увидел лодку и снова рванулся в глубину, но уже слабее. Теперь можно было с ним особенно не церемониться.

Я потянул. Окунь поднялся, хватанул воздуху и закувыркался возле борта.

Колька поддел его подсачком.

Я положил удочку, отцепил окуня и бросил его на дно лодки. Он лежал спокойно, только шевелил жабрами. Плавники на его животе мелко дрожали.

– Вот это да! – крикнул Батон.

– Я таких никогда не видел! – сказал Илларион.

– Ему, наверное, больно, – вздохнула Наташка.

– Такие по одиночке не ходят, – сказал Колька. – Наверное, подошла стая. Давай лови, Наташа.

А Илларион всё сидел с удочками в руках и разглядывал окуня.

– И таких здесь можно ловить каждый день? – спросил он.

– Если есть лодка, – сказал я.

Илларион вздохнул:

– Я попрошу отца, чтобы он купил.

– Да, – сказал я, – без своей лодки здесь делать нечего.

Подул небольшой ветерок. На воде появилась рябь. И сразу недалеко от лодки появились на воде круги. Окунь бултыхался и чмокал на самой поверхности – стая гоняла малька.

Пока Колька разбирался с удочками, которые запутал Илларион, я поймал ещё четыре штуки – поменьше.

Потом стало клевать у всех, даже у Наташки. Колька насаживал ей червей, снимал рыбу, а она только удилищем махала. Мне было противно на них смотреть. Было непонятно, как может нравиться такая рыбалка! Наташка боялась червяков, боялась уколоться о рыбу. Когда мой окунь запрыгал и подкатился к её ногам, она заорала так, будто её змея ужалила. Когда у неё клюнул приличный окунь, она рванула удочку так, что половина жилки вместе с поплавком и крючком осталась на дне. Будь это моя удочка, я бы Наташке голову оторвал. Но Колька даже не сказал ничего. Он поставил запасной поплавок и норвежский крючок, как будто Наташке было не всё равно: на норвежский крючок ловить или на кусок проволоки.

А стая подошла приличная. Я вытащил ещё восемь штук, один был даже побольше первого. У Иллариона клюнуло что-то такое, отчего его удочка пополам разлетелась. Теперь он сидел и смотрел, как клевало у Батона.

А потом клёв прекратился сразу у всех. Так бывает, когда стая уходит.

– Пошли домой, – сказал я.

– Может быть, поищем ещё? – спросил Колька.

– Тебе-то зачем искать? Ты всё равно не ловишь.

– Я ему свою удочку отдам, – сказала Наташка.

– Как? – спросил я. – Свою?!

– Мурашов, не придирайся. Такой сегодня день хороший, а тебе обязательно всё нужно испортить!

– Для кого хороший?

– Для меня, для всех.

– А для меня так себе, – сказал я. – Сейчас бы у нас полная лодка рыбы была…

– Если бы что? – спросила Наташка.

– Если бы то…

Со стороны моря послышался звон мотора. Я увидел белую дюральку. Она почти наполовину вылезла из воды и шла километров на сорок. Это мог быть только Иван Сергеевич.

Он тоже заметил нас и повернул. Не доходя до нас метров сто, он заглушил мотор, чтобы не распугать рыбу.

– Как дела? – крикнул он издали.

– Иван Сергеевич, – заорал Батон, – плывите сюда, клюёт мощно!

Дюралька на вёслах подошла к нам.

– Как успехи?

– Окунь, – ответил я.

– Местный?

– Морской.

– Ого! – сказал Иван Сергеевич. – Стая?

– Была стая.

Дюралька стукнулась о наш борт. Иван Сергеевич заглянул в лодку.

– Молодцы! – сказал он. – Кто больше всех отличился?

– Мурашов, конечно, – сказала Наташка.

– А я думал – Стукалов. Он ведь у вас главный рыбак.

– Был, – сказал я. – А у вас что?

– Я у острова был, – ответил Иван Сергеевич. – Я сегодня окуня не искал.

На дне дюральки лежали две щуки килограмма по полтора.

– Щуки в этом году много, – сказал Иван Сергеевич. – Лови не хочу.

– Что же вы больше не поймали?

– А зачем она мне? И эту-то кому-нибудь отдать придётся. Я рыбу не люблю.

– Давайте нам, – сказал Батон.

– Берите.

Щуки полетели через борт и шлёпнулись на дно нашей лодки.

– Вам хорошо на моторе, – позавидовал Батон. – Вы и к островам можете, и куда хочешь.

– На моторе, конечно, лучше, – согласился Иван Сергеевич. – На моторе окуня хорошо искать. Где чайки кружатся, там – малёк, а где малёк, там и окунь. Ну, счастливо вам ловить.

– А мы больше не будем, – сказал я.

– Тогда давайте я вас отбуксирую.

Мы подали Ивану Сергеевичу буксирный конец, и он дотянул нас до самого берега.

– Так, говоришь, лучше на моторе? – спросил Иван Сергеевич у Батона, когда мы вылезли на берег.

– Ясное дело, – сказал Батон. – У нас мотор тоже есть. Да разве отец когда даст…

– Правильно, что не даёт. На моторе вы скорей потонете.

– Ну да… Дела-то – бензин залил и пошёл. Он ведь сам крутится.

– Ну садись, поехали. Посмотрим, как он сам крутится.

Дюралька сидит мелко; они влезли в лодку у самого берега; Иван Сергеевич оттолкнулся веслом, отплыли на глубину, остановились.

– Давай! – говорит Иван Сергеевич.

Батон дёрнул за стартёр раз, другой – мотор молчит.

– Бензин подкачай.

– А где? – спрашивает Батон.

– Вот здесь.

Батон взял шланг в руки и не знает, что с ним делать. А там есть такая груша резиновая, её нужно нажать раза три-четыре.

– У нас не такой мотор, – говорит Батон.

Иван Сергеевич подкачал бензин:

– Поехали?

Батон опять дёрнул несколько раз, сам запыхтел, а мотор молчит.

– Воздушную заслонку прикрой.

– Какую?

– Вот кнопка.

Батон нажал на кнопку одной рукой и дёрнул изо всех сил. Мотор откинулся в лодку и встал на стопор. Винт вылез из воды. Эти моторы так устроены, чтобы откидываться. Если за камень заденет, то винт останется целым.

– Что-то он сам не крутится, – говорит Иван Сергеевич. – Ну а был бы ты далеко от берега. Да волна… Уже три раза бы перевернулся.

– Потому что мотор у вас такой – тут три руки нужно, а две не хватает.

Иван Сергеевич подгрёб к берегу:

– Кто ещё хочет? Желудёв?

– Я не умею, – отвечает Илларион.

– Мурашов?

– Можно, – говорю я.

Сел я в лодку. Отгреблись немного. Иван Сергеевич поставил лодку к берегу носом и смотрит на меня.

– Заводи.

Но эти хитрости у нас не проходят. На берег я не полезу.

– Разверните лодку, – говорю я.

– А зачем её разворачивать? Заводи на холостых, потом вывернешь.

– Тоже можно, – говорю я и не подаю вида, что не сообразил сразу.

Я снял мотор со стопора, опустил винт в воду, ещё раз подкачал бензин. Потом упёрся в мотор левой рукой, нажал большим пальцем кнопку. На Ивана Сергеевича не смотрю, знаю, что всё делаю правильно.

Дёрнул.

Мотор взвыл, будто его режут.

Я сбросил обороты до самых малых, включил передний ход и вывернул мотор насколько можно вбок. Мы развернулись почти на месте. Носом я нацелился на гряду, у которой мы раньше стояли, и стал понемногу прибавлять обороты.

Сначала дюралька как будто присела, но потом стала понемногу выходить на поверхность. Я дал полный газ, и мы понеслись. Лодка скользила по самому верху, нос поднялся над водой, и брызги разлетались где-то уже от самой середины; они падали далеко за кормой, там, где расходились усы пены. Мне казалось, что мы летим. Мне хотелось смеяться, но я сжал губы и внимательно смотрел вперёд.

Камни приближались так быстро, будто их бросили нам навстречу. Я начал плавный разворот. Лодка накренилась и понеслась вдоль гряды.

– Ближе нельзя! – крикнул Иван Сергеевич. – Сбавь обороты!

– Пожалуйста!

Гряду я обошёл на средних, а потом опять дал полный газ. Мы пёрли прямо на берег. Так подходят к причалу гонщики, я не раз их видел по телевизору. Иван Сергеевич смотрел вперёд и ко мне не поворачивался. До берега оставалось метров сто, но я не сбавлял скорости. Иван Сергеевич, не оглядываясь, протянул руку к рукоятке газа. И в ту же секунду я полностью сбросил газ. Лодка сразу осела, затормозилась и тихо подошла к берегу.

Это был высший класс!

– Мураш, ты даёшь! – заорал Батон.

– Вот это было красиво! – сказал Илларион, и я подумал, что он всё-таки парень ничего.

Наташка стояла открыв рот. Она думала, наверное, что я сейчас чуть в берег не врезался.

– Красиво… – согласился Иван Сергеевич. – Даже слишком. А почему тебя к камням потянуло? Разве чистой воды мало?

– Потому что там управлять надо, а не просто за ручку держаться.

– А если бы…

– А «бы»-то не было, – ответил я.

– А это, Мурашов, один раз в жизни бывает, – сказал Иван Сергеевич. – Ты знаешь, есть три стадии в жизни рулевого. Первая – он ничего не умеет и всего боится. Вторая – он кое-что умеет и ничего не боится. Третья – он умеет всё, но управляет осторожно. Почти все аварии случаются во второй стадии. Ты в ней как раз и находишься. Но я думаю, со временем из тебя рулевой получится.

– Со временем… – сказал я. – С каким временем? Со временем нам всё обещают. Я ведь сейчас живу, а не в будущем. А сейчас нам не то что мотор, лодку не доверяют.

– У вас же есть лодка.

– Это пока. А начнётся всякое там сено, или грибы, или ягоды, или охота… Тогда лодки не увидишь.

– Да… – сказал Иван Сергеевич. – С родителями, конечно, не поспоришь.

– Почему? – возразил я. – Спорить можно. Только бесполезно.

– И это верно, – согласился Иван Сергеевич. – А жалко… Не у всех есть море. Между прочим, камышовские вас опять вызывают.

– В футбол, что ли?

– Нет. По гребле. Говорят – на километр сто метров фору дают.

– Нам?! – заорал Батон. – А мы им – банок!

Я смотрю на директора и думаю – опять он хитрит. Нам говорит про камышовских, а им, наверное, про нас сказал, что мы их вызываем.

Он видит, что я на него так смотрю, сразу сообразил.

– Нет, Мурашов, на этот раз не так. Камышовские всё хоккей позабыть не могут. Я слышал, как они совещались. Насчёт силы физической они не спорят – вы сильнее. Хоккей – тоже ясно. В футбол им команду не собрать. А вот по гребле они не сомневаются: сто метров фору на километр.

– Это ещё неизвестно, – сказал Колька.

Директор посмотрел почему-то на меня и спросил:

– Может быть, и в самом деле неизвестно, Мурашов?

– У них – лодки, – сказал я, – а у нас – брёвна, только что не тонут, а хода нет никакого.

– Это дело поправимое. Идёмте.

– Куда?

– Ко мне. Есть один разговор.

Катамаран

Дома у директора мне понравилось, потому что там было пусто.

У нас, пока вокруг стола обойдёшь, сто раз зацепишься: то за тумбочку с зеркалом, то за горку с чашками и бокалами, то за телевизор или приёмник, то за стулья.

У директора были только лавка, два стула, стол, кровать – всё ещё, наверное, от старого хозяина осталось. Новые были только полки с книгами – во всю стену, как в библиотеке. А на других стенах висели карты и фотографии. На всех фотографиях была снята одна женщина, но по-разному: и просто так, и верхом на коне, и около вертолёта, и возле костра с чашкой и ложкой в руках.

Иван Сергеевич придвинул к столу лавку и велел нам сесть.

– Так вот, насчёт лодок… – сказал он. – Я-то здесь человек новый и ничем вам помочь не могу. Но есть один знакомый…

Директор замолчал и посмотрел на Батона; знал, что Батон первым рот раскроет.

– Какой знакомый? – спросил Батон.

– Вы его тоже знаете.

– А кто? – быстро спросил Батон.

Мы засмеялись: такой уж вид был у Батона, будто умрёт он, если не узнает раньше всех.

– Ну чего, чего? – уставился на нас Батон. – Опять «секрет», да?

– Сейчас он должен прийти, – сказал Иван Сергеевич.

– Ну а кто, Иван Сергеевич, ну кто? – заныл Батон.

– Зовут его Алексей Степанович, – сказал директор.

Батон задумался.

– Не знаю такого, – сказал он.

– А вы? – спросил директор.

Мы тоже не знали.

На крыльце кто-то затопал, рванул дверь, и в дом ввалился Лёха.

– Привет! – сказал он.

– Принёс? – спросил Иван Сергеевич.

– Нашёл, – сказал Лёха.

– Ну, показывай.

Лёха достал из кармана лист бумаги, сложенный в несколько раз, и развернул его на столе.

Мы увидели цветной плакат: по синей воде плыл белый катер; чудной какой-то катер, сделанный из двух лодок, а между лодками – площадка, а на ней – каюта с круглыми иллюминаторами.

На носу одной лодки стояла девушка и, прикрыв глаза ладонью, смотрела вперёд. Девушка была похожа на Наташу.

На корме другой лодки, свесив ноги за борт, сидел парень; на меня он был не похож.

– Законная лодка, – сказал Батон. – Заграничная, да?

– Я такую видел в киножурнале, – сказал Илларион. – Это катамаран[9].

– Крейсерский катамаран, – сказал директор. – Ходит на моторе и под парусом. Держит волну шесть – семь баллов. Очень остойчив. Принимает на борт восемь – десять человек, а ребят – человек пятнадцать.

– Каких ребят? – спросил я.

– Разных. Например, таких, как ты.

– А где он есть, этот катамаран?

– Пока нигде. Но он может быть.

– У нас?

– У вас.

– Купите? – спросил Батон. – А когда, Иван Сергеевич?

– Вам бы только покупать, – сказал Лёха. – Сами сделаете.

– А из чего? – спросил я.

– Надо мозгами пошевелить.

– А за сколько примерно его сделать можно?

– Годика полтора повкалываем.

– Через год мы уже школу кончим, – протянул Батон.

– Не кончите, об этом я позабочусь, – сказал Иван Сергеевич.

– Двоек наставите? – спросил Батон.

– Десятилетка у нас будет.

– А если я после восьмого уйду? – спросил Батон.

– А если тебя капитаном назначат? – спросил директор.

– Ладно, – согласился Батон. – Тогда давайте. Только вы не назначите.

– А назначать не я буду, это уж вы сами. Ваш флот, вы и хозяева.

– Какой флот? – спросил я.

– Ну как же! Катамаран, «казанка» с мотором, три гребные лодки, одна парусная, плот для морского боя… Разве это не флот?

Директор смотрит на нас, видит, что мы сидим как очумелые. Я хоть и давно знаю, что он чудной, и то удивился.

– «Казанку» мы тоже сделаем?

– Она уже есть, – сказал Иван Сергеевич, – если, конечно, вы меня примете.

– И рулить дадите? – спросил Батон.

– Ну конечно.

– Когда научишься, – сказал Лёха.

– Это само собой разумеется, – сказал директор. – Каждый должен пройти курсы и получить права рулевого. Это обязательно для всех членов нашего морского клуба.

– Какого клуба? – спросил я.

– Который будет, – сказал директор. – Вот смотрите… – Директор взял лист бумаги и начал чертить. – Где-то, примерно так, располагается причал. Так – наблюдательный пост и вышка. Тут сарайчик для инструмента, материала, оборудования и прочего. Вот только где выбрать место для лагеря?

– Какого лагеря? – снова не утерпел я.

– Палаточного, постоянного лагеря, который будет стоять рядом с причалом, – сказал директор. – Что с тобой, Мурашов, сегодня? Лагерь этот с постоянным дежурным или, точнее, вахтой. Он будет нашей базой и штабом. Отсюда мы будем ходить в походы.

Тут я спросил уже нарочно:

– В какие походы?

– А это вы его спросите. – Иван Сергеевич кивнул на Лёху. – Он здешние места лучше меня знает. Так, Алексей Степанович?

Батон захихикал.

– Ты чего, Мелков?

– А я не знал, что он Алексей Степанович. Я думал, он Лёха.

– Ну что ж, – сказал Иван Сергеевич, – а меня тогда зови просто – Ваня.

Мы захохотали. Один Лёха не засмеялся.

– Иван Сергеевич, – сказал он, – а мне начальник характеристику плохую написал – чтобы я, значит, не уходил. А шефский договор, – тут Лёха заулыбался, – он позавчера подписал.

– Ну и ладно, – сказал Иван Сергеевич. – Мы ведь с тобой будем работать, а не с характеристикой. Давайте лучше подумаем, где палатки поставить.

– Чего ставить? – спросил я. – Палаток-то нет.

Иван Сергеевич положил карандаш на стол и почесал подбородок.

– Виноват, – сказал он, – кажется, я немного увлёкся. Палаток действительно пока нет.

Я сижу и чувствую, что голова у меня начинает гудеть. Развесил я уши насчёт катамаранов, лодок и морского клуба. У нас же не только палаток, у нас пока ничего нет. Конечно, свои палаточки на берегу иметь неплохо, но на дороге ведь они не валяются.

А Иван Сергеевич опять:

– Неужели мы с вами ничего не придумаем? Смешно говорить, из-за каких-то палаток всё дело стало.

И вдруг Наташка говорит:

– Иван Сергеевич, а сколько они стоят?

– По сорок три рубля.

– У нас же деньги заработаны, вы сами говорили.

– Насчёт этих денег я не знаю, – нахмурился директор. – Деньги ваши, но, может, не все согласны их на палатки тратить.

– За девочек я ручаюсь, – сказала Наташка.

– А за нас и ручаться не надо, – сказал я. – И так ясно.

– Ну а я за директора совхоза ручаюсь, – сказал Иван Сергеевич. – Это вы хорошо придумали, как деньги истратить. Вот только с лодками у нас пока дело неважное. Лодки надо иметь свои, чтобы вы могли брать их в любое время. А вот где мы их достанем, мне пока неизвестно.

– Лодки можно сделать, – сказал Колька.

– Думаешь, справимся? – засомневался директор.

Я сидел и видел, что директор наш опять начинает чудить. Только что уговаривал строить этот катамаран, а теперь сомневается насчёт лодок. Или он забывает, что минуту назад говорил?

– Тогда как же мы с катамараном справимся? – спросил я.

Директор засмеялся:

– А Мурашов прав. Какой может быть катамаран, если мы лодки не осилим. Тем более что столярное дело у вас всегда было на высоте. Вот если бы Евдокимыча уговорить, чтобы он руководить взялся… Ну, это я беру на себя. Теперь как будто всё ясно. Осталось только название придумать нашему клубу.

– Чего называть, если ещё нет ничего, – сказал я.

– Мурашову всегда всё нужно испортить, – сказала Наташка. – Неправда, что ничего нет. У нас уже есть мечта. Давайте так и назовём – «Мечта».

– Вот ты и плавай на мечте, – сказал я, – а я лучше буду на лодке плавать.

Илларион – лучший друг и любимец девчонок – вступился, конечно, за Наташку.

– Название неплохое, – сказал он. – А можно ещё «Альбатрос». Это такая морская птица.

Батон заёрзал на лавке и захихикал.

– Ты что скажешь, Мелков? – спросил Иван Сергеевич.

– Лучше всего назвать «Евдокимыч», – ответил Батон. – Тогда Евдокимыч нам всё сделает за неделю. Вы знаете, сколько он лодок построил?

– Да ты у нас дипломат, – усмехнулся Иван Сергеевич. – А ты, Стукалов, что скажешь?

– Можно «Мечта», – сказал Колька.

Я посмотрел на Кольку и засмеялся безжалостным смехом.

– Ты что, Мурашов? – спросил Иван Сергеевич.

– Он знает – что.

И тут я увидел, что Колька краснеет. Раньше я никогда такого не замечал, а может, он краснеть научился только в этом году. Щёки и шея у него стали будто их свёклой натёрли.

– Мурашов, – сказал Иван Сергеевич, – между прочим, твоего предложения никто пока не слышал.

– Тут и думать нечего – «Катамаран»!

Это у меня само вырвалось, потому что я случайно взглянул на плакат и ещё раз подумал, что девушка жутко похожа на Наташу.

– Не так и плохо, – согласился Иван Сергеевич. – Давайте сделаем это слово паролем. Все приказы и поручения под паролем «катамаран» выполняются безоговорочно и в первую очередь. Согласны?

– Гут, – сказал Батон. – Зер гут[10], Иван Сергеевич.

Директор засмеялся:

– А тройка, Мелков, у тебя всё равно условная. Давайте, морячки, в честь такого события уху сварим из ваших окуней. Идёт?

– Зер-зер гут! – заорал Батон.

– Тогда – за дело. Желудёв – за водой, Стукалов – лук чистить, Кудрова – картошку, я плиту затоплю, а Мурашов рыбу выпотрошит.

– Иван Сергеевич, не люблю я потрошить, – сказал я. – Давайте я что-нибудь другое сделаю.

– Катамаран! – отозвался директор.

– Ну и пожалуйста, – сказал я и пошёл за рыбой.

Рыба висела на заборе в подсачке. Возле неё уже собрались кошки со всего посёлка. Они тёрлись о забор, выгибали спины и мурлыкали.

Я шуганул кошек, вывалил рыбу на траву и крикнул:

– Иван Сергеевич, где кастрюля?

– Возьми на кухне.

– Катамаран! – заорал я.

И через полминуты сам директор нашей школы принёс мне кастрюлю.

А зачем мне эта любовь?

Иван Сергеевич посоветовал нам про клуб помалкивать и вообще держать всё в секрете.

Я спросил его:

– А зачем?

– Чтобы побольше ребят собрать.

– Если они знать не будут, так и не придут, – сказал я.

– Всё как раз наоборот, Мурашов.

И точно. Когда у нас около школы объявление висело про кружок баянистов, то ни один человек не пришёл записываться. А сейчас без всякого объявления нас только и спрашивали:

– Какой там у вас ещё клуб?

– Вы чего строить собираетесь?

– Правда, что вы с аквалангом будете плавать?

И всякие другие глупости. Но точно никто ничего не знал.

На эти вопросы я только рычал:

– Катамар-р-ран!

Батон хихикал, и по его виду было понятно, что он что-то знает.

Колька, как всегда, молчал.

Но всё-таки мне непонятно, откуда они узнали. Могла, конечно, Наташка распустить язык, а мог и Илларион рассказать девчонкам.

Нашим девчонкам Илларион всё больше нравился. Наверное, у них уже очередь установилась, чтобы с ним поговорить. Одна только Наташка фыркала и говорила, что он противный. И всё почему-то мне про это сообщала. А мне всё равно, кто там ей нравится или не нравится. Я сказал:

– У тебя все противные, потому что ты сама вредная.

– Я вредная?! – возмутилась Наташка. – А может, мне совсем другой человек нравится!

– Вот и иди к этому человеку, – сказал я.

– А вот ты не знаешь, как его зовут.

– А мне неинтересно.

– А ты угадай.

– И не подумаю.

– Ну на какую букву?

– На букву «ы», – сказал я.

– Дурак! – обиделась Наташка.

А я засмеялся, потому что она разозлилась, а мне хоть бы что.

Место для лагеря мы выбрали в бухточке, недалеко от дома директора. Там весь берег зарос молодыми соснами, домов не видно, а видно только море и острова.

Мы решили никому не говорить, пока не поставим палатки. Нам хотелось, чтобы ребята увидели всё готовенькое и заплакали бы от зависти.

Но ведь глаза никому не закроешь. Все видели, что мы готовим колышки и носим на берег сено.

Первым сообразил Умник.

– Лагерь строите? – спросил он.

– Скоро узнаешь.

– Я и так знаю. Колья – для палаток, а сено – под палатки. Только где вы палатки возьмёте?

– Раз ты всё знаешь, то догадайся.

– Школа купила? Тогда почему вы одни работаете?

– Работать любим, – сказал я.

– Нет, Мураш, – ответил Умник, – это ты для себя стараешься. Не могу только понять, откуда у тебя палатка.

– Смотри, ребята, – сказал я. – Умник первый раз в жизни ошибся.

– Может, сказать ему? – предложил Илларион. – Его деньги тут тоже есть.

Я посмотрел на Иллариона жутким взглядом и показал потихоньку кулак, но было уже поздно.

– Всё ясно, – усмехнулся Умник. – Это – за осушение луга.

– А ты против? – спросил я.

– Почему? В десять раз лучше, чем для тебя бутсы покупать. А почему вы остальным не сказали?

– Зато ты теперь скажешь.

– А почему я должен молчать?

– Может, ему банок дать? – спросил я.

– Катамаран! – ответил Батон.

Мы навалились на Умника, прижали его к земле так, что он даже говорить не мог. Он молчал, а мы ему объясняли, что есть такое слово – сюрприз. Это когда неожиданно людям делают что-то приятное. Оттого что неожиданно, получается в миллион раз приятнее. Правда, бывают и неприятные сюрпризы. Вот Умник такой и получит, если вякнет кому-нибудь про палатки.

Когда мы Умника отпустили, он сразу ушёл. Мы думали, что он пошёл по посёлку трепаться, но он вернулся минут через десять. В руках у него была книжка «Справочник туриста».

– «Место для установки палатки следует окопать канавкой, чтобы под неё не подтекала дождевая вода», – прочитал он.

– Молодец. Будешь у нас главным учёным по канавкам, – сказал я и взялся за лопату.

За палатками Иван Сергеевич с Лёхой поплыли на «казанке». Когда они вернулись, никаких палаток я в лодке не увидел. Они поставили лодку на прикол, а сами, засучив брюки, вышли на берег с пустыми руками.

– Уже нет? – спросил я.

Иван Сергеевич посмотрел на меня и пожал плечами.

– Нормально, – сказал он.

– Купили?

– Нормально.

– Что нормально? – спросил я.

– Всё нормально, – ответил директор, и оба засмеялись.

А я видел, что в лодке ничего нет, и смех этот мне не понравился.

– Ничего нет смешного, – сказал я. – Как бы теперь над нами не стали смеяться.

– Да купили, купили, – сказал директор. – Просто захотелось поговорить с тобой на твоём языке. Я же не знал, что ты его сам не понимаешь. Мы решили их сегодня не ставить, а завтра, с утра пораньше, пока все спят. Сюрприз так сюрприз.

– А где они?

– В лодке лежат, в багажном ящике. Кто у вас легче всех встаёт?

– Я, – сказал Батон. – Я раньше отца встаю, а то он, как проснётся, сразу начинает мне работу придумывать. Я всегда раньше удираю. Я ведь поэтому и голодный утром.

– Ну, держи ключ.

– А вас будить?

– Разве вы сами не справитесь? – сказал Иван Сергеевич. – Вы уж давайте самостоятельно. Об одном вас только прошу! На моторе без меня не выходите. Вам ещё рано. Договорились?

– Я его даже пальцем не трону, – сказал Батон.

– Ты здесь не один, – ответил Иван Сергеевич и посмотрел на меня.

А я о моторе даже не думал. Мне хотелось, чтобы побыстрей наступило утро и можно было бы ставить палатки. Но когда Иван Сергеевич ушёл, то я просто глаз не мог оторвать от «казанки». Мотор висел на корме; море было как стёклышко; ключ у Батона. Ну кто его просил говорить про мотор?

И пока ещё у меня была сила воли, я побыстрей ушёл с берега.

На ночь я открыл окно, чтобы утром Батон не перебудил весь дом. Людка с открытым окном спать не любит, комаров боится. Но в этот раз она ничего не сказала. Она молча лежала на кровати и смотрела в потолок. А я ворочался и никак не мог уснуть, потому что в голове у меня вертелись палатки, и лодки, и катера с девушками на носу.

– Вить, – сказала Людка, – ты не спишь?

– Нет.

– Ты сегодня Женю нигде не видел?

– Не видел.

Людка вздохнула и замолчала. А потом я услышал, что она плачет.

– Ты чего?

– Он уехал.

– Куда?

– Не знаю, – всхлипнула Людка. – Только он совсем уехал.

– Почему ты думаешь, что насовсем?

– Он гитару взял. И отец заявление подал в милицию, чтобы его искали.

В комнате зазвенел комар. Сел он, конечно, на Людку, потому что комары всегда садятся на тех, кто их боится.

Людка шлёпнула себе по щеке.

– Один—ноль, – сказал я.

Людка заревела ещё сильней. Мне стало её жалко. Не из-за Женьки, конечно, а из-за неё самой: мало того что у неё жених удрал, так её ещё и комары кусают.

– Закрыть окно? – спросил я.

Людка ничего не ответила. Я повернулся к стенке и снова увидел палатки и катера. Я почти уже засыпал, когда Людка начала снова:

– Вить…

– Чего?

– Почему вы все против меня?

– Кто против тебя?

– Все. И ты, и мама, и папа… Ведь он вам ничего плохого не сделал…

– Хорошего тоже ничего, – сказал я.

– А если я его люблю?!

– Замуж за него, что ли, хочешь?

– Дурак!

– А тогда что значит «люблю»?

– Ты никогда не поймёшь!

В комнату влетело ещё несколько комаров, Людка укрылась с головой и больше не разговаривала.

Я накрыл голову подушкой. Тут меня комары не достанут. А любовь эта мне – как щучке зонтик. Неужели я ещё буду за кем-то бегать, переживать или под ручку ходить! Нет, я совсем по-другому устроен. Мотор «Вихрь»! Двадцать пять лошадиных сил! Сорок километров скорость! Вот это любовь!

Я – хороший мальчик

Когда мы поставили палатки, весь берег стал какой-то другой. Раньше это был просто берег и просто море, а теперь всё стало так, будто мы высадились на необитаемый остров.

Жёлтые палатки прямо горели под солнцем. Часа два мы ползали вокруг них, переставляли колышки, выравнивая каждую морщинку. Мы натянули их туго, без единой складки.

Батон залез внутрь и заорал:

– Ой, я отсюда не уйду, я здесь буду жить!

Внутри было светло и чисто. На боковых стенках – кармашки, на задних – маленькие окна, затянутые марлей от комаров. Тут и правда можно было прожить всё лето.

Мы посидели понемногу в каждой палатке, но долго усидеть не могли, потому что всем хотелось что-нибудь делать ещё. А Батон – тот вообще вертелся, как червяк на крючке. Он набирал в рот воды, брызгал на каждую палатку: проверял, протекает или нет. Капли скатывались с крыши, ни одного пятнышка не оставалось.

– Водоотталкивающая пропитка, – сказал Умник. – А потом всё равно будет протекать.

– Ты-то откуда знаешь?!

Умник ткнул пальцем в «Справочник туриста»:

– На будущий год снова нужно пропитывать.

Мы с Батоном переглянулись и уже собирались дать Умнику банок, чтобы не каркал, но потом раздумали. Очень уж хорошее было у всех настроение.

Мы думали, первыми прибегут ребята. Но раньше всех пришёл батонский отец, дядя Костя. Мы увидели его издали, но убегать Батону было уже поздно, и он на животе уполз за дальнюю палатку.

Дядя Костя посмотрел на палатки одним глазом, будто они сто лет тут стояли.

– Вовку моего не видели? – спросил он.

– А разве его дома нет? – спросил я с железным спокойствием.

Дядя Костя помолчал, пожевал губами, вздохнул:

– Вы когда мне вар отдадите? Или к отцу твоему идти?

– У меня сейчас нет, – сказал я.

– Это не моё дело.

– Дядя Костя, можно, мы – деньгами? – спросил Колька.

– Можно. Давайте пятёрку.

– У нас сейчас нет, мы соберём.

– Когда?

– Я попрошу у отца, – сказал Илларион.

– Вот это дело, – согласился дядя Костя. – У твоего отца деньги есть. Значит, на той неделе.

Дядя Костя повернулся и ушёл, раскачиваясь и загребая песок ногами.

– А у Евдокимыча даром взял! – зашипел Батон из-за палатки. – Не отдавайте ему ничего.

– Раз брали, нужно отдать, – сказал Колька. – Мураш, у тебя есть деньги?

– Откуда?

– Ладно, я у матери попрошу. Давай пополам, Ларик. Мне отец обещал лодку насовсем отдать. Он новую покупает.

– А эту куда?

– Сюда, – сказал Колька. – Куда же ещё?

– Вам с Лариком на двоих? – спросил я.

– На всех, – сказал Колька. – Не понятно, что ли? Возьми ключ, перегони её сюда.

Когда я привёл к лагерю лодку, на берегу было уже полно ребят. Они бегали из палатки в палатку, дёргали за оттяжки и орали так, будто никогда в жизни палаток не видели. В одну палатку по самую крышу набились девчонки.

– Чур, это наша! – кричали они.

Батон носился по берегу, весь красный, на всех орал, но его никто не слушал.

– А ну, кончай базар! – крикнул я, но меня тоже никто не послушал.

– Батон, – сказал я, – гони к Ивану Сергеевичу.

Когда Батон привёл директора, все вылезли из палаток и стали спрашивать его, когда мы пойдём в поход.

– Давайте сядем поговорим, – сказал Иван Сергеевич. – Я смотрю, все уже к походу готовы…

– Готовы! – закричали со всех сторон.

– На чём мы пойдём?

– На лодках!

– На каких?

– Найдём!

– Ищите, – сказал Иван Сергеевич.

Ребята помаленьку замолчали, стали соображать. Лодок, конечно, ни у кого не было. А у кого они были дома, тем их всё равно не дадут.

– Нам нужны свои лодки, – сказал Иван Сергеевич. – И они у нас будут. Желудёв, расскажи ребятам о наших планах.

Илларион говорил, наверное, сто часов. Особенно много расписывал он про девчонок: что у нас у всех будут одинаковые права и что они тоже будут учиться управлять мотором и парусами. Не знаю, откуда он взял про права, но девчонкам это жутко понравилось – и в этот день они влюбились в него все до единой.

Сказал он и про катамаран. Насчёт катамарана не все поняли, но само слово ребятам очень понравилось.

Наконец сто часов кончились, и Илларион замолчал.

– По всему выходит, что начинать нужно с работы, а не с похода, – сказал Иван Сергеевич. – Кто не согласен?

Несогласные, конечно, были, я видел, как некоторые скривились; они мечтали, наверное, сразу – на полюс или в Америку; но вслух никто ничего не сказал.

– Тогда давайте выберем начальника штаба.

– Вы! – крикнул Батон.

– Я тут ни при чём, – сказал Иван Сергеевич. – Это ваш клуб.

– Желудёва, – сказал кто-то из девчонок.

Я точно знал, что должны выбрать меня. Никто из ребят лучше меня не гребёт; никто лучше не играет в футбол; у меня рост сто семьдесят; я семь раз подтягиваюсь на перекладине и могу нырнуть под водой метров на двадцать…

Но про меня никто не сказал ни одного слова. И начальником штаба выбрали Кольку.

– Теперь завхоза, – сказал Иван Сергеевич. – По-морскому – боцмана.

– Я! – крикнул Батон.

Директор засмеялся:

– А правда, Мелков у нас человек хозяйственный. Может, подойдёт?

– Подойдёт! – закричали все. – Только ему продукты нельзя доверять.

– Не больше вас ем, – обиделся Батон. – Просто у меня четырёх зубов нет, я из-за этого быстро глотаю.

Батона выбрали единогласно.

Потом выбрали в штаб. В него выбрали даже девчонок, но я туда не попал.

– А теперь давайте назначим вахтенных на сегодня, – сказал Иван Сергеевич. – С этой минуты при лагере должны постоянно дежурить два вахтенных. От ночных дежурств освобождаются те, кому дома не разрешат.

– Мурашова… – вякнул кто-то. – Он у нас самый сильный.

– Не буду, – сказал я.

– Почему? – спросил Умник. – Тебя дома не отпустят?

– Меня хоть на сто лет отпустят, – сказал я.

– Тогда почему ты отказываешься?

– Не хочу, и всё!

– Мурашов, ка-та-ма-ран! – сказал Иван Сергеевич.

Я молчал. Директор посмотрел на меня и почесал подбородок.

– Кроме того, предлагаю назначить Мурашова командиром первой шлюпки, – сказал он.

– Которой нет? – спросил я.

– Мураш, ты же знаешь, что есть, – сказал Колька. – Ты сам её пригнал. Катамаран, Мураш!

– А кто ещё вахтенный? – спросил я.

– Давай я, – предложил Батон. – Мне домой чего-то неохота сегодня.

– А мне всё равно, – сказал я.

Но мне было совсем не всё равно.

Я решил, что отдежурю и уйду из клуба.

Я не стал дожидаться, кого они там ещё выберут, и ушёл домой до вечера.

Вернулся я прямо к началу вахты, к десяти часам. Принёс два ватника: для себя и для Батона.

Батон сидел у палаток на каких-то досках, прикрытых толем. Больше на берегу никого не было.

– Поесть принёс? – спросил Батон.

У меня было с собой три куска хлеба с маслом и кусок колбасы, которые мать дала мне на дежурство. Ещё я принёс старый чайник, заварку и сахар.

– Подожди, чай вскипятим, – сказал я.

– Нет, – ответил Батон, – чай пускай потом. Давай еду.

– А где все? – спросил я.

– Хах хахи́, – прошамкал Батон. – Хаха хохахи хохих хахём[11].

Пока Батон не дожуёт, разговаривать с ним невозможно. Я прошёлся вокруг палаток, поправил растяжки. Зачем я это делал, не знаю, ведь я железно решил больше в лагерь не приходить.

– Вот теперь можно чайку, – сказал Батон.

Он растянулся на досках и хлопал себя по животу, словно король.

– Может, мне ещё за дровами сходить? – спросил я.

– Ты чего злишься, Мураш? Что вместо тебя Кольку выбрали?

– Почему вместо меня?

– Вообще-то, тебя нужно было начальником штаба.

Я ничего не ответил. Только подумал, что Батон жутко хороший парень. Зря я раньше не хотел, чтобы он с нами на лодке плавал.

Батон потянулся, зевнул и сказал сонным голосом:

– А вообще-то, Колька, наверное, лучше…

– Ты же только что говорил!.. – Я до того возмутился, что даже дышать стало трудно.

– Мало ли что говорил, – сказал Батон. – Колька всё-таки справедливый.

– А я несправедливый?!

– Ты тоже, – согласился Батон.

– Тогда почему Кольку?

– Да так просто… Как-то лучше… Орёшь больно много.

Нет, подумал я, Батон жуткий трепач. Его к лодке на километр нельзя было подпускать.

Батон поплёлся в кусты, принёс сушняку, разжёг костёр. Над водой потянул синий дым. Было тихо, и казалось, что мы совсем одни на всём побережье. У меня было такое настроение, как будто я никогда больше не увижу ни этой бухты, ни палаток, ни даже своей школы.

Мне стало так себя жалко, что даже на Батона я перестал злиться.

– Откуда доски? – спросил я Батона.

– А это для лодки. Ребята принесли от Евдокимыча. Он нам одолжил. А летом мы в совхозе отработаем и ему отдадим.

– Приходил Евдокимыч?

– Притащили, – фыркнул Батон. – Чуть ли не на руках принесли. Он даже ругался.

– Ну и что?

– Будет руководить. Мы обещали его в пионеры принять.

– Опять треплешься?

– Честно, – сказал Батон. – Девчонки ему галстук повязали и стали кричать, что он сразу помолодел. Он сначала сердился, а потом стал рассказывать, какой он был в молодости. А потом говорит: «Забирайте доски». Эти доски специально для лодки, он их два года сушил.

– А директор чего?

– Он с нами недолго был. Уехал с Лёхой в Приморск. Они у шефов чего-то будут выпрашивать для нашего клуба.

– Вовка, – сказал я, – а я ведь из клуба уйду.

– Ну и зря, самое интересное только начинается.

– Всё равно уйду.

– Куда уйдёшь? Мы ведь все здесь. Один будешь?

– Не знаю!

– Из-за того, что не выбрали?

– Не из-за этого.

Очень трудно было объяснить Батону, почему мне нужно уйти. В школе, например, там каждый сам за себя. Там я с любым поодиночке справлюсь. На одного крикну, другому просто скажу, третьего стукну… На меня хоть и обижаются и даже отпускают глупые шуточки, но почти всегда выходит по-моему. А вот когда выбирали начальника штаба, все были как будто вместе, а я один. Хоть они ничего не говорили, но я это чувствовал. Одному мне со всеми не справиться, и, значит, нужно уходить. Ведь если так дело пойдёт дальше, то надо мной даже Наташка начнёт командовать. У меня тоже есть гордость, даже побольше, чем у других. И не в том даже дело, что меня не выбрали. Я не могу быть один против всех. И не потому не могу, что вообще не могу, а потому, что сам не хочу.

Мы сидели с Батоном у костра, пока не зашло солнце, а когда стало прохладно, разошлись по разным палаткам.

Мы договорились спать по очереди. Первая была батонская. Но уснуть он не мог. Я слышал, как он шуршал в своей палатке.

Минут через десять Батон вполз ко мне:

– Мураш, не могу я один.

– Боишься, что ли?

– Вроде не боюсь. Только там что-то шуршит и у палатки кто-то ползает. А ещё кто-то топает…

– Пойди посмотри.

– Пойдём вместе.

Возле батонской палатки сидела кошка. Она нас увидела и замурлыкала.

– Это она топала? – спросил я.

Батон насупился.

– Киса, киса, – сказал он ласковым голосом, – иди сюда, я тебе молочка дам.

Услышав батонский голос, кошка полезла на сосну.

Мы вернулись в палатку, легли на один ватник, а вторым укрылись. Никто больше не топал. Было так тихо, что даже в голове звенело.

– Мураш, – прошептал Батон, – а мне отец завтра надаёт банок.

– Ты же привык.

– Привык-то привык, а всё равно надоело, – сказал Батон сонным голосом.

Рядом с палаткой засвиристел сверчок. Чтобы не заснуть, я стал считать его трели, но от этого как раз стали слипаться глаза.

– Вовка, – сказал я, – а может, мне не уходить из клуба?

Батон не ответил. Он сопел и что-то жевал во сне. Я закрыл глаза, на минуту задремал и сразу проснулся…

…И уже взошло солнце. В палатке всё стало жёлтым. Батон ночью стянул с меня ватник, и сейчас мне было холодно. На стенках палатки сидели пузатые комары. Насосались они за ночь нашей крови и теперь летать им было ни к чему.

Я выполз наружу. Солнце уже поднялось над соснами, и я определил время – часов семь.

Может, это смешно, но я никогда не видел такого моря и такого берега.

Обе лодки привалились друг к дружке и стояли как припаянные к воде. На моторе сидела чайка. Острова почему-то плавали в воздухе. Песок был жёлтым почти как палатки. Вода застыла ровней стекла; в ней отражалось небо с длинными розовыми облаками.

Сто лет я тут прожил, но только почему-то сегодня мне всё это жутко понравилось. «Красиво», – сказала бы, наверное, Наташка.

Я подошёл к воде, чтобы умыться, опустил руку и всё сразу испортил. От моей руки побежали волны; облака стали изгибаться на поверхности; чайка поднялась в воздух и заверещала так, будто её режут.

«Тебе обязательно нужно всё испортить», – сказала бы, наверное, Наташка.

Я набрал в ладони воды и плеснул в лицо. Потом обтёр шею. Наверное, это на меня так подействовала красота, потому что умываться холодной водой удовольствия мало.

Я принёс сушняку, разжёг костёр и хотел вскипятить чаю. Тут я услышал, что кто-то хрупает по песку. Я обернулся. Против солнца было видно плохо, но я разглядел, что идёт какая-то девушка. Мне сразу стало неинтересно. Я встал на колени и начал раздувать костёр. Слышу, она подошла и остановилась. Но мне-то не важно, остановилась она или нет, я дую в костёр. В горло попал дым, я стал кашлять. Она засмеялась. И когда она засмеялась, я перестал кашлять и оглянулся.

Я увидел Наташу.

Она стояла прямо передо мной и смеялась. В руке у неё было полотенце. Я почему-то подумал, что она сейчас шлёпнет меня этим полотенцем. Я сел на песок и смотрел на неё снизу вверх.

– Ты здесь ночевал? – спросила она.

Я мотнул головой.

– А ты откуда?

Я молчал. Я просто не мог поверить, что она меня не узнала. Ведь я-то её помнил. Я даже думал о ней и один раз видел во сне.

Она снова засмеялась.

– Ты ещё не проснулся?

– Проснулся, – сказал я хриплым голосом.

– Тогда скажи что-нибудь.

– А что? – спросил я.

– Что хочешь.

Я спросил первое, что пришло в голову:

– Ты когда приехала?

– Вчера. А ты откуда знаешь, что я приехала?

– Знаю, – сказал я.

– А ты откуда приехал?

– Я не приехал?

– Пришёл?

– Не пришёл.

И она ещё раз засмеялась. Я сидел как дурак. Все слова вылетели у меня из головы. Я всё думал, почему она меня не узнаёт, неужели потому, что у меня другая рубашка. Но я-то её узнал сразу, а ведь у неё тоже было другое платье. Наташа подошла к палаткам, заглянула внутрь. Батон задёргал ногами, но не проснулся.

– Где ваша группа? – спросила Наташа.

– У нас нет группы, – сказал я.

Наташа посмотрела на меня и пожала плечами.

– Всё-таки ты ещё не проснулся, – сказала она. – Первый раз такого туриста вижу.

– Мы не туристы, – сказал я. – Ты что, не помнишь меня?

Наташа внимательно посмотрела на меня и помотала головой:

– Нет.

– Я же у вас дома был!

– В городе?

– Здесь. Ты мне ещё привет передавала.

– Какой привет?

– «Привет Вите».

– А-а-а, – сказала Наташа, – кажется, вспомнила. Так ты – Витя?

– Ну да! – обрадовался я.

Наташа прищурилась и посмотрела на меня с усмешкой:

– Теперь точно вспомнила. Ты варенье любишь?

Ну что мне было делать? Если бы мне кто другой сказал про варенье, я бы вколотил его в песок по самые уши.

Я встал и пошёл в кусты за сушняком.

Когда я вернулся, Наташа стояла по колено в воде и что-то разглядывала на дне.

– Сколько здесь маленьких рыб! – сказала она. – Как они называются?

Я молчал.

– У вас так хорошо… Я сегодня с шести часов хожу по берегу. Я проснулась от солнца…

Я молчал.

– Витя, – спросила Наташа, – ты что, на меня обиделся?

– Нет, – буркнул я.

– Ты, наверное, с Лариком дружишь?

– Сто раз в день, – сказал я.

На этот раз Наташа засмеялась как-то хорошо, и мне расхотелось злиться. Но о чём с ней говорить, я не знал. Я ведь с девчон… ну, с девочками разговариваю раз в триста лет. Опыта в этом деле у меня нет никакого.

– Ты в какой перешёл? – спросила Наташа.

– А что?

– Ничего, просто так.

– Ну, в восьмой.

– А-а-а, – сказала Наташа, – я так и думала.

– Чего ты думала?

– Да что ты в седьмом.

– Я уже в восьмом.

– Ну это всё равно, – сказала Наташа.

Наташа вышла из воды и села на песок. Теперь она сидела, а я стоял и придумывал, что сказать ещё, чтобы она не ушла.

И я придумал. Знал, что нельзя этого делать, но уж очень мне хотелось её удивить.

– Хочешь на моторе прокатиться?

– А ты умеешь? – спросила Наташа.

– Попробую.

Я подошёл к палатке и за ноги выдернул оттуда Батона. Он брыкался и не хотел открывать глаза.

– Дай ключ, – сказал я.

Батон дрыгнул ногой, намотал на голову ватник и растянулся на песке. Я вытащил у него из кармана ключ.

– Садись, – сказал я Наташе. – Держись как следует.

Мотор завёлся со второго рывка. Я развернул «казанку» на месте и дал полный газ. Берег сразу будто прыгнул назад.

Я держался недалеко от берега – так больше чувствуется скорость. Валуны на берегу мелькали мимо, как семечки.

Наташа сидела на передней скамье. Она сложила на коленях руки и смотрела вперёд.

Не знаю, о чём она думала в эту минуту, но, уж наверное, не о том, что я не могу жить без варенья.

А главный фокус был впереди.

Выйдя из бухты, мы понеслись прямо на гряду. Издали она казалась маленькой чёрной полоской, но полоска эта на глазах вырастала и поднималась над водой. Вот она распалась на отдельные камни. Камушки были приличные, некоторые – побольше палатки.

Наташа повернулась ко мне.

– Там камни! – крикнула она.

Я показал на свои уши:

– Не слышу!

До гряды оставалось метров двести.

– Камни, Витя, камни!

Я помотал головой и показал на мотор: ничего, мол, не слышно.

До гряды оставалось метров сто.

Наташа схватилась руками за борта.

– С ума сошёл! – закричала она.

До гряды оставалось метров пятьдесят.

И тут я плавно и круто вывернул мотор. Лодка заскользила, сильно накренившись на борт. За кормой потянулась пенистая дуга волны.

Мы промчались мимо камней, и почти сразу наша волна стала их накрывать.

А через секунду лодка снова шла ровно, как по струнке, и гряда начала быстро уменьшаться.

Наташа снова обернулась ко мне.

Я засмеялся.

Она покачала головой точь-в-точь как моя мама и улыбнулась, но как-то не очень весело.

Я сбавил газ до среднего, чтобы можно было разговаривать.

– Ещё хочешь?

– Нет, пока хватит, – сказала Наташа. – У вас все так ездят?

– Можно и почище, – сказал я. – Сегодня не так интересно, волны нет. Ты приходи, когда волна будет. Вот тогда…

Что будет на волне, я рассказать не успел, потому что мы уже подходили к лагерю. Я взглянул на берег и сразу сбавил обороты до самых малых.

На берегу рядом с Батоном стояли Иван Сергеевич и Лёха.

Подошёл я по высшему классу: перевёл на холостые, потом дал задний ход и остановился точно у кола.

Но спасти это меня уже не могло.

– Спасибо, – сказала Наташа. – Мне домой пора.

Иван Сергеевич молча смотрел на нас. Лицо у него было не зверское, но и не очень радостное.

– Как покатались? – спросил он Наташу.

– Ой, здорово! – сказала Наташа. – Никогда даже не думала…

– Ты Желудёва? – спросил Иван Сергеевич.

– Желудёва Наташа.

– На мать очень похожа, – сказал Иван Сергеевич. – Ну, как тебе понравился рулевой?

– Какой рулевой?

– А вот этот, – Иван Сергеевич показал на меня.

– Хороший мальчик, – серьёзно сказала Наташа.

Я чуть не взвыл. Я взял лодку без разрешения! Меня могут попереть из лагеря, хотя теперь я совсем уже не хотел уходить! Но ей этого мало! Я ещё для неё – мальчик!

Наташа попрощалась со всеми и ушла.

– Что ж, Мурашов, – сказал Иван Сергеевич, глядя Наташе вслед, – в определённом смысле я тебя понимаю…

За спиной Ивана Сергеевича Батон таращил глаза, дёргал себя за волосы, строил плаксивые рожи – показывал мне, что я должен рыдать и просить прощения. Вообще-то, я мог бы и попросить. Чужие лодки, да ещё моторные, без спросу брать не положено. За это от любого в посёлке я получил бы по шее, да ещё дома мать меня бы сто лет пилила.

Но я был уверен, что просить бесполезно, особенно если Иван Сергеевич видел мои фокусы у гряды.

– …Но только в определённом, – сказал Иван Сергеевич. – Ты знаешь, что лодка не трактор – на тормоза не нажмёшь.

«Знаю, – подумал я, – всё я знаю. Знаю даже, что сейчас вы меня напополам словами распилите, а потом выгоните из клуба. Выгоняйте уж лучше сразу».

Но Иван Сергеевич больше ничего не сказал. Он повернулся и ушёл с берега.

– Ну, накатался? – сказал Лёха. – Рулевой! Фига ты, а не рулевой. Ты соображаешь, что такое гряда?! Ведь ты убить мог девчонку!

Я молчал. Спорить тут было не о чем – подводных камней у гряды хватает.

– Ты соображаешь, что у тебя в руках двадцать пять лошадей?!

И опять всё было правильно, и сказать нечего.

– Был бы я не вожатый, дал бы тебе сейчас раза два, чтобы на всю жизнь запомнил.

– И так запомнил, – буркнул я.

– До завтра, – сказал Лёха. – А завтра опять начнёшь. Это у тебя характер такой, Мурашов, – против всех идти. Всех не победишь, Мурашов.

– Алексей Степанович, – сказал Батон подлым таким голосом, – вы его простите, он больше не будет.

– В том-то и дело, что будет. – Лёха повернулся ко мне. – Ну?

– Не буду, – сказал я.

– К мотору не прикасаться!

– Не прикоснусь. Только меня всё равно Иван Сергеевич выгонит.

– Он-то не выгонит, – сказал Лёха, – для этого теперь штаб имеется. Вот поставить тебя перед ребятами… Ты же у нас победитель всех. Вот тебе про всё и вспомнят.

– Не надо, – сказал я. – Лучше сразу выгоняйте.

– Ладно, – сказал Лёха, – пока воздержимся. Только учти: чуть что – я против тебя первый проголосую. А что это за девчонку ты катал? Симпатичная девчонка. Твоя, что ли?

Батон захихикал. Рукой до Батона мне было не дотянуться, но ногой я всё-таки его достал, и он замолк.

– Почему это моя?! – ответил я. – Ничья она. Государственная.

Врать тоже надо уметь

Первую лодку мы построили за восемь дней.

Евдокимыч сказал, что он пальцем не шевельнёт; мы всё должны делать сами, а он будет только руководить. Но утерпеть он не мог, всё время бегал от одного к другому, выхватывал инструменты, кричал, что мы безрукие и лучше он всё сделает сам.

Сто раз на дню он говорил, что не может видеть, как мы переводим материал, что плюнет сейчас на всё и уйдёт. Но мы к этому привыкли. Так же он кричал на уроках столярного дела.

Мы с Колькой обстругивали доски рубанком. Ещё двое ребят делали с Евдокимычем каркас лодки. Девчонки чинили старые пробковые спасательные нагрудники.

Иван Сергеевич и Лёха привезли из Приморска кучу всякого барахла: брезент, верёвки, канаты, блоки, старую парусину, два спасательных круга. Всё это надо было разобрать, почистить, покрасить.

Мы приходили на берег с утра и уходили вечером.

Те, кому не было работы на берегу, рыскали по посёлку – высматривали, где можно поживиться материалом. Тут здорово поработал Батон. У него просто чутьё какое-то на всякий мусор. Ну, конечно, мусор – это в совхозе так называется, а для нас это были очень полезные вещи.

Например, ломали старый сарай: зацепили тросом, дёрнули трактором. Доски бы сожгли, а Батон тут как тут. Из этого сарая набрали досок для настилки причала.

Возле гаражей валялись старые покрышки. Батон первым сообразил, что их можно развесить по бокам причала, чтобы лодки не тёрлись о сваи.

Батон так старался, что даже перестарался.

Один раз он принёс маленький двухлапый якорь. Все удивились, откуда он его выкопал, потому что якорь был почти новый.

– Секрет, – сказал Батон. – Тайна двух океанов.

Тайна раскрылась на другой день.

В обеденный перерыв пришёл дядя Костя. Он молча обошёл вокруг палаток, отыскал якорь, присел на него и закурил. Уходить он как будто не собирался. Мы послали Умника в посёлок предупредить Батона. Но Батон явился совсем с другой стороны. Он пришёл по берегу и приволок здоровенный красный буй.

Я побежал к нему навстречу, но было уже поздно. Дядя Костя вышел из-за палатки.

– Иди сюда, – сказал он.

– А зачем? – спросил Батон.

Все бросили работу и смотрели на них.

– Иди, иди.

Батон подошёл, заранее втянув голову в плечи. Дядя Костя врезал ему по шее.

– Тогда оставь якорь, – быстро сказал Батон.

Дядя Костя взвалил якорь на плечо и зашагал к дому.

– Ты же его бесплатно на дне нашёл! – заорал Батон.

Дядя Костя даже не обернулся.

Лёха был тут. Когда дядя Костя стал уходить, Лёха позвал его:

– Дядя Костя, постой.

Дядя Костя обернулся.

– Я ведь тебя знаю, – сказал Лёха.

– И я тебя знаю. Ну и что?

– А то, что доберусь я до твоих сеток. Ведь запрещено это.

– А ты докажи.

– Я и доказывать не буду. Найду – порежу.

– На то ты и инспектор, – согласился дядя Костя. – Вовка, ну – домой!

– Не пойду! – ответил Батон.

– Придёшь, никуда не денешься.

Дядя Костя сплюнул себе под ноги и зашагал к дому. А Батон вдруг заорал на нас:

– Ну чего глазеете! Работать надо, а не глазеть!

За восемь дней мы закончили первую лодку, построили причал, а Наташи я ни разу больше не видел. Я подумал, что, может, она приходит рано утром, как в тот раз, и просился на вахту вне очереди. Но теперь все хотели дежурить и никто мне своей вахты не отдал. Конечно, я мог остаться на ночь и так, но мне казалось, что всем будет ясно, из-за чего я остался. А что им ясно, если мне самому неясно? Вот с Колькой, например, всё понятно. Когда Наташка Кудрова на берегу, то он начинает криво строгать, потому что один глаз у него смотрит на верстак, а другой на неё. Ну а мне Наташа зачем нужна? Раньше я думал – из-за пояса. Теперь вроде не из-за пояса. А зачем тогда? Жил я без неё пятьсот лет и ещё могу прожить тысячу.

Ну а если она придёт, то пускай приходит, это её дело. Только тогда побыстрей, а то время зря тянет, а я ничего не знаю. А чего я не знаю, этого я опять не знаю. Чепуха какая-то, мысли дурацкие!

Когда мы спустили на воду первую лодку, она помаленьку стала тонуть.

Мы жутко расстроились. Но Евдокимыч только посмеивался. Он велел положить в лодку камней, чтобы она совсем затонула.

– Ей нужно замокнуть, – сказал Евдокимыч. – А вы думали: тяп-ляп – и поплыли? Пускай полежит недельку на дне.

– А нам что делать? – спросил Батон.

– А вы отдохните.

– А вторую можно начать? – спросил Колька.

– Досок нет, – сказал Евдокимыч. – Вот будет время, съезжу в лесхоз; может, подберу чего. А пока гуляйте.

Но просто так гулять никому не хотелось. Мы так и сказали Ивану Сергеевичу. Или пускай даёт нам работу, или пойдём в поход.

– Или в поход? – спросил Иван Сергеевич. – Согласен. Вы уже давно его заслужили. Вот только лодок у нас маловато, нужно ещё две.

Пришлось опять идти к Евдокимычу.

– Грабите, – сказал Евдокимыч. – Уговора такого не было.

– А вы знаете, как мы придумали нашу лодку назвать? – спросил Батон.

– Ну?

– «Евдокимыч».

– Это в честь чего?

– Потому что вы у нас главный руководитель.

– Главный-то у вас Иван Сергеевич.

– Это в школе, а на берегу – вы. Он вроде рядового матроса. Так он нам говорил. А вы – золотые руки.

– Это тоже он говорил?

– Ну да, – сказал Батон.

Батон нахально смотрел в глаза Евдокимычу и плёл всякую ерунду насчёт того, как хорошо было в школе, когда Евдокимыч был директором.

– Ведь знаю, что врёшь, – крякнул Евдокимыч.

Мы все заорали, что не врёт. Мы смотрели на Евдокимыча честными глазами и говорили, что таких людей нет на земном шаре.

– Знаю, что врёте, – сказал Евдокимыч, – но врёте приятно. Берите, вот вам ключ.

Третью лодку мы выпросили у рыбаков.

Полный вперёд!

Недалеко от пирса стояла мачта с голубым флагом. На флаге были нарисованы якорь и буква «К» – «Катамаран», название нашего клуба.

Палаток на берегу уже не было, мы их свернули и забрали с собой.

Мы вышли на трёх лодках. Я плыл на передней, самой большой. У меня было четыре гребца и два пассажира – все ребята. Девчонки отвоевали себе целую лодку, а командиром назначили Наташку Кудрову. В эту лодку сел и директор.

– Мы вас обгоним, Мурашов, – сказала Наташка.

– У нас не гонки, а поход, – ответил я, но Наташка не успокоилась.

– Мурашов, почему ты со мной такой грубый?

– Я со всеми грубый.

– А со мной больше всех.

– Значит, заслуживаешь больше всех.

– Знаешь, Мурашов, – сказала Наташка как-то очень грустно, – иногда я тебя просто ненавижу. Если бы ты был получше, я могла бы с тобой дружить.

– А зачем мне это нужно? – спросил я.

– А кого ты на «казанке» катал? – спросила Наташка.

– Никого.

– Не ври.

– Иди тогда всем расскажи!

– Я никому не говорила, даже девочкам.

– И Кольке не говорила?

– При чём тут Колька? – удивилась Наташка.

– А ты не знаешь?

Наташка посмотрела на меня как на полоумного и вдруг засмеялась:

– Ой, не могу! Ты думаешь… Да совсем он мне не нужен, твой Колька. Мне совсем другой человек нравится. Угадай, на какую букву?

– На твёрдый знак, – сказал я.

Наташка перестала смеяться, и лицо у неё сделалось злое.

– Да, – сказала она, – на твёрдый знак. На самый твёрдый, на каменный, на железный, на дурацкий знак.

В эту секунду скомандовали садиться в лодки, и Наташка убежала. До пирса было десять шагов, а она помчалась как угорелая – чуть в воду не свалилась. Чудная эта Наташка! Никак не пойму, чего она ко мне пристаёт?

Наши лодки плыли одна за другой – след в след. Я сидел на корме; мне полагалось командовать, но ребята гребли нормально – и орать без толку не хотелось.

Море было совсем тихое. На воде плавали облака, но не розовые, как тогда, а белые. Прямо по этим облакам носился на «казанке» Лёха и резал их на куски. Он то уплывал вперёд, то возвращался, то кружил возле нас, словно коршун.

Мы хотели сразу плыть на Мощный. Но Иван Сергеевич сказал, что это пока пробный поход, всего на два дня. Нужно посмотреть, что и как у нас получается. Между собой мы договорились: за нарушение дисциплины на воде – по пятнадцать банок. На берегу – по пять. Это за мелкие нарушения. А за серьёзные – общее собрание и – на мыло. Можно на месяц, а можно и на всё лето.

До ближнего острова было километра четыре. С берега он казался совсем рядом, но по воде мы шлёпали с полчаса, пока он стал приближаться.

Острова у нас почти сплошь из камня. У берегов – целые каменные завалы, не везде и пристанешь.

Мы плыли вдоль острова, пока не нашли бухточку, а в ней пляж – маленький, как лысина у Евдокимыча.

Когда стали разгружаться, ко мне подошёл Колька:

– Мураш, Батона дядя Костя не отпустил, он без спроса удрал.

– Ну и правильно, – сказал я.

– Я не про то. Когда все будут еду складывать в общую кучу, ему положить нечего.

– Поделимся.

– Давай сейчас, а то ему неудобно.

– Какая разница? Всё равно всё общее.

– Разница есть, – сказал Колька. – Ты, Мураш, то умный, а то совсем ничего не соображаешь.

Я посмотрел на Батона. Он бегал по берегу, помогая вытаскивать вещи из лодок, подавал рюкзак, но у него никаких вещей не было, даже удочки.

– А зачем еду раскладывать?.. – сказал я. – Возьми мой рюкзак и отдай ему. Мне-то всё равно, мне удобно.

– Ты генерал, чтобы твой рюкзак носить?

– Не генерал, – сказал я, – а меня дежурным оставляют у лодок. Всё равно нести кому-то придётся.

– А-а-а… – сказал Колька.

– Бе-е-е… – ответил я.

С Колькой разговаривал я спокойно, но сам жутко радовался. Очень редко мне удаётся победить Кольку, когда мы спорим.

Колька отнёс мой рюкзак Батону, и тот сразу взвалил его на плечи.

Возле бухточки палатки поставить было нельзя: сплошной ельник и камни. Ребята разобрали вещи и пошли вглубь острова.

Ко мне подошёл Лёха:

– Зачаль как следует лодки. Разобьём лагерь – тебя кто-нибудь сменит.

– Зачем чалить? Я же здесь, они никуда не денутся.

– Спорить не будем, – сказал Лёха. – Такой порядок. Вам понятно, матрос Мурашов?

– Чего тут непонятного…

Лёха ткнул пальцем в сторону «казанки».

– Услышу мотор – всё! Сажаю тебя в лодку и везу домой. Насовсем.

– Ты на меня не кричи, – сказал я. – На матросов кричать не полагается. Ты командуй спокойно.

Лёха вздохнул:

– Витька, я просто тебя предупреждаю: если кто из вас утонет, Ивану Сергеевичу – тюрьма.

– Не утонет. Ты же спасатель.

– У меня не сто глаз, – сказал Лёха. – Действуй. Возьми сапоги в «казанке».

Когда Лёха ушёл, я надел высокие сапоги, вытолкнул лодки на воду и заякорил так, чтобы они не бились о дно.

В «казанке» лежал бинокль. Я взял его, вылез на берег и присел на камень. В заливе поднялся небольшой ветерок, но здесь было тихо. Я слышал стук водокачки, где-то в посёлке затрещал пускач трактора; в заливе шёл небольшой буксир – его динамик на всё море орал песню про «королеву красоты»; все звуки были слышны отдельно.

Где-то далеко затарахтела моторка. Я нашёл её в бинокль, она шла в залив. Кто в ней сидел, было не разобрать.

Я повесил бинокль на грудь и обошёл бухточку. На берегу всегда можно найти что-нибудь интересное. Я читал, что на кораблях матросы никогда не плюют за борт. Им не запрещается, а просто примета такая. Но на всякий мусор примета, наверное, не действует – валят в море всё, как в помойку.

После шторма на берегу полно всяких ящиков, досок, банок из-под сока, полиэтиленовых бутылок – чаще всего с иностранными надписями. Может, у иностранцев мусора больше, а может, они только в своё море не плюют, а в наше им можно.

Шторма давно не было. Я нашёл только пару больших пенопластовых поплавков от сетей. У меня в сарае и так гора этого пенопласта, на сто лет хватит для удочек.

Когда я вернулся к лодкам, моторка была уже недалеко от нашего берега. Я глянул в бинокль и узнал дядю Костю. Он заглушил мотор и медленно грёб вдоль пролива, поглядывая в мою сторону. Меня он, конечно, не видел – всё-таки с километр до него было.

Дядя Костя поднял руку, что-то блеснуло на солнце и плюхнулось в воду. Затем дядя Костя погрёб ещё медленнее.

«Ищет сети кошкой, – понял я. – Испугался, что мы в эту сторону поплыли. Наверное, запомнил Лёхино обещание».

Я повернул в ту сторону, куда ушли все. Ничего не услышал; наверное, ушли далеко. Если сейчас придёт Лёха, то дяди-Костиным сетям – привет. Главное – сам он их показал. Лёха бы ещё триста лет искал эти сети кошкой по всему проливу. А мне не хотелось, чтобы пришёл Лёха. На сети мне плевать! Я про Батона подумал, что тогда ему дома совсем жизни не будет.

Я снова навёл бинокль на моторку и… не увидел дяди Кости. Лодка как-то странно огрузла на корму, задрала нос; мотор висел на корме, а дяди Кости не было.

Я пригляделся и увидел две руки, вцепившиеся в корму моторки. Под кормой маячила голова в кепке. Лодка как-то странно дёргалась, а голова то приподнималась над водой, то погружалась по самую кепку.

«Сеть, что ли, отцепляет?» – подумал я, но тут же сообразил, что там глубина метров десять.

Дядя Костя тонул. Он подтягивался на руках, и тогда из воды показывались его плечи. Но его словно кто-то тянул под воду, и я снова видел только руки и кепочку.

Якоря выбирать я не стал, а просто перерезал ножом верёвки. Мотор был ещё тёплый и завёлся сразу. Я дал полный газ, «казанка» вылетела из бухты.

Дядя Костя тонул молча. Когда я заглушил мотор, то не услышал ни звука. Только волны чмокали под кормой моторки.

Наверное, дядя Костя совсем ослаб. Он уже не подтягивался на руках, а просто висел, вцепившись в корму. Голова его запрокинулась, ушла под воду, и только белое лицо, будто отдельно, плавало на поверхности.

Из своей «казанки» я схватил дядю Костю за руку.

– Не трожь… – прохрипел он. – Нырни… отрежь сеть… за сапог зацепило.

Я стягивал сапоги, брюки, и всё у меня не расстёгивалось, всё цеплялось…

Я плюхнулся в воду, вынырнул, схватился рукой за борт «казанки», подтянулся и достал нож.

– Не запутайся… Оба утонем.

Под водой я открыл глаза – и сразу их резануло, будто в них песку бросили. Видно было плохо: вода в заливе уже цвела. Я таращился изо всех сил. Прямо перед носом увидел дяди-Костины сапоги, но тут у меня не хватило воздуху – и я вынырнул.

Дядя Костя ничего уже не говорил, только булькал. Я вдохнул и снова нырнул.

На этот раз мне удалось разглядеть верхний подбор[12] – он зацепился за лямку сапога. И ещё перед глазами мелькнуло рыбье брюхо, оно белело в ячее возле самой ноги.

Я ударил ножом по подбору. Ноги дяди Кости рванулись вверх.

Когда я вынырнул, дядя Костя уже закинул руки в лодку и отдыхал на воде.

– Помоги.

Я перелез в его лодку, вцепился в воротник ватника. Дядя Костя с трудом перевалился через борт. Он сел на скамью, вода лилась с него, как из бочки.

– У тебя закурить нет? – спросил дядя Костя, когда отдышался.

– Нет, – сказал я и полез в свою лодку одеваться.

Дядя Костя улыбнулся. Улыбочка у него получилась такая – как у покойника.

– Оступился я, – сказал он. – Мне бы её выпустить, а я держу, как дурак… Она меня и сдёрнула. У меня там на концах каменюки по пуду. Спасибо, ты увидел.

Я посмотрел в сторону берега. Со стороны бухты к нам на вёслах шла лодка. Можно было без бинокля понять, что там сидят Иван Сергеевич и Лёха.

Дядя Костя тоже повернулся в ту сторону:

– Вы чего приплыли сюда?

– У нас поход.

– И Вовка с вами?

– С нами.

– Ну и хорошо, – сказал дядя Костя. – А ты про сетки не говори. Скажи, что, мол, просто подплыл узнать, кто да что.

Дядя Костя подёргал за шнур, запустил мотор – и привет. А я, конечно, остался. Я сидел на скамье и смотрел, как быстро приближается лодка.

Лёха был жутко злой. Он даже не остановился, а всадил носом «казанке» прямо в борт.

– Ну, Мурашов, всё!

Иван Сергеевич тоже смотрел на меня как на зверя.

– Иван Сергеевич, вы на вёслах обратно дойдёте? – спросил Лёха. – Я его домой отвезу.

– Что случилось, Мурашов? – спросил Иван Сергеевич.

– Ничего, – ответил я.

– Тогда зачем ты поплыл? Мы услышали мотор, прибежали на берег. Думали – что-то случилось. Кто тут с тобой был?

Я молчал.

Лёха дотянулся до бинокля, навёл его на моторку.

– Мелков, дядя Костя… – сказал он.

– Зачем он тебе понадобился? – спросил Иван Сергеевич.

– Браконьерил он тут, наверное. А Мурашов ему помогал, – ответил за меня Лёха.

И тут я заревел. Я сидел на скамье и ревел как младенец, только не голосом, а просто у меня текли слёзы.

– Тут что-то не просто, – сказал Иван Сергеевич. – Витя, успокойся. Ты нам объясни, мы поймём.

– Он тонул, – всхлипнул я.

– Тонул?! Дядя Костя тонул?! – удивился Лёха. – С чего это?..

– У него тут сетки… Он зацепился…

Лёха растерянно оглянулся. Он увидел мой нож и взял его в руки.

– Отрезал?

– Ну да.

– Чего же ты сразу не сказал?

– Ты бы их вытащил.

– И сейчас вытащу, – сказал Лёха. – Витька, я перед тобой извиняюсь, но сетки я вытащу.

– А потом он на Батоне отыграется, – сказал я. – Ба-тон-то с нами…

– Лёша, может быть, мы с сетками потом разберёмся, – сказал Иван Сергеевич, – Виктор Мурашов, ты на нас не сердись.

– Чего мне сердиться?..

– В общем, ты хороший товарищ…

– А раньше был нехороший?

Лёха засмеялся:

– Вот теперь это Мурашов. Ожил.

– Да, по-моему, он и рулевой неплохой, – сказал Иван Сергеевич. – Возьми-ка нас на буксир, Мурашов.

Иван Сергеевич кинул мне буксир. Я завязал его на корме и завёл мотор.

Я сидел в «казанке» один. Рукоятка мотора дрожала в моей руке. Но если кто-то подумает, что в эту минуту я жутко радовался, то это не так.

Мне было и приятно, и легко, и снова хотелось реветь – всё вместе.

Повесть об Атлантиде

1. Всадник, указывающий на запад

Первыми показались чайки. Они кружились за островом, над невидимым плёсом, проваливались и снова взмывали вверх.

Чайки всегда провожали пароход до самой пристани.

Дважды беззвучно пыхнул и растаял над мысом дымок, и спустя несколько секунд, когда уже казалось, что звуки угасли, не долетев до берега, послышались два коротких гудка.

– «Мария Ульянова», – неуверенно сказал кто-то, но тут же добавил: – А может, «Спартак»…

– А может быть, «Лена»! – насмешливо отозвались из толпы, собравшейся на берегу. – А может быть, «Салехард»!

Неудачливый отгадчик – длиннорукий парень в высоких кожаных сапогах и брезентовой робе, на которой поблёскивали присохшие рыбьи чешуйки, – привычным жестом сбил на затылок шапку.

Стоящий впереди всех начальник пристани коротко бросил, не оборачиваясь:

– «Спартак».

Он был самым главным сейчас – невысокого роста начальник в новом кителе, с выглядывающим из кармана обгрызенным мундштуком трубки. Он мог прогнать всех с дебаркадера, и тогда ему не нужно было бы прятать в стоячем воротнике подбородок, ободранный до крови безопасной бритвой. Но он никого не прогнал, только вытянулся ещё прямее, ещё строже.

Начальнику было девятнадцать лет.

Пароход вышел из-за мыса и повернул с Енисея в широкое устье Тунгуски. Первый пароход короткой, четырёхмесячной, навигации. И потому, что он был первым, ему пришлось идти дольше обычного. Торопя и подталкивая запоздалые льдины, он спускался по Енисею, и с каждой стоянкой пустели его трюмы, и на всём пути, на дебаркадерах или просто на голых ступенчатых берегах, встречая его, толпились люди.

Заскрипел борт пристани под навалившейся тяжестью. Пароход остановился, сопя и отдуваясь, обдавая людей запахами разогретого масла и кухни.

Первым на трап шагнул начальник пристани. За ним, толкаясь, грохоча сапогами, звеня вёдрами, повалила толпа. Шли по делу и без дела: за пивом – с вёдрами, за мандаринами – с мешками, шли повидать знакомых из команды, побродить по палубам, посидеть в ресторане за столом с накрахмаленной скатертью и после надоевших за зиму столовских котлет съесть что-нибудь дорогое и вкусное. А вернее, шли потому, что так уже повелось встречать первый пароход – с шумом и суетой, как встречают запоздалого гостя.

Парень в брезентовой робе первым пробрался к буфету и теперь шёл обратно, держа в поднятой руке несколько пачек «Беломора». Сегодня он встал с рассветом и восемнадцать километров отмахал вёслами по воде, потому что ему надоело курить махорку.

Наконец всё успокоилось, гости разбрелись по проходам и салонам, и тогда на берег сошли первые пассажиры. Их было четверо.

Один из них – в защитном плаще, с полевой сумкой на боку – взобрался на крутой берег, поставил чемодан на землю и сел на него. Сняв фуражку, он провёл рукой по седеющим волосам, потёр подбородок ладонью и сказал сам себе:

– Барбос! Небритый. Нечёсаный. Тьфу!

Слова прозвучали сердито и громко. Двое ребят, сидевших на краю обрыва, засмеялись.

– Смешно? – прищурился пассажир.

– Ничего!.. – ответили ему.

– Давно демобилизовался? – серьёзно спросил пассажир, показывая на тельняшку, выглядывающую из-под расстёгнутой рубахи одного из ребят.

– Порядочно, – в тон ему ответил обладатель тельняшки.

– Тогда покажи, как пройти на базу экспедиции.

Мальчишка в тельняшке махнул рукой:

– Вон туда – до бани и налево.

– Всё понятно, – сказал пассажир, – только непонятно, где баня.

Мальчишки снова рассмеялись, а пассажир, не дожидаясь ответа, подхватил чемодан и зашагал вдоль улицы.

Потом мимо ребят прошёл человек в полушубке. На ремне через плечо он нёс большую корзину и перевязанный верёвками тюк. В одной руке его был мешок, за другую держалась девочка лет двенадцати. Он увидел ребят и, тяжело дыша, тоже спросил, где база.

Девочка остановилась рядом с ним. Вздёрнув подбородок, она смотрела куда-то в сторону. Она сразу не понравилась ребятам и тем, что шла налегке, даже не пытаясь помочь отцу, и тем, что не обратила на них внимания, и даже тем, что на спине у неё, поверх ватника, лежала толстая светлая коса, перевязанная зелёной лентой. Ребята долго смотрели ей вслед. Когда она споткнулась, переходя бревенчатый мостик, мальчишка в тельняшке сказал нарочно громко:

– Тёлка! За ручку идёт и то спотыкается.

Всё так же не оборачиваясь, девочка замедлила шаги, и мальчишка понял, что его услышали.

Последним по откосу взобрался парень. Он нёс пальто на руке и с сожалением поглядывал на свои поцарапанные светло-серого цвета ботинки. Он остановился, и мальчишки удивились нездешнему его виду, шёлковой рубашке с галстуком и круглой, похожей на бочонок сумке, стянутой поверху красным шнурком.

Он как-то удивительно не подходил к тому, что было вокруг: к потемневшим от дождей брёвнам, сложенным на берегу, к скрипучему деревянному тротуару, к широкой, с лужами, улице, в конце которой зеленела зубчатая стена тайги.

Конечно, он был нездешний.

Если бы этот красивый темноволосый парень умел читать мысли, то, может быть, он сказал бы изумлённым ребятам, что ботинки надеты не для фасона, а просто потому, что у него других нет, и что, несмотря на лужи, ему понравился старинный бревенчатый городок, стоящий на скрещении двух великих сибирских рек, и что, наконец, ему только двадцать три года, и сейчас он взволнован, так как начинает жить, в сущности, совсем заново.

Но, обращаясь к мальчишкам, он сказал совсем другое:

– Послушайте, ребята, вы школьники?

– Ну школьники, – ответил мальчишка в тельняшке.

– А где же ваша «нушкола»? – улыбнулся парень.

– Чего?

– Если вы «нушкольники», то, очевидно, учитесь в «нушколе», а не просто в школе.

И если бы умели ребята читать мысли, то они поняли бы, что это не подковырка, а просто парень – человек весёлый, для которого всё кругом ново, необычно; ему очень хочется с кем-нибудь поговорить, а о чём – безразлично.

Но ребята не умели читать мысли, а мальчишка в тельняшке обиделся почему-то на слово «очевидно».

– Если ты такой грамотный, сам найдёшь, – сказал он.

Парень смутился и, что было уж совсем некстати, покраснел.

– А ты не очень вежливый, – сказал он.

И как это бывает у застенчивых людей, пытающихся скрыть своё смущение, последние слова прозвучали не добродушно, как он хотел, а насмешливо.

Мальчишка ничего не ответил.

Парень подхватил чемодан, резко повернулся и зашагал по тротуару.

– Девчонке, той – правильно, противная… – сказал другой мальчишка.

– И ему правильно… «Очевидно»! – передразнил мальчишка в тельняшке. – Пойдём, Юрка.

Ребята пошли по мостовой, отряхивая на ходу штаны, выпачканные жёлтой землёй. На углу они расстались. Мальчишка в тельняшке двинулся наискосок через улицу, не обходя лужи, шумно разбрызгивая воду резиновыми сапогами. Его приятель свернул в переулок. Ёжась от вечернего холодка, он вприпрыжку пробежал до дома и уже хотел свернуть в калитку, как вдруг увидел у самого забора тонкую голубую тетрадь.

Он поднял её и на странице, припорошённой влажной землёй, прочёл первую фразу: «На острове Азорида, на склоне горы, обращённом к морю, стоял всадник, указывающий на запад…»

2. Неожиданная встреча

В Усть-Каменской школе занимались весь июнь.

В тот год зима была слишком холодной даже для этих краёв. В январе морозы доходили до шестидесяти. Жгучий, тяжёлый туман висел над бревенчатым городом. По ночам скулили, царапали двери собаки, просясь в сени. Лопались и свивались в кольца возле столбов телефонные провода. По утрам, грея моторы, натужно ревели самолёты, но, порычав и посердившись, оставались на посадочной площадке, не осмеливаясь подняться в промороженное, белёсое небо.

Занятий в школе не было целый месяц.

Теперь же, навёрстывая упущенное за зиму, приходилось Юрке с Петькой заниматься в июне, да ещё во вторую смену.

Юрка и Петька, удрав с уроков, ходили встречать первый пароход. Димка не ходил. Есть у Димки в таких делах какое-то особенное чутьё, которое подсказывает ему, когда всё сойдёт гладко, а когда – нет.

И в прошлый, и в позапрошлый год Димка ходил встречать пароход, а в этот не пошёл.

Но именно в этот год пришёл на урок директор и сделал перекличку. И как об этом догадался Димка и догадался ли, или всё вышло само по себе, – Юрка с Петькой не знают. Во всяком случае, сейчас они завидуют Димкиной беззаботности, и, подойдя к школе, невольно замедляют шаги.

– Да бросьте вы, – говорит Димка, – ничего не будет.

– Тебе уж наверняка не будет… – мрачнеет Петька. – Не мог предупредить…

– Да я не знал. Честно – не знал…

– Непонятный ты человек, Димка, – вздыхает Юрка, думая о предстоящей расправе. – Не поймёшь, когда врёшь, а когда – правду…

Димка смеётся.

Четыре урока просидели Юрка с Петькой, поглядывая на дверь, прислушиваясь к шагам в скрипучем коридоре. А перед пятым, который вместо уехавшей учительницы физики проводил директор, стало на душе у Петьки особенно скучно.

Представил он себе, как придёт домой… Мать торопливо нарежет хлеба, поставит перед ним тарелку с ухой. Поболтает Петька ложкой в тарелке, спросит, не нужно ли принести воды. Сходит к колодцу за водой, в магазин – за сахаром. Вернувшись, возьмёт топор, пойдёт в сараюшку и будет колоть дрова. Набросает этих дров целую гору. И по молчаливой Петькиной услужливости поймёт мать, что опять у него неприятности в школе.

– Тебя, мам, директор просил зайти… – скажет Петька.

Тогда сразу изменится, станет некрасивым и злым лицо матери, будет она кричать, накричавшись – заплачет. И будет маленький Сенька – Петькин брат – смотреть на неё испуганными глазами.

В такие минуты хотелось Петьке, чтобы случилось с ним какое-нибудь несчастье. Например, хорошо было бы умереть. Не насовсем, конечно, а как-нибудь так, на несколько дней. И чтобы при этом всё видеть и слышать. Будут приходить люди, жалеть его, говорить о том, какой он хороший парень и как рано умер. А главное, будут говорить о том, что были к нему несправедливы. Придёт, конечно, директор и тоже признает свою вину перед всеми. А Петька будет лежать, гордый и неподвижный, и встанет лишь в самую последнюю минуту. Тогда все обрадуются и будут плакать от счастья. Но ничего с Петькой не случалось. И мать, наплакавшись, надевала новое платье и уходила в школу объясняться.

Наверное, так будет и сегодня.

Шумно грохнули крышки парт, по-особенному чётко и быстро поднялся класс, когда на пороге показался директор. Как всегда, он чуть задержался у входа, оглядывая ребят выпуклыми чёрными глазами, и поморщился, услышав чересчур громкое, чересчур дружное «здрасс!..».

Преувеличенная почтительность учеников раздражала директора, но он никак не мог от неё избавиться и в конце концов привык к ней, привык к тому, что ученики не смотрят ему в глаза, будто всё время ждут от него какой-нибудь неприятности.

Он был очень толстым человеком, как говорили – от какой-то болезни, и, по неписаному закону, как большинство толстых людей, был человеком добрым. Он искренне огорчился, узнав, что Димка Полуянов зовёт его за глаза «пузырём», вызвал Димку и долго объяснял ему, что смеяться над физическими недостатками нечестно и даже позорно. Димка охотно пообещал, что больше не будет, но прозвище осталось и продолжало гулять по школе.

Каждый раз, возвращаясь после разговора с директором, успокоенная, но ещё сердитая мать говорила Петьке:

– Дураки вы все – ты и Димка твой! Золотой он человек, умный… А вы смеётесь… Разве это смех – над чужим несчастьем! – И, конфузливо улыбаясь, вдруг добавляла: – А всё же он полный… ужасно полный…

В этот раз директор пришёл не один.

– С сегодняшнего дня у вас новый учитель физики – Виктор Николаевич Рябцев. Виктор Николаевич будет также вашим классным руководителем, – сказал директор, глядя почему-то на Петьку, и, кивнув учителю, вышел из класса.

А Петька, не успев порадоваться тому, что история с пароходом, кажется, сошла с рук, снова похолодел, глядя на красивые светло-серые ботинки учителя.

– Итак, друзья, давайте знакомиться. Меня зовут Виктор Николаевич.

Учитель говорил, хмуря брови, стараясь казаться уверенным и взрослым. Но все видели, что он очень молод – наверное, только что кончил институт, – и, может быть, начинал сейчас свой первый самостоятельный урок. И, мгновенно оценив эту напускную строгость, ребята заулыбались открыто и весело.

Не улыбнулась только аккуратная девочка Соня, сидевшая на первой парте. Она достала тетрадь и, зачеркнув фамилию старой учительницы, написала на первой странице: «Преподаватель физики – Виктор Николаевич Рябцев».

Учитель открыл журнал:

– Аленов Юрий.

– Я… – сказал Юрка, не поднимая глаз на учителя.

– Исаев Пётр.

Петька поднялся с места медленно, так медленно, что учитель успел выкликнуть второй раз:

– Исаев Петя… Его нет сегодня?

– Я здесь.

Виктор Николаевич взглянул на Петьку, увидел уголок тельняшки, чёрный жёсткий чубик и сразу вспомнил вчерашнюю встречу на берегу.

Они смутились оба – ученик и учитель.

И, как тогда на берегу, Виктор Николаевич почувствовал, что начинает краснеть, и попытался овладеть собой. «Это нелепо – краснеть перед классом… перед мальчишкой», – подумал он и… покраснел ещё больше. Он встал и, пытаясь скрыть смущение, словно в задумчивости, подошёл к окну. Но это тоже было нелепо, потому что Петька продолжал стоять столбом и, поняв своим ребячьим чутьём состояние учителя, смотрел на него уже без страха, даже с усмешкой.

Из ребят только Юрка знал, в чём тут дело. Он сидел сгорбившись, опустив глаза, надеясь, что его не узнают.

– Садись! Что же ты стоишь! – резко сказал Виктор Николаевич.

– Вы мне не разрешали садиться, – вежливо ответил Петька.

За этой вежливостью скрывались торжество и непонятное учителю злорадство.

И внезапно Виктор Николаевич почувствовал неприязнь к этому мальчишке, который держался независимо и дерзко, но в то же время так, что замечание сделать было не за что. Учитель понимал, что от умения поладить именно с такими вот мальчишками зависит его авторитет и дружба с классом. Он был готов любить всех и хотел, чтобы все любили его. Он шёл на первый урок взволнованный и радостный. Но его оттолкнули. И это было очень обидно.

Виктор Николаевич торопливо закончил перекличку и начал урок. Но до самого звонка он чувствовал на себе неприязненный Петькин взгляд и поэтому сбивался и, нервничая, стирал мел ладонью, хотя тряпка лежала рядом.

После звонка в коридоре его догнала аккуратная девочка Соня.

– Виктор Николаевич, – сказала она, глядя на учителя круглыми честными глазами, – вчера Петя Исаев и Юра Аленов ушли с двух последних уроков…

– А почему ты мне об этом говоришь?

– Вы же наш классный руководитель. Нашей прежней учительнице я всегда сообщала о том, что делается в классе.

– Прежней учительнице… – растерянно повторил Виктор Николаевич.

– Да, – твёрдо сказала девочка Соня. – Она уехала потому, что у неё была холодная квартира. Я знаю, где вы живёте; я видела вас вчера. У вас тоже холодная квартира…

– Вот что, – решительно сказал Виктор Николаевич, – я попрошу тебя больше никогда не делать подобных сообщений. Никогда! Ни мне, ни кому-нибудь другому… понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Соня, – но почему?..

– Потому, что это нечестно! Потому, что это непорядочно! Когда я учился в школе… Знаешь, что мы делали с такими учениками? Мы их… В общем, плохо им было! – выпалил Виктор Николаевич.

– Меня будут бить, если узнают, – покорно сказала Соня. – Но ведь никто не знает…

Виктор Николаевич взглянул на Соню, и на мгновение у него мелькнула мысль, что она над ним издевается. Но лицо её было серьёзно. Нет, конечно, она говорила то, что думала.

– Что же ты хочешь? – спросил он.

– Я – ничего, – ответила Соня. – Но прежняя учительница…

– Я думаю, что ты неправильно понимала свою учительницу, – перебил Виктор Николаевич. – Ты просто ошиблась. Иди домой и подумай о том, что в классе учатся твои друзья. Ты только представь на минуту, что они – твои друзья. Ты сама всё поймёшь…

Виктор Николаевич вошёл в учительскую и закрыл за собой дверь. А девочка Соня посмотрела ему вслед с недоумением.

3. Затонувшие острова

(Из голубой тетради)

«…На западе равнина круто обрывалась у Великого моря.

Из-за горизонта, из призрачных и пустынных далей приходили к острову смирные зелёные волны. Но у берега, ощутив под собой дно, волны зверели, становились на дыбы, свивались в упругие тугие валы. Вздрагивали скалы, принимая привычную тяжесть. Между камнями, покрытыми зелёным и бурым пухом, в расселины, в трещины врывались лохматые струи; они сталкивались, шипя, вздымались в воздух, чтобы через мгновение упасть обратно.

На дне, подчиняясь медлительному и суровому ритму волн, плавно покачивались стебли водорослей. Словно от ветра пригибались и снова распрямлялись лепестки бледных морских цветов, похожих на распустившиеся астры.

Изо дня в день море вылизывало землю и всё, что могло унести, уже унесло с собой, и поэтому даже у берега вода была прозрачна и наполнена светом, как небо перед восходом солнца. Когда море было спокойным, из глубины выплывали пёстрые пучеглазые рыбы. Они шевелили кисейными плавниками, лениво тыкались носом в камни, словно проверяли, стоит ли по-прежнему над водой этот остров. Потолкавшись у берега, они уплывали в море, погружались в глубину, пересекая косые, шевелящиеся полосы света.

Там, в бархатном илистом мраке, лежали на дне гранёные колонны с вырезанными на них письменами и знаками; узорчатые решётки ограждали исполинские лестницы, вырубленные на склонах подводных гор; горбились золочёные купола храмов, похожие на остроконечные шлемы.

Если бы обитатели глубин умели думать, они удивились бы мозаичным стенам, составленным из кусочков разноцветного камня, просторным дворцам, открытым для ветров и солнца, медным жертвенным чашам, боевым палицам, вырезанным из слоновой кости, изображению Великого Змея, раскинувшего свои крылья над морем.

Всё это было сделано когда-то руками людей.

И всё это поглотило море.

Лишь каменный всадник по-прежнему стоял тысячи лет, не замечая, что всё вокруг изменилось и на уцелевшем клочке земли нет больше тех, кому он указал путь той ночью, когда рушились горы и звёзды падали с неба на землю.

Раньше здесь была страна, лежавшая на двух островах.

На островах росли цветы и травы, неизвестные ныне. Там были деревья с высокими гибкими, как хлысты, стволами; на них зрели плоды, дающие питьё, пищу и целебную мазь.

Зерно, брошенное в землю, через полгода отдавало тысячу зёрен, и люди никогда не знали голода.

В густых лесах жили стада диких слонов, но они не нападали на людей, а приходили к их жилищам и становились их слугами.

И те, кто первым увидел эту землю, поразились её щедрости, красоте, богатству и сказали: „Будем жить здесь“.

Они построили дворцы, вырыли каналы, воздвигли город, ставший их столицей, и назвали его Атлантидой в честь Великого моря, по которому они сюда приплыли.

И когда они рыли землю, то в глубине находили столбы и плиты, отёсанные человеком, извлекали доски, покрытые письменами, и догадывались, что не они были первыми на этой земле, но не понимали, куда ушли жившие здесь до них.

Ещё откопали они каменное изваяние: человека, стоящего во весь рост, с одной рукой, протянутой к небу, а другой повёрнутой так, будто он сыпал что-то из горсти на землю. Глаза его были закрыты, а на одежде высечены знаки двух лун и крылатый змей, заслоняющий солнце. Люди, не понимая этих рисунков, оставили изваяние стоять там, где его нашли, – на склоне горы, с которой были видны и остров, и окружающее его море.

Сделав всё необходимое, они стали жить, не заботясь о будущем, потому что плодородная земля снабжала их всем в изобилии. Предание говорит, что жители Атлантиды были счастливы…

Они проводили время в развлечениях: женщины украшали себя золотом и орихалком – чудесным металлом, который с наступлением ночи начинал светиться тусклым таинственным блеском; мужчины достигли такого совершенства в воинских упражнениях и защищались так искусно, что, состязаясь боевым оружием, не могли нанести друг другу даже царапины; дети атлантов не страшились прыгать в воду с самых высоких скал; смеясь и играя, они заплывали далеко в море – туда, где кувыркались в воде весёлые горбатые рыбы.

Наконец настало время, когда атланты достигли такого успеха в науке, в искусстве украшения своих жилищ, что, казалось, превзошли невозможное. Они предсказывали движение звёзд и направление ветра. Они вырезали из камня оконные решётки, тонкие как паутина; они научились извлекать краски из цветов и металл из земли. Из садов Правителя Атлантиды даже при лёгком ветре доносился нежный и тихий звон. Если ветер усиливался, то сады звучали громче, заглушая грохот прибоя; над городом, разрастаясь, вставала грозная мелодия, и тогда казалось, будто поют и земля, и воздух. Это была песня садов, где все травы, кусты и деревья были сделаны из чистого золота и орихалка.

Так жили атланты.

И ещё много времени прошло, прежде чем они узнали о неизбежном, и тогда к ним пришёл страх…»

* * *

– Юра, ложись спать!

– Я сейчас, папа.

Голос отца ленивый, дремотный. Юрка знает: стоит посидеть тихонько несколько секунд, и отец снова заснёт. Вчера он провёл в воздухе восемь часов, мотаясь над тайгой на своей «шаврушке»[13], и теперь проспит, наверное, до полудня. Раньше Юрке было немного обидно, что отец работает не на больших машинах и никогда не поднимается выше тысячи метров. Садится на петляющие таёжные реки – от берега до берега можно камнем добросить, – на глухие озёра, на Енисей, на каменистые пятачки в дальних станках.

Но в прошлом году при посадке «шаврушка» напоролась брюхом на топляк, и весь отряд искал отца больше суток. Тогда Юрка впервые понял, что эти невысокие стрекочущие полёты «с правом выбора посадочной площадки с воздуха» куда опаснее, чем полёты на двухмоторных рейсовых Илах. И с тех пор он стал замечать, что отец иногда, придя домой, засыпает над ужином, а ночью часто разговаривает во сне.

– Юра!

– Сейчас, мам.

Но от матери не отвяжешься так просто. Она встаёт, надевает халат и выходит из спальни. На пороге останавливается, жмурится, ослеплённая солнцем.

Два часа ночи. В конце улицы поднимается оранжевый шар. Облака и дымки над трубами выкрашены в алый цвет. В неярком утреннем свете всё кажется угловатым и резким. От собаки, спящей посреди улицы, тянется непомерно длинная лохматая тень.

С Енисея доносится дурашливый крик гагары.

Юрке не хочется спать. Он, будто нечаянно, сдвигает локтем портфель, закрывая лежащую сбоку тетрадь, и просит:

– Ещё полчаса, мам.

– Ложись сейчас же! Завтра опять не добудишься. Неужели тебе дня не хватает?

– Мне к завтра сочинение… – хитрит Юрка, – я скоро кончу.

– Не в первую смену… успеешь…

Несколько минут они спорят шёпотом, боясь разбудить отца. Потом Юрка покоряется, начинает раздеваться. Когда мать уходит, он встаёт с постели, вытаскивает из-под портфеля голубую тетрадку и ложится снова.

Тетрадь исписана мелким неразборчивым почерком, многие слова перечёркнуты, сверху надписаны новые. Юрка читает тетрадь второй день, читает, как ребус, угадывая, подбирая слова, складывая их из пляшущих закорючек.

Ни Димке, ни Петьке он пока ничего не сказал, рассчитывая удивить их сразу, когда прочитает всё.

Загадочно и странно то, что написано в тетради. Непонятно, как очутилась тетрадь у их дома, кто написал всё это. И очень хочется знать, где находится страна с красивым, как будто знакомым именем – Атлантида.

Юрка – мечтатель и завистник. Он завидует коршунам, которые часами парят в небе без единого взмаха. Эти глупые птицы не понимают, какое им дано счастье – летать над землёй. Они могут летать в дальние страны, над большими городами, горами, джунглями, могут увидеть всё, о чём Юрка читал только в книгах. Но коршуны никуда не летят, а кружатся на одном месте и, даже когда заметят добычу, спускаются вниз как-то лениво.

Юрка завидует шкиперам дощатых смолистых барж. Хоть и медленно, но всё же движутся, не стоят на месте пузатые караваны, расползаются по рекам, доходят до самого моря. Но шкипера – небритые, босые – сушат на крышах своих будок бязевые рубашки, курят и, кажется, тоже не понимают своего счастья.

Юрка завидует всему, что движется, летает, грохочет, по рельсам, пылит на дорогах, завидует всем героям и путешественникам, а то, что он видит кругом, кажется ему обыкновенным и скучным.

– Мне уже скоро тринадцать лет, – говорит он отцу. – Всю жизнь я живу в Усть-Каменске.

Отец хохочет, и тогда Юрка обижается. Даже отец не понимает, как это было бы здорово – просыпаться каждый день в новом городе!

Засыпая, он видит лазурные волны и дома, из окон которых выплывают рыбы.

Голубая тетрадь попала в надёжные руки.

4. Большой и маленький

Когда у Юрки появлялось желание помечтать, он шёл на пристань.

Юрке всегда позарез нужны слушатели. Но слушатели тоже любят говорить о себе. Они только и ждут конца твоей фразы, чтобы вставить: «Ну, это что! А вот я… А вот у меня…» И хотя Юрка совершенно точно знает, что именно он – не собеседник! – сейчас может сказать самое главное, приходится уступать. Иначе – невежливо.

А язык распухает от невысказанных слов.

«Скучные человечки, – с тоской думает Юрка, – всё о себе да о себе… Кому это интересно?»

И бредёт на пристань, к Павлу.

Павел – странный. Иногда он такой взрослый, что к нему не подступишься, особенно на виду у людей. Юрка знает: Павел хочет казаться старше. Все, по мнению Юрки, хотят казаться старше, чем они есть на самом деле. Но в своей комнатке на дебаркадере Павел другой. Он показывает приёмы борьбы самбо или поёт песни под гитару. Его песни мало понятны Юрке: о девушках, ожидающих на берегу, или:

Все трое, они не вернулись домой.

Они утонули в пучине морской…

Но Павел умел слушать. И это – главное.

Матрос, стоявший у перил дебаркадера, в ответ на приветствие спросил:

– Опять пришёл?

– Опять, – сказал Юрка.

– Если ещё раз увижу на дебаркадере с вашими удочками – поломаю и в воду брошу. Хо́дите… палубу топчете.

– Павел Алексеевич дома? – спросил Юрка.

– На что он тебе? Он тебе друг? – Матросу явно было скучно.

– Не знаю, – ответил Юрка.

– Ага… – глубокомысленно и лениво сказал матрос. – А что же ты знаешь?

Юрка начал злиться.

– Где Павел Алексеевич? – повторил он.

– Тренируется. – Матрос кивнул в сторону Тунгуски, но тут же спохватился. – Так что ты знаешь? Значит, ничего не знаешь. А ведь в школе учишься! Так вот, учти: удочки поломаю – раз! Поскольку я не рыжий – за сопляков палубу драить…

Юрка смерил глазами расстояние до трапа.

– Я знаю, – сказал он, – вы не рыжий. Вы лысый.

Матрос, который даже в столовой не снимал шапки, замер с открытым ртом. Но он не успел сделать и шага. Юрка, замирая от ужаса и восторга, уже мчался по берегу. А вслед ему неслись слова, которые взрослые никогда не должны говорить детям.

Остались позади последние дома посёлка. На откосе, словно матрёшки в сарафанах, стояли треугольные щиты мигалок с фонарными головами. Высоко проплывали облака – густые, плотные. В нагромождении округлых башен, клубков, человечьих профилей, отражавшихся в воде, виделись Юрке очертания города.

Там жили рослые, смуглокожие и сильные люди. Они говорили звонкими голосами, носили белые одежды и плавали между островами по голубым проливам.

Оранжевые витые раковины, вынесенные волнами на берег, тысячелетиями хранили в себе шум прибоя.

По ночам трубили слоны в лесах.

Звенели золотые сады Правителя.

На мраморных лестницах, опираясь на копья, стояли стражи.

Удивительная страна! В ней всё было совершенно, всё подчинялось людям и служило им.

Солнце близилось к горизонту. Предзакатный ветер прошумел в елях; от берегов, обгоняя друг друга, помчались по воде полосы ряби. Юрка поднялся наверх, уселся на краю каменистого обрыва.

По реке заходили частые крутые всплески. Ветер, усиливаясь, срывал гребешки, гнал против течения комки белой пены. Из-за поворота показалась ветка[14]. На дне её, вытянув ноги, положив на колени форменную фуражку, сидел начальник пристани. Он плыл вдоль берега, отталкиваясь веслом, потом повернул к середине. Лодка пошла боком к волне, и даже с берега было слышно, как звонко, будто по пустой бочке, бьёт вода в её тонкие борта. Теперь стало видно, что волны не такие уж маленькие: на середине реки, когда лодка ныряла вниз, они скрывали её невысокие борта, и тогда казалось, что человек сидит прямо в воде.

Доплыв до другого берега, начальник пристани повернул обратно. Он словно нарочно выбирал места, где волна была выше и круче. На середине он перестал грести, поставил ветку боком к волне и поплыл по течению, пошевеливая опущенным в воду веслом. Юрка, видя, как поднимаются у бортов гребни всплесков, передёрнул плечами. Ему стало зябко при мысли о том, что брызги попадают на сидящего в лодке.

Начальник пристани колобродил по реке с полчаса. Наконец он пристал к берегу ниже того места, где сидел Юрка, вылез из лодки, вытащил из кармана кисет и принялся набивать трубку.

– Здравствуй, Пал Алексеич, – негромко сказал Юрка.

Начальник пристани вздрогнул и выронил спички. Он обернулся с виноватой улыбкой на лице, но, увидев Юрку, насупился.

– Видел? – спросил он, пнув сапогом лодку.

– Видел, – подтвердил Юрка. – Волна сегодня приличная.

Начальник пристани подозрительно взглянул на него и, втягивая щёки, усиленно засопел, раскуривая трубку. Морщась от дыма, он яростно сосал мундштук, но трубка не разгоралась. Он не умел курить трубку – это было ясно.

– Ты чего тут сидишь?

Юрка съехал на ногах по откосу, подошёл ближе.

– Да я так… – сказал он. – В общем, посоветоваться надо. Ты знаешь чего-нибудь про Атлантиду?

– Атлантиду? – Павел подумал немного. – Это, наверное, справочник по Атлантическому океану. Вроде лоции. Рифы там указаны, течения… А то есть ещё эфемериды…

– Страна?

– Какая там страна! Таблицы. По ним вычисляют положения звёзд. Название, правда, красивое. А так – одни цифры.

– Нет, Атлантида – страна. Знаешь, Пал Алексеич, какая страна? Хочешь, я тебе расскажу? Я никому не говорил, а тебе расскажу.

– Давай, – согласился Павел.

И Юрка рассказал.

Он рассказал то, что прочитал в тетради, и то, что уже сам успел придумать. Окончив говорить, он посмотрел на Павла, ожидая удивления и восторга.

– Может быть, это всё выдумано? – сказал Павел.

– Как же выдумано! – чуть не крикнул Юрка. – Это такая страна! Там даже солнце почти никогда не заходит!

– Чудак-человек. У нас за полярным кругом солнце по полгода светит, а где ж там пальмы?

– Это было давно, – упрямо сказал Юрка. – Она утонула. И не обязательно за полярным кругом.

– В тетради не написано, где она?

– Нет.

– Может быть, это здесь было? – В голосе Павла слышался смешок и снисходительность взрослого.

Но Юрка в таких делах не признавал шуток. Он даже не заметил откровенной улыбки Павла.

– А ты знаешь, – обрадовался он, – я тоже думал: может, здесь?

И оттого что Юрка не принял шутки, Павлу стало неловко.

– Может, – неожиданно подтвердил он и так же неожиданно нашёл объяснение. – Я тебе скажу, Юра: раньше здесь был совсем другой климат. И пальмы были, и мамонты. Я читал… А ещё раньше было море. Где мы сейчас стоим – это дно моря. Даже не море – океан. В океане, наверное, были острова, на островах жили… обезьяны. То есть сначала – обезьяны, а потом люди, – спохватился он, заметив подозрительный взгляд Юрки. – Я слышал, что где-то в тундре, под вечной мерзлотой, нашли целый посёлок, а во льду – замороженного человека, очень древнего…

– А бивень… помнишь? Бивень нашли у нас в огороде! – заторопился Юрка. – И костяную фигурку! Только голова обломана.

– Помню, – ответил Павел и внезапно почувствовал, что уже пройдена та грань, когда можно обернуть всё шуткой. А ещё подумал, что если сейчас он откажется от своих слов, то обидит Юрку на всю жизнь.

Павел продолжал рассказывать.

И тогда встали из пепла города Помпея и Геркуланум. Поднялись со дна морей гружённые дублонами испанские каравеллы. Анды, стряхнув с себя пыль обвалов, обнажили города перуанских инков.

Павел далеко не всё знал и не всё помнил. Они вспоминали вместе, вспоминали прочитанное и услышанное. Это были обрывки книг. А может быть – снов. Ведь человеку никогда не снится будущее, а только – прошлое. И это прошлое, приукрашенное фантазией, засверкало небывалыми красками. Всё было мраморное, золотое, вечное.

Но так уж всегда получалось, что им редко удавалось договорить до конца. Наступил вечер.

– Иди домой, – опомнился Павел. – Влетит. Да и мне пора.

– Ничего, – сказал Юрка, – меня не бьют. Меня словами воспитывают. Только словами – хуже. Других выпорют – и всё. А меня – словами.

– Конечно хуже, – согласился Павел. – Словами человека до чего хочешь можно довести. Ты не говори, что меня здесь видел…

– Не понимают они! – горячо сказал Юрка. – Если у тебя – мечта, так что ж особенного!

– Не понимают, – вздохнул Павел. – Я уже три рапорта написал. Не пускают.

Не один Юрка, многие знали о том, что начальник пристани мечтает о больших плаваниях. Трубка, лоция Баренцева моря, которую он знал наизусть, и якорёк, выколотый на руке, не сделали его моряком, но он был неукротим в своей тяге к морю.

Рапорты в Управление возвращались обратно с обидными резолюциями. Он писал новые.

Матросы пристани посмеивались, видя, как он болтался в волну на плёсе, вырабатывая устойчивость против морской болезни. А он, дождавшись сильного ветра, выходил снова.

– Так ты не говори, что видел меня, – повторил Павел.

– Я не скажу.

– Ну, будь здоров. На пристань с удочкой приходи! Я скажу, чтобы тебя пускали! – крикнул Павел уже с реки.

– Ладно! – ответил Юрка и, вспомнив матроса, засмеялся. Нет, дорога на пристань теперь закрыта.

Насвистывая, Юрка зашагал по берегу.

Солнце уже село. Над горизонтом неподвижно висели раскалённые облака.

5. Продолжение знакомства

Дома́ сгрудились над берегом, словно бежали и остановились у обрыва в испуге. В просвете между домами виднеется искрящаяся полоска – кусочек Енисея. Окна класса распахнуты настежь. С реки слышатся гудки. Идут плоты, баржи. Не оставляя за собой волны, буравят воду наливные самоходки. Колёсные буксиры молотят плицами по облакам, разбивая их вдребезги. И всё мимо, мимо… В Игарку, в Дудинку – к морю.

По улицам бродят пьяные от жары собаки.

Небывалое лето пришло в Усть-Каменск!

Петькина парта у окна. Солнце печёт ему затылок, слова учителя доносятся будто издалека. Гораздо лучше слышно, как тоненько и сварливо визжит пила на лесопилке.

Впереди, рядом с Димкой, сидит Юрка Аленов. Петьке не видно его лица, но по напряжённой Юркиной спине и по тому, как он вздрагивает, когда учитель повышает голос, Петька угадывает: Аленов читает. Книга прижата снизу к крышке парты, сквозь щель видно две-три строчки – потом всё придётся перечитывать заново. Но, как видно, это не смущает Юрку. Он всегда умеет выбрать книги, которые интересно читать даже по строчкам.

Петька вздыхает и начинает шарить по карманам. В карманах пусто. Вчера мать стирала брюки и выгребла всё подчистую.

Петька обводит взглядом потолок. Он гладкий, белый, ни одной трещинки. Скучно!

Не глядя, привычным движением он протягивает руку и дёргает за ленту, вплетённую в косу соседки. Это Соня. Прежняя учительница посадила её рядом с Петькой, чтобы она на него влияла. Но Соня не может влиять на Петьку, она боится его. Она отодвигается молча и, по-прежнему глядя прямо на учителя, начинает заплетать косу.

Скучно!!

Наконец, не выдержав, Петька привстаёт и заглядывает через Юркино плечо. Что он там читает?

– Исаев…

«Ну конечно! Стоит пошевелиться – и уже готово!»

Другим тоже делают замечания, но Петьке кажется, что ему чаще. Ещё кажется, что его фамилию учитель произносит со злорадством, чётко разделяя слоги: «И-са-ев!» Когда приходится отвечать, то Петька говорит нарочито грубоватым тоном. Всё в Викторе Николаевиче вызывает у Петьки неприязнь: то, что он украдкой поглядывает в план урока, лежащий на столе, и очки, которые учитель надевает, когда волнуется, и манера говорить – очень правильно и чётко. Петька не сумел бы объяснить, почему то или иное ему не нравится. Вот не нравится – и всё!

Виктор Николаевич давно заметил эту неприязнь. Он человек прямой, и проще всего ему было бы отозвать Петьку в сторонку и спросить: «Слушай, Исаев, ты чего злишься?» Тем более что ему мешают работать косые Петькины взгляды, он чувствует их даже спиной. Но Виктор Николаевич уверен, что в ответ получит грубость, и потому не спрашивает. Он завидует старым учителям, у которых всё получается просто. А у него не получается. И к урокам он готовится особенно тщательно… Но всё же сорвётся иногда с языка не то слово, а он не умеет сделать вид, что это в порядке вещей, что так и нужно. Это большое искусство – владеть собой, когда тридцать человек смотрят на тебя. А такие, как Исаев, замечают всё. Нужно постоянно следить за собой. И за ними нужно следить.

– Исаев! – Виктор Николаевич назвал Петькину фамилию машинально, просто потому, что он в этот момент думал о нём.

Петька поднимается за партой – оскорблённый и торжествующий:

– Чего «Исаев»? – В голосе его вызов. Но учитель не принимает вызова.

– Извини. Я оговорился. Аленов, повтори, что я объяснил.

Юрка вскакивает. С колен его сползает и плюхается на пол тетрадь.

– Вы объясняли… Вы объясняли, что вы оговорились!

Класс – в восторге. Класс корчится от смеха. Смеются откровенно и щедро – вовсе не потому, что так уж смешно. Просто есть повод посмеяться. Даже учитель старается подавить улыбку: губы его дрожат, глаза становятся круглыми и весёлыми. Ведь сегодня – последний день занятий.

– Что там у тебя, Аленов, под партой? Давай сюда.

– У меня? Ничего нет. – Юрка подвигает ногой тетрадь поближе к Димке.

– Полуянов, подними и дай мне.

Димка в нерешительности смотрит то на учителя, то на Юрку. Наконец он делает выбор и протягивает руку под парту.

– Виктор Николаевич… – Юрка почти умоляет. – Вы поймите!.. Это нельзя показывать. Никому! Честное слово!

– Что там у тебя?

– Тетрадь.

– Хорошо, – говорит учитель, – я не буду читать твою тетрадь. Но пусть до звонка она полежит у меня на столе.

Нет, Юрка не хочет! Он боится. Взрослые слишком благоразумны и рассудительны. Они понимают много и вместе с тем мало. То, что ты строил всю жизнь, они могут разрушить одной улыбкой или одним словом. Нет, Юрка не хочет!

А Димка уже тянет руку… Тогда Петька, нырнув под парту, хватает тетрадь и прячет её в карман. Учитель так и не разглядел ничего: мелькнуло голубое и скрылось.

– Исаев, дай сюда.

– Я не отдам.

– Почему?

– Это не моё.

– Исаев… – Учитель говорит спокойно, но уже не улыбается. – Слушай, Исаев. Вас тридцать человек в классе… Если меня не будет слушаться один, то не будут и остальные. Мне просто не справиться одному. Ты должен отдать тетрадь.

– А вы… когда учились в школе… вы бы отдали?

– Я бы отдал. И ты должен отдать.

– Нет.

– Почему?

– Это не моё.

По классу прокатывается сдержанный смешок. Учитель краснеет.

– Исаев, выйди из класса.

– За что?

– Выйди, или уйду я!

«…или уйду я!» – эти слова безотказно действуют даже на самых строптивых. Но не на Исаева.

– А за что?!

Притихший класс испуганно и почтительно смотрит на Петьку.

– Если ты сейчас же не выйдешь, – медленно говорит учитель, – то я буду требовать исключения.

Теперь уже и Петька понимает, что перегнул. Но подчиниться просто так тоже невозможно… Поэтому он выходит из-за парты, направляется к двери, но на пороге задерживается.

– Я вам ничего не сделал, вы не имеете права кричать, – говорит он, хотя Виктор Николаевич вовсе не кричал. Наоборот, голос учителя неестественно спокоен.

Петька закрывает дверь, и учитель слышит, как он, удаляясь, нарочито громко стучит каблуками по полу.

– Полуянов, пожалуйста, догони Исаева, скажи ему, чтобы он после урока пришёл в кабинет директора.

Димка вылетает из класса. Остальные насторожённо следят за учителем: что же теперь будет? Ничего. Только рука Виктора Николаевича, протянутая к доске, чуть дрожит: линия, которая должна быть прямой, получается криво. Виктор Николаевич стирает её, снова чертит, опять стирает. Наконец всё в порядке.

– Итак, мы говорили о том, что на каждого человека давит столб воздуха весом более десяти тысяч килограммов. Почему же его не расплющивает такое давление?..

* * *

После урока Виктор Николаевич и Петька идут к директору. Петька шагает сзади – руки за спиной, – как арестант. Виктор Николаевич немного остыл и уже жалеет, что не постарался справиться сам. Получается, будто он совсем беспомощен. Но слово сказано.

– Можно к вам, Платон Яковлевич?

– Угу… – говорит директор, не отрываясь от бумаг, но, заметив Петьку, добавляет: – Входите, пожалуйста, Виктор Николаевич.

Учитель не знает, с чего начать разговор. Жаловаться на Исаева? Рассказать о встрече на берегу? О том, что они давно уже почти враги – он и мальчишка? Нелепо!.. И учитель говорит:

– Платон Яковлевич, Исаев сегодня сорвал урок… Я не знаю, что с ним делать.

– Опять Исаев! – Мохнатые брови директора ползут вверх, изгибаются, как гусеницы. – Что же, Исаев, выгнать тебя в конце учебного года?

– Я ничего не сделал, – глухо отвечает Петька.

– А всё-таки?..

– Я не отдал ему тетрадь.

– Кому это «ему»? – повышает голос директор.

– Учителю.

– У учителя есть имя!

Петька молчит.

– Что за тетрадь?

– Не знаю.

– Это твоя тетрадь?

– Нет.

– Чья же?

– Одного ученика.

– Какого ученика?

Петька молчит.

– Почему у тебя оказалась чужая тетрадь?

Петька молчит. Он смотрит директору прямо в глаза и, конечно, не подозревает, что он – именно Пётр Исаев – нравится директору больше, чем любой из учеников усть-каменской школы. Но директор не имеет права любить одних больше, чем других. Поэтому он говорит по-прежнему строго:

– Ты знаешь, Исаев, что будет, если я на педсовете поставлю вопрос о твоём исключении?

Петька молчит.

– Я думаю, что исключать не нужно. Он исправится. Ты ведь исправишься, Исаев? – произносит Виктор Николаевич и чувствует, что слова его казённы и неуместны. Непримиримая правда живёт в этом мальчишке, и он несёт эту ребячью правду наперекор всему, до конца верный своему «я». Он ошибается, но не лжёт.

«Его нужно не исправить, а направить», – думает Виктор Николаевич. И впервые смотрит на Петьку даже с некоторым дружелюбием. Но Петька ещё не научился угадывать чужие мысли и понимать взгляды. Он понимает слова. И от этих слов, оттого, что за него заступился учитель, который привёл его на расправу, в груди Петьки лопается какая-то струнка.

– Я не исправлюсь, – говорит он, не сдерживаясь более. – Я никогда не исправлюсь! Уйду из школы и буду работать! Я не хочу быть каким-нибудь интеллигентом!

– Значит, ты не хочешь быть интеллигентом, – медленно и сурово говорит директор. – Хорошо!

Он достаёт лист бумаги и карандаш, кладёт на стол.

– Садись сюда. Пиши.

– Что писать? – недоуменно спрашивает Петька.

– Пиши: «Я не хочу быть интеллигентом».

Петька растерян. Разве существует какое-то особое наказание за то, что человек не хочет быть интеллигентом?

– Пиши!

Петька с опаской берёт карандаш, присаживается на край стула и выводит: «Не хочу быть ин…» – здесь он задумывается, но ненадолго. Мотнув головой, решительно дописывает: «…тилегентом».

– Ясно, – говорит директор. – А грамотным, просто грамотным человеком ты тоже не хочешь быть? В одном слове – три ошибки!

Петька изумлён совершенно искренне. Он даже забывает, что говорит с директором.

– Три?! Платон Яковлевич, честно?..

Директор усмехается. Он видит Петькину растерянность, но не хочет насладиться его позором.

– Иди, Исаев. И помни: прежде чем написать или сделать что-нибудь, надо думать. А ещё помни, что разговор – этот – последний. Понял?

– Понял.

У двери Петька задерживается и, сознавая, что всё кончилось, спрашивает уже из озорства:

– Маме сказать, чтобы в школу пришла?

– Брысь! – Директор хлопает по столу, и Петька, счастливый, вылетает за дверь.

– Вот вам Исаев, – говорит директор, прислушиваясь к перестуку Петькиных каблуков. – Видели? Прикрикнешь – смеётся, пожалеешь – обидится. Знаете почему? Отец у него погиб на лесосплаве… Мать целый день занята. Да ещё брат маленький… Мальчишка в доме – хозяин. Работы хватает: дрова возит из тайги, посуду моет, иногда и обед сварит. Но ведь всё же – мальчишка… Надоест, вырвется из дома и куролесит: там нашумит, тут надерзит. Стали говорить: «Хулиган». А потом так и пошло: что ни сделает – хулиган. Говорили, говорили, а он и поверил, что правда – хулиган. Вот теперь и доказывает. В прошлом году он на плоту чуть не до Игарки уплыл. На мать обиделся. Хотел сам себе на жизнь зарабатывать. А по-моему, всё у него от гордости. Готов со всем светом на кулачках… Вы никогда не задумывались над тем, чем сильнее всего можно обидеть мальчишку? Превосходством. И снисходительностью. Мы, взрослые, почему-то стесняемся разговаривать с ними как равный с равным. Мы имеем право на гордость, самолюбие, любовь и ненависть… А они – нет? Они всё понимают и чувствуют как мы, только меньше знают. Их честность – это честность без оговорок. Они беспощадны к тому, что им не нравится. Они строят себе свой мир и не любят насмешек. Только очень искренний и простой человек может быть принят ими как равный. Обмануть их невозможно. Я всегда оцениваю себя по тому, как ко мне относятся дети. И я был бы счастлив, если бы кто-нибудь из моих учеников пригласил меня играть в футбол. Тот же Исаев… Он всегда не прав, но всегда честен. Вы ещё очень молодой учитель, Виктор Николаевич… Я знаю, что Исаев порой просто невыносим… Но сейчас – совсем о другом. Я понимаю, что пока вам трудно. Помочь вам – моя обязанность. Но я могу дать только единственный и главный совет: держитесь всегда так, чтобы ваши ученики приглашали вас играть в футбол. Извините меня, это не лекция. Это – я сам.

– Я хочу, чтобы им всем было лучше… – отвечает Виктор Николаевич после раздумья. – А они не понимают… Скажите, Платон Яковлевич, – долго так будет?

Директор смеётся. Он такой большой и грузный, что в такт смеху начинает вздрагивать стол и лампа на нём, и в чернильнице ходят фиолетовые волны. И только теперь Виктор Николаевич верит, что слова директора – не лекция.

А Петькин путь прям как стрела: по коридору, с разбегу в дверь и – каникулы.

Юрка и Димка ждут у ворот.

– Исключили?

– Ну да! Поговорили просто. На свою тетрадь.

– Петька… – растроганно говорит Юрка. – Я отдам тебе два патрона шестнадцатого калибра. Ты у меня просил – помнишь?

– А чего у тебя в тетрадке?

Юрка раздумывает несколько секунд:

– Ладно. Я никому не говорил, а вам скажу. Айда на берег!

Возбуждённые и радостные, они мчатся по улице, потом – по берегу. Они швыряют портфели с откоса и скатываются вниз в облаках пыли. Они перестали быть учениками. Впереди – лето!

6. Тайна острова Азориды

(Из голубой тетради)

«С севера к Атлантиде подступали высокие горы. После захода солнца долго, будто остывая, розовели их вершины. Горы нависли над страной. Они пугали людей своей молчаливостью и казались безжизненными. Только те, кому не было места внизу, уходили в горы. Так поступали приговорённые к смерти, если им удавалось бежать. В горы ушли однажды двадцать рабов, назначенные в жертву ненасытному Солнцу. Солнце было богом атлантов, Луна – братом бога. Но рабы не хотели умирать во славу чужих богов. Ночью они задушили обоих стражей и ушли в горы.

Они шли всю ночь и к утру забрались так высоко, что с любого открытого места в городе можно было видеть чёрные точки, ползущие по камням… потом – по снегу… потом… Потом они исчезли. Их не стали преследовать, ибо знали – оттуда никто не возвращается.

А Солнце получило других.

В этой прекрасной и богатой стране было много рабов. От поколений рабов, завезённых первыми атлантами, произошли новые поколения. Многие из детей, родившись рабами, не знали об этом, пока не вырастали, пока раскалённое клеймо не касалось их спин, и тогда они начинали работать наравне с остальными.

Иногда корабли привозили новых: широкогрудых, с чёрно-лиловой кожей, с курчавыми волосами – из страны, где за душными лесами лежали раскалённые пески, или – гордых, с золотистой кожей, с глазами чёрными и блестящими, как влажные сливы, – они были с островов моря, лежащего на востоке, за узким проливом.

Многие из них были так же стройны, мускулисты и красивы, как свободные жители Атлантиды. Но жили они в пещерах, выкопанных прямо в земле, и только наиболее искусным из них разрешали строить хижины. Среди них были оружейники, изготовлявшие мечи, которыми перерубали медные полосы толщиной в руку; были резчики, вырезавшие цветы из кости; камнетёсы, пригонявшие громадные плиты так, что между ними нельзя было просунуть волос; были кузнецы, которые ковали ошейники и цепи для самих себя.

И среди них не было ни одного, кому не снилась бы родина. Одни помнили её сами. Те же, что родились здесь, узнавали о ней из колыбельных песен. Ночью рабы были свободны. Сны уносили их далеко в море: они плыли вдоль знакомых берегов, волны подхватывали их лодки и выбрасывали на родную землю. Они подолгу лежали на влажном песке, вдыхая запах соли, видели зеленовато-голубую кромку леса и столбы дыма, поднимавшиеся над деревьями. Там были их хижины. Они вставали и шли к дому, не оглядываясь, уверенно, потому что снова были свободны.

А утром их поднимали окрики стражей, и они опять принимались рыть землю, рубить камень, таскать воду в сосудах из шкур, и Солнце – неутомимое, беспощадное божество – не мигая, смотрело на них сверху и жгло их спины.

Рабы выполняли все тяжёлые работы, и потому труд свободных атлантов был лёгким и радостным. И в своих песнях атланты прославляли себя самым мудрым и великим племенем на земле, ибо верили, что только великий народ может покорять другие народы.

Но однажды появился среди них истинно великий и мудрый. И он был раб.

Он родился здесь, на острове Азорида. Он был строен и гибок, и мышцы его были крепче слоновой кости. Он был рабом, но высоко держал голову, и его господин – жрец храма Солнца – если бы не был стар, то не взял бы его к себе в дом, ибо раб, который смотрит в глаза своему господину, – плохой раб. Но жрец был стар и плохо видел, он был доволен.

Раб заменял ему глаза и уши. Когда жрец, напрягая зрение, рисовал священные письмена или расположение светил на небе, раб стоял сзади, покорный, готовый к услугам.

Он слушал споры своего господина с другими жрецами, но никто не замечал, как порой улыбка скользила по губам раба. Жрецы часто говорили вздор.

За десять лет, прожитых у служителя Солнца, раб узнал больше, чем его господин за всю жизнь.

Он изучил множество наречий и первым прочёл письмена, высеченные на плитах теми, кто жил на этой земле прежде атлантов. Он был первым, кто раскрыл тайну каменного человека, стоявшего с рукой, поднятой к небу, а другой протянутой так, будто он сыпал что-то из горсти на землю.

Так он узнал о неизбежном.

Письмена говорили об исчезнувших народах, которые жили здесь до атлантов. Трижды селились на этой земле люди, и трижды наступал день, когда вскипало море, содрогалась земля и громадные волны обрушивались на берег. Сверху падал град из камней, пепел и лился чёрный горячий дождь.

Люди пытались спастись в домах, в пещерах, но дома рушились, своды пещер смыкались – вещи восставали против людей и переставали им повиноваться.

Письмена говорили, что в это время крылатый змей поднимался с гор, закрывал солнце и день обращался в ночь.

А потом приходила волна, заслонявшая небо. Она докатывалась до подножия гор и всё, что встречала на своём пути, уносила в море.

И тогда боги, живущие под землёй, в гневе колебали горы, земля лопалась, дыша огнём, целые острова с городами, лесами и со всем, что было на них, скрывались под водой. И ещё долго не было света и не наступал день.

Те, кому удалось остаться в живых, в ужасе бежали прочь, через море, которое по ночам освещали две луны. И последние из них оставили эти письмена и каменное изваяние бога, обрушившего на них свой гнев.

Письмена говорили, что путь их лежал на запад. А ещё было написано, что всех, кто поселится на этой земле, постигнет такая же участь.

И раб, ужаснувшись тому, что узнал, нарушил закон и первый заговорил со своим господином.

– Ещё не поздно, – сказал он. – Море спокойно. Мы можем уйти. Ты должен освободить мой народ – на новой земле вы найдёте новых рабов.

Старый жрец окаменел от изумления, а когда он пришёл в себя и увидел, что раб не лжёт, его охватил великий гнев.

– Ты превзошёл меня. Это так, – сказал он тихо, но в голосе его слышалось шипение змеи. – Ты узнал то, что не дано знать мне – служителю бога. Это так. Но никто больше не узнает об этом. Ты – раб. Ты болтлив. Ты умрёшь сегодня.

На звук гонга вбежали воины, но раб расшвырял их и ушёл. В эту минуту он был силён, как стадо слонов, ибо понимал, что теперь его жизнь, как никогда, нужна народу. Он был раб, но в сердце его жила любовь к людям. Эта любовь придала ему силу. Он ушёл в горы, а позади него, на тропе, остались лежать десять храбрейших воинов Атлантиды.

С наступлением темноты он спустился вниз, тайком пробрался к жилищам рабов и всю ночь пробыл там. А перед рассветом ушёл, теперь уже надолго.

С тех пор страх поселился в стране атлантов. Они пели прежние песни и смеялись, делая вид, что ничего не случилось, что они ничего не знают: стоит ли придавать значение угрозам раба! Но они видели суда жрецов и правителя, стоящие наготове в гаванях, и когда они смеялись, то в их глазах не было веселья. Вместе со страхом росло возмущение против жрецов, грозивших смертью каждому, кто покинет эту обречённую землю; и чтобы заглушить недовольство, жрецы устраивали празднества и чаще обычного приносили жертвы Солнцу. А те, чьи дома стояли у подножия горы, слышали глухие удары, доносящиеся из-под земли. Иногда им слышался звон металла о камень, иногда – шум обвала. Они думали, что это боги, живущие под землёй, пробивают себе дорогу, и в страхе покинули свои жилища.

Но под горой в пещере жил человек. У него не всегда было вдоволь еды, он часто страдал от жажды, но день и ночь рубил камень. Он торопился, потому что, единственный из всех, уже слышал подземный гул и понимал, что конец близок.

И однажды днём он вернулся.

Он прошёл через весь город, но никто не посмел прикоснуться к нему, потому что он пришёл оттуда, откуда никто не возвращается. Толпа следовала за ним по пятам. Он остановился на берегу. Внизу было море.

– Уже скоро… – устало сказал он. – Я вижу – вы не вняли мудрости живших здесь до вас – вы остались. Но не ради вас, а ради моего народа, на который вы надели цепи, я сделал это… Придёт день… вздрогнет земля… море хлынет на берег… обрушатся скалы… Так было трижды, и так будет снова. Так говорят письмена… И тогда на склоне горы встанет каменный всадник… Он укажет дорогу тем, кто останется в живых… А ушедшие на восход погибнут, ибо там закипит море… Так говорят письмена.

Его слушали молча, ужасаясь его словам. Он был раб, и жизнь его не стоила горсти песка, но никто не посмел прикоснуться к нему.

Юноша, натянувший тетиву лука, опустил своё оружие. Но тетива выскользнула из его рук. Стрела задела ногу раба; из раны полилась кровь. Когда люди увидели кровь, они очнулись и внезапно поняли, что перед ними стоит обыкновенный человек – раб, нарушивший закон трижды.

И они молча, с лицами, искажёнными злобой, бросились на него. Теперь каждый протягивал к нему руки, словно его смерть могла избавить от страха перед неизбежным, будто он, а не сами они обрекли себя на смерть, поселившись здесь.

Те же, что были из его племени, остались неподвижными. Они не могли помочь ему. Они тоже были рабы, и у них не было оружия.

Внизу было море. Вода, пенясь, облизывала камни. Сверху волны казались маленькими, как рябь на песке.

И он прыгнул в море.

Шум прибоя заглушил всплеск. Стоявшие впереди увидели, как показалась над водой чёрная голова и, ныряя, покачиваясь, стала удаляться от берега.

Пришёл вечер. Плоское большое солнце коснулось горизонта. Его лучи скользнули по поверхности моря. И пока не наступила ночь, в багровых всплесках мерцала чёрная точка. Она то скрывалась за гребнем, то появлялась снова и становилась всё меньше.

В той стороне, куда плыл человек, не было земли, а только – море.

Потом наступила ночь…»

* * *

Юрка отложил тетрадь.

– А дальше? – нетерпеливо спросил Петька. – Он спасся?

– Не знаю. Здесь больше ничего не написано.

С минуту они молчали. Юрка ждал вопросов; он знал, что вопросы будут.

– Откуда у тебя эта тетрадь?

– Просто нашёл. На улице. Я сам думал – откуда она? Может быть, её потерял какой-нибудь писатель?

– Какие у нас писатели! – засмеялся Димка. – Чего им тут делать? Комарьё считать?

– Да, – задумчиво сказал Юрка, – пожалуй, у нас только и можно – комаров считать. А здорово всё это: остров… море. Живут себе!.. Наверное, там круглый год можно купаться. Знаете, ребята, я, ещё когда до вас прочитал, подумал: всё-таки раньше не так было. Ну, в древности… Люди какие-то были… благородные, что ли, смелые. Вот прыгнул человек со скалы и поплыл…

– Хорошо бы туда с пулемётом! – сказал Димка. – Они на тебя с копьями, а ты их метров на двести подпустил и – очередь. А когда победишь, то станешь у них вроде царём.

– Из тебя, Димка, хороший царь получится, – уверенно сказал Петька. – Я раньше всё думал: на кого ты похож? А потом догадался – на царя.

– Да нет, – смутился Димка, – я совсем не так… Я думал: рабов можно было бы освободить и сделать у них вроде коммунизма.

Снова помолчали ребята. Они дружили давно. Часто спорили. Иногда ссорились. Но сейчас почти одинаковые мысли были у них. Впрочем, даже не мысли, скорее картинки: яркие, разноцветные, но чем-то похожие друг на друга. Из всего этого складывалось что-то красивое, мужественное, непохожее на теперешнюю жизнь.

Когда-то давно поднялась над морем страна Атлантида, потом снова ушла в море, загадав людям загадку на тысячу лет. О ней слагались легенды и песни, и многим из них тоже тысячи лет. Такова судьба древнего. Оно прекрасно всегда, ибо человеку свойственно мечтать о прекрасном.

– Может, остров и сейчас стоит где-нибудь? – сказал наконец Петька. – Не нашли ещё.

– Нужно разыскать, кто потерял тетрадку, – предложил Димка. – Он, наверное, знает. Только сначала – переписать. Перепишешь, Юра?

– Я-то перепишу, – сказал Юрка. И даже привстал от волнения. – Но вы ещё ничего не знаете!.. Самого главного!

И он рассказал о замороженном человеке и об океане, который ушёл отсюда много лет назад. Возбуждаясь всё более, он говорил, размахивая руками, и наконец, когда кончились все слова, остановился. Он сам верил тому, что говорил. И вера эта передалась ребятам, потому что они хотели этого. Атлантида придвинулась так близко, что нужно было протянуть руку и прикоснуться к ней.

Впереди лежала дорога новых открытий и невиданной славы.

7. Новые земли

По реке Тунгуске – быстрой, прозрачной, стиснутой скалами – вдоль отвесных каменных берегов плыла на восток лодка. Лодка была окрашена в оранжевый цвет. Издали могло показаться, что по течению плывёт ломтик апельсина. Но лодка шла против течения: там, где позволяли берега, – бечевой, в узких местах – на вёслах.

Гребли все поровну и тянули поровну, но капитаном был Петька. Его никто не выбирал, просто так уж повелось, что Петька был капитаном.

А лодка будто и не двигалась вовсе: за одним горбатым мысом открывался второй, и третий, и десятый, но все они были похожи один на другой.

В лодке лежали: рваная палатка с заплатами из мешковины, два котелка, три удочки, мешок с продуктами и дырявый спасательный круг с полустёртой надписью «САХ…». Из круга сыпалась почерневшая от старости пробковая крошка. Но именно этот круг, да ещё шест на носу, с флагом, раскрашенным акварельной краской, придавали лодке вид настоящего судна.

Голубоватые холмы обступили реку. По их спинам, стирая с листвы солнечный золотистый глянец, бесшумно двигались тени облаков. Ни дымка, ни собачьего лая. Ни звука.

Если подняться на вершину холма, то можно увидеть, что высокое небо не в силах охватить этот простор и далеко, на горизонте загибается вниз, словно вырезая из земли громадную чашу. Эта чаша наполнена солнцем и тёплым ветром. А ты стоишь в центре чаши.

Если крикнуть, то крик твой полетит над рекой, отражаясь от чёрных и коричневых скал, и когда он, поблуждав, наконец вернётся, то кажется, что он облетел землю.

В первой половине дня ребята, наслаждаясь свободой, шумно веселились. Они кричали, пели песни, какие знали, а когда приходилось тянуть бечеву, то по берегу шли чуть ли не вприпрыжку. Даже капитан временами переставал хмурить брови и, вскочив на ноги, начинал орать что-нибудь бессвязное, но обязательно громкое и ликующее:

– Мы плывём!.. Урра! Поднять паруса! Равняйсь!

А вокруг стояла тайга – спокойная и необъятная. Этот беспредельный мир нельзя было разбудить звуками. Он был слишком велик.

Ребята быстро устали. Юрка натёр мозоль на ладони и теперь грёб, придерживая рукоятку весла пальцами брезгливо, как держат дохлую кошку. Димка натёр плечо бечевой. Петька сбил ногу о камень. Если бы так продолжалось и дальше, то через два-три дня на ребятах не осталось бы живого места. Но известно, что подобные неприятности случаются лишь в первый день: руки ещё не привыкли к вёслам, кожа на пальцах не огрубела.

– Поесть, что ли? – Димка сказал это таким тоном, будто есть ему не хотелось, а просто было жаль продуктов, которые могли испортиться.

– Правда, Петь, давай пристанем, – поддержал Юрка, бросая грести.

Петька ничего не ответил. Он сплюнул за борт и пересел на вёсла. Он грёб с шиком, сильно откидываясь назад, и рвал вёсла из воды так, что долго ещё за кормой крутились, буравили воду маленькие воронки.

– Ты не очень-то… – сказал Димка. – Можешь силу не показывать, сами грамотные.

– А кто капитан – я?

– Ну ты.

– Значит – всё… Был уговор грести до двух, а сейчас – двенадцать. Так на вас продуктов не напасёшься!

Бунт был подавлен. Но Петьки тоже хватило ненадолго.

– Ладно, – сказал он через полчаса, – пошли к берегу. Я вам не лошадь – за всех грести.

Они пристали в небольшой бухточке и вылезли на горячие гладкие плиты. Над берегом нависла стена леса. Сюда не проникал ветер. Воздух был густой и тёплый. Лучи солнца столбами уходили в воду между камнями. В воде блёстками вспыхивали мальки.

– Давайте рыбу ловить! – загорелся Юрка.

– Нет, сначала – поесть, – вздохнул Димка.

Петька взял топор и, раздвинув кусты, вылез на берег.

– Зачем, Петь? – крикнул Димка. – Пойдём в тайгу, там костёр разведём.

– В тайге – тень, комарья полно. Сожрут. Чисти картошку, я сушняку принесу.

Костёр развели прямо на камнях. В котелок навалили всего понемногу: картошки, крупы, кусок колбасы. И уже сами полетели туда угольки, крупинки сажи, а когда варево закипело, сверху выступила грязноватая пена. Юрка снял пену ложкой.

Поставив котелок на камень, сели вокруг него и, отломив по куску хлеба, принялись черпать что-то желтоватое, пахнущее дымом и очень вкусное.

– Посуду надо вымыть, – сказал Петька, когда поели.

– Конечно надо, – согласился Димка, растягиваясь на каменной плите.

– Только вечером… – уточнил Юрка. – Всё равно ещё будем варить.

Лишь сейчас почувствовалось, как ноют натруженные мышцы.

Нелегка жизнь путешественника, но зато как приятно лежать на спине, слышать торопливый говорок речных струй и сознавать, что ты сам себе хозяин. Прямо над тобой бездонное небо, такое просторное и чистое, что кажется, звенит оно, как звенит раковина, поднесённая к уху. Этот звон то затихает, то усиливается, пока глаза не начинают слипаться… И вот уж лень шевельнуть рукой и прикрыть глаза от солнца.

– А хорошо бы всегда так. Чтобы лето… Чтобы можно было идти, куда хочешь и плыть куда хочешь, – сказал Юрка. – Я вот, когда вырасту, буду путешествовать. Год работать, год путешествовать.

– Всегда нельзя, – отозвался Петька. – Вырастешь – и всё кончится. Я дальше седьмого класса учиться не буду. Пойду к рыбакам. Значит, и каникул у меня больше не будет.

– Ты же в лётную школу хотел.

– Мало ли что хотел. Трудно матери. У меня вон Сенька – ему шесть лет всего.

– А может быть, мы на самом деле найдём что-ни-будь, – сонным голосом проговорил Димка, – город старинный или… слоновую кость… Дадут премию. Тогда я в Закарпатье уеду, там фруктов полно…

– Я бы тоже уехал, – сказал Петька, – да разве с моими двинешься. Скучно у нас, ребята, в Усть-Каменске, верно? В других местах и люди какие-то другие. Читаешь книгу и видишь: всё не так, лучше как-то, красивей. А вот о нас, например, можно бы книгу написать? Ну, про наш посёлок, про нашу жизнь…

– Навряд ли… – ответил Юрка.

– И я думаю, что нет, – продолжал Петька. – Мы от всех на отшибе. Это так называется – город. А промышленности никакой, только рыба да лес. И пароходы – раз в неделю. И зима – полгода. А где это Закарпатье, Дим?

Но Димка не ответил. Он спал.

А Петька не мог спать. Он был не слишком разговорчив – дерзкий, упрямый Петька, – но сейчас он с особенной остротой почувствовал, что лето и тишина – всё это временное. Ещё год – и он перейдёт в восьмой класс, но дальше учиться не станет, пойдёт работать. И тогда уже каникул не будет. Петька рано научился думать. Он был горд и упрям.

– А в лётную школу меня бы приняли, – говорил Петька. – У меня здоровье – сто процентов. Только туда после десятилетки принимают. А может, есть такие школы, что после семи классов?.. Слышишь, Юрка?

Но и Юрка уже спал. Он прижался щекой к горячему камню, и на лбу его выступили капли пота. Петька поднялся, взял черпак и принялся вычерпывать воду из лодки.

Ребята проспали часа полтора. Проснувшись, они увидели Петьку сидящим на камне. Около него болталась в воде связка рыбы.

– Клюёт?

– Штук тридцать… Здорово клюёт! На ужин уху сварим, только чистить сами будете.

– Сравнил! – возразил Димка. – Ловить – это удовольствие, а чистить – работа. Я бы тоже мог ловить сколько хочешь.

Петька свернул удочку:

– Надо плыть.

– А может быть, половим?

– Всю не выловишь, – степенно сказал Петька. – К вечеру нужно домой успеть, а то в другой раз не пустят. Отчаливай!

И снова медленно, вздрагивая под напором быстрого течения, потащилась вверх лодка, похожая на дольку апельсина.

Было уже часов шесть, когда из-за поворота показался остров. Он стоял посреди реки, ограждённый барьером из камней. На дальнем конце его виднелся утёс, по склону которого карабкались вверх точёные стволы сосен.

Вогнав лодку между камнями, ребята поднялись на вершину утёса. Он круто обрывался к воде. Река, плавно извиваясь, приносила к подножию утёса тёмную воду, но, поравнявшись с островом, река начинала играть золотыми искрами, а на закате она превращалась в широкую огненную ленту.

– Это будет наш остров, – сказал Юрка. – Мы назовём его Азоридой. Мы первые его открыли.

– Давайте ставить палатку, – распорядился Петька. – Поздно уже, домой пора. А завтра вернёмся. Никто её тут не возьмёт.

Ребята спустились вниз и, сев в лодку, переплыли протоку. Димка остался у лодки. Юрка и Петька поднялись по откосу за еловыми лапами – на подстилку. На острове не было елей.

Они поверху прошли немного вдоль берега и вдруг увидели девочку. Она сидела у воды, подтянув колени к подбородку. Она не шевелилась, и сначала ребята подумали, что это просто обломок камня. Петька первый разглядел ватник, накинутый на плечи, и толстую светлую косу, перевязанную зелёной лентой.

– Та самая, – удивился он, – помнишь? На пароходе приплыла. «Тёлка». Чего она тут сидит?

Действительно, странно было здесь, вдали от жилья, встретить человека, который не тащил лодку, не нёс на плече ружьё, а просто сидел и смотрел на воду.

– Она нас не видит. – Петька перешёл на шёпот. – Давай её напугаем.

– А как?

Петька огляделся. На краю откоса лежал пень, вынесенный половодьем.

– Давай на неё топляк спустим!

– Расшибёт…

– Ничего не расшибёт. Что она – дура? Увидит – отскочит. Тут метров пятьдесят; он долго будет катиться. Да мы ещё крикнем…

Юрка улыбнулся. И правда – что здесь страшного? А девчонка, видно, зазнайка, попугать не вредно.

Ребята раскачали пень, навалились и спустили его вниз. Он покатился сначала медленно, неуклюже переваливаясь с боку на бок, потом пошёл быстрее, быстрее, толкаясь пружинящими корнями, подскакивал, распластываясь в воздухе, как громадный паук.

– Э-эй! Берегись!

Девочка поднялась на ноги. Пень катился на неё; вслед за ним осыпались земля и мелкие камни.

– Берегись! – уже не весёлым, а страшным голосом заорал Петька.

Девочка стояла неподвижно. И только когда пень уже полетел мимо, совсем рядом, и шумно плюхнулся в воду, она неловко отпрыгнула в сторону.

– Вот дура!.. – восхищённо сказал Петька и крикнул: – Эй, ты! Возьми глаза в руки!

– Бежим?! – шепнул Юрка.

– Бежим! – Петька помчался вниз большими прыжками.

Юрка не сразу последовал за ним. Он собирался бежать совсем не в ту сторону.

– Тебе чего, жизни не жалко? – крикнул Петька, подлетая к девочке. – Видишь обвал и стоишь как очумелая! Мы и то перепугались.

Подошёл Димка, привлечённый шумом.

Девочка молчала. Она холодно и нахально, как показалось Петьке, взглянула на него.

– Откуда вы? – спросила она наконец. – Вы не из лагеря?

– Из какого ещё лагеря?

– Вы не из лагеря, – уверенно продолжала девочка. – Я вас не знаю.

Она стояла спиной к воде. Солнце вызолотило нити волос вокруг её головы. Они светились. По реке, покачиваясь, уплывал пень, теперь ещё больше похожий на паука, барахтающегося в воде.

Ребята молчали. Невозмутимость девочки была непонятной. Они ждали визга, крикливой брани, чего угодно, но не такого спокойствия.

– А тебя я помню, – подумав, сказала девочка, обращаясь к Петьке. – Когда мы приехали, ты был на берегу. Что здесь обвалилось – камень?

– Ты же видела…

– Нет, я не видела. Я слепая.

Никогда в жизни не видел Димка такой растерянности на лицах друзей.

– Совсем слепая? – глупо спросил Юрка.

Девочка молча повела плечом. И Петька, гордившийся тем, что никогда не краснеет, покраснел так, что, казалось, из щёк его брызнет кровь. Юрка выглядел не лучше. Димка ещё ничего не понял, но ему тоже было неловко.

– Ну, мы пойдём… – Петька неуклюже затоптался на месте. – Пойдём? – повторил он так, словно спрашивал у девочки разрешение. – Домой пора. До свидания.

Ребята двинулись к лодке, торопливо, не оглядываясь. Это было очень похоже на бегство. Но, пройдя несколько шагов, Петька остановился.

– Как тебя зовут? – крикнул он.

– Лена. Вы придёте ещё?

– Завтра, – решительно сказал Петька. – В крайнем случае – послезавтра. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, – повторил и «пока», хотя солнце ещё не закатилось и пока что был день, а не ночь.

– Чудно́… – проговорил Димка, садясь в лодку. Ничего другого он придумать не мог, но надо же было что-то сказать.

Оранжевая лодка отошла от берега и по оранжевой реке поплыла на закат.

8. Лена

На острове Азорида у подножия утёса стояла палатка, залатанная мешковиной. Солнечные пятна расцветили её бока. Она была похожа на шкуру леопарда. Дырявый круг с надписью «САХ…» висел на сучке дерева. И конечно, над костром – котелок, из которого выплёскивалось на угли бурое варево.

Путешественники отличаются от прочих людей тем, что они открывают новые земли. Кроме того, они всегда голодны. Они много едят. Правда, иногда они умирают от недостатка пищи, но это бывает только в пустынях. А здесь – тайга. Здесь рыба ловится на червя, на муху, на хлеб и на тухлое мясо. Если мясо свежее, то ловится и на свежее. Здесь бродят непуганые лоси, а на кедрах сидят глухари. Как же тут умереть с голода!

Дома путешественники едят из чистых тарелок, брезгливо вылавливают лук из супа и лепят хлебные шарики. Здесь они, обжигаясь, глотают смесь из рыбьих разварившихся костей, угольков и подгоревшей крупы. Хлеб облеплен иголками хвои, в похлёбке муравьи, вместо скатерти мешок… Песок скрипит на зубах. Но вкусно! Неслыханно вкусно!

Здесь уха пахнет дымом, а дым – ухой! Дырявая палатка с хвойным колючим полом – это твой дом. Так пусть же пойдёт дождь, чтобы можно было залезть внутрь и, слушая, как барабанят по полотну капли, наслаждаться тем, что над головой есть крыша! Это совсем не тот дождь, что развозит грязь на улицах.

И вода из реки, в которой плавают зеленоватые пылинки, – её пьёшь пригоршнями – это не вода из крана.

И варёный лук в супе – это не тот лук!

Остров Азорида впервые услышал стук топора. Рубили ветки, тесали колья. Петька привёз охапку еловых лап. Трудились на совесть. Даже Димка, который не очень любил работать, притащил две сухие лесины для костра. Остров исходили вдоль и поперёк, но не нашли ни мамонтовых бивней, ни медных щитов.

Может быть, развалины древних городов лежали рядом, за ближними холмами? Юрка представлял, как он увидит потрескавшуюся каменную лестницу, поросшую травой. По ней он спустится вниз, в подземелье.

Таинственный свет падает на груду оружия, сваленного в беспорядке, на сундуки, окованные железными полосами… Но Юрка проходит мимо, ему не нужны сокровища. А в дальнем углу пещеры, на мраморном постаменте, сидит бог, похожий на старого индейца. Он сделан из чистого золота. Юрка дотронется рукой до изваяния, и оно бесшумно повернётся. Сдвинутся каменные плиты, и откроется новая лестница, ступеньки которой ведут вглубь, в темноту. А там…

– Ты думаешь, она придёт?

Юрка в недоумении посмотрел на Петьку:

– Кто придёт?

– Ну, она… Лена.

– Откуда я знаю? А зачем она тебе?

– Так… Интересно, как она сюда попала.

– Зачем она тебе? – повторил Юрка. – Она же… слепая.

– «Слепая»!.. – Петька презрительно посмотрел на друга. – Дурак ты – вот и всё! Мы же её убить могли!

– Ну и иди к ней! – рассердился Юрка. – Что-то ты больно раскомандовался. Бери лодку и – пожалуйста…

– Ну и пойду!

Петька, захватив вёсла, спустился к реке. Поглядывая наверх, он долго громыхал уключинами. Ему не хотелось ехать одному, он не очень-то представлял, что за разговор может получиться с этой девочкой. Ведь пень-то действительно был здоровый… и «тёлку» она, наверное, не забыла. Петька ещё раз взглянул наверх. Юрка отвернулся и засвистел «Широка страна моя родная». Тогда Петька рывком столкнул лодку на воду и прыгнул в неё.

Переплыв протоку, он поднялся на берег. Узкая тропа вела в тайгу. На проплешинах сырой земли – отпечатки маленьких каблуков. Петька прошёл метров сто и остановился, увидев Лену. Она шла довольно быстро, – видно, дорога была ей хорошо знакома. Внезапно она остановилась и, чуть приподняв голову, прислушалась. Петька тоже насторожился – услышал шумное дыхание. Не сразу он понял, что это было его дыхание.

– Кто здесь?

– Это я… – помолчав, ответил Петька. – Помнишь, мы были позавчера?

– Вы из Усть-Каменска?

– Ага.

– А зачем вы сюда приехали?

– Мы здесь так… ищем… А ты?

– Мы тоже ищем. Мы ищем нефть. Я из лагеря.

Девочка подошла ближе.

Петька пытливо вглядывался в её лицо. У неё были серые глаза – совсем не слепые! – большие и чистые, только смотрели они не на него, а немного в сторону.

– Нефть? А мы и без нефти… как-нибудь! Пойдём к нам, – неожиданно предложил Петька.

– Это далеко?

– Да вон остров, видишь? То есть я говорю: близко… – спохватился Петька. – Метров триста… Через протоку.

– Пойдём. Только ненадолго. Если я ухожу надолго, за мной всегда приходят.

Оглядываясь, Петька двинулся к берегу. Девочка – за ним. И снова Петьку поразило её спокойствие. Она шла так уверенно, будто не было ветвей, протянувших лапы поперёк тропы, будто не было впереди крутого спуска, где она могла свалиться. У Петьки даже мелькнула мысль, что она притворяется слепой.

– Ты не бойся, – сказала Лена, когда Петька остановился, поджидая её. – Я хорошо знаю дорогу. Сейчас будет ветка, я за неё всегда держусь, когда спускаюсь на берег.

– Здесь – сосна, – поправил Петька. – Это корень от сосны. Он из земли вылез.

– Я думала, ветка, – сказала Лена.

Когда они подплыли к острову, Димка и Юрка с удивлением уставились на них сверху. Петька в нерешительности стоял около лодки, не зная, протянуть ли девочке руку… Наконец он протянул ей весло. Ведь весло – не рука. Они поднялись к палатке.

– Вот… Димка и Юрка… – сказал Петька, махнув рукой в сторону друзей. Димка в крайнем недоумении вздёрнул плечами до ушей. Петька погрозил ему кулаком.

– А что вы здесь делаете? – спросила Лена.

Теперь уж Юрка сделал страшное лицо и замотал головой, глядя на Петьку. Тайна есть тайна!

– Мы так просто… путешествуем.

Лена засмеялась.

– Разве путешествуют просто так? Вот Сергей Михайлович путешествует, Тоня… Они ищут нефть. А вы – просто так?

«Слепая – и смеётся, – подумал Юрка. – Неужели ей не обидно, что она слепая?»

– Кто ищет нефть, – спросил он, увильнув от прямого ответа, – какая Тоня?

– Из нашего лагеря. У нас – экспедиция. Мой отец тоже работает, только мы ненадолго. Мы осенью уедем в Одессу, к профессору Филатову. А когда я поправлюсь, вернёмся.

– Ты разве больная? – спросил Димка.

– Я слепая. А профессор Филатов лечит слепых.

О своей слепоте девочка говорила так, будто это была легкоизлечимая болезнь. Димка покачал головой, но сомнений вслух не высказал.

– От него ещё никто не уехал, чтобы не поправиться, – продолжала Лена. – К нему со всей страны едут, и он один всех лечит.

– Здо́рово! – сказал Юрка. На самом деле ему вовсе не казалось, что это так уж здорово. Не может же один профессор вылечить всех.

Но, видно, крепко верила девочка в профессора Филатова. Она разговаривала так просто и улыбалась так легко, как не улыбаются несчастные люди. И как-то само собой получилось, что ребята перестали всматриваться в её лицо, исчезло ощущение неловкости, а когда сняли котелок с костра, то пригласили и Лену. Она не отговаривалась, только сказала:

– У меня нет ложки.

Две алюминиевые ложки со звоном столкнулись перед её лицом. Немного погодя нерешительно брякнула о них третья, Димкина. Она взяла Димкину.

– Хорошо здесь, – сказал Юрка, поглядывая в быстро пустеющий котелок. – Жалко только, что нас на один день – больше не отпускают. Давайте, ребята, отправимся дня на два-три, заплывём тогда подальше, походим по тайге, берега осмотрим как следует. Пойдём левым берегом, он высокий, с него всё видно.

– На левом без нас уже ходили, – сказал Димка. – Там и в прошлом году меряли чего-то, вышку поставили.

– Нет там никакой вышки.

– Вышка есть, – вмешалась Лена. – Это геодезический знак. Она у Сергей Михалыча на карте тоже есть, он говорил.

– Айда на скалу! – предложил Петька. – Посмотрим, заодно маршрут выберем: куда плыть.

Ребята взглянули на Лену: брать её с собой или оставить здесь? Подъём крутой – ещё случится что-нибудь.

Лена положила на траву ложку. Она не отказалась бы лезть на скалу и куда угодно, она пошла бы с ребятами в тайгу, поплыла бы через реку… У неё давно уже не было друзей. Дети её возраста держались с ней осторожно. Никто не задевал её, никто с ней не спорил. Но это как раз и было обиднее любой обиды. Она не чувствовала себя равной среди них.

Она знала, что сейчас ребята смотрят на неё. И о чём они думают, она тоже знала.

– Вы меня отвезёте обратно? – тихо спросила Лена.

И ребятам, чьи мысли она угадала так точно, стало неловко.

– Зачем? Пойдём с нами! – горячо возразил Юрка.

– Скала пустяковая…

– Мы тебе поможем!

– Я вам помешаю, – уже веселее сказала Лена.

– Да брось ты ломаться! – выпалил Петька. – Что ты – маленькая?

Трудно было придумать что-нибудь умнее грубоватых Петькиных слов. Впрочем, он ничего не придумывал, такой уж он был, Пётр Исаев… Он просто сказал ей это, как равной. И, уже не стесняясь, они взяли её за руки и потащили вверх по склону утёса. Раза два она ударилась ногой об обломки камней, через которые перепрыгивали ребята, но не поморщилась, а засмеялась.

– Вон вышка, на холме! – торжествующе крикнул Димка. – Говорил я вам: на том берегу всё исхожено.

Они уселись на каменистой площадке.

Со стороны реки утёс обрывался отвесной стеной. На краю, на глыбе гранита наклонившаяся сосна судорожно вцепилась корнями в камень.

– Здесь высоко? – спросила Лена.

Димка лёг на живот, свесив голову вниз:

– Не очень. Так себе…

– А ты прыгни, – предложил Петька, – тогда и узнаешь: очень или не очень.

– Сам попробуй. Чего других подзадориваешь!

– Ну и прыгну, если нужно!

– А если не нужно?.. – ехидно спросил Димка.

Петька покосился на Лену:

– Я-то прыгну…

– Живот заболит, – сказал Димка. – Прыгнул один такой…

Всё могло кончиться иначе, если бы не Лена. Поспорили бы, кто прыгнет, а кто нет, и спустились бы вниз. Но рядом была Лена…

Мальчишки! Даже не очень храбрые, даже чуточку трусливые, вспомните, какими смелыми становитесь вы, когда рядом есть человек, который может удивляться, восхищаться вами, может оценить вашу храбрость. Разве вы поступили бы иначе, чем Петька?

Он молча разделся. Подошёл к краю. Бронзовый мальчик в лучах солнца стоял на краю пропасти. Это было красиво! Почти как там, в голубой тетради…

Притихший Димка понял, что дело нешуточное. Но он ничего не сказал. Сказал Юрка:

– Петь, может, там камни…

– Считай до трёх!

– Раз… два… три!

Петька по-прежнему стоял на краю!

– Ты очень быстро, – сказал он, – я ещё не выбрал место.

Лена уже не улыбалась. Она слышала плеск воды далеко внизу. Утёс был высоким – метров двенадцать.

– Раз… два… два с половиной… два с четвертью…

Петька оттолкнулся изо всех сил и полетел ногами вперёд. Ему нужно было прыгнуть как можно дальше, чтобы не попасть на камни.

Вытянув шею, Лена прислушалась. Снизу прилетел шум всплеска. Ребята увидели: в облаке пены и пузырьков Петька скрылся под водой. Потом они увидели светлое пятно, которое, извиваясь, маячило, казалось, у самого дна. Когда пузыри унесло, стало видно, что Петька, по-лягушечьи дрыгая ногами, плывёт под водой от берега. Но Лена не видела этого.

– Где он? – спросила она.

– Порядок! – ответил Юрка. – Сейчас вынырнет.

Петька вынырнул метрах в двадцати от берега. Хлопая по воде руками, взбивая пену, он поплыл к острову. Ребята, захватив его одежду, сбежали вниз. Петьку снесло течением, и он еле успел выбраться на самый край острова.

– А вода холодная! – крикнул он издали. – Как зимой!

Лена, которую второпях позабыли на скале, спускалась сама.

– Что же вы её бросили! – сказал Петька, натягивая штаны прямо на мокрые трусы. – Подожди, – крикнул он Лене, – я сейчас!

Петька побежал ей навстречу. Она подала ему руку и что-то сказала. Он ответил. Потом они поговорили ещё немного и спустились вниз.

– А я не знала, что вы ищете страну, я думала: вы просто так, – сказала Лена, продолжая разговор с Петькой. – Где эта страна?

Юрка укоризненно взглянул на Петьку, но промолчал.

– Ну и рассказал! – буркнул Петька, поймав его взгляд. – Ну и что? Я ещё не то расскажу… И тетрадку прочитаю. Может, запретите? Дай тетрадку, Юрка!

– Почему это – ты? Тогда я сам прочитаю! Твоя тетрадь, да?

– Тетрадка общая. Дай сюда!

– Вот! – ответил Юрка, складывая фигу. – Видел? Я её нашёл, а не ты!

Сейчас это был совсем незнакомый Юрка – решительный и грозный, как наседка. Петька понял, что Юрка не уступит, и сдался.

– Лена, – сказал Юрка, доставая тетрадь, – об этом никто даже не знает. Но тебе мы скажем. Только ты никому не рассказывай. Ладно?

– Она не расскажет… – вставил Димка. – Только подружке: два слова на ушко… По секрету – всему свету.

– У меня нет подруги, – просто ответила Лена.

И Димка понял, что слова, которые годятся для всех, не подходят для этой девочки.

– Лена, – сказал Юрка, – мы ещё ничего не нашли. Мы не знаем, где эта страна. Может быть, её здесь и нет. Я тебе лучше прочитаю…

И Юрка стал читать с выражением, как читают по радио. Страница за страницей, снова шли атланты своим путём – от расцвета к гибели. Петька внимательно следил за лицом Лены. Она хмурилась, если Юрка запинался, и Петька начинал ёрзать на месте: ему казалось, что он прочитал бы гораздо лучше. Когда же раб остановился у края скалы, то Лена откинулась назад, словно тоже увидела перед собой пропасть.

Тогда Петька, изнемогая от зависти, вскочил на ноги, схватил обломок камня и изо всей силы треснул им о ствол дерева.

– Чего ты? – спросил Юрка, закрывая тетрадь.

– Ничего… Моё дело…

– А пальмы на что похожи? – спросила Лена.

– Они вроде сосны: листья на макушке, а наверху живут обезьяны, – пояснил Юрка.

– Я уже забыла, какая сосна. Где мы раньше жили, было много ёлок. Если я представляю какое-нибудь дерево, то мне кажется, что это ёлка. У неё шишки красные и зелёные…

– Зелёные – летом, – сказал Петька, – а осенью – коричневые. Тебе уже домой нужно?

– Мне не нужно… Только меня уже давно ждут. Вы меня отвезёте?

– Сейчас отвезу, – заторопился Юрка.

– Вот! – сказал Петька, складывая фигу. – Пойдём, Лена.

– Ты же ездил! А мне тоже погрести хочется!

– Вот!.. – повторил Петька.

И Юрка уступил. В конце концов, не он, а Петька прыгнул со скалы.

Лодка пересекла протоку. Петька высадил Лену на берег.

– Приходите к нам в лагерь, – пригласила она на прощанье. – Вот по этой тропке… Она идёт прямо к лагерю. Придёте?

– Придём, – ответил Петька. Он оттолкнул лодку и уже с реки крикнул: – Обязательно придём! Только все вместе…

– Я и зову всех вместе, а не тебя одного, – засмеялась Лена.

Но Петька уже не слышал её. Он грёб к острову. Вода с шипеньем разбегалась от носа лодки. И так ладно лежали в ладонях рукоятки вёсел, так приятно было ощущать упругое сопротивление воды, что он грёб всё быстрее и быстрее, и лодка, подойдя к берегу, вылетела на него с разгона чуть ли не наполовину.

9. О тех, кто ищет

По-прежнему оставалась неоткрытой страна Атлантида.

Она лежала где-то рядом, на земле, которая раньше была дном моря, а теперь поросла тайгой. Стоит только забраться поглубже в тайгу, и можно найти то, что до сих пор не нашли другие. Не нашли потому, что не искали, или были слишком ленивы, или не умели мечтать.

В двухдневное плавание ребят не отпустили. Даже пригрозили, что совсем запретят всякие путешествия, если они хоть раз не вернутся к вечеру. Они долго уговаривали родителей, но те были неумолимы. Родители тоже не умели мечтать.

И снова плыли ребята по знакомым местам к острову, на котором осталась дырявая палатка. На этот раз они высадились на берег в том месте, где впервые увидели Лену. Тропа с отпечатками маленьких каблуков привела их к поляне. Они осторожно выглянули из кустов.

На дальнем конце поляны стояли две палатки. Рядом с ними – балок[15] на полозьях, прицепленный к трактору. Людей не было. Возле балка сам по себе крутился движок. Сам по себе тянулся из-за палаток дым. Какой-то прибор на треноге равнодушно уставился стеклянным глазом в небо. Во всём чувствовалось спокойствие, бездумье и лень. Лишь работяга-движок трясся и отплёвывался колечками дыма, словно негодовал, что его заставили работать в такую жару.

Ребята не сразу заметили человека, который лежал на поляне возле зелёного ящичка и курил.

Потом с просеки на поляну вышли ещё двое. Они несли большую катушку, с которой сматывался провод, и двигались молча, не оглядываясь, как будто им было всё равно, что сзади них растягивался и ложился на траву провод. Юрка, не любивший простых объяснений, тут же придумал: наверное, они провинились в чём-нибудь и в наказание их заставили таскать по лесу эту катушку – без цели, без смысла; а чтобы они не убежали, конец провода привязали к дереву.

Впрочем, когда двое подошли ближе, стало видно, что они очень устали.

Возле пикета[16], воткнутого в землю, они осторожно поставили круглую коробочку величиной с банку из-под консервов и присоединили к ней провод.

Человек, лежавший возле зелёного ящика, подошёл к ним и сказал что-то. В ответ один из них показал на часы. Человек вернулся к ящику и, сказав несколько слов в телефонную трубку, махнул рукой: «Давай, тяни дальше!» Двое, ступая тем же тяжёлым и размеренным шагом, скрылись в лесу.

Спустя несколько минут через поляну быстро прошла девушка в майке, в брюках, заправленных в сапоги, и скрылась в балке. Увидев её, человек у телефона оживился: теперь он уже не лежал, а, стоя на коленях, горячо доказывал что-то в трубку. Окончив разговор, он подбежал к балку, но сразу вернулся и снова принялся доказывать.

Кажется, затевалось что-то интересное.

Девушка, выскочив из балка, побежала по просеке вдоль линии. Время от времени она наклонялась и осматривала что-то.

Двое рабочих вышли из леса с пустой катушкой. Навстречу им, с другого конца поляны, вышли ещё двое с такой же катушкой. Откуда-то из тайги прибежал парень в брезентовой куртке, нырнул в балок, и тотчас же из балка вышли ещё двое и разошлись по линии в разные стороны. Парень в куртке торопливо зашагал обратно.

Теперь всё пришло в движение. Казалось, над поляной раскручивалась гигантская спираль, захватывая всё бо́льшие участки тайги, будоража людей, заставляя их двигаться быстрее, подчиняя их ритму, в котором давно уже потерялось ворчливое стрекотанье движка. Движок не поспевал за людьми. Спираль раскручивалась, и в центре её теперь был человек с телефоном.

Движение покоряло, захватывало, и ребята, сидевшие на траве в своём убежище, давно уже поднялись на ноги. Им тоже хотелось бежать куда-нибудь, что-то тянуть, что-то делать.

И вдруг всё остановилось. Замолк движок. Ребята с удивлением переглянулись; им казалось нелепым, что напряжение, с которым работали люди, могло кончиться просто так.

Человек у телефона смотрел в сторону балка, у которого собрались теперь почти все рабочие. Из балка высунулась чья-то голова.

– Готово?

Вопрос прозвучал негромко. Но над поляной стояла такая тишина, что можно было расслышать шёпот.

– Готово.

– Давай!

Человек у телефона выпрямился. Затем коротко рубанул воздух ладонью и крикнул:

– Огонь!

Где-то вдали лопнул громадный, туго натянутый барабан. Лёгкий, еле заметный толчок потряс почву. Грохот взрыва раскатился по лесу, и птицы взвились с деревьев вертикально вверх, будто ими выстрелили из рогатки.

Ребята сдвинулись теснее, ожидая, что за первым взрывом последует второй, может быть ещё ближе и оглушительнее.

Но всё было спокойно.

Снова застрекотал движок.

Человек у телефона, закуривая, чиркнул спичкой.

Осмелев, ребята вылезли из кустов и подошли к девушке в майке.

– Где тут Лена? – деловым тоном спросил Петька, второпях забыв поздороваться.

Более догадливый Димка высунул голову из-за его плеча:

– Здрасте!

– Здравствуйте, – засмеялась девушка, – лучше поздно, чем никогда. Сергей Михайлович, – крикнула она, – здесь делегация к Лене!

Из балка вышел человек в серой парусиновой куртке. Волосы у него тоже были серые – пополам с сединой. На круглом лице – большой, удивительно добрый нос, в руке – карандаш и очки.

– Вот так встреча! – сказал он, уставившись на Петькину тельняшку. – Как дела, матрос? Давно мы с тобой не виделись.

И Петька, всегда готовый встопорщиться, как ёрш на крючке, улыбнулся. Он тоже узнал того, кто приехал с первым пароходом и ругал себя «барбосом».

– Ничего дела… – ответил он. – А где Лена?

– Ах Лена… – протянул Сергей Михайлович так, словно раздумывал, стоило ли сообщать ребятам такую тайну. – Лена скоро придёт, она купаться пошла. Будете ждать?

– Подождём, пожалуй, – ответил за всех Петька.

– Ждите. А я пойду дело докончу. Потом потолкуем; нужно проверить, что вы за люди. Ладно?

Сергей Михайлович вошёл в палатку, и сейчас же оттуда вылетели и шлёпнулись на траву три складных стула.

– Садитесь, мальчики, – пригласила девушка.

Ребята из вежливости посидели немного на стульях, но потом встали.

– Правильно, – засмеялась девушка, – я их тоже не люблю. На траве лучше. Вы из Усть-Каменска, мальчики?

– Ага.

– Лена про вас рассказывала. Кто из вас Петька?

– Я… А что?

– Ничего. Про тебя тоже рассказывала.

– Правда, что вы нефть ищете? – спросил Димка.

– Правда. Только не нефть, а нефтеносные пласты. Там может и не быть нефти.

– Понятно, – сказал Юрка. – А зачем искать, если там ничего нет?

– Мы не всегда можем точно определить, есть ли в этом месте нефть, но по тому, как залегают пласты под землёй, можно узнать, где она может быть, а где её наверняка нет. Потом геологи пробурят скважину и узнают точно.

– А вы разве не геологи?

– Мы геофизики. Как бы вам объяснить…

– Чего тут объяснять, Тоня! – крикнул Сергей Михайлович из палатки. – «Гео» – «земля», «физика» – «природа». Ходим по земле, видим под землёй. Спим тоже на земле. Всё ясно.

– Почти так… – улыбнулась Тоня. – Но в нашем ведении не только земля, а и небо, и океаны, и землетрясения…

– Бывают такие землетрясения, – сказал Юрка, – что проваливаются целые города, даже страны. Бывают?

– Страны – не знаю, не слыхала. Да и города не проваливаются, а разрушаются. Может ещё затопить, если город на берегу моря…

Ребята переглянулись.

– Вы долго будете искать нефть? – спросил Димка.

– До весны, – сказала Тоня.

– Всю жизнь! – сказал Сергей Михайлович, выходя из палатки. – И другим ещё останется. Вы не представляете, хлопцы, как мало мы знаем о том, что делается у нас под ногами. В небо летят ракеты… Телескопы направляются на звёзды, до которых свет идёт тысячи лет… Даже самолёты и те поднимаются на двадцать километров. Человечество стремится вверх! А по земле мы ползаем, как мухи по глобусу. Самая глубокая шахта – несколько километров. На такую же глубину опустился человек под воду. Это ничтожно! До Марса шестьдесят миллионов километров, но я уверен, что на Марсе человек будет раньше, чем опустится на шестьдесят километров под землю.

– Самолёты тоже нужны, – возразил Петька. – Особенно реактивные.

– Конечно, – засмеялся Сергей Михайлович, – разве я говорю, что не нужны? Ты ведь, наверное, лётчиком будешь?

Петька вздохнул.

– А мне, хлопцы, хочется… только вы не поверите… Мне хочется топнуть ногой изо всей силы и, как в сказке, провалиться под землю – не очень глубоко – километров на сто.

– Не очень… – подтвердил Димка. Ребята рассмеялись.

– Да! На сто! Но только чтобы обязательно вернуться обратно. Иначе нет смысла. Я должен рассказать, что там внутри. Ведь никто толком не знает этого…

– А правда, что внутри земли, в самом центре – шар из чистого золота? – спросил Димка. – Говорят, только оно расплавленное…

– Золото – ерунда, – отмахнулся Сергей Михайлович.

Плеск воды заставил ребят обернуться. По ручью, шлёпая босыми ногами, брела Лена.

– Ленушка, иди сюда, к тебе гости пришли.

Очень хорошо и ласково сказал Сергей Михайлович это «Ленушка».

– Никто так не умеет находить необыкновенные вещи, как Ленушка, – сказал Сергей Михайлович, беря девочку под руку. – Она прирождённый следопыт. Вверх по ручью они вместе с Тоней нашли ванну, выдолбленную в камне. Там вполне тёплая вода и можно купаться. Кроме того, она всегда знает, где мои очки.

– А где ваши очки? – смеясь, спросила Лена.

– А правда, где? – Сергей Михайлович похлопал свободной рукой по карманам куртки. – Наверное, в палатке.

Очки он держал в другой руке. Дужкой они упирались Лене в бок. Она потянула за дужку.

– Так и знал!

Сергей Михайлович выглядел очень рассерженным. Лена смеялась.

Ребята так и не поняли: игра это или на самом деле Сергей Михайлович всегда терял очки. Но они видели, как покорно нагнулся Сергей Михайлович, когда Лена потянулась надеть ему очки, и поняли, что он добрый и любит Лену.

– Папа скоро придёт? – спросила Лена.

– Наверное, завтра, Ленушка. А мы тут с ребятами разговорились… Они золотом интересуются.

– Расскажите им про цунами, дядя Серёжа.

И Сергей Михайлович рассказал о цунами – волне, которая приходит из океана и смывает целые города. Эту волну, которая возникает при землетрясениях под водой, почти незаметно вдали от суши. Но она способна пересечь океан. Когда волна подходит к берегу и попадает на мелководье, она вырастает до сорока метров в вышину. Она смывает на своём пути всё… И если берег пологий, вода забирается далеко на сушу – бешеный поток, под его ударами рушатся самые крепкие постройки. Отступая, вода уносит людей и обломки в океан.

– А потом находят эти города? – спросил Юрка.

– Конечно, – сказал Сергей Михайлович. – Только не города, а то, что от них осталось. Города приходится строить заново.

– Главное – найти… – туманно сказал Димка.

– Чего их искать! – удивился Сергей Михайлович. – Они на карте есть.

– А которых на карте нет?.. – допытывался Димка.

– Раз на карте нет – значит вообще нет.

– Дядя Серёжа, – сказала Лена, – я вас всё хотела спросить: в Одессе бывает цунами?

– Нет, Ленушка, – мягко ответил Сергей Михайлович, – в закрытых морях не бывает цунами. Чёрное море – закрытое.

Из тайги донёсся треск сучьев. Трое мужчин, заросших, облепленных пухом, вышли на поляну.

– Чёртова паутина! – сказал один. – По всему лесу летает. Здравствуйте, товарищ начальник.

– Здравствуй, Лёша. Как дела?

Лёша махнул рукой с таким видом, будто дела – хуже некуда.

– Участок закончили…

– Молодцы! А что ты такой сердитый?

– Да паутина же! Пока шли, все глаза позалепило.

Лёша снял шапку, сосульками рассыпались густые волосы. Из-под бровей блеснули глаза – совсем молодые. Он выглядел очень солидно со своей бородой, но лет ему было не больше тридцати.

– Будем лагерь переносить? – спросил он.

– Дня через три. А где Строганова потеряли?

– Там он, со всем барахлом остался, – ответил Лёша и повторил громче: – Слышишь, Лена, батька твой имущество караулит. Тебе привет прислал.

Пока, сняв куртки, пришедшие плескались у ручья, Сергей Михайлович снова подошёл к ребятам.

– Ну, Ленушка, скоро будешь прощаться со своими приятелями. Через три дня перебираемся на новое место.

– Вы далеко уходите? – спросил Петька.

– Километров на пятнадцать.

– Вы придёте к нам? – спросила Лена.

– Не знаю… – покачал головой Петька. – Если бы дня на два-три… За один день не успеть. Мы лучше завтра зайдём. Можно? – Он взглянул на Сергея Михайловича.

– Можно. Обязательно можно. А пока давайте закусим. Как там у тебя, Антонина?

– Кипит, – отозвалась Тоня.

На маленьком столике у палатки в алюминиевых чашках дымился борщ. В котле лениво булькала картошка с тушёнкой. Поели и борща, и картошки.

– Вот как мы живём, – приговаривал Сергей Михайлович. – И первое, и второе…

– А бывает – ни первого, ни второго, – откликнулся Лёша. – Аж кишки в животе громыхают, как пустая посуда.

– Бывает, – согласился Сергей Михайлович. – Вот, хлопцы, жалко, что уходим, мы бы из них, – он кивнул на ребят, – геофизиков сделали. Есть у них в лицах что-то бродяжье. Только они, кажется, в лётчики собираются… А уж если на земле что-нибудь открывать, то не меньше, чем алмазы или золото, так? А ведь золото, хлопцы, это металл прошлого.

– Никакого золота нам не нужно, – заявил Петька.

А Юрка добавил:

– Главное – чтобы была романтика.

Сергей Михайлович внимательно посмотрел на него.

– Да, это главное, – сказал он, помолчав, и спросил негромко: – Лёша, как ты думаешь, есть у нас романтика?

– Я этой романтики сегодня полные сапоги набрал, – засмеялся Лёша. – Иду, а там, понимаешь, промоина… Ну я и влез чуть не по уши.

– Такой-то романтики везде достаточно, – улыбнулся Сергей Михайлович. – А я думаю: романтики нет.

– Как нет! – изумилась Тоня.

– А так… Есть люди – разные: мечтатели, мужественные, добрые… Есть нытики, трусливые, просто слабые. И разные люди по-разному видят одно и то же. Помню, ещё студентом, я видел кота, которого привезли на дачу. У него были изумлённые, по-человечески изумлённые глаза. До этого он жил в комнате. А здесь всё было большое и светлое… Небо, и солнце, и пушистые деревья… Новые звуки. Необычные запахи. И конечно, если кошки умеют думать, он думал тогда, что это страшно интересно – жить на свете. А потом привык. Через неделю кот уже бегал воровать к соседям в погреб и не оглядывался по сторонам. Бывают и люди, которые очень быстро привыкают к тому, что видят вокруг себя. И только тот, кто всю жизнь смотрит на мир так, будто увидел его впервые, кто никогда и ни к чему не остаётся равнодушным, тот каждый день открывает новое и удивительное. Для него романтика всюду, потому что он сам романтик.

– Что же, по-вашему, выходит? – спросил Лёша. – Где человек ни работает, какая у него профессия – это не важно? Важно, какой он сам.

– В общем – да.

Лёша улыбнулся и подмигнул ребятам.

– Сергей Михайлыч, – нараспев сказал он. – Уважаемый товарищ начальник… Короче, так: ведь бывают специальности, ну, скажем, героические. Вроде лётчиков или сапёров. Не за тот рычажок дёрнул и – крышка. А бывают обыкновенные, вроде нашей. Есть разница?

– Уволю я тебя, Лёша, за такие слова, – пригрозил Сергей Михайлович.

– Да нет, без смеха… Вы отвечайте.

– Что нам спорить? Давай лучше у хлопцев спросим. Нравится тебе наша специальность? – обратился Сергей Михайлович к Юрке.

– Конечно нравится, – сказал Юрка. – У вас совсем другое дело… Как раз у лётчиков обыкновенная, а у вас – нет. Я же знаю: у меня самого отец лётчик. Для него летать – ерунда. Он по восемь часов летает.

– Понятно, понятно, – поддакнул Сергей Михайлович. – И в туман летать не любит?

– Не любит. Но летает, если нужно.

– И сильного ветра не любит?

– Да…

– И садиться на полянки вместо аэродрома ему совсем не нравится?

– Не нравится, – подтвердил Юрка, не понимая, куда клонится разговор.

– А садится?

– Конечно. Но ведь это же так… работа.

Петька, который уже давно елозил по траве, вскочил на ноги.

– Работа, работа! – крикнул он. – А реактивные!.. Быстрее звука! Тоже – работа?

– Про реактивные я не говорю, я про обыкновенные.

– А хоть и обыкновенные! Полетай на морозе в открытой кабине!

– Да чего ты мне рассказываешь! – возмутился Юрка. – Получше тебя знаю.

– А знаешь, так молчи!

– Не замолчу.

– Нет, замолчишь!

Петька сделал шаг к Юрке. Юрка выставил вперёд плечо.

– Бей его! – развеселился Лёша. – Если так не переспорить – бей по зубам. Сразу поймёт. Кулак всё объяснит.

Вид у спорщиков был грозный. Чересчур грозный, чтобы можно было не смеяться. Вслед за Лёшей рассмеялись и все остальные.

Петька и Юрка снова уселись на траву, потому что драться, когда все смеются, не имеет смысла.

– Странное дело, – сказал Сергей Михайлович. – Одному не нравится летать в туман, а он летает. Другой считает свою специальность обыкновенной, но не вылезает из тайги шестой год. Третий говорит, что летать – ерунда, а четвёртый готов защищать лётчиков… кулаками. Спросим пятого. Ты как думаешь, Лена?

– А я… – не сразу ответила Лена. – Я сама не знаю… Я бы пошла работать всё равно куда… – Она не договорила и ушла в палатку.

– Вот и выходит, что я барбос… – растерянно сказал Сергей Михайлович. – Какая глупость! – Он встал и тоже направился в палатку.

Так окончился спор о профессиях и о романтике, которая то ли есть, то ли нет, но которую все почему-то ищут за тридевять земель.

Когда ребята прощались, Сергей Михайлович сказал Юрке:

– Спорили, спорили, и выходит – зря? Так и не решили, какая профессия интересней… Верно, Юра?

Юрка взглянул на Сергея Михайловича, вздохнул и сказал:

– Знаете, Сергей Михайлович… Только вы не обижайтесь. Вы хитрый. – И побежал вдогонку за ребятами.

10. Урок борьбы

Два удивительных события случились в Усть-Каменске.

Первое – в доме Петьки.

Его мать, вернувшись с работы, увидела Петьку, сидевшего за столом в одной тельняшке. Рядом – Сенька, склонив голову набок, морщил лоб, пыхтел и нетерпеливо двигал локтями.

– А вот и не так… – приговаривал Сенька. – А мамка не так шьёт.

Получив подзатыльник, Сенька мотнул головой, но стерпел: пожалеть было некому, и потому реветь не имело смысла.

Оба так увлеклись, что не заметили, как пришла мать.

Первым её увидел Сенька. Он улыбнулся, но тут же вспомнил о подзатыльнике и захныкал.

Мать подошла к столу, заглянула через плечо сына и ахнула.

Петька пришивал пуговицу к рубашке.

В этом не было бы ничего удивительного, если бы за иглу взялся кто-нибудь другой. Но Петька!.. Он вечно ходил с растерзанным воротом; если какой-нибудь забор в Усть-Каменске красили утром, то можно было не сомневаться, что вечером на Петькиной рубашке окажется свежая полоса; когда он подружился с мотористами, на штанах появились пятна мазута. Он заходил к рыбакам и возвращался облепленный рыбьей чешуёй. Но все эти мелочи не смущали его, как не смущает промасленный комбинезон рабочего человека.

И вдруг – пуговица.

Закончив работу, он отпилил нитку тупым ножом и только тогда, взглянув на мать, пояснил:

– Она уже давно оторвалась, а ты не замечала. Что я, обязан без пуговицы ходить?

– Да ты бы сказал, Петенька, – смутилась мать.

– Чего тут говорить. Делов-то… А ты, мам, лучше купи мне рубашку.

– Да что это тебя на одежду потянуло? Обожди – сошью.

– Нет, мам, купи. Ты шить долго будешь, а мне обязательно для завтра нужно. Пойдём, купи сейчас.

– Зачем она тебе сейчас, новая?

– Нужно…

– Обожди хоть до получки: три дня осталось.

– Ничего ты, мама, не понимаешь! Ну займи. Мне сейчас нужно, а потом можно опять продать.

Мать качала головой и удивлялась. Но Петька стоял на своём и в конце концов потащил её в магазин.

Второе событие произошло в доме Аленовых в тот же день.

– Папа, – спросил Юрка, – как ты думаешь, если человек – слепой, его можно вылечить?

– Смотря какая слепота. Одного можно, другого нет.

– Ну, если он совсем такой, как другие люди. Глаза у него обыкновенные, даже не заметно, что он не видит.

– Не знаю, Юра, я ведь не врач. Зачем тебе это знать?

– Потому, что я глазным врачом буду. Я уже решил!

– Уже решил… – рассмеялся отец. – А почему не хирургом или невропатологом?

– Ничего смешного нет, – обиделся Юрка. – Ты ведь не знаешь, как некоторые переживают. Им видеть всё хочется, а они не могут.

– Ой, Юрка, опять, наверное, новую книжку прочитал… Ты же путешественником хотел быть.

– Я и буду путешествовать. Буду ездить и лечить. Другой, может быть, десять лет собирается к профессору поехать, а тут я сам поеду.

– Маша, слышишь? Юрка наш специальность переменил. Глазным профессором будет!

– Слышу, – отозвалась мать. – Обедать идите, профессора, суп стынет.

Вот так всегда! В самые ответственные, в самые важные минуты твоей жизни, когда в душе у тебя просыпается что-то благородное, когда решается твоя судьба и ты ждёшь совета, на столе появляется… суп.

Это глупо! При чём тут суп? В эту минуту ты можешь совершить подвиг. Но родители привыкли к тому, что ты фантазёр; они смотрят на тебя с добродушной усмешкой и не хотят, не могут понять, что ты говоришь серьёзно. Они шутят… Это легче – отшутиться, чем ответить по-настоящему. А ведь так хочется, чтобы с тобой поговорили серьёзно хоть один раз в жизни!

Глядя на Юрку, отец и мать улыбаются – совсем не обидно, даже ласково. Но именно поэтому никогда не узнают они о девочке со светлой косой, которая смотрит так, будто старается разглядеть что-то очень далёкое.

Вечером Юрка и Петька встретились на улице. Они поговорили о разных делах, но, как и полагается мужчинам, ни словом не обмолвились: один – о новой рубашке, другой – о своём решении стать врачом.

Потом они пошли к Димке, чтобы договориться назавтра выехать пораньше. Димкин дом стоял с края, у самой тайги. Здесь было тихо. Дорога поросла мелкой пыльной травой, и лишь на середине пролегла колея, пробитая аэропортовскими бензовозами.

Димка сидел, прислонившись к забору; в руках у него была глиняная кошка со щелью в голове – копилка. Он тыкал в щель палочкой, обмазанной клеем.

– Ты чего делаешь?

– Хочу деньги достать, посчитать. Мелочь вытряс, а бумажки не вылезают. Разбивать жалко.

– Много у тебя?

– Рублей восемь.

– А мы и не знали, что у тебя деньги есть, – сказал Петька. – Когда на лодку собирали, ты три рубля дал. Хитрюга ты, Димка.

– Так то совсем на другое… Я на ружьё собираю. Сами же будете просить пострелять.

– Ладно, копи, нам не жалко. Только нечестно это – втихомолку.

– Да чего ты ко мне привязался! – обозлился Димка. – Твои деньги?

– Подожди, Петь, – сказал Юрка, видя, что разговор поворачивает не туда, куда нужно. – Мы, Димка, собираемся на два дня поехать…

– Вам хорошо, если отпустили, а меня не пускают.

– Нас тоже не отпустили, мы решили: будь что будет, уедем – и всё! Поднимемся выше острова и уйдём в тайгу. В тайге мы обязательно чего-нибудь найдём.

– Да… Найдёшь с вами… – протянул Димка. – Будто приклеились к этому острову. Ну уедем на два дня: попадёт только, и всё зря.

– Почему зря?

– Потому…

– Нет, ты скажи – почему? – настаивал Петька.

– Да уж знаю почему… – Димка осторожно вытянул из щели трёхрублёвку и положил её рядом на траву. – Потому, что вы за этой девчонкой бегаете. Тоже мне, нашли Спящую красавицу.

– А ну повтори!

– Ну и повторю.

– Ну повтори!!

– Повторю! Спящая красавица…

– Ещё повтори!!!

– Спящая…

Бац! Копилка вылетела из Димкиных рук. Димка отскочил в сторону, но тут же, устыдившись, бросился к Петьке; его кулак встретился с Петькиным. Клацнули костяшки пальцев. И от боли каждый из них стал сильнее вдвое. Они молотили друг друга по чём попало, бестолково размахивая руками. Нет больших врагов, чем недавние друзья. Не на жизнь, а на смерть! Не «до первой крови», а до полной победы! Забыты правила честной драки. Димка лягнул ногой, не попал. Петька обхватил его за шею, покатились по земле пыльным клубком. Юрка схватил Димку за ногу, стараясь оттащить его в сторону, и ни за что получил каблуком по колену. Он пытался растащить их за плечи, но они цеплялись друг за друга, и Юрке досталось локтем по носу. Разозлившись, Юрка пнул ногой Димку, но попал в Петьку, разозлился ещё больше и отошёл в сторону.

Устав, ребята на секунду прекратили драку и, держа друг друга за руки, лежали на дороге.

– Повтори!.. – услышал Юрка хриплый Петькин голос.

– Спящая… – ответил ему свистящий шёпот, и снова на дороге в пыли замелькали ноги и головы.

Впрочем, всё это продолжалось не очень долго.

Петька почувствовал, как чьи-то руки оторвали его от земли, и, уже не соображая ничего, лягнул ногой что-то мягкое.

– За что же меня?.. – послышался знакомый голос.

Рядом с ребятами стоял Виктор Николаевич.

– Исаев?!

Ну конечно, Исаев. Опять Исаев! Стоит Исаеву провиниться, и учитель тут как тут. Можно подумать, что он специально следит за ним.

– Не буду я больше учиться! Уйду из школы! Чего вы за мной следите? – крикнул Петька. – Каникулы сейчас…

– Я не следил за тобой, – пересиливая себя, мягко ответил Виктор Николаевич. – Просто шёл мимо и увидел драку.

– Они не дрались, Виктор Николаевич, – вмешался Юрка, – они поспорили, кто сильнее. Они боролись.

Виктор Николаевич смотрел то на одного, то на другого. «Вот и встретились, – думал он, – и снова Исаев… Сказать ему, что драться нехорошо?.. А разве он сам не знает этого? Пригрозить? А разве, научившись бояться, он научится уважать?»

Как никогда, хотелось сейчас Виктору Николаевичу сказать Исаеву что-то такое, чтобы этот резкий парень понял его и не смотрел на него такими злыми глазами. Ученик Исаев великолепно знает, что можно, а что нельзя, но он – мальчишка. А ведь даже самым примерным мальчишкам не всегда удаётся делать только то, что можно.

Но учитель Рябцев не нашёл нужных слов. Эти слова нашёл бывший мальчишка – Витя Рябцев.

– Разве это борьба! – пренебрежительно сказал он. – Настоящая борьба прекращается, когда кто-нибудь окажется на лопатках. Каждый из вас уже по нескольку раз проиграл. Я видел, как вы катались…

Ребята недоверчиво взглянули на учителя. Неужели он действительно не понимает, что они дрались?

– Тут важно установить, кто первый оказался на лопатках, – озабоченно продолжал учитель. – Я издали не видел. А ты видел, Аленов?

– Кажется, Димка.

– Он… – буркнул Петька, не любивший ни в чём уступать первенства.

– Нет – ты! – возразил Димка. – Сначала ты на спину упал.

– А вы попробуйте снова. Я буду судьёй, – предложил учитель.

У Петьки и Димки было достаточно синяков, но Виктор Николаевич словно и не замечал этого. Глядя исподлобья, ребята положили руки друг другу на плечи. Они ещё не остыли, и ни один из них не хотел уступать. Впрочем, их руки соприкоснулись мягко, и уже в этом движении заключалась частица мира.

Некоторое время они топтались на одном месте, затем Димка упал, увлекая Петьку. Они возились на земле. Петька навалился на Димку, пытаясь перевернуть его на спину. Вот одна лопатка коснулась земли… Димка рванулся, и Петька, воспользовавшись этим, упал на него сверху, пригвоздив к земле.

– Неправильно, – сказал Димка, отряхиваясь, – под лопатку можно было руку просунуть. Я на мостик встал.

– Ничего не поделаешь, Дима, – вздохнул Виктор Николаевич. – Всё было верно. Но по правилам нужно проводить не одно состязание, а целый матч, скажем из пяти партий. Только тогда можно установить, кто сильнее. Ну, это вы уж без меня…

– Да не боролись мы… – пробормотал Петька.

Учитель засмеялся:

– До свидания, чемпион.

Ребята молча смотрели вслед учителю. Он ни разу не обернулся.

– Так ты поедешь на два дня, Дима? – спросил Юрка.

– А думаешь – не поеду?! Пропадать, так вместе!

– Ладно, – сказал Петька, ковыряя каблуком землю, – как-нибудь не пропадём.

– А ты зря злишься, – довольно миролюбиво заметил Димка, – он всё-таки ничего… Только молодой очень… опыта нет. Был бы у него опыт, он бы нас так зажал: не пикнули бы.

– Ладно, разберёмся… Вон твоя копилка лежит. Не разбилась?

– Чего ей сделается, – сказал Димка.

11. Экспедиция уходит

В лагере уже не было ни балка, ни трактора. Рабочие переносили экспедиционное имущество, увязывали, укладывали, вьючили на лошадей и по двое, по трое уходили в тайгу. На поляне стояли аккумуляторы, приборы под чехлами, валялась прогоревшая печка. Палатки сняли. Лишь прямоугольники пожелтевшей, мятой травы указывали место, где они когда-то стояли.

Среди этой суматохи ребята чувствовали себя ненужными, особенно Петька в своей новой светло-голубой рубахе. Впрочем, на них не обращали внимания. Только Сергей Михайлович кивнул им издали да Тоня поздоровалась, пробежав мимо. Они потолкались на поляне, обошли её кругом. Лены не было. Все были так заняты, что ребята не решились спросить, где она.

Наконец к ним подошла Тоня:

– Лена уже ушла, мальчики.

– Куда ушла?

– На новое место. Там её отец.

Ребята думали, что Тоня сейчас скажет о том, что Лена их ждала и, уходя, просила передать привет и просила прийти, если можно. Но Тоня ничего не сказала. И вообще она выглядела как-то странно, казалась расстроенной и смотрела на ребят, поджав губы, будто сердилась.

– Она ничего не говорила? – не вытерпел Юрка.

– Ничего… – Тоня помолчала. – Знаете, мальчики, у Лены большое горе: умер профессор Филатов. Мы только вчера узнали. А ведь она так надеялась… Мы не хотели ей говорить, но она случайно услышала. – Тоня, махнув рукой, отошла в сторону.

Ребята повернули и молча пошли к реке. Их окликнули.

– Что ж вы уходите, не попрощавшись? – сказал Сергей Михайлович, подходя к ним. – Больше, возможно, не увидимся.

– До свидания, – сказали ребята.

– Всего хорошего, хлопцы. Я передам Лене, что вы приходили. – Он сдвинул брови, словно вспоминая. – Вот такое дело, хлопцы… У неё только и свету было что профессор. Она ведь недавно ослепла, года полтора… Они с отцом всё деньги собирали на поездку. Матери у неё нет. Отец к нам нанялся, чтобы заработать побольше. Осенью собирались ехать…

– Что уж теперь ехать… – сказал Петька хмуро.

– Нужно ехать, – твёрдо проговорил Сергей Михайлович. – Человек умер, а дело его не умерло. Остались ученики, осталась клиника. Суть не в этом… Понимаете, хлопцы, что значит, когда теряешь надежду? Лена верила в профессора – понимаете? Не в дело его, а в него лично… Она знала одно: Одесса, профессор Филатов – и через месяц она здорова. Теперь нет профессора… Она плачет, и мы ничего не можем с ней поделать.

По тому, как произнёс Сергей Михайлович это «мы», ребята поняли, что несчастье Лены – несчастье общее. Видно, так полагается у тех, кто живёт бродячей и трудной жизнью: они привыкли делить работу, и хлеб, и горе на всех поровну.

– Ну а вы, путешественники, далеко собрались? – спросил Сергей Михайлович.

– По реке поплывём. А там посмотрим…

– Через порог пойдёте?

– Пойдём.

– Думаете, там она?

– Лена? – спросил Петька.

– Атлантида…

– Чего? – спросил Юрка.

– Я же говорил: она расскажет, – сказал Димка. – Она обещала никому не рассказывать…

– А я и есть никто, – улыбнулся Сергей Михайлович. – У меня – в одно ухо влетело, в другое вылетело. Только Атлантида, хлопцы, не здесь; она на дне Атлантического океана, в районе Азорских островов. Хотя… Учёные до сих пор спорят о том, где её искать. Одни помещают её в Средиземном море, другие – в Чёрном, и даже – в северных морях…

– А здесь её не может быть? – спросил Юрка.

– Здесь?.. – Сергей Михайлович прищурился и внимательно посмотрел на Юрку. – А может быть, и здесь! – весело сказал он. – Ищите. Только не заблудитесь, чтобы вас потом искать не пришлось. Вот возьмите. – Он протянул им компас.

– У нас есть компас.

– Такого нет.

Такого компаса, как часы, с ремешком, у ребят действительно не было.

– Ну, прощайте. Может, встретимся… Спасибо вам за Лену.

– Почему – за Лену?

– Подрастёте – поймёте. – Сергей Михайлович по очереди пожал всем руки и ушёл.

Через несколько минут цепочка рабочих скрылась в тайге. Постепенно замолкли их голоса, и тогда стали слышны другие звуки: шелест высокой травы, скрип стволов и птичье крикливое веселье.

А ребята думали о людях, ушедших в тайгу. Эти люди шли напрямик, не выбирая дороги.

Дороги соединяют города. Многие ходят по дорогам. Это удобнее. А есть другие – их целое племя, – они не выбирают гладких путей, они идут по неудобной земле: через болота и горы, через леса и пустыни. Но там, где они прошли, вырастают новые города. И после них остаются дороги. Наверное, есть какая-то сила, которая заставляет человека сворачивать с утоптанных троп туда, где труднее. Ребята смутно ощущали в себе частицу этой силы. Им тоже хотелось идти вперёд и искать, но они не знали, куда нужно идти и что нужно искать.

– Пойдём за ними потихоньку. Может, не так далеко?.. – сказал Петька.

– Зачем? – спросил Димка.

– Так…

– А как же Атлантида? – спросил Юрка.

– Ему теперь Атлантиды не нужно, – сказал Димка. – Он теперь… – Димка осёкся.

Петька, сжав кулаки, смотрел на него по-взрослому жёстко и прямо. И в том, что он не говорил ничего, а только смотрел, было больше угрозы, чем в любых словах. Димка понял, что в этой драке ничьей не будет.

– Мы же договорились… – растерянно сказал он. – Мы же все вместе…

Петька резко повернулся и пошёл к реке.

* * *

Дул холодный ветер. Река взъерошилась, как ковёр, который погладили против ворса. Над землёй плыли рыхлые сероватые облака – предвестники непогоды. Перед порогом течение стало быстрее. Приходилось часто сменяться на вёслах.

Вода разбивалась о нос лодки. Звонкие мелкие волны дробно и часто шлёпали по бортам. На поверхности реки стали появляться воронки. Временами казалось, что кто-то под водой хватает вёсла, дёргает, мешая грести.

Порог открылся перед ними – с камнями, окутанными гривой пены. Вода металась между камнями, побелев, словно от ярости. Лишь в середине оставался узкий проход, куда вспухшая река вливалась тугим жгутом.

Вдоль берега, босиком, оступаясь на скользких камнях, ребята тянули лодку.

– Обратно будет легко! – Петька кричал. Здесь нельзя было разговаривать тихо. – Спустимся по фарватеру!

Юрка и Димка замотали головами. Они не против приключений, но с порогом шутить не стоит. В этом месте гибли катера. А бывало – и люди.

– Вода поднялась! – снова закричал Петька. – Проскочим…

Где-то наверху шли дожди. Река распухала на глазах, как тесто. Она облизывала берега, поднималась всё выше, уносила гнилые, скатившиеся сверху стволы. В низовьях притоки текли вспять.

Ребята прошли порог, но течение было таким сильным, что долго ещё им пришлось тянуть лодку бечевой.

Ветер крепчал. С высокого берега он нырял в реку, как в колодец, поднимая суетливую волну.

Ребята шли против ветра и против течения. Наконец им надоело тянуть лодку, они вытащили её на берег и, поднявшись по откосу, вошли в тайгу.

12. Огонь

Тайга гудела под напором ветра. Он дул упорно и ровно, как будто там, у берега океана, открылась гигантская дверь, выпустив на волю невиданный сквозняк.

Над тайгой торопливо бежали к югу низкие грязноватые облака. Сосны, голые с северной стороны, тянули вслед им искривлённые ветви. Всё подчинялось сейчас ветру. Лишь солнце с разбегу ныряло в облака и, казалось, неслось на север.

Раньше ребята никогда не заходили в тайгу так далеко. Здесь стоял необжитый, неуютный лес, без дорог, без троп. Местами он был так плотен, что старые деревья не могли упасть и умирали на весу, опершись на ветви соседей. На полянах стояла уже подсыхающая и потому звонкая трава. В глубине леса среди стволов блуждали синеватые тени. В неподвижности тайги было что-то вечное и пугающее.

Но ребята родились и выросли здесь. Они знали, что тайга – это тайга. И не более. Они знали, что всё, имеющее уши и ноздри, разбегается от человека, идущего по тайге. Только очень осторожным и терпеливым удаётся увидеть лес таким, какой он есть. И уж конечно, у них не было никаких страхов. Ребята просто не думали об этом.

Перешагивая через лесины, они брели на север. Трава смыкалась за ними. Идти было трудно. Двигались молча и шли до тех пор, пока им не стало казаться, что они идут очень давно и, наверное, река осталась далеко позади.

На самом деле было пройдено километра два.

– Что же мы всё идём да идём… – сказал Димка. – И ничего нет.

– А ты думал, тебе сразу всё будет?

– Есть хочется, – настаивал Димка, – а картошку в лодке оставили. И крупу тоже. Если будет дождь, крупа вымокнет. Пойдём обратно.

Ребята давно уже чувствовали усталость и голод. И когда Димка сказал об этом, всем стало легче, потому что никто не хотел признаться первым.

Но все устали и потому, прежде чем идти назад, легли на траву и несколько минут лежали молча. И тут Юрка впервые почувствовал, что игра, кажется, приходит к концу. А ещё он подумал, что искать интересно тогда, когда что-нибудь находишь, хотя бы изредка.

Петька же думал о том, что если бы с самого начала они направились на восток и шли весь день, то, может быть, догнали бы экспедицию. Тогда он сказал бы Лене, что в Одессу ехать обязательно нужно, потому что надеяться и искать всё-таки лучше, чем сидеть на месте.

А Димка думал о Закарпатье; там, говорят, даже зимой полно фруктов. Больше о Закарпатье он ничего не знал, даже не знал, где оно находится.

Так они лежали усталые и молчали, пока не ощутили какую-то едва уловимую перемену в тайге. Это были звуки: еле слышные шорохи, потрескивания. Они были кругом. Но сначала ребята ничего не видели.

– Гляди! – крикнул Петька, посмотрев наверх.

Верхом, навстречу ребятам, шли белки. Их было очень много. Ярко-рыжие – почти красные, и просто рыжие с тёмными хвостами, и коричневые с полоской вдоль спины, – словно подгоняемые ветром, они катились по веткам, точными прыжками переносились на другое дерево. Там, где расстояние было слишком велико, они винтом спускались вниз по стволам и перебегали по земле. Движения их были суетливы: казалось, они без цели сновали вверх-вниз по ветвям. И всё же в этом беге было направление и был смысл. Они шли к реке.

Великое переселение белок!

Ребята вскочили на ноги, и сразу поток разделился на два рукава, обтекая место, где они стояли, но не задержался ни на секунду.

– Они убегают, – шёпотом сказал Димка. – Чего они испугались?

– Как много!.. – сказал Юрка.

Затем они увидели лося. Он пробежал совсем близко – грузный и бесшумный. Он даже не повернул к ним головы, словно это были пни, а не люди.

Ребята стояли изумлённые и встревоженные. Какая-то непонятная сила привела в смятение лес; он больше не таился от людей, и значит, сила эта была страшнее человека.

– Чего они боятся? – спросил Петька.

Запах гари докатился до них. Теперь не нужно было ни объяснять, ни спрашивать. Не было никакой таинственной силы.

Над деревьями проносились полосы дыма, пока ещё прозрачные и лёгкие. Ребята посмотрели назад, где воздух был ещё прозрачен, затем – вперёд, где уже начали туманиться контуры стволов…

Им хотелось убежать. Им хотелось остаться.

Мальчишки любят огонь. Взрослые тоже любят, хоть и притворяются, что костёр в лесу – необходимость, а не развлечение. Кому из тех, кто бродил по лесу, хоть раз в жизни не приходилось складывать кучу хвороста в десять, в двадцать раз больше, чем нужно! И не затем, чтобы сварить еду, а просто так – посмотреть, что́ получится. Стоит, прикрывая лицо локтем от нестерпимого жара, и улыбается…

Сейчас огня не было ни сбоку, ни сзади. Дорога для отступления была открыта. Ребята двинулись вперёд. Они хотели только взглянуть и уйти.

Чем дальше они шли, тем плотнее становился дым. Почему-то пропал ветер; он поднялся наверх, а внизу было тихо. Низины, заполненные дымом, были похожи на озёра. Мальчишки переходили их вброд и облегчённо вздыхали, выйдя на высокое место. Внизу было тихо. Но тишина – не такая, как раньше. Теперь лес не таился, он был пуст. Голубой туман висел в воздухе, и деревья, будто одурманенные этим туманом, стояли поникшие и безучастные.

Ребята думали, что они увидят фонтаны искр, пламя, идущее стеной, весёлую злобу огня, от которого становится жутко и радостно. Но они видели только дым. Сначала это было просто неинтересно, потом стало страшно. Им казалось, что дым заполнил весь свет и что теперь, в какую сторону ни иди, не будет конца этим белёсым полосам и озёрам в низинах.

– Я не пойду дальше, – сказал Юрка.

Ребята остановились.

– У меня в ушах звенит от дыма, – сказал Димка.

Петька подумал секунду.

– Ладно, – сказал он, – там и дальше, наверное, нет ничего…

Петька хотел отступить с честью, но это не удалось. Снова что-то переменилось в лесу. Когда они обернулись назад, то увидели, что дымная стенка чуть колыхнулась, дымные озёра полезли из берегов, ленты и полосы зашевелились. Может быть, это объяснялось случайным порывом ветра… Но в движении была согласованность. Дым пошёл в наступление, со всех сторон он тянулся к ним.

И тогда, сорвавшись с места, они бросились бежать – плечом к плечу, стараясь не отставать друг от друга, потому что сейчас каждый из них больше всего боялся остаться один.

Димка споткнулся и со всего маху грохнулся на землю. Пока он лежал, ребята успели сделать всего несколько шагов, но Димке показалось, что они удаляются быстро и навсегда.

– Стой, ребя-та-а!.. – крикнул он, вскакивая.

Они остановились.

– Дураки! – выдохнул Димка, подбегая к ним. – Не видите, что упал?!

– Не ори, – ответил Петька. – Мы тебя бросили, что ли? Видишь – ждём.

Они побежали снова.

Впереди всё тонуло в белом горьком тумане. Поддавшись страху, они уже не могли остановиться и бежали наугад, туда, где было светлее.

Они бежали втроём – плечо к плечу, – потом их стало двое.

Юрка отклонился на несколько метров, чтобы обогнуть упавшее дерево. Он всё время видел ребят, и вдруг нога провалилась в пустоту; он покатился вниз, цепляясь пальцами за сухую, комковатую землю.

Он ничуть не ушибся. Всё тело его было сейчас в том напряжении, когда не чувствуешь ни ушибов, ни боли. Вскочив на ноги, Юрка крикнул вверх, в серую муть, плывшую над головой:

– Я здесь! Сейчас вылезу!

Никто не откликнулся.

Юрка бросился вверх, но земля осыпалась под его ногами. И он побежал по дну оврага, отыскивая место, где можно выбраться.

Овраг не имел конца.

Под ногами хлюпала вода. Юрка понял, что это ручей. И понял, что остался один; один в горящем лесу – это всё равно что один во всём мире. Если бы у него было время, – может быть, он заплакал бы… Но он торопился – нужно было куда-нибудь бежать, всё равно куда. И Юрка побежал вниз по долине ручья. Он выбрал верное направление, но не потому, что выбирал, а потому, что вниз бежать было легче.

Когда полчаса спустя ручей вывел его к реке и он увидел стоящую у берега лодку и ощутил тот же холодный, тугой ветер, то это показалось ему чудом – величайшим из чудес, которые бывают только во сне и которым трудно поверить.

Но тут он вспомнил о Димке и Петьке. И ему показалось уже, что не они его, а он их бросил, и Юрка подумал о том, как это должно быть невозможно и страшно вернуться домой без них.

Тогда он решил, что будет ждать их здесь хоть месяц.

А потом – заплакал. Теперь у него было время для этого.

* * *

Исчезновение Юрки ребята заметили почти сразу. Но «почти» – это очень много, когда летишь сломя голову.

– Стой! – крикнул Петька. – Где Юрка?

– Он тут был…

– Давай обратно!

– Ты посмотри, я здесь подожду, – сказал Димка.

Петька вернулся назад. Он помнил: когда перелезали через дерево, Юрка был рядом. Петька обошёл дерево, заметил овраг, заглянул в него. Там никого не было.

– Юр-а-а!..

Дым спеленал звуки; лес не зазвенел, не откликнулся эхом, как прежде.

Петька подошёл к Димке.

– Нет его… Давай вместе искать.

– Как же искать?.. – торопливо заговорил Димка. – Смотри, чего тут кругом… Мы сами не выберемся! Знаешь, Петь, он, наверное, вперёд ушёл.

И это объяснение вдруг показалось Петьке очень правильным. Он поверил ему сразу и без колебаний, потому что хотел поверить. Оставаться на месте было куда страшнее, чем идти вперёд.

И они побежали дальше.

А дым становился всё плотнее. Он оторвался от земли, окутал стволы; всё стало нереальным, расплывчатым, мутно-серым. Сами того не зная, потеряв направление, ребята бежали по большому кругу. Они уже прошли самую далёкую от огня точку и теперь снова приближались к нему.

Впереди посветлело. Они бросились туда. Пелена дыма осталась за спиной, и ребята увидели огонь.

Внизу он был не буйный, а какой-то ползучий. Пламя падало с верхушек деревьев, растекалось по земле извилистыми, удобными для него путями. Но вверху огонь шёл по кронам сосен и кедров, и в глубине леса чёрно-рыжие языки сливались в один лохматый костёр. Дым рвался вверх, но, прижимаемый ветром, опускался на землю за спинами ребят.

Они стояли на большой поляне. Но даже здесь струи воздуха были горячими и шершавыми. Они кололи щёки тысячами иголок, и казалось, что кожа на лице натянулась до предела и готова лопнуть.

Ребята повернулись и бросились в белёсую муть, из которой только что вышли. Они бежали и чувствовали, что сердце каждого из них как будто переместилось в виски. Удары пульса стучали в голове всё настойчивее и громче.

Петька с разбегу влетел в ка-кой-то куст и, запутавшись в ветвях, повис на них. Несколько секунд он не двигался. Потом крикнул:

– Димка!..

Димка оглянулся. Он даже остановился, чтобы повернуть назад. Он даже сделал один шаг по направлению к Петьке…

– Димка!.. – снова позвал Петька. Голос его был прерывистым и приглушённым.

И Димка вдруг испугался этого голоса. Жалость к самому себе пробудилась в нём – острая, беспощадная жалость. Ведь и он, Димка, мог бы лежать вот так и кричать таким голосом. Но этого не должно быть! Он ещё может бежать… Он выберется… У него болит голова и стучит в висках, но он выберется…

И Димка скрылся в дыму. Он продолжал свой бессмысленный и бесконечный бег по большому кругу. Петька видел Димкину спину. Потом она исчезла. Только сейчас Петьке стало по-настоящему страшно. Он рванулся. Ветви отпустили его. Снова поплыла под ногами земля.

Петька тоже бежал по большому кругу…

Он не знал, сколько времени продолжался этот путь. Помнил лишь, что споткнулся, упал и рука его ощутила что-то мягкое и тёплое. Это был Димка.

Два больших круга пересеклись в одной точке!

Димка потерял сознание, он был всё равно что мёртвый… Но Петька обрадовался ему, как живому. Петька толкал его и тряс. Димка не шевелился. Тогда Петька взял его за руку и потащил волоком по земле. У него оставалось совсем немного сил. И он вовсе не был героем… Просто Димка, даже такой, как сейчас, был нужен Петьке. Петька не хотел оставаться один – это было страшнее всего.

Но сил у него оставалось совсем немного. Через сотню шагов он повалился рядом с Димкой.

Они не слышали звона лопат и стука топоров. Они не видели людей, которые шли по лесу, вырубая просеку, чтобы преградить путь огню. Они не слышали голосов тех, кто звал их.

Петька словно сквозь сон почувствовал, как его настойчиво трясут за плечи. Чей-то голос, далёкий и назойливый, словно комариная песня зудел в ушах: «Аленов… Аленов… Аленов…»

Петька открыл глаза и увидел над собой лицо учителя. Он не удивился и не обрадовался. Учитель всегда караулил его. Всё было правильно.

– Аленов… Петя, где Аленов? Ты слышишь? Где Юра Аленов?

– Он там… – еле выговорил Петька.

– Где там? Покажи!

Но голос снова стал превращаться в писк… потом пропал совсем. Вместо лица учителя почему-то появилось лицо матери. Но и оно быстро исчезло…

13. Вода

Тот же ветер, что гнал пожар по лесу, приволок с океана тучи. В среднем течении Тунгуски шли долгие обильные дожди. Метеосводки с постов в эти дни были кратки и скучны:

«Дождь…» – вздыхала Тура.

«Дождь», – соглашался Искуп.

«Дождь…» – уныло подтверждала Бахта.

Потоки воды стекали по лощинам; соединяясь в разбухшие ручьи, сливались в Тунгуску. Ручьи стали речушками, речушки – реками, и мутная, вздувшаяся Тунгуска торопилась сбросить в Енисей лишнюю тяжесть.

Тучи, пройдя восточнее, миновали Усть-Каменск, но дождевая вода пришла вместе с рекой. Тунгуска поднялась почти как весной. Она разметала штабеля леса, сложенного на берегу, мимоходом слизнула катер, поднятый на катки для ремонта, и оборвала чалку паузка[17], который стоял выше порога. На этом паузке была Лена.

Она сидела на корме в низенькой будке, заваленной мотками провода, спальными мешками и вьючными ящиками. У борта хлюпала вода. Отставший лист фанеры хлопал по крыше. Паузок кренился, скрипел днищем по гальке, отходил и снова ударялся о берег.

– Ну и пусть, – шептала Лена, кусая губы. – Пусть… Так и надо…

Она чувствовала себя одинокой. Час тому назад она слышала, как звонко хохотал Лёша, когда на него обвалилась палатка. «Почему он смеётся? – подумала тогда Лена. – Разве это обязательно – смеяться?» Ей казалось, что после смерти профессора Филатова всё должно замереть, утихнуть, остановиться… Люди не могут, не должны смеяться, когда приходит такое несчастье. А Лёша смеялся… И другие – тоже.

Лена обиделась и ушла. Ей не хотелось ни с кем разговаривать. Ей хотелось быть одной.

– Ну и пусть… – шептала Лена, вкладывая в эти слова обиду на Лёшу, на ветер, который хлопал фанерой, на Сергея Михайловича, который вздумал перенести лагерь в другое место, куда уже не смогут, наверное, прийти ребята.

Всё было плохо сейчас в этом мире.

Толчки внезапно прекратились. Прогромыхала по борту и шлёпнулась в воду доска, перекинутая с берега.

– Ну и пусть! – сказала Лена, не понимая ещё, что это означает.

Она вылезла на палубу и удивилась наступившей тишине: уже не скрипела галька под днищем, не стучала доска, смолк ветер. Только волны коротко и зло били в борта.

Она поняла, что паузок сорвало течением, но даже не очень испугалась. Это было ещё одно несчастье, не слишком большое, потому что река – не море и где-нибудь паузок всё равно прибьёт к берегу.

В это время Сергей Михайлович, освободившись от дел, отправился проведать Лену. Вместе с ним был Лёша, который должен был забрать с паузка спальные мешки. Выйдя к реке, они не увидели паузка и в первую секунду подумали, что ошиблись местом.

– Мираж! – усмехнулся Лёша. – Только в миражах видишь то, чего нет, а здесь – наоборот. Так, товарищ начальник?

– Это не мираж… – бледнея, сказал Сергей Михайлович. Он показал на обрывок верёвки, обвязанный вокруг корневища. – Там же порог, Лёша!

Посмотрев вдаль, они увидели паузок, плывший вниз по течению.

Без единого слова, даже не взглянув друг на друга, они бросились вперёд. Ноги вязли в скрипучем песке, бежать приходилось короткими шажками, как по льду. Они перепрыгивали через камни и падали. Они не знали, чем и как можно помочь, они просто бежали.

– Тайгой!.. Напрямик! – крикнул Лёша.

В этом месте Тунгуска делала большой крюк. Они побежали напрямик, продираясь сквозь кусты, оставляя на ветвях клочья рубашек. Ветка, отброшенная Лёшей, хлестнула Сергея Михайловича по лицу. «Хорошо, что не в глаза, – подумал он машинально. – Если в глаза – не успеть…»

Ободранные, они скатились с обрыва и увидели лодку. Они не раздумывали, почему оказалась здесь эта лодка, а прыгнули в неё и отплыли от берега.

– Сергей Михайлович, куда? – спросил Юрка.

Только тут они заметили, что в лодке сидит мальчишка.

– Вылезай! – крикнул Сергей Михайлович.

Но вылезать было уже некуда. Паузок приближался к порогу, лодка – к паузку. Они должны были спастись вчетвером или вчетвером погибнуть.

Лодка с разбегу ударила в бок паузка. Лены на палубе не было. Сергей Михайлович ухватился за брус и, оттолкнув ногами борт лодки, прыгнул на палубу. Он не рассчитал толчка – лодка зачерпнула воды. Лёша последним рывком весла успел снова прижать её к паузку. От толчка она накренилась, хлебнула ещё воды и стала медленно погружаться. Лёша вытолкнул Юрку на палубу паузка и, ухватившись за скобу, тоже влез наверх. Когда Сергей Михайлович вывел Лену из будки, лодка, поблёскивая оранжевыми бортами, разворачивалась в нескольких метрах от паузка.

На подступах к порогу течение стало быстрее. Берега плавно и стремительно неслись мимо.

– Якорь! – крикнул Сергей Михайлович.

На носу рядом с бухтой верёвки лежал самодельный якорь – большая кошка, согнутая из толстых прутьев. Лёша бросился туда и, столкнув якорь в воду, торопливо обмотал конец верёвки вокруг бруса. Верёвка побежала за борт. Быстро растаяла бухта. Паузок вздрогнул – верёвка натянулась, но тут же ослабла. Через секунду – снова толчок, и снова паузок, дёрнувшись, поплыл дальше. Самодельный якорь скоблил дно, не зацепляясь.

Сергей Михайлович сжал губы. Лена почувствовала, как напряглась его рука. На носу Лёша по-прежнему бормотал что-то сквозь зубы, словно колдуя. Течение относило паузок к правому берегу, мимо фарватера, – на камни.

Но вот, рванувшись, туго натянулась и запела верёвка. Паузок развернуло. Заклокотала вода, разбиваясь о нос. Остановились берега. Понеслись мимо хлопья пены, мутные всплески, обглоданные водой ветки.

До порога оставалось меньше километра.

Четверо на борту по-разному приняли случившееся. Сергей Михайлович – нахмуренный, серьёзный – поглядывал на берег, рассчитывая что-то. Юрка старался не смотреть на бешено мчавшуюся воду. Лёша ругался. Лена ещё ничего не понимала.

Натянувшаяся верёвка под напором воды гудела басовито и глухо. Ветер, помогая течению, натягивал её до предела. И опять лёгким толчком дощаник сорвался с места, но, пробежав метров пятьдесят, снова остановился. Самодельный якорь держал плохо.

– Почему мы не плывём к берегу? – спросила Лена.

– Сейчас, Ленушка, сейчас… – озабоченно ответил Сергей Михайлович. – Мы пока встали на якорь. Нужно посмотреть, к какому берегу удобней пристать.

Заметив невольное движение Юрки, Сергей Михайлович показал ему рукой: «Молчи!» Юрка слабо мотнул головой. Он с отчаянием и надеждой смотрел на Сергея Михайловича, но тот сам не знал, что делать. Он подозвал Юрку, усадил его рядом с Леной.

– Посиди пока… – Он старался говорить спокойно. – Сейчас что-нибудь придумаем. – И ушёл к Лёше.

– Ты как меня нашёл? – спросила Лена. – А где остальные?

– Я… так… увидел – и поплыл… Я не думал, что ты здесь. Это случайно.

– А где Петя и Димка?

– Они дома, – солгал Юрка. Он подумал, что самое главное сейчас – чтобы Лена ничего не узнала.

Юрке было страшно, но он старался подавить в себе страх. Это как бы снимало с него часть вины за то, что двое остались в лесу. И он заговорил торопливо и громко, пытаясь голосом заглушить страх:

– Мы были в лагере… Ты уже ушла… Сергей Михайлович подарил нам компас… Ты приходи к нам, когда будешь в посёлке. У меня есть друг – Павел, он умеет играть на гитаре…

– Ты почему так кричишь? – спросила Лена.

– Я всегда говорю громко, – ответил Юрка.

А на носу совещались Сергей Михайлович и Лёша. Юрка видел, как Сергей Михайлович раздевался. Затем он подошёл к ним в одних трусах.

– Ленушка, я сейчас до берега поплыву. Понимаешь, вёсел-то у нас нет, лодку мы упустили. Куда ещё унесёт, пока к берегу пристанем… А я верёвку зацеплю на берегу – паузок и прибьёт течением.

– Вода холодная, замёрзнете, – поёжилась Лена.

– Да… Холодная, – сказал Сергей Михайлович. – Но я не замёрзну, я в детстве рыбий жир пил. – Он старался говорить весело и даже улыбался, но в глазах его не было веселья.

Юра испуганно взглянул на него, затем – вниз, где, окутанные пеной, маячили камни порога. Сергей Михайлович перехватил его взгляд.

– Ты рыбий жир пьёшь, Юра? – спросил он.

Юрка не ответил. Ему было не до шуток. Но Сергей Михайлович и не ждал ответа. Разговаривая, он обвязывал вокруг пояса тонкую верёвку.

Сергей Михайлович подошёл к борту. Юрке на мгновение показалось, что это продолжение шутки.

Но Сергей Михайлович прыгнул.

Течение подхватило его и, прежде чем над водой показалась его голова, невысокий бурунчик всплеска унесло далеко за корму. Вынырнув, он поплыл к берегу. Юрке казалось, что руки его двигаются слишком медленно по сравнению со стремительным бегом реки.

Верёвка расстелилась по воде, выгнувшись широкой дугой. Река тянула её из рук Лёши, и он уступал ей, потому что держать верёвку – значило держать пловца.

Прошла минута. А может быть – час.

Уже далеко, внизу, на фоне камней мелькали над водой руки и в провалах между невысокими крутыми волнами маячила чёрная точка – голова. Неожиданно верёвка ослабла. Течение вытянуло её вдоль реки. А Юрка увидел, что Сергей Михайлович плывёт уже не к берегу, а от берега.

И пока его не унесло туда, где вода горбилась и кипела, можно было разглядеть, как – всё так же упорно и так же медленно – поднимаются над водой руки.

Потом они скрылись из вида.

– Он уже на берегу? – спросила Лена.

– Он отвязался… – растерянно проговорил Лёша.

– Лёша… – еле выговорил Юрка.

– Что – Лёша? Что – Лёша?! Я плавать не умею – понимаешь? Я в степи вырос!.. Понимаешь? Разве я бы сам не поплыл! – заорал Лёша, внезапно озлобясь. – Конец нам тут! Вот!..

У Лены задрожали губы.

– Где дядя Серёжа? – спросила она.

Юрка посмотрел на неё и внезапно почувствовал, что на смену страху пришла злость. Такая же, как у Лёши, злость против ненавистной реки, против порога и дурацкого самодельного якоря! Ему хотелось броситься в воду, молотить по ней кулаками.

– Я умею плавать, Лёша…

– Ну?.. – недоверчиво, но уже тише сказал Лёша. – Ты что, парень, плыть хочешь?

– Я умею хорошо плавать. Я знаю… Нужно по фарватеру, а не к берегу. Там проход есть. Я позову кого-нибудь.

– Плыви, – тихо ответил Лёша. Он нагнулся к Юрке и прошептал ему на ухо: – Плыви, парень… Всё равно тут – крышка. Не погибать же девчонке.

На мгновение у Юрки промелькнуло сожаление, что Лена не видит его сейчас. А когда он встал на корме, то снова стало страшно.

Река горбилась и шипела, как рассерженный кот.

– Я сейчас прыгну, – неуверенно сказал Юрка.

Лёша стоял рядом. Он не сделал ни одного движения, не сказал «прыгай» и не сказал «останься».

И Юрка прыгнул.

Вынырнув, он обернулся, и паузок показался ему маленьким коробком. Снова понеслись назад берега. Подводные струи ударяли в живот тугими комками.

Рядом выплыла и завертелась маленькая воронка. Юрка метнулся в сторону, но она догнала его и, скользнув по ногам, растаяла.

Юрка взглянул вперёд, где должен был открыться узкий проход между камнями, но за волнами ничего не увидел. Он только чувствовал, что вода бежит всё быстрее. Она стала упругой, как резина, она мяла и ощупывала его тысячью цепких холодных вихрей.

А потом навстречу ему бросились узкие каменные ворота. Берега исчезли. Небо, смешавшись с пеной, хлестнуло его по лицу. Раз… Ещё раз!.. Совсем близко Юрка увидел гладкий бок камня. Камень прыгнул назад и скрылся. В памяти Юрки остался неподвижный завиток волны, стоявший у гладкого лба камня.

И даже когда его вынесло к берегу и он вылез из воды, то всё ещё помнил этот завиток, который стоял почему-то прямо, застывший, как на фотографии. Если бы его спросили, страшно ли было, когда он плыл через порог, он не знал бы, что сказать. Он не запомнил ничего, кроме ощущения быстроты, воды, плеснувшей в лицо, и этой странной кудрявой волны.

Выбравшись на берег, Юрка перебежал косу, поднялся наверх и скрылся в тайге. Он торопился и не заметил, что на песке рядом с его следом тянулась цепочка следов, оставленных чьими-то босыми ногами.

14. Ветер

Тот же ветер, что пригнал тучи, расстелился по Енисею. Ему было где разгуляться на широких, в несколько километров, плёсах. Против устья Тунгуски, где встречались два течения, волна была особенно сильной. Водяные холмы суматошно плясали на одном месте, сталкивались с размаху; одни бежали дальше по Енисею, другие заходили в Тунгуску; подгоняя друг друга, доходили до пристани, били в её борта звонкими оплеухами.

Отголоски шторма мешали начальнику пристани сосредоточиться. Он сидел в своей комнате на втором этаже дебаркадера. На столе перед ним стояла пишущая машинка, которую он выпросил на полдня.

Начальник писал заявление.

Волна плеснула в борт. Начальник пристани поморщился, встал, походил по комнате, затем снова присел на краешек стула и, неуверенно тыкая пальцами в клавиши, отпечатал ещё несколько слов. Перечитав заявление, он уже собирался вынуть бумагу из машинки, но в это время без стука вошёл пристанский матрос.

– Бакен, Паша, сорвало на плёсе, вот что, – сообщил он. – В аккурат красный бакен-то, а несёт его на ту сторону. Неприятность может получиться, кто фарватера не знает…

Начальник, взяв бинокль, вышел на палубу. Вдали от пристани, посреди плёса толкалась на воде красная пирамидка. Её снесло к левому берегу – беда невелика, если бы там не было отмели. На ней бакен мог задержаться, и тогда пароход, который попытался бы – как и положено – пройти между бакеном и левым берегом, сел бы на мель.

– Непорядок, – нахмурился начальник. – Надо плыть…

– Куда плыть, Паша? – возразил матрос. – С того берега теперь на катере не выгрести – шторм. Да и не наше это дело: пусть обстановочный пост смотрит.

– Раз мы заметили – значит наше.

– Это правильно… Только ведь – шторм.

– Неси вёсла, – распорядился начальник. – На карбасе поеду.

Матрос принёс вёсла. Потоптавшись на месте и поскоблив затылок, он тоже спустился в лодку.

– А ты ещё куда? Вылезай! Один управлюсь! – прикрикнул начальник. Его внезапно охватила весёлая, лихая удаль.

Матрос поупирался немного, но Павел настоял на своём. В конце концов, он был главным на этой пристани.

Когда лодка вышла на плёс, ветер навалился на неё, и Павел, загребая одним веслом, с трудом выдержал направление. Нет хуже бестолковой речной волны. Она коротка и крута, и лодка, не умещаясь на ней, врезается носом в воду. А сзади уже догоняет другая, она разваливается и, шипя, лезет на корму.

Ветер срывал гребни волн, дробил их и нёс над рекой водяной пылью. Река дымилась. Лодка вставала на дыбы. Вода уходила из-под вёсел. Когда Павел заносил вёсла назад, то чувствовал упорное сопротивление ветра. Воздух стал неподатливым, как вода. Это был настоящий шторм!

Над головой Павла промелькнула чайка. Ветер швырял её, как лоскут бумаги. Павел смахнул рукавом брызги с лица, посмотрел ей вслед и усмехнулся. Даже чайка не могла справиться с этим штормом!

Тяжелее всего было буксировать обратно бакен. Если бы не ветер, то Павел не справился бы с ним. Но на обратном пути ветер помогал ему.

Пока он устанавливал бакен и привязывал к нему якорь, в лодку набралось порядочно воды. Лодка лениво переваливалась через волны. Вода перекатывалась от борта к борту, увеличивая крен, но вычерпать её Павел не мог, потому что нельзя было бросить вёсла.

Поставив бакен, он повернул к берегу.

В эту минуту и подошла волна…

Она была большая, но подкралась незаметно и ударила сбоку. Хлестнула в борт и на секунду встала над ним прозрачной, пузырящейся стенкой. Гребень обрушился на колени Павлу, и лодка, сразу огрузшая, уже не смогла взобраться на следующую волну и часть её приняла в себя. Павел повалился на борт. Лодка перевернулась, обнажив занозистое белёсое брюхо.

Вода была тёплой – это единственное, что Павел сообразил, прежде чем новая волна подхватила его и швырнула в сторону. Павел нырнул в эту волну, пытаясь пробить её, и ухватился за лодку. Ему удалось это сделать. Он взобрался на днище и вцепился ногтями в мягкие, разбухшие доски.

Подняв голову, он увидел, как внезапно раздвинулись берега. Где-то далеко-далеко, за частоколом лохматых всплесков, виднелась пристань. Но даже и теперь Павел не испугался. Для этого он был слишком занят. Волны перекатывались через него. Вода хлестала в лицо, наваливалась на плечи, стараясь оторвать руки от днища, и он изо всех сил цеплялся за доски. Он не очень-то хорошо плавал, начальник пристани, и сейчас, прижимаясь щекой к шершавому днищу, надеялся, что с берега его видели и вышлют помощь.

Наконец он отыскал щель и запустил в неё онемевшие пальцы. Стало чуть легче. Он даже приноровился задерживать дыхание и уже не глотал воду, когда волны накрывали его.

Павел приподнял голову, чтобы посмотреть, не идёт ли помощь. Новая волна заставила его припасть к доскам, но всё же он успел разглядеть перевёрнутую лодку, которая плыла невдалеке от него. Он узнал её сразу – только одна лодка в Усть-Каменске была выкрашена в такой цвет. Она плыла, поблёскивая яркими бортами, и волны, перекатываясь через неё, вспыхивали на миг оранжевым светом. Словно освещённые этим светом, возникли перед глазами Павла призрачные купола Атлантиды, и лицо Юрки – удивлённое и восторженное, и шест с флагом, раскрашенным акварельной краской. Всё это промелькнуло в одну секунду и исчезло. Осталась оранжевая лодка – пустая и беспомощная.

Случилось что-то недоброе… Может быть – страшное. Нельзя ждать! Нужно немедленно собрать людей и идти на розыски!

А люди – на берегу.

А берег – в полутора километрах.

И человек, который только что цеплялся за доски, обламывая ногти, напрягая последние силы, чтобы удержаться на них, вдруг сам отпустил руки и поплыл к берегу.

С трудом удалось сбросить сапоги. Они утонули. Удалось снять китель. Он тоже пошёл ко дну. А Павел плыл – плыл, стиснув зубы, глотая воду, путаясь ногами в лохмотьях разорванных брюк.

Но берег был слишком далеко. Берег мотался вверх и вниз, такой же взлохмаченный и пьяный, как и всё вокруг. С каждой секундой небо раскачивалось сильнее и сильнее, и уже трудно было понять, откуда приходят крутые, бьющие в лицо волны.

А Павел плыл… И когда его, обессиленного, в последний раз подняло волной, то последнее, что он увидел, – это катер, который был так же далеко, как и берег. Даже дальше…

Катер, переваливаясь с боку на бок, несколько часов бродил по плёсу. Он подобрал обе лодки. И ничего больше.

Наступила ночь, и катер повернул к берегу.

15. Несколько великих открытий

Город Усть-Каменск живёт двумя жизнями.

Одна – со всей страной. Это газеты и радио. Газеты опаздывают дней на пять. Их не выбрасывают, прочитав, а складывают бережно и хранят. Радио, конечно, приходит вовремя. Трансляцию первомайского парада слушают, собравшись на площади у столба с динамиком, хотя радио – почти в каждом доме. Никто не устанавливал такой порядок – это обычай. Почту привозят пароходы и самолёты. Самолёты не задерживаются здесь надолго: чиркнут колёсами по грунту – и снова в небо.

Это всё одна жизнь.

Другая – лес, который валят в тайге, рыба, которую ловят в Енисее, продукты и товары, идущие через Усть-Каменск чуть ли не в сотню станков. Для этой, другой жизни в Усть-Каменске существуют свои отметки времени, своя хронология. Здесь говорят: «Это случилось за два дня до прихода „Иртыша“». Или: «Помнишь, когда лось в посёлок пришёл?» А после нынешнего лета, наверное, долго ещё будут говорить: «Когда учитель обгорел…» или «Когда экспедиция паузок на пороге угробила…».

В Усть-Каменске не любят бросаться словами. Здесь зимой замерзает ртуть в термометре. Здесь Енисей треплет и переворачивает рыбачьи лодки на плёсах. Самые простые, обыденные дела требуют от людей мужества. Потому-то и не в ходу в Усть-Каменске такие слова, как «мужество» или «героизм». Здесь говорят: «Сделал правильно». «Правильно» означает высшую похвалу.

Про учителя тоже сказали: «Правильный парень!»

И про Сергея Михайловича: «Правильно, что поплыл, а то бы всем – крышка».

И про Юрку… Только о нём добавляли: «Молодец», потому что он всё-таки мальчишка и от него нельзя требовать того, что от взрослых.

В тот день Виктор Николаевич часа два искал Юрку в тайге. Он вернулся обожжённый, в разорванной одежде и ботинках, которые никогда больше не станут светло-серыми.

Юрка же прибежал в посёлок гораздо раньше, весь в ссадинах и мокрый. В милиции он увидел Сергея Михайловича.

– Зачем ты пришёл? Иди домой. Ты простудишься, – сказал ему Сергей Михайлович, и голос его был спокоен – чудовищно, непостижимо спокоен.

– Почему вы сидите? – крикнул тогда Юрка. – Они же там!..

– Где там?

– На Тунгуске!

Теперь удивился Сергей Михайлович:

– О ком ты говоришь?

«Он сошёл с ума, – подумал Юрка. – У него в руке стакан с чаем и… он сошёл с ума…»

– Почему вы сидите?! – крикнул он снова.

– Ничего не понимаю, – сказал Сергей Михайлович. – Идём, я тебя провожу домой. Ты переволновался…

Юрка растерянно оглянулся. В комнате больше никого не было. Тогда он бросился к двери, но Сергей Михайлович схватил его за руку.

– Юра, вспомни… – мягко сказал он. – Вы прилетели на вертолёте… Мне только что звонили: вертолёт сел. Всех сняли. Ты тоже прилетел на вертолёте… Ты вспомни…

– Нет, – сказал Юрка, – я плыл… мы думали, вы утонули…

И когда Сергей Михайлович понял наконец, о чём говорит Юрка, он отпустил его руку и обнял Юрку за плечи.

– Вот оно что, – сказал он наконец. – Я не знал… Ничего, Юрка… И вообще… извини. Я не знал…

Итак, Лену и Лёшу сняли с паузка вертолётом. А полтора часа спустя обломки паузка проплыли мимо Усть-Каменска.

И только начальника пристани не нашли.

Матрос, следивший за ним в бинокль, вызвал катер, но, когда катер подошёл к лодке, на ней никого не было. Никто так и не понял, почему утонул Павел. Ведь он мог продержаться на лодке полчаса даже и в такой шторм.

Вот сколько событий случилось в один день в городке Усть-Каменске, стоящем на скрещении двух могучих сибирских рек.

Но пришли новые дни. Они принесли новые события и несколько действительно великих открытий, о которых нужно рассказать, прежде чем наступит зима, навалит снегу и городок Усть-Каменск, может быть, снова покажется безжизненным и скучным.

Юрку на радостях засадили дома. Его мать, вспоминая тот злополучный день, всякий раз принималась плакать от жалости к Юрке, к себе и оттого, что всё могло кончиться гораздо хуже. Откуда-то она притащила громадный замок, примкнула лодку на цепь и сказала, что Юрка не должен ходить на берег, если не хочет, чтобы она умерла раньше времени. От отца Юрка узнал, что Петьку и Димку вынесли из леса.

А дня через три появился под окном сам Петька. Он поманил Юрку, но тот замотал головой: «Не могу! Заперли…» Петька провёл ладонью по горлу, что означало: «Выходи, очень нужно!»

Юрка вылез в окно, и Петька сказал, что утонул Павел.

Юрка шёл по улице, и дома казались ему маленькими, будто он смотрел на них в перевёрнутый бинокль. Сам того не замечая, он шёл к Димкиному дому, ибо всё, что они делали, они делали втроём и, прежде чем идти на пристань, нужно было вызвать Димку.

– Не надо… – сказал Петька. – Зачем он нужен?

Юрка не понял его слов, да и не старался понять. Он любил Павла. В комнате на дебаркадере они подолгу толковали о больших плаваниях. Никому из них ни разу не удалось договорить до конца… И Павел, единственный из всех, принимал всерьёз Юрку и его смутные планы.

Димка без разговоров вылез в окно. Как видно, его тоже заперли.

– Жалко! – сказал он. – А тебе?..

– Ты лучше молчи, – ответил Петька. – Не твоё дело.

И Димка съёжился и замолчал, будто Петька имел право говорить ему такие слова. Но Юрка снова ничего не заметил.

На дебаркадере их встретил старинный враг – пристанский матрос. Вчетвером они поднялись наверх.

Из машинки торчал лист бумаги, исписанный плотно прилегающими друг к другу строчками.

– В аккурат он писал, когда я зашёл, – сказал матрос. – Где-то машинку достал… Не знаете, чья машинка?

Юрка вынул бумагу и пробежал глазами несколько первых строчек.

– Читай вслух, – сказал матрос. – Это надо читать вслух.

И Юрка ничуть не удивился его словам и начал читать:

«Начальнику Енисейского пароходства

РАПОРТ

Я родился в 1936 году в селе Майма. Наше село стояло в тайге. После начальной школы мне пришлось ходить в другую школу, за пять километров, чтобы окончить семь классов. Я хотел учиться, а характер у меня был твёрдый, и я не пропускал уроков осенью и в распутицу, а зимой в мороз. Мой отец был малограмотный, хороший охотник. С малых лет я научился стрелять и охотился на белку не хуже других. Когда я ходил по тайге, я всегда-всегда думал о том, как буду жить, когда стану взрослым. Вы, товарищ начальник, наверное, тоже много думали, пока не выбрали свою профессию.

Каждый раз я думал о разном и никак не мог решить, чего же мне хочется. Я понимаю, что нужно быть твёрдым и добиваться какой-то одной цели. Но у меня раньше не было никакой цели. Я объясню почему.

Мы жили в глухой тайге. Кругом лес и больше ничего. Только по реке плавали пароходы и баржи, а над селом иногда пролетали самолёты. Конечно, я читал книги, и в школе нам рассказывали о различных государствах. Но книги – это одно, а видеть всё своими глазами – совсем другое.

Есть у нас в тайге цветы, называются „неразлучники“. Прозвали их так потому, что они всегда растут парами, на одном корню. Если один засыхает, то засыхает и другой. Они поднимаются весной и цветут недолго, но у них очень приятный и сильный запах.

Я, товарищ начальник, могу написать вам ещё десять страниц про цветы, и вы прочитаете и вообразите, как они выглядят и какой у них цвет. Но вы никогда не сможете вообразить, какой у них запах. Он – особенный. Чтобы его почувствовать, нужно прийти в то место, где они растут.

Я думаю, что все вещи на земле, как эти цветы, имеют что-то своё, особенное. Их нельзя понять по книге или учебнику, а нужно увидеть своими глазами. А я очень мало что видел, живя в тайге, плохо разбирался в жизни, и у меня не было своей цели.

Помню, когда я в первый раз увидел трактор, то сразу решил: буду трактористом. Потом к нам пришли геологи, и я решил: буду геологом. Так каждый раз, когда мне встречалось что-нибудь новое, я менял свои решения. А в нашей стране может быть сто тысяч разных специальностей. Как же мне было выбрать одну, такую, чтобы на всю жизнь?

После семилетки мне предложили поступить в речное училище. Я спросил у отца, идти или нет. Отец сказал: „Я в твои годы в первый раз штаны надел, а ты в капитаны целишься. Рано ещё. Поработай в колхозе“. А мать сказала: „Иди. Речникам хорошо платят“.

Я пошёл в училище и учился на хорошо и отлично. Тогда мне казалось, что я нашёл свою настоящую специальность. Но летом мы были на практике на самоходке „Урал“ и спустились по Енисею до самого моря. Там я увидел большие морские корабли. Они стояли у причалов. А когда они уходили в море, я смотрел им вслед с берега.

Не думайте, товарищ начальник, что меня привлекал плеск волн и прочая романтика. Не знаю, как это объяснить, только я понял, что не успокоюсь, пока не попаду на такой корабль.

После училища меня направили в Усть-Каменск начальником пристани. Но вы, наверное, знаете, что никакого особенного порта здесь нет, а моё звание „начальник“ нельзя понимать иначе как насмешку. Работы у меня немного, а зимой – совсем нет. На моё место можно назначить человека, который уже не способен плавать. А меня прошу перевести в морское пароходство, хотя бы простым матросом.

Убедительно прошу Вас не отказать в моей просьбе, потому что Вы – коммунист и должны понимать, что без моря мне жить невозможно.

До свидания.

Начальник пристани П. А. Зырянов».

– Я в газету пошлю, – сказал матрос, когда Юрка окончил читать. – Пусть напечатают.

А Юрка неожиданно для себя подумал о том, что Павел за целый год так и не научился курить свою трубку. Эта мысль показалась Юрке нелепой и неуместной, он гнал её от себя, но не мог прогнать и даже совершенно отчётливо представил себе эту трубку с колечком на мундштуке, как будто сейчас это было самое главное. Потом он вспомнил, что Павел каждый день брился. Павел думал, что от этого вырастет борода. Но борода не росла… и над ним смеялись. А он хотел стать моряком… писал рапорты… и плавал в шторм. Да, вот что было самое главное! Он хотел стать моряком и не стал им…

Внезапно Юрке захотелось пройти по Усть-Каменску – из дома в дом – и прочитать этот рапорт, чтобы все узнали, какой человек был Павел. Ему хотелось рассказать о нём горячо и красиво.

И это было открытие первое.

Когда они вошли в посёлок, он спросил:

– Думаете, напечатают про него в газете?

– Конечно, – не задумываясь, ответил Димка. – Это же смех, если не напечатают!

А Петька снова сказал, не называя Димку по имени:

– Молчи. Не твоё дело…

На этот раз Юрка заметил, что Димка замолчал и не огрызнулся, чего с ним раньше никогда не бывало.

* * *

Лена снова ушла в тайгу. Ушли Сергей Михайлович и Лёша.

Атлантида так и осталась неоткрытой.

Голубая тетрадь лежала на подоконнике. О ней вспоминали, но не вслух, а про себя и, вспоминая, улыбались, потому что это всегда приятно – вспоминать о детстве.

Однажды Петькина мать посоветовала:

– Вы бы к учителю сходили. Обгорел ведь, вас искавши…

– Мы и сами думали, – сказал Петька, – только мне неудобно…

– Чего неудобно-то?

– Ты ничего не знаешь, – ответил Петька.

Но всё же они пошли в больницу. Они шли, как прежде, – плечо к плечу, – но Юрка видел: что-то произошло между Димкой и Петькой. Во всяком случае, Димка вёл себя странно: то засмеётся без повода, то без повода нахмурится. А если в разговор вступал Петька, то Димка сразу становился покорным и тихим. Казалось, он не Димка, а только мальчишка, который притворяется Димкой.

– Вы чего, поругались? – спросил Юрка.

Димка, не отвечая, искоса посмотрел на Петьку.

– Ну да ещё… – сказал Петька.

И тогда Димка с готовностью подхватил:

– Ничего мы не поругались! Откуда ты взял?..

В палату они вошли вдвоём. Петька остался внизу, у окна.

Виктор Николаевич лежал, обвязанный бинтами.

– Здравствуйте, Виктор Николаевич! Как вы себя чувствуете? – вежливо спросил Димка.

– Благодарю вас, уже неплохо, – ещё вежливее ответил учитель и рассмеялся. – Садитесь на кровать, дипломаты.

Ребята осторожно присели на пустую кровать напротив.

– Если увидит сестра, – влетит. Увидит врач – ещё больше влетит. Но всё равно – спасибо. Как вы сюда прошли?

– Да это не я… – смутился Димка. – Это они… А я так… за компанию. И вообще, вы не думайте… Мы – навестить. А прошли обыкновенно, никто не видел.

К стеклу, сплющив нос, приложился Петька, но, заметив, что его увидели, сразу исчез.

– Откройте-ка окно, ребята, – снова засмеялся Виктор Николаевич.

Юрка, открыв окно, свесился с подоконника. Некоторое время слышно было, как он перешёптывался с Петькой. Доносились слова: «неудобно», «да брось ты», «всё равно видел». Потом в окне показалась смущённая Петькина физиономия.

– A-а, это ты, – сказал учитель. – Ну, лезь сюда.

– Ладно, я так… – пробормотал Петька.

– Ты всё ещё сердишься, Исаев? Что же, мы так никогда и не помиримся?

Петька от негодования чуть не свалился вниз.

– Да я не сержусь! Почему вы думаете?

– Мне показалось, что раньше… Впрочем, это не важно. Расскажите лучше, зачем вы в огонь полезли.

– Мы не нарочно, – сказал Димка. – Мы искали…

– Что искали?

Димка посмотрел на Юрку: сказать или нет? Юрка кивнул.

– Мы искали Атлантиду!

Ребята ожидали, конечно, что учитель удивится, но они не думали, что он так удивится. Виктор Николаевич даже приподнялся на подушке:

– Атлантиду?! Почему Атлантиду?

– Да знаете, Виктор Николаевич, есть такая страна, – сказал Юрка. – Вернее, была. Давно, несколько тысяч лет назад, что ли. Она затонула. Вот мы и думали: может быть, она здесь была. Ведь раньше здесь было море. А потом оказалось, что она в Атлантическом океане. А знаете, какая это красивая страна! Там всё из мрамора и золота!

– Я-то знаю… – задумчиво протянул Виктор Николаевич. – Странно… А ну, признавайтесь, вы тетрадь нашли? Голубая. «На острове Азорида, на склоне горы, обращённом к морю…» – Виктор Николаевич запнулся.

– «…стоял каменный всадник, указывающий на запад», – подсказал растерянный Юрка. – Виктор Николаевич!..

– Правильно – каменный, – кивнул учитель. – Теперь я знаю, что́ за тетрадку вы мне не хотели отдать. Она была в кармане моего пальто. Я потерял её в день приезда.

– Я же говорил тебе, что не писатель! – обрадовался Димка, вспомнив давнишний спор. Но Юрка не слушал его.

– И всё это – правда? – спросил он.

Снова проплыли перед Юркой мраморные дворцы и башни, снова возникла в памяти чудесная сказка о белоснежных городах, стоявших над голубым морем. И слова Виктора Николаевича были как бы продолжением его мыслей:

– Это правда, ребята, и вместе с тем неправда. Тут всё перемешалось. Раньше я мечтал открыть Атлантиду. В книгах о ней было слишком много догадок и мало достоверного. Я не нашёл точных ответов в книгах и тогда сам придумал её…

– А всё-таки – придумали, – с сожалением сказал Юрка.

– Да нет! Атлантида на самом деле была! Понимаете? Была! Но никто не знает, какая она. А я придумал для себя такую, какую мне хотелось, где я сам стал бы жить. Вот она и стала для меня правдой. Она была не похожа ни на одну страну в мире! Я прожил в ней до шестнадцати лет. А потом… потом я вырос. Вместе с отцом я проехал от Москвы до Ташкента и удивился: как много у нас городов. Затем проехал от Ташкента до Красноярска и опять удивился: как их ещё мало… Всюду строили… но к северу и к югу от этих строек лежали совсем неизведанные земли. Вот как у вас… Не знаю, как вышло, но я стал забывать Атлантиду. Ведь открывать интереснее, чем придумывать. Это не очень понятно? Я попробую объяснить…

– Не надо, – сказал Юрка. – Я, кажется, понимаю. Я давно уже понимаю… У меня был друг. Павел Алексеевич… Он был очень смелый и мечтал стать моряком. И никто не думал, что он такой смелый. А теперь про него напишут в газете…

А Димка и Петька смотрели на учителя так, будто увидели его впервые. Им казалось, что на кровати сидит и размахивает забинтованными руками почти такой же, как они, мальчишка. Этот мальчишка придумал себе страну и играл в неё. Он тоже искал… И тоже не находил. И быть может, потому стал теперь понятнее и проще.

И это было открытие второе, пока ещё не осознанное.

– Раньше я бы ни за что не подумал, что это его тетрадка, – сказал Петька, когда они вышли из больницы.

И всем было понятно, что это действительно могло быть только раньше.

Вечером Юрка долго не ложился спать.

Он бродил по комнате, думал, и неожиданно ему захотелось рассказать обо всём, что произошло с ними в это лето. Но рассказывать было некому.

И тогда Юрка, повинуясь какому-то смутному, но властному чувству, присел к столу и взял лист бумаги. Он долго сидел над этим листом, грызя карандаш. Потом написал: «Наш посёлок называется Усть-Каменск. У нас часто бывают морозы. Много комаров. Мы живём у самого Енисея и Тунгуски…»

Юрка писал и чувствовал, что слова перестают подчиняться ему, что их слишком мало, что они совсем не такие, как мысли. Ему хотелось написать вовсе не так, а стройнее и громче. Ему хотелось, чтобы слова кричали, как трубы.

Он зачеркнул всё и начал снова. Но и новые слова показались ему бессильными и чужими. Буквы – с наклоном влево – легли на страницу ученической строчкой. И Юрка подумал, что нужно попробовать написать прямо, как пишут взрослые.

Так он просидел до полночи.

А когда пришла мать и загнала его в постель, он сказал ей:

– Знаешь, мама, я буду писателем.

Это было открытие третье.

16. Дорога

В конце августа потемнели в тайге озёра, поплыли по ним листья: золотые кораблики с иззубренными бортами. Под холодным ветром зацвела тайга, вспыхнула, сжигая летнюю красу. Но осеннее пламя не греет. И пароходы, пришедшие с севера, гудели простуженными басами, будто уже хлебнули зимы там, у моря.

В конце августа уезжала Лена.

Она пришла в Усть-Каменск вместе с отцом и Сергеем Михайловичем. В тот же вечер они разыскали дом Аленовых. Отец Лены долго тискал руку смущённому Юрке, смотрел на него с удивлением и говорил: «Ну… Вот, значит, как! Думал: побольше ты, постарше…»

Потом Лена с Юркой сидели на бревне у дома. Юрка рассказывал ей о пожаре, о начальнике пристани. Лена похудела за эти дни. Толстая коса, перекинутая через острое плечо, казалась непомерно тяжёлой. Лена слушала рассеянно. Улыбалась вежливо, но грустно. Может быть, ей не хотелось уезжать?

Юрка смотрел, как она шевелит губами, будто повторяя про себя его слова, и внезапно подумал, что хорошо было бы, если бы Лена училась в их классе. Затем так же внезапно подумал о себе: красивый ли он? Сейчас ему очень хотелось быть красивым.

Как великую тайну, он сообщил Лене, что твёрдо решил стать писателем. Он думал, что она удивится. Но она сказала:

– Да? А вот Петя говорил, что он будет лётчиком. Лётчиком – не хуже.

И Юрке стало очень обидно.

Потом пришёл Петька и сел на бревне, как хозяин.

– Здравствуй, Лена.

– Здравствуй, – сказала Лена. – Я завтра уезжаю.

– На «Иртыше»… – сказал Петька.

– Ты придёшь нас провожать?

– Придём.

– Пароход уходит в девять часов.

– В девять двадцать, – сказал Петька.

Они замолчали. Но молчали они как-то по-особому, словно не хотели разговаривать при Юрке. Юрке стало ещё обиднее, и он ушёл в дом. Его не задерживали. Когда он выглянул через несколько минут, они всё ещё молчали. А когда он выглянул во второй раз, то их уже не было. И уж это было так обидно, что он лёг в кровать не раздеваясь.

Впрочем, спал Юрка крепко.

Утром зашёл за ним Петька, и они вместе отправились к пристани.

На берегу стояли Сергей Михайлович и Лена с отцом. Димки не было.

– Где Дима? – спросила Лена.

Сразу все забеспокоились и стали строить догадки о том, где Димка и почему его нет, как будто сейчас это было важнее всего.

Пароход прогудел один раз.

– Давайте прощаться, – сказал Сергей Михайлович. – Дима, наверное, не придёт.

– Ну… – Отец Лены пожал Сергею Михайловичу руку. – Будем здоровы! Спасибо тебе за всё.

– Обратно к себе вернётесь или сюда? – спросил Сергей Михайлович.

– Не знаю. В станке-то у меня дом… Дом можно продать, конечно…

– Как же ты не знаешь, папа, – сказала Лена. – У нас семилетки нет и десятилетки нет… Я ведь учиться буду.

– Вот и я говорю: дом продать можно…

– У нас школа хорошая, – поддержал Юрка.

Пароход прогудел дважды.

Лена с отцом поднялись по трапу и встали у перил.

Пароход прогудел трижды. Словно просыпаясь, вздохнула машина; из-под кормы, пенясь, обгоняя друг друга, вынеслись узловатые вихри.

Пароход уже отошёл на полметра, когда Петька, внезапно сорвавшись с места, влетел на дебаркадер и прыгнул на борт.

– Адрес!.. – крикнул он Лене в самое ухо. – Забыла адрес! Улица Свердлова… восемнадцать…

Петька прыгнул обратно. На пароходе загалдели, засмеялись, но из динамика, висящего на мачте, рванулся марш и заглушил всё.

Пароход уже вышел в Енисей, и чайки поднялись с воды, провожая его, когда к пристани сбежал запыхавшийся Димка. Он взглянул на ребят, и на лице его – красном и потном – появилось недоумение, даже обида.

– Как же так?.. – сказал он. – Я за него пять рублей заплатил! И ошейник купил… – Он вытащил из-за пазухи щенка, грязного, как швабра. – Я за ним в Сургутиху бегал. У нас таких нет, настоящая лайка! Я хотел подарить…

– Придётся себе оставить, – сказал Сергей Михайлович. – Всё равно он бы им только помешал в дороге.

– Он уже через год будет птицу облаивать! – обиделся Димка.

Сергей Михайлович рассмеялся, но спорить не стал.

– Ну, прощайте, хлопцы, – сказал он. – Мне – далеко.

– А где вы теперь?

– Километров сорок. Но мы вернёмся к весне и опять встретимся. Я вам расскажу, что нашли мы, вы мне – о своих поисках.

– Мы больше не будем искать, – сказал Юрка.

– Почему? Искать нужно. Только не заходите слишком далеко… Я думаю так: земля велика, но она круглая и можно считать, что любой городок – даже самый маленький – стоит на вершине мира. Ваш Усть-Каменск расположен ничуть не хуже.

По берегу ребята проводили Сергея Михайловича до первой мигалки.

– А я решил вот что: всё-таки буду учиться дальше, – сказал Петька, когда они расстались с Сергеем Михайловичем. – Верно? После семилетки в лётные школы не принимают, я узнал точно. Я сегодня говорил матери, а она сказала: «Разве я для тебя чего-нибудь жалела? Это ты сам придумал не учиться». И сама заплакала. А когда я говорил, что не буду учиться, она тоже плакала… Вот и разбери, чего им хочется!

– И я решил, – сказал Юрка. – Я в последний раз решил! Только я сейчас не скажу. У меня пока не получается… Смеяться будете.

– А я, – сказал Димка, – истратил все деньги, и вышло – зря.

– Жалко? – спросил Петька.

– Ха! – ответил Димка. – Плевал я на деньги! Собака лучше. Мне ничего не жалко! Я могу её подарить даже… Хочешь, тебе подарю? И ошейник отдам. На! – Он вынул из-за пазухи щенка и сунул его Петьке.

Петька не брал. Но Димка снова протянул щенка. Петька легонько оттолкнул Димку. Димка толкнул Петьку плечом. Петька толкнул ещё сильнее. А Димка его – уже изо всей силы.

Но это не было дракой. Это был мир, которого так настойчиво добивался Димка.

А Юрка так и не узнал, что же произошло между ними.

Они поднялись наверх, на дорогу, которая упиралась в зубчатую стену леса. В последний раз они оглянулись и увидели караван барж, за ним – другой. На палубах барж стояли трактора, грузовики и ещё какие-то машины, закутанные брезентом. Караван поворачивал в Тунгуску.

– С чего бы это? – удивился Петька. – Раньше всегда мимо ходили. Чего они тут не видели?

– А я знаю, – сказал Димка. – Я вам говорил: в прошлом году здесь тайгу мерили. Теперь будут дорогу строить. В Байките руду какую-то нашли. Говорят, на весь Союз хватит и ещё останется.

– Ври! До Байкита сотня километров будет; им через тайгу не пролезть.

– Я же говорю: дорогу сделают. Им это – раз, два и готово, у них машины такие.

– Айда караван встречать!

– Пошли!

И ребята направились обратно, к пристани. Сначала они двигались шагом, потом побежали. Они не умели ходить медленно. Они торопились к новым открытиям.

Рассказы

Так устроен компас

Ещё в конце мая сплыла по реке последняя льдина, ослепительная, как весна. Стрелками поднялась молодая трава. Оттаяли промороженные до звона кедры. Даже вытертые ледоходом береговые кусты вдруг расцвели и зазвенели.

На земле дымятся бурые прошлогодние листья, корёжатся от тепла, сворачиваются в трубки; дымятся серебристые от мха стволы, дымится опавшая хвоя. Кажется, сам воздух дымится, и под кронами елей лучи солнца протянулись голубыми столбами.

Зимой в тайге сто дорог – иди куда хочешь. А сейчас валежник затаился в густой траве, всякому проходящему норовит дать подножку. Луговины стали болотами, поляны – озёрами. Путь по тайге извилист и труден.

Из леса на обогретую солнцем поляну вышел паренёк. Поведя плечами, он поправил мешок за спиной, посмотрел назад и, мотнув головой, сплюнул. На его скуластом лице появилась гримаса неудовольствия.

– Ну долго ты там? – крикнул он.

– Иду-у, Сеня-а-а!.. – отозвался кто-то из тайги.

Из-за дерева вынырнул мальчик, такой же скуластый и тоже с мешком. Он встал на четвереньки, сопя пролез под лесину, через которую только что перешагнул Семён, и улыбнулся.

– Жарко…

– То тебе жарко, то тебе холодно… Давно бы дома были!

– Я и так бегом бегу, – сказал мальчик, ничуть не обижаясь, – я ведь не лошадь. – Видно, ему понравилось это сравнение, и он повторил ещё раз: – Конечно, я не лошадь.

– Не мели! – приказал брат. – Идём!

– Я расстегнусь? – Мальчик оттянул воротник ватника и покрутил шеей. – Жарко!

– Не смей! – сказал брат и зашагал дальше.

– Ну тогда вот!.. – крикнул мальчик, срывая с головы шапку. – Ладно?

– Ладно, – ответил брат, не оборачиваясь.

Они шли уже часа три. В мешках, которые висели у них за спиной, лежало по восемь килограммов муки; груз разделили поровну. Но сил у них было совсем не поровну. Младший быстро устал и всё время отставал.

На стройку, куда их послала мать, они приплыли пароходом. В магазине была мука двух сортов: белая и белоснежная. Они купили белоснежной и теперь шли напрямик, тайгой, потому что на обратную дорогу не осталось денег.

Роса ещё не высохла. Маленькие солнца выглядывали из каждой капли. Мальчик с сожалением смотрел, как они скатывались вниз и гасли под каблуком. Ему надоело идти молча.

– Сень, а за муку нам не попадёт? Мамка сказала купить по тридцать.

– А купили по пятьдесят. И всё! – ответил Семён.

Мальчик, придерживая мешок, пробежал несколько шагов, догоняя брата. Нога поскользнулась на мокрых листьях. Он упал. Мешок стукнул его по спине, вспыхнуло белое облачко и плавно опустилось на землю.

Мальчик не двигался, прижавшись щекой к траве, смотрел, как, сев на каплю росы, шевелилась, словно живая, и быстро темнела пылинка. Подниматься с прохладной земли не хотелось.

Брат остановился. Мальчик вскочил и, глядя себе под ноги, принялся стряхивать листья с ватника.

– Последний раз я с тобой пошёл! Понял?

Мальчик ничего не ответил, проверил, не развязался ли мешок, и двинулся вслед за братом. Некоторое время слышалось только шуршание травы и треск сучьев под ногами. Постепенно с лица мальчика сошло выражение озабоченности, он улыбнулся каким-то своим мыслям и, не выдержав, снова крикнул:

– Сень, а скажи, почему большие всегда кричат на маленьких? Нет, ты скажи, а?

Семён не отозвался.

Через полчаса сзади снова послышалось:

– Сеня-а-а, подожди-и-и!..

Задержавшись, Семён услышал торопливую припрыжку и шумное дыхание. Он видел, что брат старается изо всех сил, но всё-таки раскрасневшийся, путающийся ногами в траве мальчишка вызывал у него раздражение. Семён тоже порядком устал. Но он не хотел показывать этого, а разговаривал с братом сурово потому, что самый простой способ скрыть свои слабости – это свалить их на другого.

– Давай, давай!.. Устал, что ли?

– Тебе хорошо, у тебя сапоги, – сказал мальчик. – А у меня ботинки. В них уже чавкает. Слышишь? – В его голосе не было ни малейшей обиды. Так уж повелось, что старшие всегда кричат и командуют. Так было всегда. И будет вечно. И в конце концов, к этому можно привыкнуть.

Семён посмотрел на мокрые ноги брата, взглянул на свои толстокожие, добротные сапоги и впервые за всю дорогу не нашёл, что ответить.

– Ладно, – сказал он после раздумья, – снимай. Сейчас костёр разожжём.

Через несколько минут они сидели у костра, и мальчик, протянув к огню побелевшие, словно выстиранные ступни, снова попытался завязать разговор:

– Сень, а ведь тебе дома влетит за курево! Придём, мамка скажет: «Дыхни». Дыхнёшь, а?

Семён, занятый раскуркой громадной, неуклюже слепленной самокрутки, негодующе мотнул головой, поперхнувшись дымом.

– А мне что… – торопливо сказал мальчик. – Мне ничего… Я-то не скажу. Она сама узнает. Сень, а правда, что на Гнилом покосе комары лакшеевскую корову сожрали?

– Их и здесь хватает, – ответил Семён и дунул дымом, стараясь попасть в самую середину плотного комариного облака. – А насчёт коровы: рога да шкура остались. А так – всю высосали.

– И кости?

– Нет, кости вроде тоже остались. Только никто их не видел. Сам-то Лакшеев на покос не лазил – побродил с краю. Говорит: рога торчат на серёдке. А может, это и не рога, а сучок.

– Может… – согласился мальчик. – Только коровы у него теперь нет.

– Сейчас на Гнилой идти можно, только если ветер дует, – продолжал Семён. – Иначе заедят. Самое их время.

– Точно. Они сейчас вылупляются, – подтвердил мальчик. – А ты бы пошёл?

– Ну да!.. С тобой ещё я пошёл бы! – внезапно рассердился Семён. – Ты на твёрдом-то месте ровно хромой!

– А один?.. – настойчиво допытывался мальчик.

– Вот смола! Чего пристал!

Не хватило у Семёна духу ни соврать, ни правду сказать. Июнь – комариный месяц. Ступи ногой – и везде, где есть хоть немного воды и тени в ложбинах, в прибрежном тальнике, на болоте, – вскинется в воздух звонкий серый клубок. Можно задыхаться в накомарнике, мазаться дёгтем, залезть в самую середину костра – бесполезно. Среди миллионов всегда найдутся тысячи, которые не боятся ни дыма, ни дегтярного запаха, ни взмахов рук. А на Гнилом покосе комаров было столько, что даже лоси обходили его стороной в это время.

– Нет, я бы ни за что не пошёл, – сказал мальчик.

– Может, мы тут и заночуем? – сердито спросил Семён, которому этот разговор был явно не по душе.

– Я сейчас… – заторопился мальчик. – Видишь, ботинки от огня скорёжились, не надеть. А горячо! – обрадовался он, сунув ногу в нагретый ботинок. – Вот всегда бы так!

Семён просунул руки в лямки мешка и, не оглядываясь, пошёл вперёд. Он прошёл всего несколько шагов и вдруг, провалившись куда-то ногой, упал набок. Мальчик засмеялся и крикнул:

– Последний раз я с тобой пошёл! Понял? – И умолк, увидев, как внезапно изменилось лицо брата. – Ты чего, Сень? – шёпотом спросил он, подбежав к брату и потянул его за плечо. Тот приподнялся на руках, и удивление на его лице сменилось выражением страха и боли. Он медленно опустился на живот, загрёб горстями траву и потянул её к себе, выдирая с корнем.

– Сеня-а! – в ужасе крикнул мальчик. – Сеня-а-а!

– Нога-а… – простонал Семён. Он не шевелился, только пальцы его то сжимались, то разжимались.

Услышав голос брата, мальчик немного успокоился.

– Ты за меня держись, – сказал он, опускаясь на колени и подставляя плечо.

– Уй-ди! – сквозь зубы ответил Семён.

Мальчик в растерянности смотрел на беспомощную фигуру брата. По растрепавшимся волосам Семёна деловито, словно ничего не случилось, сновали муравьи. Нога, застрявшая в отнорке, изогнулась необычно – вбок. Так не должны гнуться ноги.

Мальчик прополз до отнорка и стал выдирать траву.

– Уй-ди! – И, уже не сдерживая боли, Семён застонал.

– Сейчас, Сеня, откопаю только. Откопаю и пойдём, – заторопился мальчик. Он скоблил ногтями проплетённую корнями землю. В глубине она была сухой и твёрдой.

Когда пальцы мальчика касались сапога, спина Семёна вздрагивала и напрягалась.

– Теперь можешь?

Семён перевалился на спину, попытался сесть, но каждое движение отзывалось беспощадной болью.

– Не могу… – с усилием сказал Семён. – Один… дойдёшь? Сашок… позови людей.

– Ты попробуй, Сеня… Я дороги не знаю.

– Дурак! – крикнул Семён. – Я ногу сломал! – И снова заговорил тихо, отделяя слова большими паузами: – У меня… в кармане… компас. Достань. У стрелки один конец красный… Видишь?

– Вижу.

– Иди, куда… показывает, – выйдешь к реке… Кричи… На той стороне Байкит… Только никуда не сворачивай…

Чёрная коробочка с дрожащей стрелкой лежала на ладони мальчика.

И внезапно ему стало страшно.

Небо над головой. Тайга. Тишина. Всё это было громадно по сравнению с маленькой пугливой стрелкой.

– Иди, Сашок, – проговорил Семён. – Как-нибудь… Никуда не сворачивай.

Беспрерывно оглядываясь, мальчик пошёл через полянку.

– Не сворачивай! – крикнул Семён ему вслед.

Деревья расступились и сомкнулись сзади. Шум шагов не стихал сразу, и за спиной долго ещё что-то шелестело и потрескивало. Шорохи разлетались по сторонам, стукались о стволы деревьев, приходили обратно. В молчании тайги было что-то затаённое. Казалось, вот-вот всё вокруг взорвётся, закружится и понесётся вперёд со свистом и уханьем. Внезапно обострившийся слух улавливал каждый шорох, и мальчик побежал, стремясь уйти от этих, сходившихся со всех сторон звуков. Только раз он остановился, чтобы взглянуть на компас, и сразу же почувствовал, как ноют натруженные лямками плечи. Второпях он забыл снять мешок.

Мальчик скинул мешок, поставил его на сухом месте, у подножия дерева. Отойдя несколько шагов, оглянулся. Мешок, пятнистый от солнечных лучей, пробивавшихся сквозь листву, сливался с обомшелыми бугорками, и мальчик не сразу отыскал его взглядом. «Потом не найти, – подумал он, – пропадёт…» – вернулся и снова вскинул мешок за плечи.

Лес впереди посветлел. Над головой распахнулось небо. Далеко впереди, ломаясь в тёплых струях, плыла в воздухе кромка леса. По сторонам раскинулось кочковатое жёлтое поле. Ему не было конца ни справа, ни слева. На маслянистой воде между кочками застыло тусклое, неживое солнце. Тяжело и неподвижно обвисли длинные стебли болотных трав. Это был Гнилой покос. Мальчик узнал его сразу, хотя раньше никогда не видел. Узнал по свинцовому блеску воды и по еле уловимому звону, который, как говорили, всегда стоял в июне над Гнилым покосом.

Красный конец стрелки показывал прямо на болото. Мальчик встряхнул компас; стрелка заметалась под стеклом, покачалась из стороны в сторону и снова замерла в прежнем положении. Тогда он осторожно стал поворачивать коробочку, надеясь, что стрелка всё-таки показывает неверно. Может быть, она зацепилась или случилось что-нибудь другое… Ведь это неправильно, что он, восьмилетний мальчик, должен идти прямо туда, где, наверное, валяются рога дурной лакшеевской коровы. Но как он ни старался обмануть стрелку, она упрямо показывала на болото.

А если не сделать так, как показывает стрелка, Сенька останется лежать в лесу с ногой, изогнутой нелепо, как ложка в стакане с чаем.

И мальчик пошёл прямо. Он ступил на податливую, пружинящую, как матрац, землю и сразу провалился по колено. Маленькие юркие пузыри защебетали возле ноги. Болото вздохнуло, неохотно выпуская ногу. Второй шаг был таким же трудным. Но скоро земля стала твёрже, и он пошёл быстрее. И тогда снова послышался тихий неумолчный звон. Он висел над болотом – монотонный, идущий со всех сторон, как будто звенели и земля, и воздух.

На кистях рук шевелилось что-то прилипчивое и колючее, как шелуха. Комары! Мальчик не заметил их сразу потому, что их было слишком много. Они облепили одежду и каждую клеточку голой кожи. Мальчик побежал, но серое облако по-прежнему плыло над головой – живое, беспокойное, неутомимое.

Кончилась твёрдая поляна, и нога с размаху погрузилась в трясину. Мальчик упал плашмя. Кочки охотно расступились. Что-то холодное цепко схватило за ступню. Он рванулся. Колыхнулся мягкий живот земли, вздрогнули соседние кочки. Болото не отпускало.

И тогда мальчик заплакал. Он не думал ни о чём в этот момент, он слишком устал и измучился, чтобы думать. Он просто лежал и плакал.

Комары облепили лицо и шею, но он уже не чувствовал боли. Он провёл рукой по лицу. Комары посыпались в воду. Но на смену им с тупым комариным бесстрашием бросились новые.

Мальчик опёрся руками на кочки и начал осторожно раскачивать ногу. Трясина отпускала неохотно, по сантиметрам. Выдернув ногу, он прополз несколько метров и встал. Промокший мешок стал ещё тяжелее. Лямки врезались в набухший ватник, но тяжесть мешка не ощущалась отдельно: он как бы слился с одеждой, припаянной водой к телу.

Мальчик разжал кулак. Пучок травы скатился с ладони. Компаса не было.

И тогда он снова заплакал.

Но слёзы мешали видеть. Он вытер глаза кулаком, лёг на живот и принялся шарить в илистой воде между кочками. Перед лицом запрыгали пузыри. Склонившиеся над головой кустики травы показались ему непомерно большими, как деревья. Они закрыли горизонт и солнце. На краях стеблей чётко выделялись зазубрины. И мальчику вдруг показалось, что он стал очень маленьким, как муравей, и может теперь ползти по этим стеблям и не проваливаться больше в воду.

Наконец он нащупал коробочку компаса и с трудом встал на ноги. Под стеклом, в жёлтой воде по-прежнему неподвижно стояла стрелка.

Мальчик пошёл вперёд. Оступаясь на кочках, разбрызгивая воду, он шёл с бесстрашием бесконечно уставшего человека.

Под ногами перестало чавкать. Колючая ветка хлестнула по лицу, и это было даже приятно: будто почесала зудевшую кожу. Показались прибрежные кусты, но мальчик не увидел их. Он уже почти ничего не видел: брови и веки оплыли от укусов, кожа стала упругой, как сырое тесто.

Он сел на песок у самой воды. Услышал гудок и клёкот воды за кормой. Снизу шёл пароход. На пароходе играло радио, и до берега доносилась музыка, вздохи машины и громкий разговор. Звуки не смешивались и были слышны каждый в отдельности. Говорил уверенный густой голос:

– …А в Красноярске на самолёт – и в Сочи. Вода – двадцать девять градусов… Пальмы! Мандарины прямо с дерева! Представляете?

Мальчик разлепил пальцами веки. Пароход шёл близко. У перил лицом друг к другу стояли двое мужчин.

– Э-э-э-э-й, дя-а-денька! – крикнул мальчик.

– Мандаринов ещё нет, – ответил другой голос, – они в октябре…

– Э-э-э-й, сто-о-йте! – снова крикнул мальчик и замахал руками.

На этот раз его услышали. Мужчины повернулись, и один из них тоже помахал рукой. Вдоль берега, шипя, прокатилась волна. Пароход скрылся за поворотом.

Перед глазами мальчика поплыли большие искрящиеся шары. Всё происшедшее сегодня, казалось, было давным-давно. И очень хотелось спать. Он прижался щекой к мокрому песку и подумал устало: «Сенька, наверное, умер…»

«Сенька умер… Сенька умер…» – застучало в висках, и, когда смысл этих слов дошёл до сознания, мальчик вскочил на ноги. Вернее, ему показалось, что вскочил. Он поднялся медленно, с трудом расстегнул ватник и сбросил его вместе с мешком. Затем снял штаны и прикрыл ими мешок с промокшей мукой.

Из-за кустов выплыла лодка. Две женщины, сидя между копёнками сырого сена, не спеша гребли по течению. Они увидели мальчика и бросили вёсла.

Он стоял по пояс в воде, съёжившись и всхлипывая. Потом шагнул вперёд, поплыл, мотая головой, крестя воду неуклюжей мальчишечьей саженкой. Плыл он как-то странно: правая рука загребала ладошкой, левая – кулаком.

– Купальщик! Дурной! – крикнули женщины.

Мальчик поднял голову из воды, и они увидели его распухшие, слепые веки.

Когда его втаскивали в лодку, из разжавшегося кулака выкатилась и упала на колени одной из женщин чёрная коробочка компаса.

…К вечеру Семён уже лежал в больнице. А мальчик только через два дня увидел солнце.

Его спросили:

– Зачем полез в болото? Обойти не мог?

– Сенька сказал: «Не сворачивай», – ответил он.

– Ну а вплавь-то зачем? Ширина здесь – километр, а то и больше. Утонул бы…

– Сенька сказал: «Не сворачивай», – упрямо повторил мальчик и нахмурился. – У меня был компас… И стрелка показывала всё время прямо. Я же не виноват, что он так устроен.

Мой друг Стёпка

В субботу на уроке географии Стёпка Хокканен получил двойку. Я считаю, что получил он её за свой язык.

Говорят, будто финны народ неразговорчивый. Стёпка – финн, но болтает почище любого. Из-за этого мы с ним и дружим. Мне нравится, что он может ответить на какой хочешь вопрос. Даже если не знает – соврёт, но ответит. А Стёпке нравится, что я больше молчу или поддакиваю и он может говорить сколько влезет. Меня всегда хвалили за скромность. Раньше мне было это приятно, и теперь я вырос такой скромный, что самому противно. Иногда возьму и просто для себя начну придумывать какую-нибудь историю. Получается не хуже, чем у Хокканена. Но при нём не могу, он меня забивает. Ещё мне нравится, что Стёпка умеет становиться бешеным, когда захочет. Если, скажем, на нас по дороге из школы нападут ребята с турбазы, то у Стёпки лицо сразу делается красным, а на шее надувается жила. Он швыряет портфель в грязь и идёт прямо на турбазовских, размахивая кулаками. Турбазовские разбегаются, хотя в этот момент ничего не стоит дать Стёпке в поддыхало, потому что, размахивая руками, он закрывает глаза.

Сначала мы со Стёпкой дружили просто так, из-за того, что рядом живём. Но потом нам понравилось, и мы договорились дружить на всю жизнь. Мы решили всё делить пополам. Один раз Стёпка достал семь кованых крючков. Он сразу отдал мне три и себе взял три, а лишний бросил в колодец. Потом мы целый день доставали крючок магнитом, чтобы он не попал кому-нибудь в ведро.

А когда ещё весной к нам приезжал папин товарищ, охотник, и оставил полпачки патронов, я тоже принёс их Стёпке. Он стащил у отца ружьё, мы ушли в лес подальше и начали подбрасывать свои шапки и стрелять в них по очереди. Стёпка стреляет лучше меня: он попал в свою шапку, а я нет. Поэтому его выпороли, а меня нет, и он злился на меня целую неделю.

И всё-таки я завидую Стёпке. Пускай бы и меня пороли: по крайней мере, всё кончается очень быстро, да потом ещё жалеют. Меня вот не жалеют нисколько. Как начнут родители воспитывать, так и воспитывают по два часа – даже уроки делать некогда. И всё примеры приводят из своей жизни, будто они были такие золотые – прямо серебряные. Мне надоест их слушать, и я начну кашлять. А они и кашель используют.

– Вот, ходишь – душа нараспашку… Видишь, к чему это приводит? Так и до чахотки недалеко! А мы ведь тебе только добра желаем…

А по-моему, если желаешь человеку добра, то не надо всё время об этом говорить, потому что к таким словам привыкаешь и никакого добра уже не заметно.

Я один раз даже не вытерпел и сказал:

– Во-первых, не чахотка, а туберкулёз! А во-вторых, теперь туберкулёз вылечивают пенициллином как дважды два!

После этого мне ещё час объясняли, что я грубиян, и спрашивали, почему я начал портиться, хотя раньше был скромным. Хоть бы про скромность не говорили! Мне эта скромность хуже туберкулёза.

Вот Стёпка небось нескромный. Зато и делает что хочет. Захотел – и влюбился в Нину Полянскую. Об этом весь класс знает, потому что с некоторых пор Стёпка стал толкать её на переменках. А Полянская тоже влюбилась в Стёпку; она всегда говорит: «Ты, Хокканен, дурак! Дождёшься…» – но никогда не жалуется. Теперь им весь класс завидует.

В субботу Стёпка доказывал, что двойку он схватил из-за Полянской, но я всё-таки думаю – за свой язык.

Анна Наумовна спросила Стёпку строение атмосферы. Он объяснил, почему внизу воздух плотный, наверху – разреженный, но на какие слои делится атмосфера, забыл. Анна Наумовна стала ему задавать наводящие вопросы. Стёпка видит, что ему всё равно не вспомнить, и начал, как обычно, Анну Наумовну заговаривать. Она его спрашивает про слои, а он говорит:

– Ага, Анна Наумовна, в верхнем слое совершенно дышать нечем. Я вот читал: один раз туда орёл нечаянно залетел и задохнулся без воздуха.

(Про орла он, конечно, выдумал.)

– Хокканен, тебе понятен мой вопрос? – сказала Анна Наумовна. – Ответь чётко и ясно: на какие слои делится атмосфера земли? Ну… Тропо…

– Ага, Анна Наумовна… Если на реактивном самолёте лопнет кабина, то лётчика раздавит воздушной волной. Внизу очень плотный воздух.

Анна Наумовна рассердилась:

– Стыдно, Хокканен, не знать таких вещей! Даже если ты не читал учебник… В наш век – век спутника! – об этом знает каждый школьник. Во всех журналах написано. Ты хоть журналы читаешь?

«Век спутника» – любимое выражение Анны Наумовны. Когда запустили спутник, она прибежала в класс с газетой и весь урок читала нам сообщение и объясняла устройство приборов, которые там установлены.

И ребята тогда здорово обрадовались, что наши запустили спутник вперёд всех и что нас в тот день не спрашивали по географии. С тех пор Анна Наумовна всегда говорила «век спутника», если на нас сердилась.

Стёпка, услыхав про спутник, понял, что дело плохо, и уже мечтал о тройке. Но в это время Полянская нарисовала на промокашке рожу с длинным языком и потихоньку показала Стёпке. Если бы это сделал кто-нибудь другой, то Стёпка стерпел бы как миленький… А тут у него даже уши зашевелились от злости. Но Полянскую он сейчас тронуть не мог и сказал Анне Наумовне:

– Я читаю журналы, Анна Наумовна. В одном журнале написано, что в нашей школе есть всякие ненормальные художники…

Анна Наумовна даже покраснела:

– Ты о ком, Хокканен?

Стёпка испугался, что она приняла на свой счёт, и заторопился:

– Я не про вас, Анна Наумовна! Честное слово, не про вас…

Этим оправданием он только испортил дело.

– Иди на место, Хокканен! За ответ – три, за поведение – единица, в среднем – двойка. И останешься после уроков, я с тобой поговорю.

После уроков мы остались вместе. Анна Наумовна подошла к нам в коридоре.

– Хокканен, – сказала она, – почему ты не можешь сдерживать свой язык? Если тебя спрашивают урок, ты говоришь бог знает о чём, только не о том, что нужно. Что это за орлы? При чём тут лётчики, художники?

– А чего она…

– Кто «она»?

– Да тут одна. Только я не про вас, честное слово!

– Я не интересуюсь твоими секретами, – сказала Анна Наумовна. – Я только хочу, чтобы ты вырос знающим и умным человеком. Завтра ты придёшь в школу и будешь заниматься со мной дополнительно, пока не ответишь по всему материалу за неделю.

– Завтра воскресенье!

– А ты думаешь, Хокканен, что мне интересно заниматься с тобой в воскресенье? У меня есть семья. У меня двое ребят, ты сам знаешь… Но всё же мне приходится сидеть с тобой в воскресенье.

– Да, – повторил Стёпка. – Приходится сидеть в воскресенье. Да ещё в век спутника.

Я стоял рядом. Мне ведь тоже было обидно, потому что мы в воскресенье собирались идти смотреть, как взрывают гранит в карьере. Но всё-таки Стёпка зря сказал про спутник. Анна Наумовна покачала головой и ушла.

– Она ещё у меня дождётся! – сказал Стёпка.

– Не хвались, Стёпка, ничего ты ей не можешь сделать.

– Да нет, не Анна Наумовна, а Нинка…

– Ты же в неё влюбился!

– Я её уже два часа ненавижу, – сказал Стёпка.

Пока мы шли домой, я всё время думал, как объяснить Стёпке, что он зря сказал про спутник. А Стёпка уже про это забыл. Он такой: если сам забыл, то думает, что и другие быстро забывают.

* * *

В воскресенье утром мы со Стёпкой отправились в школу. Мне хоть не нужно было, но я пошёл – всё равно дома делать нечего. До нашей школы, если бегом по дороге, всего пять минут. Но Стёпка уговорил меня идти лесом к Мраморному озеру, потом повернуть к железной дороге, а потом уже – в школу. Он сказал, что на свежем воздухе у него лучше работает голова и он хочет всё повторить вслух.

В лесу было много снега. Мы набрали полные валенки, пока выбрались на тропку.

Конечно, Стёпка повторять ничего не стал. Он шёл впереди и всё время старался незаметно тряхнуть ветку, чтобы меня обсыпало снегом. Потом стал петь песню, которую слышал по радио: «Кольцо души-девицы я в море уронил…»

Кроме этой строчки, он ничего не помнил, но ему очень нравились слова «души-девицы». Дойдя до этих слов, он всегда начинал смеяться. Я сказал ему, чтобы он хоть немного повторил. Но когда Стёпка поёт про девицу, с ним разговаривать невозможно. Лишь один раз он остановился, задрал голову и сказал:

– Эх, атмосфера какая синяя!.. Почему, Мишка?

Вышли мы на Мраморное озеро. Там у лунки сидел человек с удочкой. К нам, на Карельский перешеек, каждое воскресенье приезжают из города, но мы никогда не видели, чтобы ловили на Мраморном. Там и летом нет ничего, кроме раков.

– Клюёт? – спросил Стёпка.

Человек этот очень обрадовался, когда Стёпка его спросил. Наверное, ему надоело сидеть одному.

– Всё утро клевало, – сказал он и похлопал по рюкзаку, – килограмма три поймал. Да всё мелочь. А сейчас не клюёт, как обрезало.

Нам было смешно. Мы-то знали, что в Мраморном нет ни рыбёшки. Там вода гнилая. Но Стёпка тут же сказал, что в озере водятся зеркальные карпы.

– Нет, карпа я ни одного не поймал, – вздохнул человек, – всё окуни.

Мы ушли, а он остался ловить зеркальных карпов. Мы ничего ему не сказали. Рыбаки, они все ненормальные, всё равно он просидит до самого вечера. По крайней мере, хоть будет думать, что может поймать рыбину, и от этого ему станет веселее сидеть.

Только мы со Стёпкой вошли в лес, как услышали совсем рядом выстрел. Потом кто-то крикнул:

– Держи, держи! Уйдёт!

– Чего они его, руками ловят, что ли? – сказал Стёпка. Он думал – заяц.

Вдруг справа от нас затрещали кусты и выбежал лось. Увидел нас и – в сторону. Мы сами испугались не меньше его. Глаза у него дикие! Видно, злой был, или это от страха…

И тут наперерез лосю из кустов выскочили двое таких… Ну, вроде дачников – в бурках. И ругаются, как пьяные. Лось прыгнул через куст. Легко-легко прыгнул – чуть ногами шевельнул. Мне даже показалось, что он на землю не опустится, а так и улетит.

Дачники в него сразу из двух ружей – баб-бах!

Лось упал на землю, присел на задние ноги. Потом повалился рогами в снег. А сам ещё дышит, и у него под брюхом снег красный.

Дачники закричали:

– Сергей Сергеевич, идите сюда! Готов!

Видим, по кустам ещё один ломится. Ветки раздвигает и тоже ругается. Вылез на поляну.

– Где он? A-а, вот он, голубок! Не стреляйте! Я сам добью.

Наставил ружьё и выстрелил два раза прямо в упор. Лось голову запрокинул, дёрнулся и затих. Тогда этот, Сергей Сергеевич, скомандовал:

– Встаньте поближе, я вас увековечу.

Дачники подошли к лосю, поставили ему ноги на спину и ружья взяли наперевес, как часовые. А он достал из-за пазухи фотоаппарат и щёлкает. Потом сказал:

– Теперь меня давайте.

Я стою, а мне лося жалко, ну прямо как человека. У нас их много развелось – к самым домам подходили. Мы со Стёпкой для них в магазине соль покупали, они соль любят.

Стёпка тянет за рукав: «Идём поближе, посмотрим» – а я не хочу идти, потому что боюсь на лося смотреть. Но Стёпка настоял. Мы подошли и говорим: «Здравствуйте!»

– Здравствуйте, если не шутите, – говорит Сергей Сергеевич. – Вам что нужно?

– Мы – посмотреть, – говорит Стёпка.

– Вы что, одни? Или ещё с вами есть кто-нибудь?

– Одни. У вас «зауэр три кольца»?

– Нет, у меня «ижевка», – отвечает Сергей Сергеевич, а сам озирается и ногой притоптывает.

Я взглянул на лося и отвернулся, чтобы мне его ещё больше жалко не стало. Глаза у него открытые, а в них всё отражается: деревья, облака и даже я – только всё очень маленькое.

– Ну и ладненько, – говорит Сергей Сергеевич, – поглядели, а теперь шагайте.

– Почему? – спрашивает Стёпка. – Вам лесу жалко?

– Тебе ещё объяснять! Ну, шагай, не порть атмосферу!

Как он сказал про атмосферу, у Стёпки даже глаза стали круглые.

– А ваше какое дело!

– Брысь! – говорит Сергей Сергеевич, а сам всё озирается.

Стёпка отошёл немного и вдруг кричит:

– А разрешение у вас есть, чтобы лося убить?

Тут они все трое затоптались на месте, а один дачник говорит:

– Пойдёмте, Сергей Сергеевич, ну его к чёрту…

А Стёпка орёт:

– Покажи разрешение! Покажи, а то отца позову!

Сергей Сергеевич – к нему. Стёпка отпрыгнул в сторону и опять:

– Нет разрешения? Да? Па-а-па! Иди сюда-а-а!

Они как услышали про папу – ружья под мышки и заторопились. Мы тогда совсем догадались, что никакого разрешения у них нет. Они просто браконьеры и жулики.

Стёпка подскочил ко мне и шепчет:

– Мишка, пойдём за ними!

– А что мы сделаем? Нам одним не справиться.

– Куда-нибудь они придут, не будут в лесу ночевать. Позовём людей и задержим. Они ведь жулики!

Дачники вышли на тропу. Идут и на нас оглядываются. Стёпка шагает сзади метров на пятьдесят и орёт во всю глотку:

– «Самовольный отстрел лося карается принудительными работами сроком на один год или штрафом пятьсот рублей!»

У Стёпки отец – егерь. Дома у них висят плакаты с правилами охоты. Стёпка их наизусть выучил. Кончилось про охоту, он заорал про рыболовство:

– «Воспрещается ставить перемёты более чем на пятьдесят крючков, а также…»

Я смотрю, дачники чуть не бегом побежали. Меня смех разбирает: такие здоровые, а от нас удирают. Но когда Стёпка стал орать про перемёты, Сергей Сергеевич не выдержал. Повернул обратно и – за Стёпкой. Стёпка – назад, а я растерялся и стою. Он несётся прямо на меня; лицо у него красное, и топает, как бык. Но, видно, ему очень хотелось самого Стёпку измолотить. Он мимо меня пробежал, будто и не заметил. Мне даже обидно стало. Я ему от обиды шепчу вслед: «Браконьер!» – но голос у меня тихий, мне и самому еле слышно.

А Стёпка пробежал немного по тропе и свернул в лес, прямо по снегу. Сергей Сергеевич – за ним, завяз по самый свой меховой полушубок. Стоят они друг против друга метрах в двадцати. Сергей Сергеевич ругается, а Стёпка орёт:

– Па-а-па! Иди-и сюда-а-а!

Сергей Сергеевич шагнёт вперёд, Стёпка шагнёт назад. Сергей Сергеевич – назад, Стёпка – вперёд. Сергей Сергеевич плюнул и побежал обратно. А Стёпка – ему вслед, на весь лес:

– Браконьер чесоточный! Всё равно не отстану! – И снова: – «Лица, виновные в нарушении вышеуказанных правил, привлекаются к уголовной ответственности…»

Стёпка совсем осмелел, прямо на пятки им наступает. А они табуном несутся, и от них – пар.

Скоро мы выбежали на какую-то совсем незнакомую дорогу.

– Сейчас мы их сцапаем, – говорит Стёпка. – Машина пойдёт или ещё кто…

Вдруг дачники свернули с дороги. Смотрим, на обочине стоит машина, синяя «победа». Они в эту машину – плюх! машина – фырк! – и уехали. Мы даже номера не разглядели. Стоим посреди дороги.

– Зря ты их напугал, – говорю я Стёпке. – Не нужно было про уголовную ответственность… Нужно было сделать вид, будто мы отстали, а потом следить. Хоть бы номер записали!

– Я и не хотел их пугать. Это я от злости. Я же не знал, что они напугаются.

В этот момент над нашим ухом что-то как загудит. Обернулись. Видим – грузовик. Шофёр из кабины высунулся и грозит кулаком.

– Не понимаете, что дорога скользкая? Из-за вас, из-за паразитов, только в тюрьму сядешь!

А я вижу, у Стёпки глаза забегали, забегали. Значит, придумал что-то.

– Товарищ водитель, мы не нарочно. Мы в больницу к брату идём. Подвезите нас, пожалуйста, до Приозерска.

– Какой ещё брат?

– Мой, – отвечает Стёпка. – Ему живот резали.

Шофёр помолчал и спросил:

– А сколько лет твоему брату?

– Пять.

– Дела-а, – удивился шофёр, – такого малька режут. Ну садитесь.

Сели мы в кабину. Проехали немного. Шофёр спрашивает:

– А что доктора-то говорят? Живой будет?

– А он и не живой, – отвечает Стёпка.

– Хоронить, значит, едете?

– Нет… У меня брата и сроду не было.

Шофёр как тормознёт, аж машину занесло.

– Вылезайте, паршивцы!

– Товарищ водитель, – говорит Стёпка, – я же вам честно признался. Я и врать не хотел, только, если мы говорим правду, нам ни за что не верят. А если соврём – верят. Нам обязательно нужно быстрей в милицию.

– К сестре? – спрашивает шофёр.

– Нет! – говорит Стёпка. – Честное пионерское!.. – И рассказал про лося.

– А без вранья нельзя было? Сказал бы правду, я бы и так подвёз.

– Да нет, – говорит Стёпка, – я уж знаю… Тут обязательно нужно, чтобы кто-нибудь заболел или умер. Иначе ни за что не подвезут.

Шофёр засмеялся и тронул машину. И всю дорогу ему чего-то смешно было. Даже чуть на корову не наехал.

Подвёз нас до самой милиции, вылез из машины и тоже пошёл с нами. В милиции – дежурный. Лейтенант. Молодой такой, румяный. Стёпка ему всё рассказал. И ещё прибавил для убедительности, что они все с кинжалами. Я стою и завидую: я бы никогда про кинжалы не придумал. Но у лейтенанта и без кинжалов глаза разгорелись.

– Номер заметили?

– Нет, не заметили.

Лейтенант снова сел:

– Тюхи! Как же я их задержу!

И вдруг шофёр говорит:

– Слушай, лейтенант, раз такое дело – грузись в мою машину. Эти ворюги из города, не иначе. Мы их на шоссе догоним. На шестьдесят первом километре – пост ГАИ. Ты позвони, пусть задержат. Какого цвета машина?

– Синего, – говорит Стёпка.

Всё так и вышло, как сказал шофёр, ну прямо точно. Через час мы их догнали. Только видим – не одна синяя «победа» стоит, а целых четыре. Пассажиры повылезали, ругаются, руками размахивают. Один кричит, что он в театр опаздывает, другой на самолёт торопится.

А один, в пыжиковой шапке, стучит кулаком по капоту и твердит:

– Да вы поймите! Она же не синяя! Не синяя! А ультрамариновая! Уль-тра-ма-ри-но-ва-я!

– Ну дадут они тебе жару, лейтенант, – говорит шофёр.

Лейтенант вылез из кабины. Они все – к нему.

– Это вы нас задержали?!

– Как на улице хулиганы, так их нет!

– Дайте вашу фамилию!

– Раз в неделю отдохнуть не дают!

А Стёпка бегает вокруг нашей «победы» и орёт:

– Вот эти, товарищ лейтенант! Идите сюда! Вот эти!

Такой шум стоит, будто бетономешалка работает.

Лейтенант то одного уговаривает, то другого, но они не слушают. Дядька в пыжиковой шапке тянет его за рукав к своей машине и всё кричит, что она ультрамариновая. Я сижу в кабине, и вылезать чего-то не хочется. Ведь на самом деле не лейтенант всё затеял, а мы.

Но тут был ещё инспектор ГАИ, который их задержал. Спасибо, хоть он помог. Встал около лейтенанта и говорит:

– Товарищи, хватит кричать. Лейтенант исполняет свой долг, а вы портите ему нервы. Был приказ – задержать синюю «победу»… А вы, граждане, простояли всего полчасика, но зато помогли задержать преступников. Теперь можете ехать; кроме этой машины… Спасибо. – Снимает перчатку и протягивает руку. – И вам спасибо. И вам…

Они поворчали ещё немного и уехали. Даже фамилию не записали. А тот, который на ультрамариновой, ещё свой адрес оставил, как свидетель.

Инспектор говорит лейтенанту:

– Ну, вы, лейтенант, теперь сами разберётесь?

– Так точно, товарищ капитан.

– Счастливо. – Сел на свой мотоцикл и уехал.

Пока шум был, дачники сидели в своей «победе». А когда лейтенант к ним подошёл, вылезли. Стоят и злятся.

– Ваши документы!

– Прошу вас, – говорит Сергей Сергеевич.

Лейтенант проверил документы и мнёт их в руках.

– Здесь речь шла о преступниках, – снова говорит Сергей Сергеевич. Вид у него злющий, прямо благородный. – Очевидно, это мы?

Другие двое стоят молча, тоже изображают, будто сердятся.

– Предъявите разрешение на отстрел лося.

– Может быть, вы объясните, в чём дело? Какого лося? Вы что-нибудь понимаете, друзья? – Сергей Сергеевич оборачивается к своим.

А они стоят, как святые. Один из них говорит:

– Ничего не понимаю! Просто цирк какой-то…

– В лесу вами убит лось. Вот эти двое ребят указывают на вас.

– Эти двое хулиганов, – говорит Сергей Сергеевич и от своего благородства чуть не лопается. – Эти двое хулиганов могут выдумывать всё, что им угодно. Но отвечать будете вы. Мы действительно были в лесу, но никакого лося не видели. И даже не истратили ни одного заряда. Я не обязан перед вами отчитываться, но всё-таки покажу… Взгляните на стволы, – переламывает свою «ижевку», а стволы внутри – как зеркало. Значит, вычистили по дороге.

– Ты можешь показать это место? – спрашивает лейтенант Стёпку.

– С дороги я не найду. А вот пойдёмте к нашему дому, потом – к Мраморному озеру, тогда сразу найду.

А они на Стёпку даже внимания не обращают.

– Вот видите, они сами путаются, – говорит Сергей Сергеевич. – Я даже допускаю, что где-то в лесу убит лось. Допустим, мы сделаем глупость и придём на это место. Что дальше? Вы спросите у лося, кто его убил?

– Да они же убили! – кричит Стёпка. – У него ещё подлости хватает говорить!.. Мишка, скажи ему!

Я стою, и мне как-то неудобно. Я в жизни не видел, чтобы так врали. У лейтенанта вид тоже растерянный. Ведь и правда, даже если придём на то место, всё равно не докажешь. Мы-то думали, что они сразу по-честному сознаются…

Шофёр молчал, молчал и говорит:

– Я этим огольцам вот как верю! А ты, – это Сергею Сергеевичу, – просто жук навозный!

– Да это какой-то бандитизм! – возмутился Сергей Сергеевич. – Задержали… оскорбляют! Верните немедленно документы! А я этого так не оставлю – я в «Правду» напишу!

– Жалуйся на меня своей бабушке, – говорит шофёр. – Поехали, лейтенант, ничего ты им не докажешь.

Лейтенанту, вижу, никак не хочется документы возвращать. Повертел он их в руках, покраснел даже, но отдал.

А Стёпка стоит, чуть не плачет, и на шее у него жила надулась. Я думал, он сейчас станет бешеным и кинется на них. Но он бросился не на них, а к «победе». Схватил с сиденья фотоаппарат и побежал по дороге. Сергей Сергеевич побледнел сразу и – за ним.

– Стой, негодяй!

Только не ему со Стёпкой гоняться. Пробежал метров сто и пошёл шагом. А Стёпка мчит как заведённый.

Лейтенант растерялся, глаза у него стали круглые, как у кошки. Говорит мне:

– Это что же такое? Вы и вправду хулиганы!

Сергей Сергеевич остановился, даже идти не может. Тогда и Стёпка остановился. Лейтенант кричит:

– Отдай сейчас же!

А Стёпка далеко – еле слышно:

– Не… не пойду… он мне морду набьёт.

– Давай в машину! – говорит лейтенант шофёру. – Догоняй его!

Я еле-еле успел прыгнуть в машину. Проехали мы мимо Сергея Сергеевича, а Стёпка никуда не бежит. Повесил аппарат на сучок, вышел на обочину и стоит, ждёт. Довольный такой.

– Стой! – кричит ему лейтенант.

– Я и стою, – говорит Стёпка, а у самого – рот до ушей.

Лейтенант спрыгнул, схватил Стёпку за руку и втолкнул в кабину.

– Я с тобой в Приозерске рассчитаюсь!

– Да, товарищ лейтенант… – начал было Стёпка.

– Молчи! Разговаривать с тобой не хочу.

– Да вы сначала послушайте…

– И слушать не хочу!

– Пожалуйста… – говорит Стёпка.

И мы уехали. А фотоаппарат остался висеть на сучке.

Приехали в Приозерск. Лейтенант написал шофёру какую-то бумажку. Шофёр ушёл. Нас лейтенант посадил за перегородку. Сам сидит, молчит. Уж тут даже и я не выдержал:

– Товарищ лейтенант, да честное слово!.. Хоть идёмте в лес…

Лейтенант молчит, бритвой на столе чертит. Потом встал:

– Пойдёмте.

Мы идём по улице и думаем: «Куда он нас ведёт? В тюрьму, что ли?» А он идёт впереди и не оборачивается. На улице уже темно, удрать можно как дважды два. Но мы же не виноваты, чтобы нам удирать. Даже и не собираемся. Я Стёпке шепчу:

– Зачем фотоаппарат отдал? Там же они все засняты у лося…

Но Стёпка тоже молчит. Обиделся на лейтенанта.

Пришли мы в столовую. Лейтенант купил чаю и пончиков:

– Ешьте.

Мы хоть и обиделись, но стали есть, потому что были голодные. Лейтенант сидит, на скатерти узелки завязывает и сам не ест. Потом говорит:

– Слушайте, ребята, давайте по-честному… Убили лося или нет? Или вообще никакого лося не было?

Стёпка жуёт и молчит. Я говорю:

– Убили.

– Я вас отпущу, – продолжает лейтенант, – только скажите правду. Если они действительно убили, то жаловаться не будут и я ещё это дело разберу. Можно следователя пригласить, экспертизу… Я номер «победы» записал. А если ничего не было, то мне из-за вас влетит. Так хоть скажите, чтобы заранее знал.

Стёпка вынул изо рта недожёванный пончик и положил на тарелку:

– Вы с нами разговаривать не хотите, сами сказали.

– Хочу. Только не врите.

Но Стёпка не любит, чтобы всё было просто. Говорит:

– Закройте глаза.

– Не дури.

– Ну тогда отвернитесь.

Лейтенант вздохнул, но отвернулся. Стёпка вынул из кармана кассету от фотоаппарата и положил на стол:

– Пожалуйста.

– Это что ещё?

– А то, – говорит Стёпка. – Пока он за мной по дороге бежал, я кассету вынул. Они, когда лося убили, стали сниматься. Теперь можно карточки отпечатать. Там все ихние морды с ружьями.

Лейтенант как вскочит со стула:

– А ты не засветил?

– Ну да ещё… Что я, не знаю? Я смотал сначала. Хотите, можно хоть сейчас проявить? У меня тут фотограф знакомый.

– Ну нет… – говорит лейтенант. – Хватит мне ваших знакомых! Я в лабораторию отдам. А сейчас идёмте, домой провожу.

– А как насчёт плёнки? – спросил Стёпка. – Может, расписку дадите.

Лейтенант засмеялся:

– Будет тебе расписка. Из какой школы?

Стёпка сказал. Лейтенант нас немного проводил, остановил на дороге машину, и мы доехали почти до самого дома.

В понедельник Анна Наумовна вошла в класс – и сразу к Стёпке.

– Хокканен, ты почему не явился?

– Я шёл… Только не дошёл.

Ребята засмеялись, а Полянская покраснела. Наверное, она за воскресенье ещё больше в Стёпку влюбилась.

– Что ты не дошёл, мне известно. А вот почему не дошёл – объясни.

– Мы с Крыловым жуликов ловили.

Ребята ещё сильнее хохочут. Они-то Стёпку знают и никак не думают, что он – всерьёз. Даже Анна Наумовна губы прикусила, чтобы не засмеяться.

– Поймали?

– Поймали. Не самих жуликов, а фотографии… Но это всё равно. Лейтенант следователя вызовет.

Анна Наумовна нахмурилась:

– Ну вот что, Хокканен. Хватит мне этих лётчиков, художников, жуликов, лейтенантов, следователей…

– И орлов! Орлов! – кричат ребята.

– И орлов… Останешься после уроков на два часа. У меня будет с тобой последний разговор.

В это время открывается дверь и заглядывает учитель физкультуры.

– Хокканена и Крылова – к директору.

– Что там такое? – спрашивает Анна Наумовна.

– Понятия не имею. Пришёл кто-то из милиции.

Анна Наумовна даже побледнела:

– Мальчики, что вы натворили, говорите быстро.

А мы и сами напугались. Идём в кабинет, а у меня в ногах какие-то пузырики бегают. Анна Наумовна идёт с нами. Постучались. Смотрим, у стола сидит наш лейтенант. Директор карточки в руках вертит.

– A-а, сыщики, – говорит директор. – Ну что, Хокканен, зашили живот твоему брату?

Лейтенант смеётся. Вот уж действительно – ничего на свете скрыть нельзя.

Директор тоже смеётся:

– Вот товарищ лейтенант говорит: двое, из нашей школы… Мне сначала и невдомёк – кто это мог быть? Но как про живот услыхал, сразу догадался – Хокканен! А с ним и Крылов, конечно.

Директор протянул нам карточки, а там всё точно как было: лось и они с ружьями. Жалко только, что нас не видно. Надо было нам пораньше из кустов вылезти.

Анна Наумовна заглянула через моё плечо.

– Боже мой, какое варварство! Значит, вы действительно помогли задержать этих людей?

– Можно сказать – целиком их заслуга, – подтвердил лейтенант.

– Что же с ними теперь сделают?

– Судить будут. Я все материалы уже к следователю направил. Ребятишек в суд вызовут свидетелями, вы не пугайтесь.

– Теперь не испугаемся, – говорит директор.

И лейтенант ушёл. Оставил нам на память две фотографии.

Одну карточку Стёпка подарил Полянской, а другую мы приклеили к забору и расстреляли снежками.

Я тебе верю

Кассирша аэропорта приподнялась со стула. Перед окном кассы стоял мальчик лет двенадцати, в лётной канадке с капюшоном.

– Ты один хочешь лететь?

Мальчик кивнул.

– А откуда у тебя деньги?

Рука с деньгами выскользнула из окошка. Насторожённо глядя на кассиршу, мальчик начал пятиться к выходу.

– Подожди.

Мальчик метнулся к двери. Но в этот момент проход загородила широченная фигура лётчика.

– Задержите его!

Большая ладонь легла на плечо мальчика. Он рванулся. Ладонь легко, почти без усилия отстранила его от двери.

– В чём дело?

– Ах, это вы, Гога… Вот мальчик какой-то странный… Хочет один лететь. И деньги у него…

– Понятно, – сказал лётчик, – сейчас разберёмся.

Мальчик головой едва доставал до пояса высокого лётчика.

– Что же, будем молчать? – спросил лётчик. – Как зовут?

– Пусти!

– Не могу я тебя отпустить, – сказал лётчик. – Ты объясни сначала – куда летишь? Зачем? Может быть, я сам тебя повезу. Надо же мне знать. У нас порядок такой…

Задрав острый подбородок, мальчик смотрел на лётчика, и губы его дрожали.

– Пусти! Не ваше дело!

– Чистый хорёк! – засмеялась кассирша.

Лётчик сердито взглянул на кассиршу. Та покраснела.

– Идём, – сказал лётчик. – Поговорим по дороге.

Они шли вдоль ангаров, и рука лётчика по-прежнему лежала на плече мальчика.

– Ты из дома удрал, верно?

– Ну да ещё! – сказал мальчик.

– Тебя как зовут?

– Федя.

– В посёлке живёшь?

– В посёлке.

– А кто твой отец?

– У меня нет отца.

– А мать?..

– У меня нет мамы, – сказал мальчик. – Пусти. Больно!

– А ты не убежишь? Даёшь слово?

– Даю.

Лётчик остановился и убрал руку с плеча.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Всегда лучше, чтобы честно…

И в эту секунду мальчик бросился к забору. Он с разбегу прыгнул, навалился животом на заострённые доски частокола, перекатился на ту сторону и побежал к Енисею, топча запылённые кустики картофельной ботвы.

* * *

Уже вечером лётчик шёл вдоль стоянки «шаврушек». Возле одной из машин он остановился, постучал носком сапога по дутику[18] и сказал вполголоса:

– Как дела, шавруха? Тебе не скучно одной?

Машина молчала.

– Ты никого здесь не видела?

Машина молчала.

– Ты не видела человека, который продал своё честное слово? – уже громче повторил лётчик и прислушался.

Но машина молчала, изо всех сил молчала!

– Ну?..

И вдруг «шаврушка» вздохнула протяжно и шумно:

– Пш-ш-фу-у…

– Давно бы так, – сказал лётчик. Он шагнул к борту и откинул крышку багажника. В тесном закутке, скрючившись, лежал мальчик с красным от напряжения лицом. Он задерживал дыхание больше минуты.

– Слушай, Федя, – сказал лётчик, – почему ты бегаешь и прячешься? Может быть, ты жулик?

– Сам ты жулик, – сказал мальчик и заплакал.

Лётчик подхватил его под мышки и поставил на землю.

– Я тебе не верю, – строго сказал он. – Ты слово продал. Может быть, ты и плачешь нарочно.

Федя перестал плакать.

– Не продал… – с вызовом сказал он.

– Почему же ты от меня убежал?

Федя отвернулся.

– Ну вот что, – сказал лётчик, – идём. Покажешь, где твой дом. И не вздумай убегать – на этот раз догоню.

Они пересекли поле и оказались на дороге, ведущей к посёлку. Федя шёл посередине, загребая ногами.

– Перестань пылить, – сказал лётчик. – Ты человек, а не бензовоз.

Федя ничего не ответил, но пылить перестал.

– А в багажник ты зря полез, – продолжал лётчик. – Всё равно его открывают перед вылетом: зажимы складывают. – Ну, Фёдор, понял теперь?

Федя отвернулся и снова начал пылить.

Лётчик нахмурился:

– Напрасно я с тобой связался. Тебя, пожалуй, прямо в милицию надо бы отвести.

– Ну ведите! – крикнул Федя, резко повернувшись к лётчику. – Чего же вы не ведёте?!

– Не веду потому, что сам такой был.

– Как я, жулик, да? – звонко спросил Федя.

– Нет, не жулик. Такой же дурной.

Они молча прошли через весь посёлок и скоро оказались на дальнем его конце.

– Где твой дом?

– Там остался.

– Почему же ты не показал?

– Забыл.

– Хорошо, идём обратно, – спокойно сказал лётчик. – Постарайся не забыть на этот раз.

Через двадцать минут они снова стояли на дороге, ведущей к аэропорту.

– Ну?.. – спросил лётчик.

– Забыл! – упрямо сказал Федя.

Лётчик внимательно и строго взглянул на Федю. На лице мальчика ни смущения, ни страха, только – вызов. Лётчик отступил на шаг и вдруг расхохотался.

– А ты упрямый! – проговорил он сквозь смех. – Только я тоже упрямый. Вы не знаете, где живёт этот мальчик? – обратился он к женщине, проходившей мимо.

Женщина широко открыла глаза и с любопытством посмотрела на Федю.

– Ой, знаю! – сказала она. – Или натворил чего? Вон под зелёной крышей – видите? Ихний – рядом.

– Спасибо, – сказал лётчик.

– Да я лучше провожу, – заторопилась женщина. – Чего он наделал?

– Спасибо, – повторил лётчик. – Теперь я сам найду.

– Ой, да тут и трудов-то нет ничего, – настаивала женщина. – Я вас и до крыльца доведу. Парень-то у вас в порту нахулиганил или как?

Лётчик скосил глаза на Федю.

– Да тут такое дело… – серьёзно сказал он. – Дом поджёг.

– Неужто?! – ахнула женщина.

– Ага, – подтвердил лётчик. – Каменный дом – с одной спички.

Федя отвернулся и фыркнул. Лётчик легонько шлёпнул его по спине, и они двинулись к дому с зелёной крышей.

– Балабон! – строго сказала женщина. – Язык-то без костей!

* * *

– Вор… вор… – Тётка сидела на кровати, приложив ладони к вискам. Раскачиваясь, она почти пела: – Во-ор… сын моей сестры растёт вором…

Деньги, свёрнутые рулончиком, лежали на столе. Когда тётка умолкала, слышно было, как бумажки похрустывают, распрямляясь. Но затем снова наполнял комнату её голос. Казалось, где-то в углу запутался и дрожал в паутине бесконечно долгий звук: «И-и-и-и…»

– Грела его… кормила… Господи! Всё в гнездо своё… всё-то в дом… Господи!..

Лётчик, стоя у двери, молча смотрел на тётку.

– Послушайте, – сказал он наконец, – мальчик с утра на аэродроме. Он не ел целый день.

– А я… – сказала тётка. – Он подумал, когда я ела? Кто об этом подумал?

– Ты ела утром! – крикнул Федя. – И деньги не твои! Они – за папу.

– Молчи, вор, – сказала тётка. – Неблагодарный вор!..

Федя сорвался с места, выбежал в сени, хлопнул дверью.

– Послушайте, так нельзя…

– Уходите, лётчик, – сказала тётка. – Бог с вами, я вас не звала.

Лётчику вдруг стало жарко. Нагнув голову, он шагнул в сени. Ему тоже хотелось хлопнуть дверью.

Федя был во дворе.

– Давно здесь живёшь?

– Два года и три месяца.

– …И три месяца, – задумчиво повторил лётчик. – Ну пойдём, проводишь меня немного.

– Зачем?

– Затем, – сказал лётчик. – Познакомимся. Придёшь в следующий раз на аэродром – будет у тебя там знакомый. Ты с ребятами дружишь?

– Дружу. Только на улице. Домой она не пускает.

– Хорошо, – сказал лётчик. – Идём.

Федя нерешительно потоптался на месте.

– А слово я не продал, – сообщил он. – Я когда говорил, фигу в кармане держал.

– Ну и что?

– И то… – сказал Федя. – Тогда не считается, вот что.

* * *

Отец погиб в апреле 1945 года в воздушном бою над чешским городом Братиславой. Федя родился через два месяца после его смерти. Два года назад ушла в тайгу и не вернулась Федина мать – инженер по лесному делу. Мальчик остался у тётки, которая недели две горевала и плакала. Тётка не умела плакать без слов.

– Ей теперь всё равно, – говорила она. – А мне за что такое? За что?

Феде нестерпимо было видеть её опухшее от слёз лицо и то, как она привычно и торопливо крестится после еды, но тут же, взглянув в окно, выбегает на улицу и визгливо, краснея от натуги, начинает орать на ребят, играющих возле дома. Феде нестерпимы были её разговоры с Богом, которого она, кажется, жалела, как и себя, но которому всё-таки жаловалась на свою долю, на погибшую сестру и на самого Федю.

Бог висел на стенке в углу. Это был человек с усталым взглядом, как будто измученный бесконечными тёткиными просьбами. Из своего угла он печально смотрел на тётку, слушал её брюзжанье и, казалось, сам готов был крикнуть её же словами:

– Господи, да когда же всё это кончится!

Когда тётка вытирала полотенцем тарелки или стирала Федину рубаху, то с лица её не сходило выражение скорби и, как ни странно, тихой внутренней радости. Ей было приятно, что она мучается и что мучения эти видны всем, в том числе Богу и Феде. Тётка любила страдать и умела это делать…

– Может, она и не сестра маме? – сказал Федя лётчику. – Мама к ней не ходила. Она была весёлая… И фамилии у них разные.

Свесив ноги в канаву, они сидели у дороги на полпути к аэродрому.

– Чудачина ты, – отозвался лётчик. – У твоей мамы фамилия мужа.

– Папина?

– Да.

Федя опустил голову и зябко повёл плечами. Стало тихо. В этой тишине плыл далёкий, еле слышный звон. Он доносился сверху. Высоко над посёлком шла четвёрка самолётов с лихо заломленными назад крыльями. Они появились прямо из неба и растворились в небе, оставив после себя розовый пенистый след.

– Почему они у нас не садятся?

– Это военные машины, – сказал лётчик. – Знаешь, на какую высоту они забираются? Там небо уже не голубое, а тёмно-синее, и даже днём светят звёзды.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. – Лётчик поднялся, отряхнул брюки. – Ты приходи на аэродром, летать научу. Спросишь Гогу Сизова. Договорились?

– Приду, – сказал Федя.

* * *

Федю пускали всюду, даже в радиорубку. Его видели то в ремонтных мастерских, то в кабине тягача-буксировщика, то в учебном классе, где на стенах висели пропеллеры и разрезанные цилиндры на досках.

Но больше всего Федя любил полёты с Гогой.

В этих полётах Федя сидел на пилотском кресле, Гога – справа, пассажиром.

Федя сжимает ручку управления, ноги его лежат на педалях. Он слушает негромкие команды лётчика.

– Крен влево!

Ручка плавно идёт влево. Только ручка! Ноги замерли на педалях. Ни в коем случае нельзя качнуть педалями. Не вираж, а крен! Только ручка!..

– Выравнивай! – И сразу: – Правый вираж с набором высоты! Правая педаль… ручка на себя и чуть вправо… Ещё на себя! «Здо́рово! Молодец! Я молодец!..»

Федя косится на Гогу. Тот отрицательно покачивает головой.

– Ты свалил машину в штопор, – с огорчением говорит он.

Штопор! Вихляясь волчком, земля несётся навстречу самолёту. Она приближается с каждой секундой… Левая педаль утоплена до отказа. Ручка от себя или на себя? Постой, как же ручка?.. Кажется, так! Теперь хорошо! Хорошо? Снова взгляд направо.

– Какая была высота?

Федя, чувствуя неладное, на всякий случай прибавляет:

– Тысяча метров.

– Нет, – говорит Гога. – Высота была двести метров. Ты уже покойник.

– Я тороплюсь, когда ты командуешь, – говорит Федя. – Лучше я сам.

– Ну что ж, давай сам.

Короткое движение руки к щитку… Стартер… газ… ещё газ! Ручка на себя… ещё на себя. Всё точно, всё как нужно! Гога уже не хмурится. Значит, всё в порядке. Над головой плывут облака… Если не смотреть на поле и самолёты, стоящие на нём, то кажется, что «шаврушка» постепенно отрывается от земли и уходит в полёт. Спокойный горизонтальный полёт. Никаких виражей. Тут Федя не собьётся. Лёгкими покачиваниями педалей и ручки он выравнивает машину.

– Где мы? – Гога смеётся. Но теперь Федю не запутаешь.

– Какой ветер?

– Южный.

«Южный» – значит взлетали прямо на юг. Прошло минут пять…

– Внизу – Канготово!

Гога хохочет, показывая чуть ли не все тридцать два зуба. «Чего ему так смешно?»

Ещё через пять минут:

– Где мы?

– Под нами – Искуп.

Внезапно Гога приподнимается и, опершись руками о борт, выпрыгивает из машины на поле. Ну это уже свинство! На «шаврушках» летают без парашютов…

Федя встаёт с кресла и вытягивается, разминая ноющую спину.

– Ты уже покойник! – сердито говорит он. – Высота была двести метров. Ты разбился насмерть.

Вместо ответа Гога показывает на рукоятку тормоза. Она отведена до упора. Колёса схвачены намертво. Значит, не было никакого полёта. В лучшем случае «шаврушка», завывая от натуги, проползла на брюхе несколько метров.

Федя смотрит на тормоз и краснеет.

– Ну, довольно, – говорит Гога. – Идём в столовую.

И Федя понуро бредёт за Гогой в столовую.

* * *

Вечером Федя долго ворочается на скрипучей раскладушке, поставленной рядом с кроватью Гоги. Теперь он часто ночует в авиагородке. Тётка не обижается: расходов меньше.

Федя вздыхает, переживая дневную неудачу.

– Да ладно тебе… – говорит Гога. – Ты ведь просто не взлетел.

– А штопор?

– Ну, штопор – это да, – соглашается Гога. – Тут ничего не скажешь.

– А думаешь, я скоро научился бы летать?

– Скоро. Только торопиться не следует. Сначала школу закончи.

– А на реактивные меня возьмут?

– Не знаю, – говорит Гога. По тому, как несколько раз подряд вспыхивает папироса, Федя догадывается: Гоге неприятно напоминание о реактивных.

– Не знаю, – повторяет он. – Это не от нас зависит. Понимаешь?

– Понимаю.

На самом деле Федя многого не понимает. Не понимает, например, какие могут быть нелады со здоровьем у Гоги, на плечах которого разлезаются кожанки пятьдесят второго размера. Но это так. Гога пришёл в отряд с военного аэродрома, где он летал на реактивных. Гога – истребитель. А теперь он возит тюки с почтой и смирных боязливых пассажиров с их приклеившимися к губам кривыми улыбками. Он мечтает вернуться в истребительную авиацию. Говорят, что в одиночных полётах, когда его никто не видит, Гога с рёвом носится над тайгой, гоняется за орланами, пикирует, вытряхивая из машины душу. Гогины пассажиры рассказывали, что во время полёта он поглядывает на них в зеркальце, укреплённое над головой, и загадочно улыбается. Пассажиры наливались тихим ужасом и замирали, видя эту улыбку, – им были известны слухи о Гогиных одиночных полётах. А Гога вёл машину бережно, как детскую коляску. Но пассажиры, вылезая из кабины, никак не могли отделаться от чувства, что они избежали смертельной опасности, и на прощание подозрительно долго тискали Гогину руку.

Федя знает всё это. И потому нарочно грубовато, чтобы убедительнее звучали слова, он говорит в темноту:

– Ну и что… Тебя возьмут обратно. Только ты не кури. Это же вредно.

– Есть не курить! – Окурок, вычертив огненную дугу, летит на пол.

– Спим?

– Спим.

Через несколько минут Федя приподнимает голову с подушки и спрашивает:

– Гога, а ты правда орлов гоняешь?

– А ты сам как думаешь?

– Я не знаю. Разве можно?..

– Нельзя.

– Значит, не гоняешь. Правда?

– Я уже сплю, – говорит Гога.

* * *

Гога часто уходил в полёты. Он летал в самые отдалённые станки, сплавные пункты, расположенные в верховьях рек. Там не было места для посадки больших Илов, и Гогина «шаврушка» садилась на каменистые пятачки, на извилистые речушки, на гнилые озёра – с риском напороться на корягу.

Впрочем, остальные пилоты отряда летали по тем же трассам. Они кляли низкую облачность, боковые северные ветры, топляки, прячущиеся под водой, стреноженных лошадей, вылезающих на самую середину площадки.

Но всё же они летали. И даже поговаривали, что авиация в наш век – дело безопасное: ведь пешеходы гибнут чаще, чем лётчики. Пилоты не любили задумываться над тем, что из таких полётов можно и не вернуться. Неисправность? Случайность? Ну что ж!.. Плюхнется где-нибудь в тайге. Поищут… Найдут!

Но всё же, когда Гогина «шаврушка», поблёскивая матово-зелёными крыльями, уходила в воздух, Федю охватывало беспокойство. Он без толку слонялся по аэродрому и надоедал диспетчеру вопросами.

Однажды ему пришлось поволноваться всерьёз.

В конце июля отряд топографов остался в тайге без продуктов. Постоянной радиосвязи с ними не было, и они два дня звали в эфире открытым текстом, пока их не услышал радист аэропорта.

На поиски вылетели три машины.

Тянул холодный низовой ветер. Он окутал тайгу моросящим дождём; всё было одинаково серо. Два пилота прилетели к вечеру на последних каплях бензина. Гога не возвращался.

Федя вышел на крутой енисейский берег и стоял, вглядываясь в мутную мглу, повисшую над рекой.

Самолёт появился уже в темноте. Еле перевалив через край обрыва, он бесшумно пронёсся над головой. Мотор не работал, и Федя слышал, как тоненько посвистывает воздух в расчалках. Едва не задев крышу гостиницы, машина приземлилась на огородах.

Это мог сделать только Гога. Он возвращался, набирая высоту, пока не опустели баки и не задохнулся мотор. В темноте он вывел машину прямо к авиагородку и, не дотянув до аэродрома, каким-то чудом умудрился разглядеть внизу свободный клочок земли. Он единственный разыскал отряд и сбросил продукты.

В этот раз Гога нарушил инструкцию. Но если знаешь, что где-то рядом люди варят суп из коры, то трудно заставить себя жить по инструкции. И Гога, получив от командира хорошую взбучку, был счастлив в этот вечер.

Утром тягач выволок машину на поле. Она была невредима.

– А если бы ты разбился… – сказал Федя.

– Я не могу разбиться, – ответил Гога. – На этой машине нельзя разбиться, она может сесть где угодно.

– Нет, можешь, – сказал Федя. – Мой папа ведь разбился… – И вдруг впервые Федя с ужасающей отчётливостью ощутил, что Гога – тоже лётчик и тоже может погибнуть. – Можешь! – повторил он с обидой.

Гога осторожно поправил капюшон на спине Феди.

– Хорошая у тебя канадка, – сказал он. – Береги её. Это славная канадка.

– Папина.

– Я так и думал.

Гога помолчал минуту. Снял фуражку, положил её на траву.

– Твой отец погиб на войне…

– Всё равно – можешь…

Снова рука лётчика разгладила несуществующие складки на капюшоне. Не глядя на Федю, он спросил:

– А ты бы ко мне пошёл жить?

– Я?!

– Ну да, ты.

Федя недоверчиво взглянул на лётчика:

– Ты… нарочно?

– Я таких шуток не знаю, – ответил Гога.

Больше Гога ничего не сказал. Но с этого дня между ними установилось молчаливое согласие, как будто всё уже было решено, будто был уже назначен день, когда Федя уйдёт из тёткиного дома. И, проходя по пыльным туруханским улицам, Федя внимательно оглядывал дома, вывески магазинов, словно старался запомнить всё это накрепко; всё-таки жаль расставаться с городом, в котором вырос.

* * *

Шёл август. По утрам бензовозы прокладывали на росистой траве тёмные колеи. Из оврагов, ложбин тянуло накопленным за ночь холодом. В студёном августовском небе далеко разносилось стрекотанье моторов. Гога давно обещал взять в полёт Федю, но погода часто портилась, и в редкие летние дни пилоты едва успевали управляться со срочными грузами. Федя уже перестал надеяться. И вдруг Гога сказал, что они летят завтра.

Было тихо и солнечно. «Шаврушка» поднялась с аэродрома и ушла на запад, чтобы вернуться спустя четыре часа, после несложной посадки в Янов-Стане.

Но в срок она не вернулась.

Аэропорт по радио запросил Янов-Стан. Самолёта Гоги там не видели. Не прилетел он ни к вечеру, ни утром следующего дня.

Все восемь самолётов отряда поднялись в воздух и ушли на поиски. До темноты тарахтели над тайгой моторы, и пилоты, креня машины, до ряби в глазах вглядывались вниз, надеясь увидеть зелёные плоскости «шаврушки». Но тайга умела хранить свои тайны. Восемь машин, одна за другой, вернулись ни с чем.

В бревенчатом доме аэропорта с этажа на этаж, врываясь в кабинеты, в диспетчерскую, металась Федина тётка. Голос её был слышен в самых глухих уголках здания:

– Убийцы!

Измученные пилоты боком, как виноватые, проходили мимо неё; кассирша, выписавшая вчера пассажирский билет для Феди (деньги платил Гога), сидела в своей комнатке, испуганно вздрагивая. Но голос проникал и в её комнатку, и под наушники радиста, и за обитую войлоком дверь кабинета начальника аэропорта – пронзительный, наполненный каким-то исступлённым торжеством голос:

– Убийцы!

* * *

В двухместной открытой кабине Федя сидел рядом с Гогой. Далеко внизу проплывали ослепительные извивы рек. Круглая плоская, как блин, земля плавно покачивалась под брюхом машины. От этого слегка кружилась голова. При виражах земля вставала на ребро, и Федя видел, как уже не внизу, а сбоку скользит по ней, словно по стенке, тень самолёта. Федя – серьёзный и напряжённый – вытянулся на сиденье, всем телом ощущая толчки и покачивания машины. Стенки кабины были тонкими, и сама вздрагивающая «шаврушка» казалась маленькой и хрупкой; вначале Федя боялся даже пошевелиться.

Но страх постепенно прошёл. Федя повернулся к Гоге и несколько минут наблюдал, как тот управляет машиной.

Всё было удивительно просто. Гога сидел, чуть сгорбившись, сжав ручку управления. Короткими толчками он посылал ручку то вперёд, то назад и слегка, словно разминая ноги, пошевеливал педалями. Одно движение переходило в другое, будто Гога танцевал медленный танец. Движения эти были едва заметны. Феде казалось, что если Гога уберёт ноги с педалей и бросит ручку, то «шаврушка» и без него будет продолжать тот же спокойный и прямой полёт.

Но вот Гога повернул голову к Феде и… Лишь на секунду остановилась в одном положении ручка, прекратили пляску педали… И сразу же поплыла вбок земля, горизонт накренился и встал под углом. Нет, оставлять управление нельзя было даже на секунду!

Примерно через час полёта Гога толкнул Федю в бок и кивком показал вниз, за борт самолёта. Федя, осторожно вытянув шею, взглянул на землю. Под ними, чуть впереди, тяжело махая крыльями, стоял на месте косяк гусей. Федя не сразу понял, почему они еле двигаются. Грузные, неуклюжие птицы летели чуть медленнее самолёта.

Тень машины упала на стаю. Гуси чаще замахали крыльями. Теперь уже они летели чуть быстрее «шаврушки» и постепенно уходили всё дальше. Гога прибавил газ. Мотор заревел громче. Гуси, словно подхлёстнутые этим рёвом, рванулись изо всех сил. И снова они летели немного быстрее.

Федя засмеялся. Гога мельком взглянул на него, поправил рукой шлем и плотнее уселся в кресле.

Ручка плавно ушла вперёд. Взметнулся вверх и исчез горизонт. Федя почувствовал, как тело его, став необычно лёгким, приподнялось с кресла, словно стремилось оторваться от самолёта. Он хотел крикнуть: «Не надо!» – но тут же его прижало к сиденью – выравнивая машину, Гога обрушился на косяк. Отчаянно махая крыльями, гуси разлетались в стороны. И Федя, понимая, что всё уже кончилось, охваченный радостью победы над своим страхом, крикнул: «Догнали! Догнали, Гога!»

И вдруг один из гусей метнулся навстречу машине. То ли он обезумел от ужаса, то ли в глупом своём гусином бесстрашии думал напугать врага… Расплывчатой тенью он мелькнул над щитком, и Федя услышал глухой удар. Самолёт вздрогнул, заходил ходуном в неистовой, бешеной тряске.

Прежде чем Федя успел шевельнуться, даже прежде чем он успел напугаться, рука Гоги протянулась к щитку и выключила зажигание. Тряска прекратилась мгновенно, как и возникла. Наступила тишина. И в этой тишине стремительно понеслась навстречу земля.

Федя с ужасом, с последней надеждой взглянул на Гогу. Гога сидел, слегка подавшись вперёд; его глаза сузились, будто он прицеливался. У Гоги была твёрдая рука. «Шаврушка» планировала, оседая, но шла ровно, как по нитке. Гога тянул, сколько мог. Но внизу была тайга, сплошная тайга. Она щетинилась навстречу машине пиками елей…

Последним движением ручки, в последнем точном расчёте Гога бросил «шаврушку» вниз, на прогалину, поросшую невысокими молодыми ёлочками.

Федя почувствовал, как рука Гоги опустилась на его плечо, вдавила в сиденье. И сразу же в брюхо машины хлестнули частые удары. Федю оторвало от кресла и швырнуло вперёд, на приборную доску. Он успел разглядеть надвигающуюся стену плотного леса. Она закрыла горизонт и, подпрыгивая, перекашиваясь, мчалась навстречу, вырастая с каждым мгновением. Над головой Феди мелькнули ветви, он ощутил сильный удар и потерял сознание.

…На прогалине стояла тишина. От одного её края до другого тянулся широкий коридор, пробитый в высокой траве. В этом коридоре, вздрагивая, словно от испуга, медленно распрямлялись молодые ели…

Открыв глаза, Федя увидел над собой тёмно-зелёное небо. В голове расплывалась тупая боль. С рассечённого лба на канадку падали капли крови. Постепенно прояснилось зрение, и лишь тогда Федя понял, что видит не небо, а зелень еловых лап. Гоги рядом не было.

Перевалившись через борт кабины, Федя спустился на землю. Голова болела невыносимо, и Федя с трудом заставил себя оглядеться по сторонам.

Гога лежал метрах в пяти впереди искалеченного самолёта.

Каждый шаг болью отзывался в затылке, и, подойдя к Гоге, Федя опустился на колени.

– Гога… – позвал он.

Лётчик молчал. Он лежал ничком у подножия дерева, и левая рука его была вытянута и сжата в кулак, будто он всё ещё держал ручку.

Федя осторожно приподнял его тяжёлую голову и заглянул в лицо:

– Гога!

Гога открыл глаза и посмотрел на Федю непонимающим, хмельным взглядом.

– Сейчас… – сказал он спокойно и равнодушно. Он шевельнул рукой, как будто хотел поднести её к голове, и на лице его появилось выражение боли и радости. – Ты жив? – спросил он.

– Голова очень болит.

– Ты жив, Федька! – повторил Гога. – Помоги мне сесть…

Федя потянул его за кожанку. Гога, опираясь рукой о землю, приподнялся и прислонился спиной к дереву. На лице его выступил пот, и он снова закрыл глаза.

– В кабине, в боковом кармане… аптечка… принеси.

Федя с трудом добрёл до машины. Свесившись в кабину, он достал аптечку. Гога открыл её одной рукой и обмотал Федину голову широким бинтом. Кровь перестала течь.

– Теперь нужно достать брезент, он в багажнике. Помоги мне встать.

Федя присел. Гога обнял его за шею, и они оба, покачиваясь, поднялись на ноги. Голова Феди гудела, но всё же он заметил, что каждое движение даётся Гоге с большим трудом.

– Почему ты не можешь идти сам? – спросил он.

– У меня внутри что-то неладно. Кажется, рёбра…

Они вытащили брезент и расстелили его у подножия той самой ели, о которую ударился Гога.

Так они просидели ночь, а наутро услышали далёкий рокот мотора. Он погудел чуть слышно и стих.

– Они могут нас не найти, – сказал Гога. – Мы шли километров на тридцать южнее трассы. А машина врезалась в самую гущу – сверху не видно. Понимаешь, Фёдор?

– Да.

– Ты можешь идти?

– Сейчас. – Федя поднялся на ноги. Всё поплыло, закружилось перед глазами. – У меня будто лопнула голова, – сказал Федя. – Я хочу идти и не могу.

– Это получилось глупо, – сказал Гога, глядя прямо на Федю. – Я не должен был этого делать. Но я пугал их не раз, когда летал один… Они всегда разлетаются. Их нельзя сбить, даже если хочешь. Этот дурак ударился о винт, и полетела лопасть… Я не оправдываюсь, малыш… Когда мы вернёмся, мне не будет пощады!

– Я никому не скажу, – ответил Федя. – Ты не думай…

– Спасибо, – медленно проговорил Гога. – Спасибо, Фёдор. Но я сам себе не дам пощады. А теперь я должен идти. Если я встану, то дойду. Я не бросаю тебя – понимаешь? Всё дело в том, что они могут нас не найти. Отсюда километров двадцать до реки. Но они ищут совсем не там. Помоги мне чуть-чуть.

И снова мальчик опустился на четвереньки, а взрослый навалился на него грузным своим телом. Гога поднялся и встал, покачиваясь, а Федя сел, потому что не мог даже стоять.

– Оставляю две плитки шоколада, это весь бортовой НЗ. – Гога бросил к ногам Феди шоколад, ракетницу и три толстые гильзы с ракетами. – Ракетница заряжена. Если услышишь мотор, стреляй вверх. Шоколад постарайся растянуть на два дня. Завернись в брезент сам – я не могу наклоняться.

Федя с трудом понимал слова. Всё плыло перед глазами от нестерпимой боли в голове, и всё, кроме этой боли, было ему безразлично. Когда он поднял голову, то, как сквозь туман, увидел высокую фигуру лётчика, которая, странно вздрагивая и покачиваясь, постепенно скрылась за деревьями.

Федя сидел не шевелясь – малейшее движение причиняло боль. Он не думал ни о себе, ни о Гоге, не думал о том, найдут их или нет, – ему было сейчас всё равно.

Рядом – искалеченная «шаврушка» уткнулась крылом в землю. Теперь она принадлежала тайге и как бы стала её частью. Она была мертва, и мальчик равнодушно смотрел на её стрекозиный профиль, уже не удивляясь тому, как нелепо выглядит её поплавок, уткнувшийся в разворошённую муравьиную кучу. Есть ему не хотелось. Муравьи облепили плитки шоколада. Но Федя даже не протянул руки, чтобы спрятать плитки в карман.

К вечеру снова послышался гул мотора. Он приближался, нарастая, и вот уже гремел совсем близко. Федя нащупал рукой ракетницу и выстрелил вверх. Рокот мотора начал удаляться. Превозмогая боль, Федя ещё дважды закладывал толстые гильзы в ствол и стрелял вслед уходящему самолёту. Но пилот не заметил ракет.

Где-то на западе уходило за горизонт невидимое солнце. Между деревьями поползли голубые ручьи тумана. В глубине леса потрескивали стволы, отдавая тепло короткого дня.

Федя плотнее закутался в брезент, но долго не мог уснуть и почти до утра просидел, прислушиваясь к звукам, доносящимся из темноты. Он не пугался этих звуков – ему было всё равно.

Утром на брезенте выступили капли росы. Федя шевельнулся, и капли, сбивая одна другую, покатились вниз, образовав в складке маленькую лужицу. Федя двумя руками приподнял край брезента, поднёс его ко рту и только тогда понял, что ему очень хочется пить.

Это было утро третьего дня.

Вскоре снова донёсся шум самолёта.

Мальчик слушал приглушённый рокот, и в его затуманенной голове возникла неясная, но назойливая мысль, что оставшаяся ракета – последняя и что он не имеет права просто так выпустить её в небо. Дальнейшее Федя делал почти машинально. Он поднялся и, нетвёрдо ступая затёкшими ногами, направился к самолёту. Забравшись на поплавок, он открыл сливной кран. Толстая струя бензина из чудом уцелевшего бака ударила в землю. Федя слез, отошёл метров на пять и, спрятавшись за дерево, выстрелил из ракетницы в бензиновую лужу. Пламя факелом взметнулось вверх.

Над тайгой потянулся дымный след.

* * *

Спасательный отряд, высланный к месту пожара, указанному пилотом, обнаружил Федю метрах в пятидесяти от сгоревшего самолёта. Когда его спросили о Гоге, он уже не мог говорить и только слабо махнул рукой в сторону реки.

Гогу нашли на другом берегу реки. Он стоял прислонившись к стволу дерева и медленно сползал вниз на подгибающихся ногах. Но он не упал, а выпрямился и снова начал сползать, и снова выпрямился. Он не имел права падать потому, что встать уже бы не смог. Эти двадцать километров он шёл почти сутки – от ствола к стволу, в густой, по пояс, траве, спотыкаясь о гнилые лесины. И за все сутки Гога ни разу не лёг и даже не сел: он боялся, что не сможет подняться.

Когда его заметили, он, ещё не видя людей, отпустил ствол дерева и, наклонившись, почти падая, перешёл к следующему.

До посёлка ему оставалось километра два.

Их доставили на одном самолёте и положили в больницу. У Феди оказалось сотрясение мозга. У Гоги было сломано четыре ребра.

Ночью Гога потребовал врача.

– Что с мальчиком?

– Вам обязательно знать сейчас? – сказал врач. – Для этого вы меня подняли с постели? Вы должны лежать спокойно и не задавать вопросов.

– Я очень прошу вас… – сказал Гога.

– У него сотрясение мозга.

– Что ему может помочь?

– Ничего. Только покой.

– Он будет жить?

– Наверное.

– Он выздоровеет полностью?

– Возможно.

– Позовите пилота… – сказал Гога.

– Какого пилота? Сейчас ночь!

– Любого пилота с рейсовой машины. Они ночуют в гостинице.

– Я ещё не сошёл с ума! – сказал врач.

– Я вас очень прошу, – повторил Гога.

Он добился своего. Пилот пришёл.

– Слушай, друг, – сказал Гога, – ты когда будешь в Красноярске?

– Завтра.

– А обратно?

– Послезавтра.

– Привези профессора. Тебе доктор объяснит, какого нужно.

– Ему не нужен никакой профессор, – сердито сказал врач, – ему нужен только покой.

– Я не хочу вас обидеть. – Гога умоляюще взглянул на врача. – Но мне не приходится выбирать. Я хочу, чтобы он жил.

– Немедленно спать! – крикнул врач, окончательно выйдя из себя. – А вы, товарищ, отправляйтесь домой!

* * *

Сентябрь сыпал с неба пригоршни колючей крупы. На берегу, в ожидании первых морозов, уже стояли на катках катера. Навигация заканчивалась. Из-за окна доносились в Федину комнату басы пароходов. Больница стояла на откосе над самой пристанью.

Феде уже разрешили ходить. Раза три появлялась тётка. Она сидела у постели, роняя на белый халат слёзы, и советовалась с Федей, в какой суд лучше подать – в здешний или прямо в Москву. Она хотела получить с Гоги какие-то деньги за увечье.

Приходили ребята из Фединого класса; белые халаты топорщились на них, говорили они почему-то шёпотом. Ребята чувствовали себя неловко и быстро ушли, оставив на табуретке пахнущие весной апельсины.

– А я уезжаю… – сказал им Федя на прощанье.

Пилот всё-таки привозил профессора, который, как и врач, рассердился, сказал, что нечего было поднимать панику, и улетел, даже не взяв денег.

В один из октябрьских дней Гога пришёл к Феде в больницу.

– Я уезжаю сегодня, – сказал он. – Это последний пароход.

Федя ждал этих слов. И всё же сразу что-то сжалось в груди и медленно поползло вверх, перехватывая горло. Федя отвернулся, чтобы не расплакаться.

– А я… – наконец выговорил Федя. – Меня выпишут завтра…

– Я не забыл уговора. Понимаешь, Фёдор, мне нужен год, чтобы снова стать человеком. Я добьюсь этого. Мне не верят сейчас. И они правы, что не верят…

– Я никому не говорил про гуся, – тихо сказал Федя. – Они приходили спрашивать, а я ничего не сказал.

– Да разве в этом дело! Через год… ты веришь в клятвы? Я клянусь – через год я заберу тебя отсюда! А сейчас и ты не имеешь права мне верить. Меня исключили из комсомола…

– Пускай… – сказал Федя.

– Мне запретили полёты.

– Пускай.

– Меня перевели в другой отряд. Я не могу смотреть ребятам в глаза.

– Пускай, пускай! – упрямо повторял Федя. – Чего ты мне объясняешь. Ты сам не хочешь… И я… И не надо…

– Не обижайся, Фёдор. – Гога обнял его за плечи, но Федя вырвался и подошёл к окну. – Я даю слово – через год… Сейчас нельзя. Я сам ещё не знаю, что со мной будет.

Гога ушёл, сказав на прощание пустые слова: «Будь мужчиной». Но Федя не хотел быть мужчиной.

Федя стоял у окна и видел Гогу, идущего с чемоданом к пристани. Трап прогибался под тяжестью его шагов. Поднявшись на пристань, Гога обернулся, и Федя резко отодвинулся от окна.

Басистый гудок – один длинный, другой короткий. Под его мощным напором дрогнуло стекло. Федя почувствовал это лбом. Заторопились грузчики, вкатывая по трапу последние бочки.

Второй гудок проревел и утонул в сером промозглом тумане, опустившемся на реку.

Матрос на пристани подошёл к тумбе и начал неторопливо сматывать канат.

Федя толкнул раму, вскочил на подоконник и, как был – в серых больничных штанах и халате – бросился вниз по откосу. Он ворвался на пароход вместе с третьим гудком, перепрыгнул через какие-то корзинки и сразу же увидел мокрый прорезиненный плащ Гоги.

– Я хотел тебе сказать… – проговорил Федя.

Но машина уже работала, и пристань медленно уходила от парохода.

– Ерунда, – засмеялся Гога. – Я сам хотел… Ты понимаешь, Фёдор! Мы купим тебе одежду на первой же остановке.

Счастливый день

Павлика разбудил здоровенный жёлтый шмель. Он летал у окна и противно зудел, стукаясь о стекло. Павлик слез с кровати, подошёл к окну и толкнул створки. Мягко зашлёпали по стеклу листья; прохладная ветка сирени влезла в комнату, стряхнув на подоконник несколько капель. Шмель свечкой взвился вверх, вспыхнул под солнцем золотой бусиной и исчез.

– Вот так шмель! – сказал сам себе Павлик.

Заранее морщась, он подошёл к рукомойнику, поддал носик ладонью и потёр лоб и одну щёку.

Ходики на стене показывали девять часов.

– Вот так часики! – сказал Павлик.

В соседней комнате распластались по полу солнечные квадраты. С удовольствием ступая по горячему полу босыми ногами, Павлик подошёл к столу. Сдёрнув газету, прикрывавшую еду, он взял кринку с молоком и пил, пока не захватило дух. Потом очистил яйцо, съел его без хлеба и важно подумал, что сегодня он, если захочет, то может не есть хоть весь день.

Отец с матерью рано утром уехали в город покупать телевизор. Вчера Павлик, узнав, что они уезжают на целый день, обрадовался и ещё с вечера начал придумывать, что он будет делать.

Отломив кусок хлеба, он вышел на крыльцо. Солнце уже высоко поднялось. Над лугом извивались и таяли в воздухе прозрачные змейки. День был жаркий.

Павлик высоко поднял руку и стал крошить хлеб. Едва первые крошки упали на ступени, со всех сторон – из-за дома, с огорода, из-под сарая – помчались к крыльцу куры. Последним прибежал соседский белый петух. Куры, толкаясь и ссорясь, полезли на крыльцо, а петух стал прохаживаться перед домом, подозрительно поглядывая на Павлика. Павлик запустил в него коркой. Петух подскочил и вякнул что-то, наверное выругался.

Прямо с места Павлик прыгнул вниз через три ступени. Ноги разъехались на горячем песке, и Павлик упал. Лёжа на спине, он с любопытством смотрел на петуха, который метался вдоль забора, не находя лаза.

Сегодня не было ничего запретного: хочешь – иди на речку, хочешь – на пруд, кататься на плоту, или – на железную дорогу; если приложить ухо к рельсу, то можно услышать, как идёт поезд. И Павлик никак не мог решить: что же выбрать! Ему хотелось всего сразу.

Он встал и вышел на улицу.

За редким забором соседнего дома копал землю лопатой мальчик с белыми ресницами.

– Жека… А Жека!.. – позвал Павлик.

Жека вывернул большой ком земли, стукнул по нему лопатой и стал внимательно рассматривать.

– Жека, – шёпотом спросил Павлик, – Жека, ты чего, а?

– Червей копаю. Не видишь?!

Павлик вздохнул. По началу разговора было ясно, что с Жекой сегодня ничего не выйдет. Жека берёт в компанию Павлика только в самом крайнем случае, когда нет никого другого. Павлик уважает его и немного побаивается. Он всё делает так, как скажет Жека, даже не спорит с ним никогда. Жека сильный – он может взять Павлика за руки и кружить по воздуху. И ловкий – он может ездить верхом. Жека умеет надувать лягушек через соломину…

– Дай я покопаю, – предложил Павлик.

Жека молча вывернул ещё один ком.

– Ну, дай!.. – повторил Павлик.

– И без тебя никак не накопать! Сейчас Витька придёт, а у меня нет ничего.

– Ты с ним пойдёшь?

– А с кем ещё?..

– Можно, я пойду?

– Больно умный! – отрубил Жека.

Павлик постоял, помолчал и пошёл прочь. Жека крикнул ему вслед:

– А у меня капроновая жилка есть. И крючок кованый… Дачник подарил!

Жека просто хотел похвастаться. Но Павлик подумал, что его дразнят. Он обиделся и стал думать, как бы сделать так, чтобы Жека у него чего-нибудь попросил.

Вот, например, если у Жеки сгорит дом… Жека придёт к Павлику и попросит удочку. «У тебя же есть капроновая жилка», – ехидно скажет Павлик. «У меня теперь ничего нет, – грустно ответит Жека и заплачет. – Жилка сгорела, и дом – тоже, и все вещи… Дай твою удочку половить». Тогда Павлик засмеётся и скажет: «Помнишь, ты не взял меня на рыбалку? Теперь и я тебе ничего не дам».

Павлику так ясно представился этот разговор и умоляющее лицо Жеки, что он улыбнулся и помотал головой от удовольствия.

Во дворе Павлик взял грабли и направился за сарай, где в тени лежала груда старой щепы. Он разгрёб щепу и, прямо с земли, стал собирать червей в две банки сразу. Сзади послышались шаги. Павлик знал, что это Жека, но не обернулся.

– Много накопал? – спросил Жека.

– Две полбанки, – ответил Павлик.

– Дай мне чуть-чуть. У меня только три штуки, а сейчас Витька придёт…

Павлик засопел, чтобы не рассмеяться. Лицо у Жеки было как раз такое, будто у него сгорел дом.

– Бери, мне и совсем не нужно, – сказал Павлик.

После такой щедрости Жека, конечно, должен был взять Павлика с собой. Но он забрал червяков и ушёл. «Это всё из-за Витьки», – решил Павлик и стал думать про Витьку. У Витьки тоже может сгореть дом. Тогда он придёт к Павлику и будет проситься переночевать на одну ночь. Павлик даже зажмурился, чтобы лучше представить лицо Витьки. И Витька встал перед ним как живой. Он долго умолял Павлика. Наконец он заплакал и даже стал биться головой о ель, что росла у них во дворе. Павлик смотрел на него и смеялся безжалостным смехом. А потом ушёл навсегда из дома и сделался машинистом электрички.

В этот момент снова пришёл Жека:

– Ты Витьку не видел?

– Никого я не видел.

– Обещал в шесть разбудить, а сейчас уже девять…

– Уже десять, – злорадно сказал Павлик. – Он и не придёт вовсе.

– Ещё как придёт… – не очень уверенно возразил Жека. – Мы позавчера договорились. А он никогда не обманывает.

– А кто у тебя колесо от тачки украл? – напомнил Павлик.

– Колесо? Подумаешь, колесо… – Жека повёл плечом и внезапно обозлился. – Ему вообще верить нельзя! Он всегда врёт!

– Ага! Он такой… – с готовностью подтвердил Павлик.

– Я ещё ему ноги повыдергаю! – пригрозил распалившийся Жека.

– Ага! – звонким голосом подтвердил Павлик. – Хорошо бы у него дом сгорел! Да?

Но Жека не понял его.

– Нет, дом не надо, – сказал он. – У них дом новый. Пойдёшь со мной?

– Я?!

– А то кто, свинья? – усмехнулся Жека.

Павлик не обиделся. Наоборот, он засмеялся ещё громче Жеки, хотя и понимал, что смеётся над собой.

– Только ты вот чего… – сказал Жека. – Котелок возьми, будем уху варить. Я бы взял, да неохота домой идти.

Павлик бегом бросился в дом и вынес белую эмалированную кастрюлю. Он знал, что ему попадёт за кастрюлю, но это будет когда ещё… А сейчас надо было торопиться, пока у Жеки не изменилось настроение.

Пыльная дорога привела их к лугу, расчерченному валками скошенной травы. Они перепрыгнули через канаву и зашагали по стерне, шаркая ногами, чтобы не уколоться.

День был безветренный и жаркий. Над лугом стоял неумолчный звон. Это кузнечики пели свои песни. В небе грелись под солнцем белые облака. «Почему они никогда не загорают? – подумал Павлик. – Ведь у меня тоже спина сначала белая, а потом становится коричневая… А они целый день жарятся и – хоть бы что. Правда, бывают тёмные облака, но это – тучи. Может быть, туча – это облако, которое загорело?»

Ребята поднялись на полотно железной дороги и зашагали по шпалам. Тревожно свистя, вылетела из леса электричка. Они уступили ей дорогу.

– Два машиниста! Видел? – воскликнул Павлик.

– А хоть двадцать два… – пробурчал Жека. – Всё равно по шпалам идти – хуже нет. Через одну наступать – широко, а на каждую – очень узко. Им же всё равно как дорогу строить, придумали бы такую, чтобы ходить было удобно.

– Ага, – согласился Павлик. Он хотел ещё спросить, почему в будке два машиниста, но в это время из придорожных кустов вылез толстый дачник в резиновых сапогах и с рюкзаком. В руках он держал спиннинг и несколько удочек, связанных пучком. Всё снаряжение у этого человека было совершенно новенькое: сверкающая катушка на спиннинге, зелёные бамбуковые удочки, сапоги, оставляющие на песке чёткий рубчатый след. Ремешки на рюкзаке были такими гладкими и блестящими, что их хотелось лизнуть.

– Ого! – сказал дачник, подходя к ним. – Тоже рыбаки?

Павлик и Жека молча уставились на него.

– Чего же вы молчите? – спросил дачник, стараясь казаться очень весёлым. – Может быть, вы думаете, что я Карабас-Барабас?

– Не… – сказал Жека.

– Вот и хорошо! – весело воскликнул дачник. – Я такой же рыбак, как и вы. Люблю с удочкой посидеть. Рыболовы – самый лучший народ – верно?

– Не… – сказал Жека.

– А кто же лучше?

– Мы не знаем.

Дачник громко засмеялся и подмигнул ребятам, отчего лицо у него сразу стало такое, будто он собирался заплакать.

– А хотите, ребята, я вам крючков дам? – неожиданно предложил он. – У меня всякие есть. И кованые, и заглотыши… Я вам крючков дам, а вы мне места покажете, где лучше клюёт. Вы, наверное, тут все места знаете?

– Не… зачем… – угрюмо сказал Жека.

Но дачник не унимался. Он достал из кармана стеклянную баночку, отвинтил крышку и высыпал на ладонь горку крючков. Тут были и чёрные, и жёлтые, и большие, и маленькие, были даже белые, каких Павлик никогда не видел. Павлик шагнул вперёд, но Жека дёрнул его за руку.

– Мы пойдём, дядя, – сказал Жека.

– А как же наш уговор? – всё ещё бодрым голосом спросил дачник. – Возьмёте меня с собой? А я… – Он полез в карман. – А я вам полтинник дам.

– Не… – сказал Жека, переминаясь с ноги на ногу.

Дачник заморгал глазами, сердито швырнул крючки в банку. Лицо у него было такое обиженное, что Павлику стало его жалко, и он хотел сказать, что никаких мест они не знают. Но Жека уже тянул его в сторону. Они шли насыпью, и Павлик несколько раз оборачивался, чтобы взглянуть на этого толстого, шумного и странного человека.

– «Карабас-Барабас»… – передразнил Жека. – Места ему покажи! Боров толстый!

– А крючки хорошие. Да, Жека? – сказал Павлик. – А кто это – Карабас-Барабас?

– Тут один… – Жека сплюнул на рельс. – Ты не знаешь.

И Павлик с уважением подумал, что Жека очень умный и смелый.

Сойдя с дороги, они ещё долго шли лесом, пока не вышли к низинке, где в берегах, заросших осокой, пряталась ленивая речка Орлинка.

Над тёмной водой летали голубые стрекозы. Невдалеке от берега торчали две камышины. Паутина, растянутая между ними, блестела, как жестяная. Прямые стрелы осоки, прибрежные кусты, облепленные пухом, зелёная ряска и листья кувшинок – всё было неподвижно, всё застыло, разморённое солнцем. Такая стояла над Орлинкой тишина, что, когда лягушка нырнула в воду, то шлепок раскатился, как выстрел.

На цыпочках, чтобы не распугать рыбу, ребята подошли к реке. Забросив удочку, Павлик замер.

У самого берега плавало на воде отражение солнца. Поплавок медленно сносило течением в этот ослепительно-жёлтый круг. Павлик жмурился от нестерпимого света, он боялся пошевелиться, чтобы не рассердить Жеку.

Но Жека не выдержал первым.

– Тут один окуня поймал. Здоровый! – сказал он шёпотом.

– Ага, – так же шёпотом отозвался Павлик.

– До войны тут, знаешь, сколько окуней было? Немцы всех поглушили снарядами.

– Ага! – подтвердил Павлик, и ему сразу представился толстый немец, бросавший в речку снаряды. Немец был похож на дачника с удочками.

– Жека, – холодея, сказал Павлик, – а Жека… Этот дачник – шпион, может быть?

Но тут у Жеки клюнуло, и он вытащил окуня.

– Вот это да! – заорал Жека. – Вот это шпион! Попался!

Павлик вскочил, забыв про дачника.

– Ура! Шпион!

– В тюрьму шпиона! – крикнул Жека.

– В тюрьму шпиона! – завопил Павлик.

Жека набрал воды в кастрюлю и выпустил туда «шпиона». Они ползали на коленях возле кастрюли, рассматривая окуня, и тыкали в него веточкой, чтобы он растопырил свои колючки. Наконец окунь перевернулся кверху брюхом, и ребята возвратились к удочкам.

Больше они ничего не поймали, хотя просидели часа три.

– Давай уху сварим, – предложил Жека.

– Из одной рыбины?

– А мы воды нальём побольше.

– А ножик есть, чистить?

– Окуня нужно с кишками варить, – солидно сказал Жека. – Навару больше будет. Иди за дровами.

Павлик принёс сухих веток. Жека сложил их крест-накрест и поджёг. При солнечном свете пламени почти не было видно – будто сами по себе раскалялись, начинали светиться ветки. Костёр прогорел очень быстро.

– Говорил я тебе – толстых неси, – недовольно сказал Жека. – Лучше я сам принесу.

Жека ушёл, а Павлик встал на четвереньки и начал дуть под кастрюлю изо всех сил. Ему очень хотелось, чтобы уха сварилась, прежде чем придёт Жека. Он дул, пока не закружилась голова; угли под кастрюлей гудели, но вода не закипала.

Пришёл Жека и швырнул возле костра охапку сучьев.

– По дороге дровину уронил, – сказал он по-прежнему недовольно. – Иди подбери.

И Павлик, чувствуя себя виноватым, вскочил и побежал искать дровину, даже не спросив, где она лежит.

– Не та, – сухо сказал Жека, когда Павлик притащил еловый сук.

Павлик, покрасневший от усердия и раскаяния, стоял подле костра и думал: что бы такое сделать? Как умилостивить Жеку? Как ни странно, в глубине души Павлик был на его стороне. Может быть, тем самым отстаивал он своё право распоряжаться и командовать, когда вырастет такой же большой.

– Порядок в танковых войсках, – сказал Жека. – Пусть уварится. Купнёмся?

Не дожидаясь ответа, он сдёрнул штаны, рубашку, приплясывая, сбежал к реке и прыгнул в воду. Павлик, так же приплясывая, побежал за ним и с нарочитой неловкостью, болтая ногами, стараясь поднять как можно больше брызг, обрушился в речку.

– А я в штанах!.. – крикнул он, вынырнув. – Я нарочно! В штанах прыгнул!

– Ура! – ответил Жека, нырнул и схватил Павлика за ногу.

Павлик, набрав воздуха, тоже нырнул, нащупал руками голову Жеки и притянул её к себе. Они столкнулись лбами и открыли глаза.

– Бурл-бул… – сказала Жекина голова, выпустив серебристый пузырь.

– Блуп… – ответил Павлик.

Они вместе вынырнули на поверхность и захохотали. От смеха у Павлика сразу отяжелели руки. Он хотел перестать смеяться, но от этого засмеялся ещё сильнее и окунулся с головой. Ему стало страшно, но он ничего не мог поделать – даже под водой ему хотелось смеяться.

То погружаясь, то выныривая, хохочущий и бледный Павлик кое-как добрался до берега и, обессиленный, растянулся на траве.

Мимо прошлёпал Жека.

– В воде смеяться нельзя, – назидательно сказал он. – В прошлом году одна, знаешь, как нахлебалась? Чуть не до смерти! Сама тонет и смеётся…

Прижавшись щекой к траве, Павлик молча смотрел, как Жека танцевал на одной ноге, стараясь другой попасть в штанину. Жека подошёл к костру и застыл, бессмысленно, как показалось Павлику, глядя на огонь. Затем он схватил ветку, поддел кастрюлю и швырнул её в сторону.

– Иди скорей!

Павлик, прежде чем подошёл, понял, что случилось. Чудесная новая кастрюля с белыми, блестящими боками… От копоти она стала совершенно чёрной! Вода выкипела; эмаль потрескалась и отлетела во многих местах. На дне припёкся и чадил бурый комок с головой окуня.

Кастрюля тихо потрескивала, остывая.

– Нужно её в воду, – решил Жека.

Он зацепил кастрюлю палкой за ручку и понёс к реке. Ни он, ни Павлик не подумали, что этого нельзя было делать. Попав в воду, горячая кастрюля совсем облупилась.

– Тебе попадёт?

Павлик кивнул.

– А ты скажи, будто её цыгане украли. Как раз они утром проходили – я видел.

– Правда? – с надеждой спросил Павлик.

– Честное пионерское, чтоб мне провалиться! Они если даже и не украдут… всё равно на них подумают. Потому, что они настырные.

Павлик чуть улыбнулся: всё-таки Жека – настоящий друг.

Через минуту они уже гоняли кастрюлю по лугу, пока она не свалилась в речку.

– Теперь ей крышка, – с удовольствием сказал Жека.

– У неё крышка, и ей крышка! – засмеялся Павлик.

– И у дома крыша! – подхватил Жека.

И всё вместе это было так смешно, что они повалились на траву и смеялись до слёз, болтая ногами в воздухе. Павлик вспомнил, как здорово он искупался в штанах, и подумал, что теперь они будут ходить с Жекой каждый день.

– Жека… – начал он.

– Крышка! – отозвался Жека.

И опять раскатился взрыв хохота. Голоса ребят, отражённые стеной леса, возвращались обратно, и казалось, что лес смеётся вместе с ними.

Потом они, усталые, лежали рядом и смотрели в небо. Облака стояли на месте, а земля неслась под ними, как большой корабль. Далеко, на дне голубого провала, с неторопливым рокотом проплыл пузатый жук.

– Вертолёт, – сказал Жека. – Лес тушить полетел, наверное.

– Почему лес?

– Сухо. Горит везде. Ты бы хотел лес тушить?

– Ага… – лениво сказал Павлик.

– И я бы хотел. Говорят, скоро вертолёты будут всем продавать. Для личного пользования. С велосипедным мотором. А милиционерам и почтальонам – бесплатно. Бензин у них будет специальный, химический.

– Химический… – засыпая, пробормотал Павлик.

Они спали долго. Сквозь сон Павлик слышал, как вертолёт прилетел снова. Он кружился над ними и грохотал всё громче, но никак не мог улететь. Потом он стал стрелять из пушки, и Павлик проснулся.

Огромная сизая туча с оплавленными золотыми краями шла над лесом. Резкий удар грома хлестнул по земле, и лес ухнул и пригнулся, смятый порывом ветра.

Жека тоже проснулся и вскочил на ноги. Подобрав удочки, они бросились к опушке и укрылись под большой елью. Отсюда был виден притихший луг и кусты над рекой, замершие, будто скованные страхом. С минуту стояла насторожённая, недобрая тишина. Затем где-то далеко зародился и стал приближаться глухой шум. Он двигался быстро, как поезд. И когда он подошёл вплотную, на землю обрушился дождь. Плотная серая занавеска опустилась на луг, и только на другом берегу Орлинки, над багрово-красным обрывом тянулись к земле золотые нити.

– Как на ёлке! – шёпотом сказал Павлик.

Ель недолго спасала их от воды. Сверху зачастили тяжёлые холодные капли.

– Бежим домой по дождю, – предложил Жека, – всё равно мокро.

Павлик поёжился.

– Бежим, под дождём теплее.

Они выскочили из леса на поле, и ливень, хлестнув им в спину, вымочил с головы до ног в одну секунду. Это было даже приятно – как будто окунулся в тёплую воду.

Вдоль дороги, по канаве мчался коричневый бурный поток. Вода, исхлёстанная дождём, пузырилась и кипела. Жека влез в канаву и пошёл против течения.

– Я иду по реке босиком! – крикнул он.

И тотчас же Павлик спрыгнул в канаву и побрёл вслед за Жекой, не обращая внимания на щепки и мелкие камни, больно ударявшие по ногам. Всё это вместе: и быстрая мутная вода, и капли дождя, секущие спину, и краешек голубого неба, показавшийся на горизонте, и даже то, что вокруг не было ни души, – всё это было так прекрасно, что Павлику захотелось сделать что-нибудь особенное.

– Жека!

Жека обернулся.

Павлик подогнул ноги и сел прямо в воду посреди канавы. Тараща глаза и кривя рот, чтобы было ещё смешнее, он захлопал по воде ладонями.

Жека расхохотался и двинулся дальше. Павлик вскочил и пошёл за ним, распевая:

– Дождик, лей, лей, лей!

Этот дождик чимбалей!

Дождик, лей, лей, лей!

Этот дождик чимбалей!

Размахивая руками, он маршировал под эту песню и загребал ногами, разбрызгивая воду.

Дождь прекратился сразу, как будто завинтили кран. Ребята вышли на околицу. В самом конце широкой и прямой деревенской улицы медленно уходила за горизонт половинка солнца.

– Вот это да! Часов девять, – сказал Жека.

Павлик, прищурившись, взглянул на солнце, от которого оставался уже лишь узкий ломоть.

– Полдесятого, – сказал он наугад.

На крыльце магазина сидел промокший дачник с рюкзаком. Он угощал пивом пастуха и всё спрашивал о местах, где хорошо клюёт рыба. А пастух пил пиво, сочувственно кивал головой, но помалкивал. Он тоже не знал таких мест. Павлик подумал, что если он найдёт такое место, то обязательно приведёт туда дачника и даже не возьмёт за это крючков.

Они обогнали колхозное стадо.

Коровы шли медленно. Павлик подошёл к одной и похлопал её по влажному, дымящемуся боку. Раньше он никогда так не делал, но сегодня ему почему-то ничто не было страшно. Сегодня был удивительный, счастливый день.

У Жекиного дома они встретили Витьку.

– Чего ж ты! – сказал Витька Жеке. – Я тебя ждал, ждал, а тебя, оказывается, и вовсе нету.

– Это я тебя ждал! – вскинулся Жека.

– Нет, я, – упёрся Витька.

– Витька, он правда тебя ждал, – храбро вмешался Павлик.

Витька презрительно взглянул на него:

– Ты ещё тут… Молчи, пока не получил.

Павлик потихоньку подвинулся за спину Жеки.

– А вот и не получит, – сказал Жека, делая шаг вперёд.

– А вот получит! – Витька сделал шаг назад.

– А не получит! – уже громче сказал Жека, делая ещё шаг вперёд.

– Ещё и ты получишь! – Витька отступил сразу на два шага.

– Не получу!! – грозно сказал Жека и двинулся на Витьку, выставив вперёд плечо.

Витька отбежал на несколько метров.

– Колесо украл! – крикнул Павлик, чувствуя себя в безопасности.

– И ещё украду! – заорал Витька. – Всю тачку украду!

Жека нагнулся и поднял камень. Витька скрылся за углом забора.

– Не приду к тебе никогда… – донеслось издали.

– И не надо! Не надо! – заорал Жека. – Мы теперь с Павликом!.. Лучше не приходи в наш конец!

«Мы с Павликом…» Услышав эти слова, Павлик ощутил в себе такое мужество, что подобрал камень, брошенный Жекой, и побежал к забору. Но Витьки уже не было.

– Завтра опять пойдём, – предложил Жека, когда Павлик вернулся. – Верно?

– Ага! – с восторгом сказал Павлик. – Ещё и не туда… Ещё больше наловим!

– Я тебя разбужу, – сказал Жека. – Только ты вот что… кастрюлю захвати. Может, много наловим, тогда ещё сварим.

Павлик задумался. Напоминание о кастрюле отозвалось в низу живота лёгким холодком. Дома ждала мать. Она, конечно, заметила пропажу. Но Павлик не мог отказаться от своего счастья. Если Жеке нужна кастрюля, она будет!

– Я принесу, – ответил Павлик. – У нас есть ещё три. Ещё побольше той.

И Павлик храбро поднялся по ступенькам крыльца.

Примечания

1

Это лампа! Дай мне яблоко! У Нины есть собака! (англ.)

2

Добрый день! (нем.)

3

Теперь ещё раз: здравствуйте! (нем.)

4

Я люблю тебя! (нем.)

5

Тебе оставить? (Перевод с батонского яз.)

6

Мы ещё не так можем. (Перевод с батонского яз.)

7

Это я запросто. (Опять батонский яз.)

8

Мураш, почему не клюёт? (Батонский яз.)

9

Катамаран – двухкорпусное судно.

10

Очень хорошо (нем.).

11

Спать пошли. Завтра пораньше строить начнём. (Батонский яз.)

12

Подбор – верёвка, на которую насаживается сеть.

13

Ш-2 – двухместный самолёт-амфибия.

14

Ветка – чёлн, выдолбленный из цельного ствола дерева.

15

Бало́к – будка, домик.

16

Пикет – кол, отмечающий точку на местности.

17

Паузок – дощаник, небольшая плоскодонная барка.

18

Колесо, выпускаемое при посадке на землю.

Content

Юрий Томин
Нынче всё наоборот

Борька, я и невидимка

На Марс!

Про антенну

Снег идёт…

Про Лину Львовну

Про собрание

Следы на снегу

Вы меня губите!

Про лыжи

Земля – небо – земля

Про урок труда

Про кошку и мышку

Про директора

Честное слово!

Про Стасика

Нынче всё наоборот

Два мальчика

…и девочка

Мама

Ещё мама

И ещё одна мама

Два мальчика и девочка

Папа

Ещё папа

Бабушка

Ну и не надо!

А если нам так хочется…

Пусть бежит

Спасение погибающих

Последний выстрел

Витька Мураш – победитель всех

Почему они все против меня?

Занимательная арифметика

А задают жутко много…

Кто кого вызывал?

Почему я не могу не думать?

Откровенное слово

Тяжёлый пункт

Такая у меня сила воли

Мы – люди низкой культуры

Всё надо и надо…

А щука рыба не вредная

Она уехала…

Она приезжает!

Почему у меня всё время неприятности?

Нет, это не рыбалка!

Катамаран

А зачем мне эта любовь?

Я – хороший мальчик

Врать тоже надо уметь

Полный вперёд!

Повесть об Атлантиде

1. Всадник, указывающий на запад

2. Неожиданная встреча

3. Затонувшие острова (Из голубой тетради)

4. Большой и маленький

5. Продолжение знакомства

6. Тайна острова Азориды (Из голубой тетради)

7. Новые земли

8. Лена

9. О тех, кто ищет

10. Урок борьбы

11. Экспедиция уходит

12. Огонь

13. Вода

14. Ветер

15. Несколько великих открытий

16. Дорога

Рассказы

Так устроен компас

Мой друг Стёпка

Я тебе верю

Счастливый день

Примечания